# Дорога из пурпурного тростника

Джеймс Ли Берк

Джеймс Ли Берк


Дорога из пурпурного тростника


Книга из серии Робишо, 2002


Для старых приятелей по Университету Миссури Гарольда Фрисби и Джерри Худа


1


Год НАЗАД В государственных документах Вашель Кармуш всегда упоминался как электрик, но никогда как палач. Это было в те дни, когда в Анголе иногда применяли электрический стул. В другое время он путешествовал вместе со своими собственными генераторами на полуприцепе с платформой из приходской тюрьмы в приходскую тюрьму. Вашель Кармуш выполнил работу штата. Он был хорош в этом.


В Новой Иберии мы знали его настоящее занятие, но делали вид, что не знаем. Он жил один, вверх по Байу Тече, в доме из кипариса с жестяной крышей, некрашеном, который стоял в глубокой тени дубов. Он не сажал цветов у себя во дворе и редко убирал его, но он всегда ездил на новой машине и добросовестно мыл и полировал ее.


Каждое раннее утро мы видели его в кафе на Ист-Мейн, сидящим в одиночестве за стойкой, в отглаженной серой одежде или одежде цвета хаки и матерчатой кепке, его глаза изучают других посетителей в зеркале, его слегка неправильный прикус задерживается над чашкой кофе, как будто он ждет, чтобы заговорить, хотя он редко вовлекал других в разговор.


Когда он поймал твой взгляд на себе, он быстро улыбнулся, его загорелое лицо прорезали сотни морщин, но его улыбка не соответствовала выражению его глаз.


Вашель Кармуш был холостяком. Если у него и были подруги, мы о них не знали. Он нечасто заходил в бар Provost's и бильярдную и сидел за моим столиком или рядом со мной в баре, туманно давая понять, что мы оба сотрудники правоохранительных органов и, следовательно, у нас общий опыт.


Это было, когда я носил форму в полиции Нью-Йорка и все еще был очарован Джимом Бимом прямо и Джексом с длинным горлом сбоку.


Однажды вечером он застал меня одну за столиком в Provost's и сел, не дожидаясь приглашения, с белой миской гамбо из бамии в руках. Ветеринар и владелец продуктового магазина, с которым я выпивал, вышли из мужского туалета и взглянули на стол, затем пошли в бар, заказали там пиво и выпили, повернувшись к нам спиной.


"Быть полицейским - это компромисс, не так ли?" Сказал Вашель. "Сэр?" Я сказал.


"Вы не обязаны называть меня "сэр"… Ты проводишь много времени в одиночестве?"


"Не так уж и много".


"Я думаю, это подходит к работе. Когда-то я был полицейским штата." Его глаза, которые были такими же серыми, как его накрахмаленная рубашка, скользнули к стопке передо мной и кольцам, которые моя пивная кружка оставила на столешнице. "Пьющий человек возвращается домой к множеству отголосков. Так звучит камень в сухом колодце. Я не хотел вас обидеть, мистер Робишо. Могу я угостить тебя выпивкой?"


Площадь рядом с Вашель Кармуш принадлежала семье Лабиш, потомкам так называемых свободных цветных людей до Гражданской войны. Патриархом семьи был мулат с французским образованием по имени Джубал Лабиш, который владел кирпичным заводом на байу к югу от Новой Иберии. Он как владел, так и арендовал рабов, безжалостно обрабатывал их и поставлял большую часть кирпича для домов своих коллег-рабовладельцев вверх и вниз по Тече.


В доме с колоннами, который он построил к югу от границы прихода Святого Мартина, не было изделий из итальянского мрамора или испанского железа сахарозаводчиков, чье богатство было намного больше его собственного и чьему образу жизни он стремился подражать. Но он посадил живые дубы вдоль подъездных путей и увесил цветами балконы и веранду; его рабы содержали в чистоте ореховые и персиковые сады и плодоносящие поля, подметая их метлами. Хотя его не приглашали в дома белых, они уважали его как бизнесмена и надсмотрщика и обращались с ним вежливо на улице. Этого было почти достаточно для Джубала Лабиша. Почти. Он отправил своих детей на Север получать образование в надежде, что они выйдут замуж, перейдя границу цвета кожи, чтобы ярко-желтое пятно, которое ограничивало его амбиции, в конце концов сошло с кожи семьи Лабиш.


К несчастью для него, когда федералы подошли к Тече в апреле 1863 года, они думали, что он ничем не хуже своих белых соседей. Демократическим способом они освободили его рабов, сожгли его поля, амбары и скирды с зерном, сорвали вентилируемые ставни с его окон, чтобы использовать их для перевозки раненых, и порубили его импортную мебель и пианино на дрова.


Двадцать пять лет назад последние взрослые члены семьи Лабиш, носившие эту фамилию, муж и жена, накачались виски и снотворным, завязали на голове пластиковые пакеты и умерли в припаркованной машине за баром пикапов в Хьюстоне. Оба были сводниками. Оба были федеральными свидетелями против преступной семьи из Нью-Йорка.


У них остались идентичные дочери-близнецы пяти лет по имени Летти и Пассион Лабич.


Глаза девушек были голубыми, а волосы цвета дыма с темно-золотыми прожилками, как будто их нарисовали кистью. Тетя, которая была зависима от морфия и утверждала, что является отличницей или женщиной-джуджу, была назначена опекуном государством. Часто Вашель Кармуш вызывалась посидеть с девочками или проводить их до дороги, чтобы дождаться автобуса Head Start, который отвез их в дошкольную программу в Новой Иберии.


Мы не придавали особого значения его ухаживаниям за девушками. Возможно, хорошее получилось из плохого, говорили мы себе, и в душе Кармуша была область, которая не была изуродована деяниями, которые он совершал с машинами, которые он смазывал и чистил вручную и перевозил из тюрьмы в тюрьму. Возможно, его доброта к детям была его попыткой искупления.


Кроме того, их благополучие было делом государства, не так ли?


В четвертом классе одна из близняшек, Пассион, рассказала своей учительнице о повторяющемся кошмаре и боли, с которой она просыпалась утром.


Учительница отвезла Пассиона в благотворительную больницу в Лафайетте, но врач сказал, что ссадины могли быть вызваны тем, что ребенок играл на качелях в городском парке.


Когда девочкам было около двенадцати, я увидел их с Вашелем Кармушем летним вечером в магазине мороженого Veazey's на Уэст-Мэйн. На них были одинаковые клетчатые сарафаны и разноцветные ленты в волосах. Они сидели в грузовике Кармуша, рядом с дверью, в их глазах была тусклая безжизненность, уголки губ опущены, пока он разговаривал через окно с чернокожим мужчиной в комбинезоне.


"Я был терпелив с тобой, мальчик. Ты получил деньги, которые должен был получить. Ты называешь меня лжецом?" он сказал.


"Нет, сэр, я не буду этого делать".


"Тогда спокойной тебе ночи", - сказал он. Когда одна из девушек что-то сказала, он слегка потрепал ее по щеке и завел свой грузовик.


Я прошел через парковку shell и встал у его окна.


"Простите, но что дает вам право бить по лицу чужого ребенка?" Я спросил.


"Я думаю, вы неправильно поняли, что произошло", - ответил он.


"Выйдите из своего грузовика, пожалуйста".


"Моя нога, собирающая хлопок. Вы находитесь вне своей юрисдикции, мистер Робишо. У тебя тоже пахнет спиртным ".


Он вывел свой грузовик задним ходом из-под дубов и уехал.


Я пошел в Provost's и три часа пил в баре, наблюдая за игрой в бильярд и за стариками, играющими в буре и домино под веерами с деревянными лопастями. Теплый воздух пах тальком, высохшим потом и зелеными опилками на полу.


"Кто-нибудь из местных останавливался в Вашель Кармуш?" Я спросил бармена.


"Иди домой, Дэйв", - сказал он.


Я поехал на север вдоль Байю-Тек к дому Кармуша. В доме было темно, но в соседнем доме Лабишей горел свет на веранде и в гостиной. Я свернул на подъездную дорожку к Лабишу и пошел через двор к кирпичным ступеням. Земля была утоптана, покрыта плесенью от ореховой шелухи и усеяна пальметтами, белая краска на доме была испачкана дымом от пожаров на полях с тростником. Мое лицо было теплым и разбухшим от алкоголя, в ушах гудел звук, не имеющий происхождения.


Вашель Кармуш открыл входную дверь и вышел на свет. Я могла видеть, как близнецы и тетя выглядывают из двери позади него.


"Я думаю, ты издеваешься над этими детьми", - сказал я.


"Вы объект жалости и насмешек, мистер Робишо", - ответил он.


"Выйди сюда, во двор".


Его лицо было в тени, его тело окружал ореол влажности в свете позади него.


"Я вооружен", - сказал он, когда я подошел к нему.


Я ударила его по лицу открытой ладонью, его усы царапнули мою кожу, как песок, его рот испачкал мою ладонь своей слюной.


Он дотронулся до верхней губы, которая была разбита из-за неправильного прикуса, и посмотрел на кровь на своих пальцах.


"Ты приходишь сюда с рвотой изо рта и вонью от своей одежды и осуждаешь меня?" он сказал. "Ты сидишь в доме Красной шляпы и смотришь, как я обрекаю людей на смерть, а потом осуждаешь меня за то, что я пытаюсь заботиться о детях-сиротах? Вы лицемер, мистер Робишо. Проваливайте, сэр ".


Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь и выключил свет на крыльце. В жаркой темноте мое лицо казалось маленьким и натянутым, как кожура на яблоке.


Я вернулся в Новый Орлеан и к своим проблемам с парными окнами и темноволосой женой с молочно-белой кожей с Мартиники, которая отправилась домой с мужчинами из Гарден Дистрикт, в то время как я был без сознания в плавучем доме на озере Поншартрен, а нисходящий поток вертолетов армии США выравнивал равнину слоновой травы в моих снах.


Я слышал истории о девочках Лабиш: их проблемах с наркотиками; байкерах, парнях из колледжа и сексуальных авантюристах, которые то появлялись, то исчезали из их жизни; их второстепенных ролях в фильме, который снимался недалеко от Лафайетта; R & B-пластинке Letty cut in prison, которая две или три недели держалась в чартах.


Когда я опускался до дна, я часто включал девушек в свои молитвы и глубоко сожалел о том, что был пьяницей, когда, возможно, я мог бы изменить их жизни. Однажды мне приснилось, как они съежились в постели, ожидая мужских шагов за дверью и руки, которая тихо повернет ручку в косяке. Но при дневном свете я убедил себя, что моя неудача была лишь небольшим фактором, способствующим трагедии их жизней, что мое чувство вины было просто еще одним симптомом алкогольной грандиозности.


Гибель Вашеля Кармуша началась с его долго подавляемого желания публичности и признания. Во время отпуска в Австралии он дал интервью тележурналисту о своем призвании государственного палача.


Кармуш глумился над своими жертвами.


"Они пытаются вести себя как мачо, когда заходят в комнату. Но я вижу блеск страха в их глазах", - сказал он.


Он сетовал на тот факт, что казнь на электрическом стуле была неадекватным наказанием для того типа людей, которых он приговорил к смерти.


"Это слишком быстро. Они должны страдать. Точно так же, как люди, которых они убили ", - сказал он.


Журналист был слишком ошеломлен, чтобы задать дополнительный вопрос.


Запись была подхвачена BBC, затем транслировалась в Соединенных Штатах. Вашель Кармуш потерял работу. Его грех заключался не в его делах, а в его видимости.


Он заколотил свой дом и исчез на много лет, куда, мы никогда не знали. Затем он вернулся однажды весенним вечером восемь лет назад, снял фанеру со своих окон и серпом выкорчевал сорняки со своего двора, пока в его галерее играло радио, а на его барбекю дымилось жаркое из свинины. Чернокожая девочка лет двенадцати сидела на краю галереи, опустив босые ноги в пыль, и лениво крутила ручку мороженицы.


После захода солнца он зашел в дом и поужинал за кухонным столом, рядом с его тарелкой лежала бутылка охлажденного вина, откупоренная. Чья-то рука постучала в заднюю дверь, и он поднялся со стула и отодвинул ширму.


Мгновение спустя он полз по линолеуму, в то время как мотыга вонзилась в его позвоночник и грудную клетку, шею и скальп, обнажив позвонки, пробив почки и легкие, ослепив его на один глаз.


Летти Лабиш была арестована голой на своем заднем дворе, где она сжигала халат и рабочую обувь в мусорном баке и смывала кровь Вашеля Кармуша со своего тела и волос садовым шлангом.


В течение следующих восьми лет она использовала все возможные средства, чтобы избежать того дня, когда ее переведут в Дом смерти в Ангольской тюрьме и привязают ремнями к столу, где медицинский техник, возможно, даже врач, введет ей препараты, от которых у нее закроются глаза, скрутятся мышцы лица и отключится дыхательная система, в результате чего она умрет под собственной кожей без малейших признаков дискомфорта, передающегося зрителям.


Я был свидетелем двух казней на электрическом стуле в Анголе. Они вызывали у меня отвращение, хотя я участвовал в аресте и судебном преследовании обоих мужчин. Но ни то, ни другое не повлияло на меня так, как судьба Летти Лабич.


2


У C ЛЕТА ПЕРСЕЛА ВСЕ еще был офис частного детектива в квартале, вниз по Сент-Энн, и каждое утро он завтракал в кафе "Дю Монд" напротив Джексон-сквер. Там я и нашел его, в третью субботу апреля, за столиком в тени на открытом воздухе, с чашкой кофе и горячим молоком и горкой сухих булочек на тарелке перед ним.


На нем была синяя шелковая рубашка с огромными красными цветами, шляпа с иголочки, римские сандалии и бежевые брюки. Его пальто было сложено на пустом стуле, карман для носового платка оторвался от шва. У него были песочного цвета волосы, которые он зачесывал назад, круглое ирландское лицо и зеленые глаза, в которых всегда был луч. Его руки были обхватом и твердостью огненных пробок, кожа сухая и шелушащаяся от солнечных ожогов, которые так и не превратились в загар.


Одно время он был, вероятно, лучшим следователем по расследованию убийств, который когда-либо был в полиции Нью-Йорка. Теперь он сократил количество пропусков под залог в проектах для Нига Розуотера и Ви Вилли Бим-стайна.


"Итак, я трахаю малышку Фейс Даутрив, когда ее сутенер выходит из туалета с ножом и чуть не отрезает мне сосок", - сказал он. "Я заплатил триста баксов за этот костюм две недели назад".


"Где сутенер?" Я спросил.


"Я дам тебе знать, когда найду его".


"Расскажи мне еще раз о Личике".


"Что тут рассказывать? У нее по всей гостиной развешаны вырезки о Летти Лабич. Я спрашиваю ее, не болезненна ли она, а она отвечает: "Нет, я из Новой Иберии". Тогда я говорю: "Пребывание в камере смертников делает людей знаменитостями в Новой Иберии?" Она говорит: "Почаще чисти зубы, толстяк, и меняй дезодорант, пока занимаешься этим ".


Он положил бигне в рот и смотрел на меня, пока жевал.


"Чем она занимается?" Я спросил.


"Проституция и одержимость. Она говорит, что полицейский из отдела нравов, который ее арестовал, заставил ее сначала переспать с ним, а потом подложил ей в сумочку какой-то камень. Он говорит, что снимет обвинение в хранении, если она будет регулярно устраивать бум-бум для него и парня из отдела по связям."


"Я думал, что в департаменте все подчистили".


"Верно", - сказал Клит. Он вытер рот бумажной салфеткой и взял свое пальто. "Пойдем, я оставлю это у портного и отведу тебя на проект".


"Ты сказал, что подцепил ее".


"Я позвонил Нигу и дал ей немного поблажек… Не пойми меня неправильно, мон. Ее сутенер -неуклюжий Зиппер. Малыш Мордашка остается на улице, он скоро вернется ".


Мы припарковались под деревом у благотворительного проекта и пошли через грязную игровую площадку к двухэтажному кирпичному многоквартирному дому с зеленой отделкой окон и маленькими зелеными деревянными верандами, где жила Мордашка Дотрив. Мы прошли мимо окна с экраном, и Клит обмахнул воздух веером перед своим лицом. Он уставился сквозь экран, затем стукнул по раме кулаком.


"Брось трубку и открой входную дверь", - сказал он.


"Для тебя все, что угодно, толстяк. Но не становись снова на мои весы для летучих мышей. Ты сломал все пружины", - сказал голос изнутри.


"Моя следующая работа будет в зоопарке. Я больше не могу этого выносить", - сказал Клит, когда мы были на переднем крыльце.


Личико толкнуло дверь и придержало ее, пока мы входили внутрь. На ней были укороченные синие джинсы и белая футболка, у нее была очень темная кожа и блестящие густые волосы, которые она распускала по плечам. Ее глаза были не больше десятицентовиков.


"Это Дейв Робишо. Он детектив отдела по расследованию убийств в округе Иберия, - сказал Клит. "Он друг Летти Лабич".


Она наклонила голову в профиль, поджала губы и пальцами откинула назад волосы. Она была на каблуках, и ее зад и задняя часть бедер были туго натянуты под шортами.


"Как насчет того, чтобы для разнообразия потренировать свой мозг вместо своих штучек?" Сказал Клит.


"Чего он от меня хочет?" она сказала.


"Зачем тебе хранить все эти газетные вырезки о Летти?" Я спросил.


"Они для молнии", - ответила она.


"Ты знаешь, как Зиппер получил свое имя? Он порезал все лицо девушки лезвием бритвы", - сказал ей Клит.


"Мы все еще любим тебя, толстяк. Все здесь так делают ", - сказала она.


"Я ненавижу эту работу", - сказал Клит.


Я легонько положил ладони на верхние части рук Личика. На мгновение кокаиновый блеск исчез из ее глаз.


"Летти Лабиш, вероятно, будет казнена. Многие люди думают, что этого не должно произойти. Ты знаешь что-нибудь, что может ей помочь?" Я сказал.


Ее рот был маленьким и красным, и она неуверенно поджала губы, ее глаза начали слезиться. Она вырвалась из моих объятий и отвернулась.


"У меня аллергия. Из-за этого я все время чихаю ", - сказала она.


Каминная полка над небольшим камином была украшена синими и красными стеклянными контейнерами для свечей. Я наклонился и поднял с камина обгоревшую газетную фотографию Летти. Ее изображение выглядело так, словно было заключено в прозрачную пленку, окрашенную углем. Порыв ветра ворвался в дверь, и газета превратилась в пепел, который поднялся в дымоходе, как серые мотыльки.


"Ты что-нибудь приготовила джуджу, Мордашка?" Я спросил.


"То, что я распродаю свои штаны, не значит, что я глупый и суеверный". Затем она сказала Клиту: "Тебе лучше уйти, толстяк. Возьми с собой и своего друга. Ты больше не смешной ".


В воскресенье утром я пошел на мессу со своей женой Бутси и моей приемной дочерью Алафэр, затем я поехал в дом Лабишей на Байю.


Лабиш Пассион сгребал листья ореха пекан на заднем дворе и сжигал их в ржавой бочке. На ней были мужские ботинки, рабочие брюки и мятая хлопчатобумажная рубашка, завязанная под грудью. Она услышала мои шаги позади себя и улыбнулась мне через плечо. Ее оливковая кожа была в веснушках, спина мускулистая от многолетней полевой работы. Глядя на сияющее ее лицо, вы бы не подумали, что она ежедневно скорбит о бедственном положении своей сестры. Но она скорбела, и я полагал, что мало кто знал, до какой степени.


Она подбросила в огонь охапку мокрых листьев и ореховой шелухи, и из бочки густыми клубами повалил дым, похожий на горящую влажную серу. Она обмахивала лицо журналом.


"Я нашел двадцатилетнюю проститутку в Новом Орлеане, которая, похоже, вложила много эмоций в дело твоей сестры. Ее зовут Мордашка Даутрив. Она родом из Новой Иберии, - сказал я.


"Не думаю, что я ее знаю", - сказала она.


"Как насчет сутенера по имени Зиппер Клам?"


"О, да. Ты забываешь о молнии так же легко, как о бородавках на лице ", - сказала она, издала щелкающий звук и снова начала разгребать.


"Откуда ты его знаешь?" Я сказал.


"Мои родители были в жизни. Молния Клам занимается этим уже давно." Затем ее глаза, казалось, стали пустыми, как будто она смотрела на мысль в центре своего разума. "Что ты выяснил у этой чернокожей девушки?"


"Ничего".


Она кивнула, ее глаза все еще были прозрачными, в них не было ничего, что я мог бы прочесть. Затем она сказала: "Адвокаты говорят, что у нас все еще есть шанс в Верховном суде. Я просыпаюсь утром и думаю, может быть, все будет хорошо. Мы получим новый суд, новое жюри, такое, какое вы видите по телевизору, полное людей, которые отпускают женщин, подвергшихся насилию. Потом я готовлю кофе, и день полон пауков ".


Я смотрел ей в спину, пока она сгребала. Она остановилась и обернулась.


"Что-то не так?" она сказала.


"Я не упоминал, что личико Даутрива было черным", - сказал я.


Она убрала прядь волос из уголка рта. Сквозь дым от костра ее кожа выглядела сухой и прохладной, руки лежали на граблях, плечи выпрямлены.


"Каковы шансы, что она работает на Зиппера, и она белая?" она сказала.


Когда я не ответил, ее взгляд блуждал по двору.


"Я буду оставаться на связи", - сказал я наконец.


"Еще бы, симпатичный мужчина, ты".


Я управлял бизнесом по прокату ЛОДОК и наживок на протоке, спускающейся к острову Эйвери, к югу от Новой Иберии. Дом, который мой отец построил из кипариса, стоял на склоне над грунтовой дорогой, его широкая галерея и ржавая рифленая крыша были затенены живыми дубами и орехами пекан. Клумбы были засажены розами, нетерпеливыми, гортензиями и гибискусом, и у нас была стоянка для лошадей для апельсинов Алафэр, а также клетка для кроликов и пруд для уток в глубине заднего двора. С галереи мы могли смотреть вниз сквозь стволы деревьев во дворе на причал и бетонный спуск для лодок, магазин с приманками и болото на дальней стороне. На закате я откинул тент на оттяжках, которые тянулись над причалом, и включил гирлянду верхнего освещения, и вы могли видеть, как лещи питаются насекомыми вокруг свай и водяными гиацинтами, которые росли островками среди кипарисовых колен. Каждую ночь в небе над Заливом танцевали раскаленные молнии, белые полосы которых в мгновение ока беззвучно проносились сквозь сотни миль грозовых туч.


Я любил место, где я жил, и дом, который мой отец построил своими руками, сделал надрезы, бороздки и разметку, и я любил людей, с которыми я жил в этом доме.


Воскресным вечером мы с Бутси поужинали на столе для пикника под мимозой на заднем дворе. Дул приятный ветер, пахло солью и нерестящейся рыбой, взошла луна, и я мог видеть, как колышется молодой сахарный тростник на поле моего соседа.


Бутси поставила на стол поднос с запеченными яйцами, нарезанной ветчиной, луком и помидорами, налила два стакана колотого льда и солнечного чая и положила в них веточки мяты. Ее волосы были цвета меда, и она подстригла их так, что они были короткими и густыми на затылке. У нее был самый прекрасный цвет лица из всех женщин, которых я когда-либо знал. У нее был розовый оттенок лепестка розы, когда она впервые раскрывается на свет, и слабый румянец появлялся на ее щеках и шее, когда она занималась любовью или когда злилась.


"Вы видели сегодня Passion Labiche?" она спросила.


"Да. Меня это тоже немного беспокоило, - сказал я.


"Почему?"


"Проститутка из Нового Орлеана, сбежавшая из-под залога, которую сбил Клит, сохранила все эти вырезки о Летти. Я спросил Пассию, знает ли она ее. Она сказала, что нет, но потом оступилась и назвала девушку чернокожей. Зачем ей понадобилось лгать?"


"Может быть, она просто сделала предположение".


"Цветные люди обычно делают уничижительные предположения о своей собственной расе?" Я сказал.


"Хорошо, умница", - сказала она.


"Прости".


Она ударила ложкой по моей ладони. Как раз в этот момент на кухне зазвонил телефон.


Я зашел внутрь и подобрал его.


"Я получил известие о неуклюжей застежке-молнии. Примерно через два часа он будет в притоне для ебли в Батон-Руж. В направлении того места, где Хайленд-роуд переходит в шоссе… Ты там?" Сказал Клит.


"Да. Я просто немного устал."


"Я думал, ты хотел, чтобы в тех новостных вырезках был джен".


"Можем мы прижать этого парня в другой раз?"


"Зип - движущаяся мишень", - сказал он.


Я ВЫКЛАДЫВАЮ свой армейский выпуск.45, которую я привез домой из Вьетнама на сиденье своего грузовика и поехал по четырехполосной дороге до Лафайета, затем выехал на I-10 через бассейн Атчафалая. Поднялся ветер, и начался дождь, образовав ямочки на заливах по обе стороны дамбы. На островах ив и затопленных кипарисов были ранние листья, трепавшиеся на ветру, и в заливах было тяжело рубить, когда они разбивались о сваи заброшенных нефтяных платформ. Я пересек реку Атчафалайя, которая вышла из берегов и углубилась в леса, затем заболоченные места остались позади, и я снова ехал через пастбища и сельскохозяйственные угодья, а впереди я мог видеть мост через Миссисипи и ночное зарево Батон-Руж на фоне неба.


Я проехал через город, затем на восток по Хайленд, снова за город и свернул на покрытую ракушками дорогу, которая вела обратно в рощу деревьев. Я увидел бордовый "кадиллак" Клита, припаркованный у белого многоквартирного дома из шлакоблоков, окна которого были заколочены фанерой. Вторая машина, новый "Бьюик" с тонированными стеклами, была припаркована рядом с группой нестриженых банановых деревьев. За фанерой на втором этаже здания горел свет, и еще один свет был включен внутри навеса, который был построен над лестничной клеткой на крыше.


Я пристегнул кобуру к поясу, вышел из грузовика и направился к главному входу. Дождь прекратился, и ветер раскачивал деревья у меня над головой. Темно-синяя краска "Бьюика" светилась от дождевой воды, которая собралась на воске в капли размером с четвертак.


Я услышал скрежет ног по крыше, затем мужской голос выкрикнул и звук, похожий на удар тяжелого груза о ветви дерева.


Я вытащил пистолет 45-го калибра из кобуры, подошел к стене здания и посмотрел вверх, на крышу. Я видел, как Клит Персел перегнулся через половину стены, окаймлявшей крышу, уставился на что-то внизу, а затем исчез.


Я вошел в парадную дверь и поднялся по лестнице в коридор, который был завален мусором и битой штукатуркой. Освещена была только одна комната. Дверь была открыта, и видеокамера на штативе стояла у кровати, застеленной красной атласной простыней.


Я поднялся по другой лестнице на крышу. Я вышел на гравийно-гудроновое покрытие и увидел, как Клит схватил чернокожего мужчину за пояс и воротник сзади и оттащил его к стене, затем швырнул его, размахивая руками, на верхушку дерева внизу.


"Что ты делаешь?" - Сказал я недоверчиво.


"Они там трахали пару шестнадцатилетних девочек и снимали это на видео. Зиппер и его приятели занялись кинобизнесом ", - сказал Клит. Он носил сине-черный пистолет 38-го калибра в наплечной кобуре из нейлона и кожи. Из его заднего кармана торчала плоская дубинка. "Верно, Зип?"


Он пнул ногой мулата, который был прикован наручниками за одно запястье к ступеньке пожарной лестницы. Глаза мулатки были бирюзовыми, радужки обрамлены матовым отливом. Сморщенный, концентрический серый шрам был выжжен на одной щеке. Его волосы были почти белыми, прямыми, как у кавказца, коротко подстриженными, его тело было подтянутым и блестящим, как обернутый пластик, его руки были украшены рисунками тюремщиков.


"Робишо?" - сказал он, сосредоточившись на моем лице.


"Почему Мордашка Даутрив собирает новостные статьи о Летти Лабич?" Я спросил.


"Ее мозги у нее в заднице. Вот где они должны быть. Слушай, твой парень здесь немного неуправляем. Как насчет небольшого вмешательства?"


"Я не имею на него большого влияния", - сказал я.


"Пришло время твоего вылета, Зиппер. Хотя я не уверен, что смогу снова врезаться в это дерево, - сказал Клит. Он вытащил револьвер из наплечной кобуры и бросил его мне, затем наклонился, расстегнул наручник на запястье Зиппера и рывком поставил его на ноги.


"Посмотри за борт, Молния. Это сломает все ваши палки, гарантировано. Последний шанс, дружище, - сказал Клит.


Зиппер перевел дыхание и поднял обе руки перед собой, как будто успокаивая необучаемого противника.


"Я говорю тебе, у Маленькой мордашки есть свой стиль. Я не знаю, почему она делает то, что она делает ", - сказал он.


"Неправильный ответ, говнюк", - сказал Клит и просунул одну руку под ремень Зиппера, а другую крепко сжал на задней части его шеи.


Лицо Зиппера повернулось ко мне, уголки его рта наполнились золотом и серебром, его дыхание напоминало туман фанка и гниющих креветок.


"Робишо, твою маму звали Мэй… Подождите, это была Гиллори до того, как она вышла замуж. Таково было имя, под которым она ходила… Мэй Гиллори. Но она была твоей мамой", - сказал он.


"Что?" Я сказал.


Он неуверенно облизал губы.


"Она раздавала карты и все равно немного подсела. Позади клуба в округе Лафурш. Это было, может быть, в 1966 или 67 году ", - сказал он.


Глаза Клита были прикованы к моему лицу. "Ты в опасной зоне, дыхание спермы", - сказал он Зипперу.


"Они держали ее в грязной луже. Они утопили ее", - сказал Зиппер.


"Они утопили мою… Скажи это еще раз, - сказала я, моя левая рука потянулась к его рубашке, а правая подняла руку Клита 38 калибра к его лицу.


"Эти копы были на задании. Для Джакано. Она видела, как они кого-то убили. Они повалили ее в грязь, а затем скатили в протоку ", - сказал Зиппер.


Затем Клит оказался между мной и Застежкой Кламом, пихая меня в грудь, отталкивая пистолет в моей руке, как будто он был прикреплен к пружине. "Посмотри на меня, Полоса! Выбирайся из этого! Не заставляй меня следить за тобой, благородный друг… Эй, вот и все. У нас здесь все в порядке, да, ин-диди. Ничто не пугает близнецов Бобби из отдела убийств."


3


Мой Твой ОТЕЦ БЫЛ огромным, черноволосым, неграмотным каджуном, чьи драки в салуне были не только ужасающим опытом для его противников, но и прекрасным зрелищем. Он прижимался спиной к стене в "Провосте", "Слике" или "Мулате" и бросался на всех желающих, его похожие на окорока кулаки разбивались о головы оппонентов, в то время как копы и вышибалы пытались прижать его бильярдными киями, стульями и дубинками, прежде чем он разгромил весь бар. Кровь струилась у него из головы и блестела в бороде и растрепанных, вьющихся волосах; чем больше его противники били его, тем шире он ухмылялся и подзывал храбрых и неосторожных к себе на кулаки.


Это был Олдос Робишо, которого люди видели публично дерущимся, с разорванными на спине рубашкой и полосатым комбинезоном, со скованными за спиной запястьями в наручниках, пока полдюжины полицейских сопровождали его к полицейской машине. Они никогда не видели, что мои отец и мать делали друг с другом дома, прежде чем мой отец отправился в салун, чтобы найти замену врагу, с которым он не мог справиться в собственной груди.


Моя мать была пухленькой, привлекательной женщиной, которая работала за тридцать центов в час в прачечной, где работали в основном негритянки. Она любила наряжаться и надевать свою лавандовую шляпку-пилюльку, ту, что с жесткой белой сеткой, и ходить в танцевальные залы, в "Раки варятся" и в "фэи-додо" на Бро-Бридж. Пока мой отец сидел в приходской тюрьме, к нам домой приходили другие мужчины, и двое из них предложили моей матери доступ в то, что она считала гораздо лучшим миром, чем тот, который она делила с моим отцом.


Хэнк был солдатом, служившим в Форт Полк, высоким, загорелым мужчиной с красным рубцеватым шрамом от пляжа Омаха на плече, который сказал моей матери, что он принадлежал к профсоюзу рабочих сцены в Голливуде. Утром он заходил в ванную, когда моя мать уже была там, и я слышала их смех через дверь. Потом он долго оставался там один, наполняя комнату паром. Когда я заходил искупаться перед школой, в баке не оставалось теплой воды, и он говорил мне разогреть сковороду на плите и вымыться тряпкой у кухонной раковины.


"Мама хочет, чтобы я приняла ванну целиком", - сказала я однажды утром.


"Поступай как знаешь, парень. Вымойте ванну, когда закончите. Мне не нравится сидеть в чужой грязи", - ответил он.


От него пахло тестостероном, кремом для бритья и сигаретой, которую он держал в равновесии на унитазе, пока перед зеркалом расчесывал волосы "Счастливого тигра", обернув бедра полотенцем. Он увидел, что я наблюдаю за ним в зеркало, повернулся и сжал кулаки, как у боксера-боксера.


В 1946 году они с мамой сели в Sunset Limited и отправились в Голливуд. На платформе она прижала меня к себе и продолжала гладить по голове и спине, как будто ее руки могли передать смысл, которого не могли передать слова.


"Я собираюсь послать за тобой. Я обещаю, Дэви. Ты увидишь кинозвезд, искупаешься в океане и покатаешься на американских горках над водой, ты. Здесь не так, как здесь, нет. Дождя никогда не бывает, и люди получают столько денег, сколько хотят ", - сказала она.


Когда она вернулась в Нью-Иберию на автобусе, билет на который был куплен на деньги, которые мой отец должен был перевести священнику, она показала мне открытки с изображением полета Ангела, Китайского театра Граумана и пляжа в Малибу, как будто это были волшебные места, которые определили ее впечатления в Калифорнии, а не квартира в гараже у автострады в центре города, где Хэнк оставил ее однажды утром с пустым холодильником и неоплаченной арендной платой.


Но это был худой, мелкокостный торговец бульоном по имени Мак, который забрал ее у нас навсегда. У него была машина, он носил фетровую шляпу и двухцветные ботинки, а усы выглядели так, будто их нарисовали над губой жирным карандашом. Я ненавидел Мака больше, чем кого-либо другого. Он боялся моего отца и был жесток, как все трусы. Он знал, как нанести травму глубоко в кость, и у него всегда было объяснение, чтобы замаскировать природу своих реальных намерений, как у человека, который постоянно щекочет ребенка и говорит, что не желает зла.


Моя ситцевая кошка родила свой выводок в сарае, но Мак нашел их раньше меня. Он положил их в бумажный пакет, утяжелил пакет камнем и опустил его в овраг, оттолкнув меня ладонью, затем предостерегающе поднял палец к моему лицу.


"Не прикасайся ко мне больше, нет, потому что я собираюсь ударить тебя", - сказал он. "Эти котята вырастут и убьют цыплят, точно так же, как это делала их мама. Ты собираешься купить еще цыплят, ты? Ты собираешься поставить еду на стол, ты?"


Однажды летним днем они с мамой уехали на петушином хвосте пыли в Морган-Сити, где Мак нашел ей работу в пивном баре. Я увидел ее снова только много лет спустя, когда я был в старшей школе и пошел в придорожный ресторан на шоссе Бро Бридж с несколькими другими мальчиками. Это было ветхое игорное заведение, где посетители дрались из-за шлюх бутылками и ножами на парковке. Она танцевала с пьяным у музыкального автомата, прижавшись животом к его чреслам. Ее лицо было наклонено к его лицу, как будто она была заинтригована его словами. Затем она увидела, что я смотрю на нее из бара, увидела, как моя рука поднялась, чтобы помахать ей, и она коротко улыбнулась мне в ответ, ее глаза блестели и были затуманены алкоголем, смутное узнавание промелькнуло на ее лице и исчезло так же быстро, как и появилось.


Я больше никогда ее не видел.


В понедельник утром шериф вызвал меня в свой офис. На нем был полосатый черный костюм с рубашкой на пуговицах в пурпурно-белую полоску, пояс ручной работы и сапоги до половины голенища. Подоконник за его головой был уставлен растениями в горшках, которые светились в слабом свете сквозь жалюзи. До того, как его избрали шерифом, он управлял химчисткой и, вероятно, был больше приверженцем ротарианства, чем закона; но он служил в Первом подразделении морской пехоты на водохранилище Чосин, и никто не ставил под сомнение его честность, или мужество, или взносы, которые он заплатил, и никогда не говорил об этом (за исключением, насколько мне известно, одного случая, когда у него случился сердечный приступ, и он думал, что умирает, и он рассказал мне о розовых порывах воздуха высоко над снегом на холмах, и китайских трубах, дующих в темноте, и ветрах, которые могли превратить пальцы в фиолетовые шарики).


Его живот нависал над ремнем, а щеки часто краснели от гипертонии, но его прямая поза, будь то сидя или стоя, всегда придавала ему видимость гораздо большего уровня здоровья, чем он обладал на самом деле.


"Я только что говорил по телефону с офисом шерифа Восточного Батон-Ружа", - сказал он, глядя на желтый юридический блокнот у своего локтя. "Говорят, прошлой ночью парочку черных подонков сбросили с крыши к востоку от города".


"О?"


"У одного из них сломана рука, у другого сотрясение мозга. Единственная причина, по которой они живы, это то, что они пробили верхушку дуба ".


Я кивнул, как будто не был уверен в его более широком значении.


"Два подонка говорят, что Клет Персел - это парень, который поднял их в воздух. Ты что-нибудь знаешь об этом?" - спросил шериф.


"Методы Клита иногда прямолинейны".


"Что самое интересное, один из них записал номер вашего грузовика". Взгляд шерифа опустился на его юридический блокнот. "Давайте посмотрим, я набросал цитату шерифа Восточного Батон-Ружа. "Кто сказал вашему следователю из отдела убийств, что он может прийти в мой приход с таким животным, как Клет Персел, и вести дела с бейсбольной битой?" У меня не совсем нашлось, что ему ответить."


"Ты помнишь мою мать?" Я спросил.


"Конечно", - ответил он, его глаза отвели от меня, теперь они были пустыми.


"Сутенер по имени Зиппер Клам был на той крыше. Он сказал мне, что видел, как убили мою мать. В далеком 1966 или 67 году. Он не был уверен в годе. Это не был важный момент в его карьере ".


Шериф откинулся на спинку стула, опустил глаза и потер ямочку на подбородке двумя пальцами.


"Я хотел бы верить, что ты доверял мне достаточно, чтобы сказать мне это прямо", - сказал он.


"Людям очень нравится неуклюжая ложь на молнии. Он утверждает, что двое полицейских утопили ее в грязной луже. Они кого-то застрелили и накрыли труп покрывалом. Моя мать видела это. По крайней мере, так говорит Клам ".


Он вырвал верхнюю страницу из своего блокнота, медленно скомкал ее и бросил в корзину для мусора.


"Тебе нужна помощь в этом?" он спросил.


"Я не уверен".


"Эрнест Хемингуэй сказал, что гнаться за прошлым - это неудачный способ прожить свою жизнь", - сказал шериф.


"Он также сказал, что никогда не следовал собственным советам".


Шериф поднялся со своего вращающегося кресла и начал поливать растения из расписанного вручную чайника. Я тихо закрыл за собой дверь.


В пятницу я взял отпуск, поехал обратно в Новый Орлеан, припарковал свой грузовик на окраине квартала и прошел через Джексон-сквер и аллею пиратов, мимо темно-зеленого тенистого сада за собором Сент-Луис и вниз по улице Св. Энн в офис Клита Персела.


Здание было отделано коричневой штукатуркой и имело сводчатое фойе и выложенный плитняком внутренний двор, засаженный банановыми деревьями. В окне нижнего этажа висела табличка "Выходим пообедать". Я прошла через фойе и поднялась по лестнице на второй этаж, где Клит жил в квартире с одной спальней и балконом, выходящим на улицу. Железная ограда балкона заросла бугенвиллией, и вечером Клит надевал синие мешковатые боксерские трусы длиной до колен и качал штангу под пальмой в горшке, как дружелюбный слон.


"Ты действительно хочешь подставить этого полицейского из отдела нравов из-за Личика Дотрива?" он спросил. Он развернул два сэндвича с жареными устрицами "по'бой" и поставил их на стол вместе с двумя картонными контейнерами с грязным рисом.


"Нет, я хочу выяснить, почему у нее такая личная связь с Летти Лабич".


Он сел за стол и повесил салфетку, как нагрудник, на воротник рубашки. Он изучал мое лицо.


"Может, ты перестанешь так на меня смотреть?" Я сказал.


"Я слышу, как крутятся твои колеса, большой мон. Когда у тебя ничего не получается, ты находишь самого худшего парня в квартале и тыкаешь пальцем ему в глаз ".


"Я тот, кто это делает?"


"Да, я думаю, это справедливо". Он прожевал устриц с хлебом, нарезал помидоры и листья салата, в уголках его рта играла сдержанная улыбка.


Я начал говорить, но Клит отложил свой сэндвич, вытер рот, и его глаза потускнели. "Дэйв, этот полицейский из отдела нравов - настоящий придурок. Кроме того, многие парни в полиции Нью-Йорка все еще думают, что мы дерьмо, которое не будет смываться ".


"Так кого волнует, если мы помнем их нитки?" Я сказал.


Он выдохнул, перекинул свою куртку из сирсакера через наплечную кобуру, надел свою шляпу из свиного пюре и подождал меня у двери.


Мы отправились в штаб-квартиру Первого округа на Северном валу, недалеко от Ибервильского социального проекта, но детектив, которого мы искали, мужчина по имени Риттер, отправился в Миссисипи, чтобы забрать заключенного. Лицо Клита было темным, а шея красной, когда мы вернулись на улицу.


"Я думал, ты почувствуешь облегчение", - сказал я.


Он откусил заусеницу у своего большого пальца.


"Ты видел, как эти парни смотрели на меня там? Я к этому не привык ", - ответил он.


"Разнеси их в пух и прах".


"Они были против тебя, потому что ты был честен. Они были против меня, потому что думали, что я грязный. Что за сборище."


Мы сели в мой грузовик. Капля пота стекла с подкладки его шляпы ему в глаз. Его кожа выглядела разгоряченной, и я чувствовала его запах из-под пальто.


"Ты сказал, что Личико должен был подойти и Риттеру, и связному. Кто этот связной?" Я сказал.


"Политический ублюдок по имени Джим Гейбл. Он свой человек в мэрии. До того, как мы появились, он носил форму в полиции Нью-Йорка ".


"Сотрудник мэрии вымогает сексуальные услуги у уличной проститутки?"


"У этого парня был свой Джонсон тридцать лет. Ты хочешь поддержать его?"


"Ты согласна на это?" Я спросил.


Клит задумался об этом. "Он в отпуске, у себя дома в округе Лафурш". Клит сжал ладони вместе и покрутил ими взад-вперед, слышно было, как царапаются мозоли. "Да, я готов к этому", - сказал он.


Мы выехали из города на юг, к Байу Лафурш, затем проехали по шоссе штата почти до залива Тимбалер и Мексиканского залива. Мы свернули на грунтовую дорогу, проходящую через сельскохозяйственные угодья, скопления некрашеных домиков и прогалины в зарослях сахарного тростника, на которых стояли навесы с жестяной крышей и сельскохозяйственное оборудование. Был уже поздний полдень, поднялся ветер, и тростник колыхался в полях. Солнце закрыли облака, и я почувствовал запах дождя и соли в воздухе, а также запах мертвых животных в канавах. Вдалеке, на фоне тусклого мерцания залива, вырисовывался силуэт трехэтажного кофейного цвета дома с пурпурной черепицей, окруженного пальмами.


"Как коп может владеть таким домом?" Я спросил.


"Это легко, если ты выйдешь замуж за алкоголика с болезнью сердца в ее семье", - сказал Клит. "Зайди в тот продуктовый. Я собираюсь выпить пива и стопочку. От этого парня меня выворачивает наизнанку".


"Как насчет того, чтобы сбавить обороты, Клит?"


Я подъехала к продуктовому магазину, и он вышел, не ответив, и зашел внутрь. Магазин был серым от непогоды, из отверстий для гвоздей сочилась ржавчина, широкая галерея провисала на шлакоблоках. Рядом с ней был заброшенный танцевальный зал, кирпич "Монтгомери Уорд" облупился полосами, старая красно-белая вывеска "Джакс" была продырявлена птичьими выстрелами.


За ночным клубом был ряд домиков, которые выглядели как древние помещения для рабов. Ветер теперь дул сильнее, приправленный дождем, и пыль облаками поднималась с полей.


Клит вышел из магазина с половиной пинты бурбона в бумажном пакете и открытой банкой пива. Он отхлебнул из бутылки, допил пиво и сунул бутылку под переднее сиденье.


"Я позвонил Гейблу. Он говорит, чтобы мы спускались, - сказал Клит. "Что-то не так?"


"Это место… Как будто я был здесь раньше ".


"Это потому, что это дыра в дерьме, где Уайти разбогател, пока куча пеонов выполняла черную работу. Как там, где ты вырос ".


Когда я проигнорировала его цинизм, в уголках его глаз появились морщинки, и он побрызгал на рот освежителем дыхания. "Подожди, пока не встретишь Джима Гейбла. Тогда скажи мне, что он не какой-то особенный парень ", - сказал он.


Небо померкло, и капли дождя падали на прожекторы, закрепленные высоко на пальмах, когда мы въехали через железные ворота на подъездную дорожку к дому Джима Гейбла. Он открыл боковую дверь, ведущую к воротам, и улыбнулся щербатой улыбкой мужчине, одетому в белые брюки и спортивную куртку в синюю полоску. Его голова была слишком большой для его узких плеч.


Он тепло пожал мне руку.


"Я много слышал о вас, мистер Робишо. Насколько я понимаю, у вас был неплохой послужной список, - сказал он.


"Клит сделал. Я был там до того, как стало жарко, - ответил я.


"Я служил в Национальной гвардии. Нас не призвали. Но я восхищаюсь людьми, которые там служили ", - сказал он, придерживая для нас дверь открытой.


Внутри дом был мягко освещен, на окнах висели красные бархатные шторы; в комнатах стояли самые красивые изделия из дуба и кипариса, которые я когда-либо видел. Мы прошли через библиотеку и коридор, уставленный книжными полками, в гостиную с толстым ковровым покрытием, высокими французскими дверями и потолком в стиле собора. Через боковую дверь я увидел женщину с совершенно белым, похожим на смерть лицом, лежащую на тестовой кровати. Ее волосы были желтыми, и они веером рассыпались по подушке с ее головы, как морские водоросли, поднимающиеся с камня. Гейбл захлопнул дверь.


"Моей жене нездоровится. Хотите виски с содовой?" - спросил он из бара, где насыпал кубики льда в стакан для хайбола. Его волосы были металлически-серыми, густыми и блестящими, с резким пробором сбоку.


"Не для меня", - сказал я. Клит покачал головой.


"Чем я могу вам всем помочь?" - Спросил Гейбл.


"Сутенер по имени Зиппер Клам распространяет твое имя повсюду", - сказал я.


"Неужели?"


"Он говорит, что вы и полицейский из отдела нравов в Первом округе проявляете интерес к проститутке по имени Личико Даутрив", - сказал я.


"Интерес?"


"Молния говорит, что она залезет к вам в постель, ребята, или ее посадят по обвинению в хранении", - сказал я.


Глаза Гейбла были полны иронии. "Один из моих людей держал Зиппера лицом вниз на электрической плите. Это было пятнадцать или двадцать лет назад. Я уволил человека, который это сделал. Молния забывает об этом ", - сказал Гейбл. Он отпил из своего бокала и прикурил тонкую сигару золотой зажигалкой. "Вы приехали из Нью-Иберии, чтобы проверить коррупцию в полицейском управлении Нового Орлеана, мистер Робишо?"


"Я думаю, у проститутки есть информация, которая может оказаться полезной в случае с Летти Лабич", - сказал я.


Он кивнул, его глаза расфокусировались от наполовину сформировавшихся мыслей.


"Я слышал, Лабиш родился заново", - сказал он.


"Это подходящее слово", - сказал я.


"Забавно, как это происходит в камере смертников. Насколько я понимаю, Летти Лабич не заслуживает смерти от смертельной инъекции. Она убила представителя закона. Я думаю, что ее следует приговорить к смерти на электрическом стуле, и не все сразу ", - сказал он.


Клит посмотрел на меня, затем на дверь.


"Многие люди думают иначе", - сказал я.


"К счастью, в мои обязанности не входит спорить с ними", - ответил Гейбл. "По другому вопросу, не могли бы вы взглянуть на мою коллекцию боеприпасов?" Теперь он снова ухмылялся, его черствость, или низость духа, или какая-то еще моральная пустота, которая, казалось, характеризовала его, снова была скрыта за улыбающейся маской, которую он носил как керамическую.


"В другой раз", - сказал я.


Но он не слушал. Он толкнул две дубовые двери с большими латунными ручками на них. Внутри комната была заставлена стеклянными футлярами для оружия, на стенах висело как историческое, так и современное оружие. Только на одной стойке из красного дерева лежало восемь винтовок АК-47. На столе под ним стояла огромная стеклянная банка, из тех, что использовались в старинных аптеках, наполненная желтой жидкостью. Гейбл постучал ногтем по крышке, так что предмет внутри слегка завибрировал и задвигался по стеклу.


Я почувствовал, как спазм сжал слизистую оболочку моего желудка.


"Это голова Виктории. Мой двоюродный брат привез его обратно. Он был в программе "Феникс", - сказал Гейбл.


"У нас здесь есть все, что нам нужно", - сказал мне Клит.


"Я тебя обидел?" - Спросил Гейбл.


"Не мы. Жаль, что ты не добрался туда, Джим. Это было место в твоем вкусе", - сказал Клит.


Клит и я оба повернулись, чтобы уйти, и чуть не столкнулись с женой Гейбла. На ней был белый шелковый халат и серебристые тапочки, и она опиралась на трость с прикрепленным к ней штативом с резиновой пробкой. Ее нарумяненные щеки и помада навели меня на мысль о косметике, отчаянно нанесенной на куклу из папье-маше. Ее желтые волосы были похожи на пряди кукурузного шелка. Когда она разгладила их, застенчиво водружая на место, на ее висках запульсировали крошечные голубые вены.


"Вы пригласили джентльменов на поздний ужин?" она спросила своего мужа.


"Они здесь просто по делу, Кора. Они уже уходят, - ответил Гейбл.


"Я приношу извинения за то, что не вышел поприветствовать вас. Я не знала, что ты здесь", - сказала она.


"Все в порядке", - сказал я.


"Вы не должны обращать внимания на военные сувениры Джима. Они были даны ему или он купил их. Он мягкий человек по натуре ", - сказала она.


"Да, мэм", - сказал я.


Она вложила свою руку в мою. У него было не больше веса или плотности, чем у птичьего крыла.


"Мы были бы рады увидеть вас снова, сэр", - сказала она. Ее пальцы крепче сжали мои, ее глаза более чем серьезны.


Небо было темным и испещренным полосами дождя, когда мы с Клетом вернулись на улицу. В воздухе пахло озоном и выращенной рыбой в заливе. Молния сверкнула от горизонта до вершины неба, и я посмотрел на бледно-зеленый цвет сахарного тростника, колышущегося на ветру, и на перекресток вдалеке, где мы остановились у универсального магазина рядом с заброшенным ночным клубом с кабинками в задней части, и я вспомнил, когда я был там раньше.


"Моя мать сбежала с мужчиной по имени Мак, когда я был маленьким мальчиком", - сказал я Клиту. "Однажды она вернулась за мной, и мы остановились в одном из тех домиков за ночным клубом".


"Оставь это, Полоса", - сказал он.


"Мой отец был в тюрьме. Мак раздавал карты в том клубе. Моя мать работала там официанткой ".


"Это было задолго до того, как она умерла, большой мон. Не причиняй себе такой боли ".


Мы выехали задним ходом почти к главным воротам. Я остановил грузовик, подошел под дождем к входной двери и громко постучал в дверь.


Джим Гейбл открыл его, держа в руке ножку индейки, завернутую в бумажную салфетку. Он ухмылялся.


"Ты что-то забыл?" он сказал.


"Вы из прихода Лафурш, мистер Гейбл?"


"Я вырос прямо на этой дороге".


"Мою мать звали Мэй Гиллори. Я думаю, что ее убили где-то поблизости. Молния говорит, что это было где-то в 66 или 67 году. Вы знали женщину по имени Мэй Гиллори?"


Его лицо преобразилось в улыбающееся, неискреннее выражение, которое умеют изображать все нечестные люди, свет в его глазах намеренно расфокусировался, губы заботливо приоткрылись.


"Ну, нет, не думаю, что я когда-либо знал кого-то с таким именем. Мэй? Нет, я уверен в этом ", - ответил он.


Я вернулся в грузовик, выехал задним ходом на дорогу и направился к перекрестку.


Клит сунул руку под сиденье, достал полупинтовую бутылку виски и открутил крышку большим пальцем, не сводя глаз с сахарного тростника и дождевых канав, которые проносились по обе стороны грузовика. Он сделал глоток из бутылки и отправил в рот "Лаки Страйк".


"Как насчет того, чтобы опрокинуть выпивку, пока мы за рулем?" Я сказал.


"Гейбл что-то знает о смерти твоей матери?" - спросил он.


"Положи это в банк", - сказал я.


4


В понедельник я ПОЕХАЛА в женскую тюрьму Сент-Гэбриэл, в десяти милях к югу от Батон-Руж, и подождала, пока женщина-охранник проведет Летти Лабич из изолятора в комнату для допросов. Пока я ждал, съемочная группа телевидения, мужчина и женщина-журналисты с христианского кабельного канала упаковывали свое оборудование.


"Ты брал интервью у Летти?" Я спросил женщину.


"О, да. Ее история трагична. Но она тоже красивая, - ответила она. Она была блондинкой средних лет и привлекательной, ее крепкое, компактное тело было одето в розовый костюм.


"Красивая?" Я сказал.


"Для христианина, да, это история прощения и надежды". Ее лицо поднялось к моему, ее голубые глаза наполнились смыслом.


Я смотрел в пол и ничего не говорил, пока она, другой журналист и их команда не ушли.


Когда Летти вошла в комнату с женщиной-охранником, на ней были тюремные джинсы и наручники. Охранник был широк, как рукоять топора, одет в розовое, с каштановыми волосами и руками, как у ирландской прачки. Она повернула ключ в замках наручников и потерла запястья Летти.


"Я натянул их немного туго. Тебе здесь будет хорошо, милый?" - спросила она.


"Я в порядке, Тельма", - сказала Летти.


Я не мог отличить Летти от ее сестры-близнеца, за исключением розы с зелеными листьями, вытатуированной у нее на шее. У них была одинаковая кожа, те же дымчатые, волнистые, с золотыми прожилками волосы, даже то же мощное физическое присутствие. Она села со мной за деревянный стол, выпрямив спину и сложив руки перед собой.


"Ты собираешься выступать по кабельному телевидению, да?" Я сказал.


"Да, это довольно захватывающе", - сказала она.


Но она поймала выражение моих глаз.


"Ты этого не одобряешь?" она сказала.


"Все, что у тебя получается, - это правильно, Летти".


"Я думаю, что они хорошие люди. Они были добры ко мне, Дэйв. Их шоу выходит в миллионах домов ".


Затем я увидел всепоглощающую природу ее страха, ее готовность поверить, что шарлатаны-эксплуататоры могут изменить ее судьбу или что ей действительно небезразлично, что с ней происходит, ужас и тоску, которые холодным паром окутывали ее сердце, когда она просыпалась каждое утро, на день ближе к столу для инъекций в Анголе. Сколько времени оставалось? Шесть недель? Нет, прошло уже пять недель и четыре дня.


Я вспомнил отрывок из фильма, в котором Летти на религиозной службе в тюремной часовне поднималась с колен перед крестом, ее сцепленные руки были высоко подняты над головой в театральном изображении молитвы. Смотреть на это было почти неловко. Но я давно усвоил, что, если вам не пробили собственный билет в Гефсиманский сад, вы не должны судить тех, кому суждено там побывать.


"Что вы можете рассказать мне о чернокожей женщине по имени Личико Дотрив?" Я спросил.


"Сказать тебе?"


"Ты знаешь ее, не так ли?"


"Название не совсем знакомое", - сказала она.


"Почему ты и Страсть отказываетесь довериться мне?" Я сказал.


Она посмотрела на свои ширококостные руки. "Информация, которую вы ищете, не поможет. Оставь это в покое", - сказала она.


Одна рука нервно сжималась и разжималась на крышке стола. Ее ладонь была золотой, блестящей от влаги, ногти подстрижены близко к кутикуле. Я взял ее пальцы в свои.


"Ты в порядке?" Я спросил.


"Конечно".


Но она не была. Я мог видеть, как бьется ее пульс на шее, белое пятно на краю ее ноздрей. Она сухо сглотнула, когда снова посмотрела мне в лицо, ее глаза усердно старались сохранить свет, который, казалось, был у the reborn в качестве их логотипа.


"Никто не должен быть храбрым все время. Бояться - это нормально, - сказал я.


"Нет, это не так. Нет, если у тебя есть вера ".


Ничего не оставалось делать. Я попрощался и вышел наружу, в мир ветра, зеленых лужаек, солнечного света на коже и деревьев, склонившихся к небу. Это был не тот опыт, который я воспринимал как должное.


Когда я вернулся домой в тот вечер, Клит Персел стоял, облокотившись на поручни в конце моего причала, и ел из бумажного пакета, наполненного свиными шкварками, стряхивая крошки с рук в протоку. Солнце было красным за дубами и пекановыми деревьями в моем дворе, а болото было полно теней и птиц-падальщиков, кружащих над верхушками мертвых кипарисов.


Я прошел по причалу и прислонился к перилам рядом с ним.


"Восходит луна. Хочешь попробовать несколько поверхностных приманок?" Я сказал.


"Сегодня мне позвонил Зиппер Клам. Он говорит, что ему на голову только что обрушилась чертова жара, и мы в ответе за это." Он вытащил хрустящую корочку из пакета и засунул ее в рот большим и указательным пальцами.


"Гейбл натравил на него нескольких копов?"


"Они подняли его и поместили в камеру предварительного заключения с кучей типов из "Арийского братства". Молния оставила пару зубцов на цементе."


"Скажи ему, чтобы он дал нам что-нибудь, и мы ему поможем".


"Этот парень питается на низах, Дэйв. Его враг - его рот. Он отстреливается, но ему не от чего отказываться ".


"Жизнь сурова".


"Да, именно это я ему и сказал". Клит сорвал этикетку с банки пива и оперся локтями о поручень. Ветер колыхал бамбук и ивы вдоль берега протоки. "Зиппер думает, что его могут пристрелить. Я говорю "скатертью дорога", но мне не нравится быть парнем, который его подставил. Смотри, парень хитрый. Если он мочится в штаны, то на то есть причина. Ты меня слушаешь?"


"Да", - сказал я рассеянно.


"Ты засунул метлу в задницу Джиму Гейблу. Он планирует стать главой полиции штата. Ты помнишь ту черную семью, которую уничтожили из дробовиков около десяти лет назад? Закончен проект "Желание"? Муж сдавал каких-то наркоторговцев, и они убили его, его жену и ребенка. Я слышал, Гейбл заказал клип на мужа, и все вышло из-под контроля ".


"Позволь мне сказать Бутси, что я дома, и мы спустим лодку на воду", - сказал я.


Клит доел шкварки, скомкал пакет и выбросил его ладонью в корзину для мусора.


"Мне всегда было интересно, каково это - разговаривать с деревянным столбом", - сказал он.


В то время губернатором штата был популист ростом шесть футов шесть дюймов по имени Белмонт Пью. Он вырос в семье издольщиков в маленьком городке на реке Миссисипи к северу от Батон-Руж, беспомощных, неграмотных людей, которые продавали орехи пекан с багажников пикапов, возили кукурузу и собирали хлопок, чтобы заработать на жизнь, и которых обычно называли бедным белым отребьем. Но даже при том, что Пью занимали в своем сообществе положение ниже, чем негры, их никогда не привлекал Ку-клукс-клан, и не было известно, что они когда-либо были обиженными и подлыми по отношению к цветным людям.


Я знал Белмонта через его двоюродную сестру Дикси Ли Пью из SLI, когда мы все были там студентами в конце 1950-х годов. Дикси Ли впоследствии стал самым известным певцом белого блюза своего поколения, уступая только Элвису в качестве звезды рок-н-ролла. Бельмонт научился играть на пианино в том же негритянском музыкальном автомате, что и Дикси Ли, но на него накатила религиозная волна, и он предпочел проповедничество карьере, а не музыке. Он изгонял демонов, держал в руках змей и пил яды перед сельскими общинами, электрифицированными по всей Луизиане. Он крестил негров и белых бедняков, погружая их в протоки, настолько густые от грязи, что они могли засорить канализационную магистраль, в то время как мокасины с хлопковым ртом и аллигаторы с прикрытыми глазами наблюдали за происходящим из-за листьев кувшинок.


Но пожертвования, которые он получал от прихожан, были небольшими, и он зарабатывал на жизнь продажей моющих средств, метел и щеток для мытья посуды из своего автомобиля. Время от времени он заезжал в Нью-Иберию и приглашал меня пообедать с ним в баре Provost's. Он проучился в колледже всего один год, но гордился тем, что называл своей "программой самосовершенствования". Каждое утро он читал библиотечную книгу за тридцать минут до завтрака и за тридцать минут до отхода ко сну. Каждый день он выучивал одно новое слово из тезауруса и, чтобы улучшить то, что он называл своими "навыками интеллектуального мышления", он производил бизнес-расчеты в уме. Он совершал по одному доброму делу в день для кого-то другого и, по его словам, "как человек на пути к возвышению, одно доброе дело для меня самого".


Чтобы сэкономить деньги, он спал в своей машине, обедал за пятьдесят центов в бильярдных, а иногда мылся и брился из садового шланга за церковью за пятнадцать минут до своей проповеди.


Затем Бельмонт открыл для себя карнавальный мир политики Луизианы, подобно тому, как душевнобольной может забрести в тематический парк для умалишенных и осознать, что жизнь сулит больше перспектив, чем он когда-либо мечтал.


Журналисты назвали Бельмонта самым завораживающим южным оратором со времен Хьюи Лонга.


Во время его баллотирования на второй срок на посту губернатора оппозиция распространила слухи, что Бельмонт был не только пьяницей, но и что его любовница-мулатка, которую он спрятал в Виксбурге, родила ему близнецов. Журнал Time сказал, что с ним покончено. Проповедники-фундаменталисты, некогда его коллеги, осуждали его со всех кафедр в штате. Бельмонт появился на религиозном шоу, транслируемом по национальному телевидению, и попытался публично смыть свои грехи. Его раскаяние провалилось.


Он провел четвертого июля политический митинг и барбекю в Батон-Руж. Пиво, кукуруза в початках, цыпленок и ссылки были бесплатными, за которые, по словам некоторых, заплатили владельцы казино в Чикаго и Лас-Вегасе. Бельмонт забрался в грузовик с бортовой платформой, пока его струнный оркестр исполнял "The Orange Blossom Special". Он играл на губной гармошке в микрофон, его лицо покраснело, пот стекал с его стетсоновской шляпы. Когда песня закончилась, аплодисменты были не более чем рябью, в то время как аудитория ждала, что скажет Белмонт Пью о своих проступках.


На нем были начищенные ковбойские сапоги цвета бычьей крови, белый костюм, синяя рубашка и галстук в цветочек. Он был слишком высок, чтобы удобно говорить в микрофон, и он снял его с подставки и держал в своей огромной руке.


Его лицо было серьезным, голос елейным.


"Я знаю, вы все слышали много историй о вашем губернаторе", - сказал он. "Я не буду пытаться обмануть тебя. Они глубоко огорчают меня. Я говорю о душевной боли ".


Он сделал паузу, переводя дыхание. Затем его колени слегка согнулись, как будто он набрал огромный объем воздуха в нижних частях тела.


"Но я здесь, чтобы сказать вам всем прямо сейчас… Что в любое время, где угодно, кто угодно..." Он покачал головой из стороны в сторону для выразительности, его голос застрял в горле, как будто он собирался задушить собственные эмоции. "Я имею в виду, что кто -нибудь расставляет ловушку для Белмонта Пью с виски и женщинами ..." Теперь его тело сидело на корточках, а лицо расплылось в ухмылке, широкой, как лезвие топора. "Тогда, клянусь Богом, они будут ловить его каждый раз!" он кричал.


Публика пришла в неистовство.


Цены на отечественную нефть выросли на той же неделе, и экономика расцвела. Бельмонт был переизбран в результате оползня…


Ближе к вечеру следующего дня я посмотрел через сетчатое окно магазина "Наживка" и увидел, как черный "Крайслер" Белмонта припарковался у лодочного трапа, а Белмонт пошел по причалу к магазину. Его помощники начали было следовать за ним, но он отмахнулся от них своей стетсоновской шляпой, затем начал хлопать шляпой по бедру, как будто стряхивал пыль со своей одежды. Его лоб был нахмурен, глаза глубоко сидели на лице. Он выдохнул, ударил кулаком по тулье своей шляпы и придал ей форму, а затем водрузил ее обратно на голову прямо перед входом в магазин, его непринужденная улыбка вернулась на место.


Пятнадцать минут спустя мы были в миле вниз по протоке, подвесной мотор въехал в бухту, заросшую кипарисами и ивами. Бельмонт сел на нос, подбросил приманку к краю листьев кувшинок и медленно поднял ее по темной воде. У него было худое лицо, длинные зубы, светлые глаза и седеющие волосы, которые свисали на уши. Его Стетсон, который он носил практически везде, был бесформенным, в пятнах от пота и обернут вокруг тульи серебряным шнурком.


"Ты изучаешь Священные Писания, Дейв?" он спросил.


"Не совсем".


"В Ветхом Завете говорится, что Моисей убил, возможно, двести человек, когда он спустился с горы Синай с Десятью заповедями, все еще дымящимися в его руках. Бог только что говорил с ним из горящего куста, но Моисей счел нужным предать тех людей смерти ".


"Я не понимаю тебя, Бельмонт".


"Я подписал смертные приговоры на полдюжины человек. Каждый из них был жестоким убийцей и, на мой взгляд, не заслуживал пощады. Но я крайне обеспокоен случаем с этой женщиной Лабиш ".


Я кладу свою удочку поперек планширей лодки. "Почему?" Я спросил.


"Почему? Она женщина, ради всего святого ".


"Это все?"


Он смахнул комара с лица.


"Нет, дело не в этом. Служитель в моей церкви знает ее и говорит, что ее обращение - это настоящее событие. Что, может быть, она одна из тех, кто был избран нести свет Божий. У меня и так достаточно на совести, чтобы предстать перед судом, повесив на меня смерть этой женщины ".


"Я знаю выход".


"Как?"


"Отказываюсь кого-либо казнить. Освободи себя от всего этого бизнеса."


Он забросил удочку и катушку к стволу кипариса и наблюдал, как она тонет сквозь плавучую завесу водорослей.


"Пришлите мне счет за это, хорошо?" - попросил он.


"Можешь не сомневаться в этом", - ответил я.


"Дэйв, я губернатор этого чертова штата. Я не могу встать перед аудиторией, полной полицейских, и сказать им, что я не подпишу смертный приговор, потому что боюсь, что попаду в ад ".


"Есть ли другая причина?"


Он на мгновение спрятал лицо в тени. Он потрепал завитки на затылке.


"Некоторые люди говорят, что у меня может быть шанс стать вице-президентом. Сейчас не время проявлять мягкость к преступникам, особенно к тому, кто зарубил бывшего полицейского штата ".


"Я не знаю, что тебе сказать", - сказала я, пытаясь скрыть разочарование в моем голосе.


Он бил по воздуху обеими руками. "Я собираюсь вызвать сюда службу по борьбе с москитами и разбомбить все это место", - сказал он. "Господь Всемогущий, я думал, что алкоголь и женские бедра - это зависимость. Сынок, они и в подметки не годятся амбициям ".


На следующее утро молодая чернокожая женщина вошла в парадную дверь департамента шерифа округа Иберия, прошла по коридору к моему кабинету и постучала по стеклу пальцем с кольцом. На ней были рубашка лавандового цвета, белая блузка и туфли-лодочки лавандового цвета, а на плече она несла младенца в подгузниках.


"Маленькое личико?" Сказал я, когда открыл дверь.


"Я возвращаюсь сюда. В доме моей тети в кварталах Лоревиля. Я должна тебе кое-что сказать, - сказала она, прошла мимо меня и села, прежде чем я смог ответить.


"Что случилось?" Я сказал.


"Неуклюжесть застежки-молнии - вот в чем дело. Он сказал, что собирается трахнуть тебя и толстяка обоих ".


"Клит Персел - это "Толстяк"?"


"Толстяк пристыдил его, ударил его лицом об эту крышу, сбросил его друзей-сутенеров с дерева. Я понимаю Молнию, почему он хочет причинить тебе боль. Он сказал, что ты рассказал некоторым людям, что Зиппер стучал на них ".


"Какие люди?"


Она закатила глаза. "Молния собирается сказать мне это? Он напуган. Кто-нибудь, скажите ему, что ему лучше самому навести порядок, иначе Зиппер больше не будет работать на перекрестках. Любой, кто может напугать Зиппер Клам, - это люди, которых я бы не хотел видеть в своем деле ".


Она переложила ребенка на другое плечо.


"Ты умная леди, Личико".


"Вот почему я нахожусь на пособии и живу со своей тетей в кварталах".


"В день, когда был убит Вашель Кармуш, чернокожая девочка лет двенадцати крутила ручку для мороженого в его галерее. Это было восемь лет назад. Тебе двадцать, не так ли?"


"Ты слишком много думал. Тебе следует пойти на пробежку с толстяком, помочь ему сбросить вес, найти для себя какое-нибудь полезное занятие, чтобы ты не утомлял свой мозг постоянно ".


"Что произошло в доме Вашеля Кармуша той ночью? Почему ты не хочешь мне сказать?"


"Он очень сильно хотел жить, вот что случилось. Но он не нашел пощады, потому что он ее не заслуживал. Поверь мне, такой человек, как этот, тоже не найдет пощады на том свете."


"Ты видел, как его убили, не так ли?"


"Моя, чтобы знать".


"Он приставал к тебе? Так вот почему Летти пришла к задней двери Кармуша той ночью?"


Ее маленькое личико, казалось, омрачилось раздумьями.


"Я должен придумать тебе имя. Может быть, индийская, что-то вроде "Человек, который всегда задает вопросы и не слушает". Это, наверное, слишком долго, да? Я буду работать над этим ".


"Это настоящее остроумие", - сказал я.


"Это не твое горе, Печальный Человек. Держись подальше от этого, пока не причинил кому-то реальный вред. Насчет застежки-молнии? Некоторые змеи гремят, прежде чем укусить. Молния - нет. Он левша. Так что он будет что-то делать со своей правой рукой, размахивать ею в воздухе, доставать вещи из карманов. Ты будешь смотреть на эту руку, пока он ухмыляется и говорит. Затем его левая рука надвинется на тебя, как змеиная голова. Бах, бах, бах. Я не лгу, Грустный человек. "


"Если бы Вашель Кармуш приставал к вам, у нас были бы подтверждающие доказательства того, что он приставал к Летти и Пассии", - сказал я.


"Сейчас мне нужно покормить моего ребенка. Скажи толстяку, что я сказал. Будет совсем не весело, если его больше не будет рядом ", - сказала она.


Она поднялась со стула, подняла ребенка повыше на плече и вышла обратно за дверь, не обращая внимания на копов в холле, чьи взгляды косились на ее фигуру.


Конни Дешотель была генеральным прокурором Луизианы. В газетных сообщениях о ее карьере всегда упоминалось ее происхождение в "синих воротничках" и тот факт, что она посещала вечернюю школу при Университете Нового Орлеана, когда работала патрульной. Она закончила юридический факультет ЛГУ с пятью высшими баллами. Она так и не вышла замуж, а вместо этого стала одной из тех, для кого государственная служба - бесконечная лестница ко все более высоким уровням успеха.


Я встречался с ней только один раз, но когда я позвонил в ее офис в Батон-Руж в среду днем, она согласилась встретиться со мной на следующий день. Как и ее босс Белмонт Пью, Конни Дешотел была известна как сторонница равенства. Или, по крайней мере, это был образ, который она усердно пыталась передать.


Оливковая кожа, волосы металлического цвета, выгоревшие на концах на солнце, она была одета в серый костюм с серебряным ангелом, приколотым к лацкану. Когда я вошел в ее кабинет, ее ноги были скрещены, а рука с ручкой застыла над документом на столе, как у фигуры на картине, которая излучает чувство контроля, покоя и активности одновременно.


Но в отличие от Белмонта Пью, популиста-издольщика, который был настолько неопытен и наивен, что верил, что национальная партия внесет в список кандидатов неуклюжего дятла, "Глаза Конни Дешель" провели вашу инвентаризацию, открыто, без извинений за вторжение в вашу личную жизнь и тот факт, что вас рассматривали как возможного противника.


"Мы встречались однажды, много лет назад, во время Марди Гра", - сказала она.


Я отвел от нее взгляд. "Да, я все еще служил в полиции Нью-Йорка. Ты был в городской администрации, - сказал я.


Она коснулась родинки в уголке рта кончиком пальца.


"Я был пьян. Меня выпроводили с собрания, на котором вы председательствовали, - сказал я.


Она слабо улыбнулась, но ее глаза затуманились, как будто мое исчезновение уже было серьезным событием в ее жизни.


"Что я могу для вас сделать, детектив Робишо? Это твоя оценка, детектив, верно?" она спросила.


"Да. Информатор сказал мне, что двое полицейских, работавших на Джакано, убили женщину в округе Лафурш в 1966 или 67 году. Ее девичье имя было Мэй Гиллори."


"Из какого отдела они были?"


"Он не знал".


"Вы нашли запись преступления?"


"Ни одного".


"Как насчет тела?"


"Насколько мне известно, ни один из них так и не был найден".


"Заявления о пропаже человека?"


"По этому поводу вообще нет никаких документов, мисс Дешель".


Она отложила ручку и подалась вперед на своем вращающемся стуле. Она смотрела в пространство.


"Я позвоню властям в округе Лафурш. Хотя это звучит как тупиковый путь. Кто информатор?"


"Сутенер в Новом Орлеане".


"Почему он выходит вперед сейчас?"


"Мой друг собирался сбросить его с крыши".


"Ах, теперь это становится немного более понятным. Это друг Клит Персел?"


"Ты знаешь Клита?"


"О, да. Можно сказать, что есть реальная причина для отзыва его лицензии частного детектива. На самом деле, у меня есть его досье прямо здесь." Она открыла ящик стола и достала папку из манильской бумаги, заполненную полицейскими отчетами, плотно сложенную распечатку из Национального центра криминальной информации и что-то похожее на письма с жалобами со всего штата. "Давайте посмотрим, он застрелил государственного свидетеля, украл бетономешалку и залил цементом автомобиль мужчины с откидным верхом и разрушил дом стоимостью в полмиллиона долларов на озере Пончартрейн с помощью земляного грейдера. Он также разбил машину Бобби Эрла в Южном яхт-клубе и помочился на сиденья и приборную панель. Вы говорите, что в последнее время он сбрасывал людей с крыш?"


"Возможно, я оговорился по этому поводу", - сказал я.


Она взглянула на свои часы.


"Мне жаль. Я опаздываю на ланч. Дай мне свою визитку, и я позвоню тебе и сообщу любую информацию, которую смогу найти ", - сказала она.


"Это мило с твоей стороны", - сказал я.


"Еще раз, как звали жертву?"


"Мэй Гиллори была ее девичьей фамилией. Ее фамилия по мужу была Робишо."


"Вы родственники?"


"Она была моей матерью. Так что я буду болтаться поблизости на этой дороге, мисс Дешель ".


В ее глазах снова появился инквизиторский огонек, как будто предыдущее суждение, которое она вынесла мне, внезапно было отложено.


5


Как Маленький МАЛЬЧИК Зиппер неуклюжий отбивал чечетку за монеты на тротуарах во Французском квартале. Тяжелые клипсы, которые он носил на своих ботинках, щелкали и гремели по цементу и эхом отражались от старых зданий, как будто он находился в звуковой камере. Он знал только два шага в рутине, но его щелкающие ноги сделали его частью сцены, частью музыки, доносящейся из ночных клубов и стриптиз-заведений, а не просто оборванным чернокожим уличным жуликом, чья мать проворачивала фокусы в переулке Джейн.


Позже Зиппер Клам возомнил себя джазовым барабанщиком. Свое первое падение он совершил в Лейк-Чарльзе, всего один раз в приходской тюрьме Калькасье, до эры гражданских прав, когда негров содержали в отдельном отсеке, подальше от крекеров, которые находились на верхнем этаже. Впрочем, с застежкой-молнией все было в порядке. Внизу было прохладнее, особенно когда шел дождь и с озера дул ветер. В любом случае, он не любил крекеры, и по ночам он мог слышать музыку из музыкального автомата на Райан-стрит и грувить под грохот барабанов и вой рожков и саксофонов.


Его осенним партнером был барабанщик-наркоман, который выступал с the Platters и Смайли Льюисом. Зиппер был в восторге от того факта, что тряпичный неудачник с проколотыми от зараженной шумихи руками смог превратить две голени в белое пятно поверх набора ловушек.


В тюрьме наркоман сделал две импровизированные куриные палочки из дерева на выброшенной оконной шторе и показал Зипперу все, что он знал. Была только одна проблема: у Зиппера было желание, но лишь незначительный талант.


Он симулировал музыкальную уверенность с помощью шума и агрессивности. Он сидел с группами на шоссе Эйрлайнз и бил тарелками и басовым барабаном, а также бил по ловушкам проволочными щетками. Но он был подражателем, мошенником, и музыканты вокруг него знали это.


Он завидовал и презирал их за их дар. Он был втайне доволен, когда крэк ураганом обрушился на Новый Орлеан в 1981 году. Зиппер был чист, жил на своих дамах, качал железо, пил жидкий протеин и пробегал по пять миль в день, в то время как его друзья-музыканты-трубочисты пыхтели роком и расплавляли свои мозги.


Но он все еще любил притворяться. Субботним утром он сидел на заднем дворе магазина газонокосилок своего двоюродного брата "Офф Мэгэзин" и вставлял в свой бумбокс кассету с записью Крупы, Джо Джонса или Луи Беллсона, одновременно записывая себя на чистую кассету, пока колотил по барабанам.


Свидетели позже сказали, что белый мужчина, который припарковал пикап у входа, был одет в джинсы Levi's с низкой посадкой на бедрах, без ремня, облегающую белую футболку, ковбойские сапоги и причесан как парикмахер 1950-х годов. Один свидетель сказал, что он был подростком; двое других описали его как мужчину лет тридцати. Но когда они поговорили с полицейским художником, все согласились, что у него белая кожа, рот, как у девушки, и что он выглядит безобидно. Он улыбнулся и поздоровался с пожилой женщиной, которая сидела под навесом, обмахиваясь веером.


Звякнул колокольчик над входной дверью, и Зиппер выключил магнитолу и крикнул с заднего сиденья: "Мой двоюродный брат живет по соседству".


Но некоторые крекеры просто не слушают.


"Эй, чувак, не подходи к этому прилавку", - сказал Зиппер. "Скажи, ты меня не слышишь или что-то в этом роде? Человека, которому принадлежит этот магазин, сейчас здесь нет ".


"Прости".


"Да, просто оставайся там, впереди. Все будет круто ".


"Когда он собирается вернуться?"


"Может быть, две или три минуты, как написано на табличке на двери".


"Ты играешь на барабанах?"


Наступила пауза. "Что тебе здесь нужно, взломщик?" - Спросила Молния.


"У твоего кузена большой счет с Джимми Фигом. Он должен заплатить по полной программе ".


Зиппер встал со стула, на котором он сидел, и подошел к стойке обслуживания. Прилавок был заставлен подержанными садовыми инструментами, которые были обработаны проволочной щеткой на станке, заточены, смазаны маслом и перекрашены.


"Джимми Фиг не дает денег взаймы. Он продает выпивку", - сказал Зиппер.


"Если ты так говоришь. Я просто иду туда, куда мне говорят ".


"Не ухмыляйся мне, чувак".


"Нет проблем".


"Эй, вытяни руку так, чтобы я мог ее видеть", - сказал Зиппер.


"Я передал сообщение. Я ухожу сейчас. Хорошего дня."


"Нет, я хочу тебе кое-что показать. Это золотая монета в двадцать долларов. Спорим на пятьдесят долларов, что я смогу три раза перекатать его между пальцами, не уронив. Я проигрываю, я тоже ставлю золотую монету. Черт, я только что ее уронил. Ты слушаешь, дружище?"


"Пятьдесят долларов? "Не прикасаясь к нему другой рукой?"


"У тебя получилось, Бо".


"Ты тоже отдаешь мне золотую монету?"


"Мое слово твердо, Бо. Спросите кого-нибудь о застежке-молнии Clum."


"Ладно, вот мои пятьдесят баксов. Это ведь не афера, не так ли?"


Зиппер улыбнулся про себя и начал водить золотой монетой по кончикам пальцев, края монеты проникали в складки кожи и переворачивались, как по волшебству. В то же время его левая рука скользнула под прилавок, где его двоюродный брат прибил кожаную кобуру с револьвером 38-го калибра. Зиппер почувствовал, как его ладонь обхватила деревянные ручки в клетку и гладкую конусность стали.


"Упс, я снова уронил это. Я сделал тебя богатым, крекер", - сказал он и вытащил пистолет 38-го калибра из кожаного чехла.


Это был хороший план. Раньше это всегда срабатывало, не так ли? Что было не так?


Его разум не мог усвоить то, что только что произошло. Золотая монета выпала из кончиков его пальцев, отскочила от прилавка и сухо покатилась по дереву. Но взломщик не смотрел на монету. Он только что стоял там с этой глупой ухмылкой на лице, той самой, высокомерной, уничижительной белозубой ухмылкой, которую Зиппер видел всю свою жизнь, той, которая говорила ему, что он танцующая обезьяна, нежеланный ребенок шлюхи с Джейнс-Элли.


Он хотел отломить большой кусок прямо во рту крекера и разнести ему затылок, как взрывающуюся мускусную дыню.


Но что-то было не так, на чем он не мог сосредоточиться, как сон, который должен осветить все темные уголки вашего сознания, но при дневном свете ускользает из вашей памяти. Его левая рука не действовала. Холод стали, клетчатый рисунок на рукоятях сами собой отделились от его ладони. Одна сторона его тела была легче другой, и он потерял равновесие, как будто пол наклонился у него под ногами. Он закрыл глаза и увидел сцену, происходящую снова, наблюдая за ней теперь сквозь красную пелену на тыльной стороне век, взломщик поднимает со стола мачете, которое его двоюродный брат отточил на наждачном круге, размахивается им над предплечьем Зиппера, перерубая сухожилия и кости, как тесак мясника.


Зиппер уставился на пистолет 38-го калибра, на свою отрубленную руку и пальцы, которые теперь, казалось, пытались поднять золотую двадцатидолларовую монету со столешницы. Бумбокс Зиппера играл песню Луи Примы "Пой, пой, пой", и он вспомнил маленького мальчика на Бурбон-стрит, который в середине танца наклонился, чтобы поймать монеты, которые выпали из коробки из-под сигар у его ног и покатились по тротуару.


"Предполагалось, что это будет чистый хит. Так я работаю. Так что это на твоей совести, - сказал взломщик, быстро зашел за прилавок и толкнул Зиппера на пол.


Взломщик отвел затвор пистолета 25-го калибра, наклонился и нажал на спусковой крючок, оседлав Зиппера, его ковбойские сапоги испачкали пол кровью Зиппера. Но пистолет щелкнул и не выстрелил.


Взломщик выбросил снаряд, затем нацелил дуло в дюйме от лба Зиппера и прикрыл лицо одной рукой, чтобы избежать брызг.


"Ты ведешь нас к маме Робишо. У тебя рот, как у девчонки. У тебя голубые глаза. У тебя кожа как молоко. Ты никогда не выполнял никакой посторонней работы. Ты шести футов ростом. Парень, ты просто крутой ублюдок", - сказал Зиппер.


"Последнюю часть ты понял правильно", - сказал взломщик.


Забавно, насколько громким был 25-й. Пара хлопков, и в течение часа ничего не было слышно. Стрелок подобрал с пола свой пустой патронташ и выброшенную гильзу, снял футболку, которая теперь была забрызгана кровью, вытер рукоятку мачете и пошел к своему грузовику со скомканной рубашкой в руке.


Затем что-то его обеспокоило. Что это было? Он вернулся внутрь, сбросил бумбокс на пол и раздавил его внутренности каблуком ботинка. И все же, что-то было не так. Почему сутенер начал проводить его инвентаризацию? Рот как у девушки? Что это была за чушь насчет чьей-то мамы? Возможно, сутенер был скрытым упаковщиком помадки. В эти дни было много странностей. Ну, иногда так спускали воду в туалете.


Пожилая женщина снаружи, которая была глухой, помахала ему, когда он крутил руль своего грузовика, зажав в зубах карманную расческу, и влился в поток машин.


6


В тот ДЕНЬ УТРОМ бывший следователь отдела убийств полиции Нью-Йорка по имени Дана Магелли села в моем кабинете и прокрутила кассету с записью, которая была извлечена из разбитого бумбокса на месте убийства на Мэгэзин-стрит. У Магелли были темные, коротко подстриженные волосы и смуглая кожа, он носил аккуратные усы и по-прежнему три дня в неделю играл в агрессивный гандбол в атлетическом клубе Нового Орлеана. Фотографии с места преступления и фоторобот стрелявшего были разложены на моем столе.


"Почему Молния назвал нападающего тропой, ведущей к твоей матери?" он спросил.


"Молния" говорит "Робишо" на пленке. Он не упоминает имени. Почему ты связываешь запись со мной?" Я ответил.


"Вы и Клит Персел были в Первом округе и задавали вопросы о нем".


"Он сказал мне, что видел, как двое полицейских убили мою мать в шестидесятых".


"Понятно", - сказал Магелли, его взгляд стал пустым. "Что приводит вас к какому выводу?"


"Возможно, парни, которые это сделали, назначили нападающего на Зиппера Клама".


"Кем могут быть эти парни?"


"Обыщи меня", - сказала я, мои глаза не совсем встретились с его.


На нем была бежевая спортивная куртка и коричневые брюки. Он наклонился вперед в своем кресле и положил локти на мой стол.


"Ты хороший полицейский, Дэйв. Ты всегда был таким. Ты заключил гнилую сделку. Многие ребята хотели бы видеть тебя восстановленным в департаменте ", - сказал он.


"Как насчет Персела?"


"Персел был не тем полицейским".


"Весь департамент ошибался", - сказал я.


"Сейчас все не так. Может быть, несколько парней все еще грязны, но новый шеф либо отстранил, либо посадил большинство настоящих слизняков в тюрьму ".


"К чему ты клонишь, Дана?"


"Тебе лучше не выяснять отношения в одиночку в Орлеанском приходе".


"Думаю, никогда не знаешь, как все обернется", - сказал я.


"Плохой ответ от парня с твоим пробегом", - сказал он.


"Найди мою старую куртку и положи в нее письмо", - сказал я.


Но сейчас он не слушал. "Мы пропустили шутер через компьютерную систему всеми возможными способами", - сказал он. "Ничего. У него вид настоящего социопата, но если где-нибудь и есть документы на него, мы не можем их найти ".


"Я думаю, он новичок, только начинает, с кем-то подружился", - сказал я. "Лично он был расстроен, что не смог нанести чистый удар. Но он все еще делал все правильно, пока не вернулся, чтобы разбить бумбокс. Он знал, что оставляет что-то позади, но его голова была на пределе возможностей, и он не мог обдумать проблему. Итак, он порвал бумбокс, но оставил нам кассету. Он амбициозный, новый игрок в квартале, в жилах которого еще не совсем течет ледяная вода ".


Магелли потер подбородок двумя пальцами.


"Я попросил лингвиста из Тулейна прослушать запись", - сказал Магелли. "Он говорит, что акцент с Верхнего Юга, из Теннесси или Кентукки, достаточно образованный, по крайней мере, для тех грязнуль, которых мы обычно таскаем. Ты думаешь, он связан с мафией?"


"Нет", - сказал я.


"Почему бы и нет?"


"Потому что он говорит о том, чтобы платить "от силы до фига". Все в the life знают, что Джимми Фигорелли сутенер, а не шейлок".


Магелли улыбнулся.


"Возвращайся к нам работать", - сказал он.


"Возьми Персела тоже. Ты получаешь два за одного ".


"Ты бы не пришел, если бы мы это сделали, не так ли?"


Я отвела от него взгляд, чтобы сменить тему. "В этом случае есть еще одна возможность", - сказал я. "По мнению Зиппера Клама, нападающий был послан людьми, которые убили мою мать. Это не делает это таковым. Многим людям понравилось бы разбивать бутылки с шампанским о надгробие Зиппера ".


"Зиппер был безжалостным ведром дерьма. Но он был самым умным сутенером, которого я когда-либо встречал. Он знал, кто заплатил его убийце. Ты тоже это знаешь", - сказал Магелли. Он наставил на меня палец, как пистолет, когда выходил за дверь.


Как раз в тот момент, когда я направлялся в "Виктор" на Мейн-стрит на ланч, бордовый "кадиллак" Клита Персела подъехал к обочине, его удочки с соленой водой торчали из задних окон. Он купил "Кадиллак", единственный автомобиль, который он когда-либо водил, за восемьсот долларов у владельца похоронного бюро, который выкупил его у семьи жертвы самоубийства, совершенного толпой. В стальной куртке.Пуля 357-го калибра прошла через крышу "кадиллака", и Клит подпилил неровный металл, заполнил отверстие припоем для кузова, отшлифовал его и покрыл серой грунтовкой, чтобы крыша выглядела так, как будто ее посыпали пылью от взрыва большой хлопушки.


"Что ты здесь делаешь?" Я спросил.


"Мне пришлось на некоторое время уехать из Нового Орлеана. Этот парень из отдела убийств Магелли вчера доставал меня из-за того, что у Клума расстегнулась молния. Как будто я знаю о каждом преступлении, совершенном в округах Орлеан и Джефферсон, - сказал Клит. "


Обычно ты так и делаешь".


"Спасибо. Давайте возьмем что-нибудь, чтобы пойти и поесть в парке. Я хочу поговорить с тобой, большой друг."


"По поводу чего?"


"Я расскажу тебе в парке".


Мы заказали два пенопластовых контейнера с жареным сомом, салатом из капусты и грязным рисом и поехали по разводному мосту, перекинутому через Байю-Тек на Берк-стрит. На протоке остались вмятины от дождевых колец. Клит припарковал кадиллак у одного из навесов для пикников под дубами в Городском парке, и мы сели под жестяной крышей под дождем и теплым бризом и пообедали. За всем возмутительным поведением Клита скрывался светский священник, всегда решивший выручить своего друга из беды, независимо от того, насколько нежелательной была его помощь. Я ждал начала проповеди.


"Ты либо скажешь это, либо перестанешь так на меня смотреть?" Сказал я наконец.


"Эта шишка из отдела убийств, Магелли? Он слышал, что ты переставляла мебель из-за смерти своей матери. Он думает, что ты мог бы просто отыграть номер на ком-нибудь ".


"Кого волнует, что он думает?"


"Я думаю, он прав. Ты будешь плыть по течению, ничего не говоря, отгораживаясь от людей, затем, когда ты решишь, что узнал достаточно, ты взорвешь их дерьмо ".


"Возможно, ты прав".


"Это не в твоем стиле, благородный друг. Вот почему я собираюсь пробыть в городе некоторое время. Я был у Пассии Лабиш сегодня рано утром."


"Для чего?"


"Потому что я не уверен, что нападение на Зиппер Клам связано со смертью твоей матери. Эти политические ублюдки в Батон-Руж хотят, чтобы Летти Лабиш казнили, тело предали земле, дело закрыли, чтобы они могли вернуться к нормальной жизни. Ты продолжаешь переворачивать камни, начав с того, что засунул пистолет в рот Зипперу Кламу на той крыше ".


"Я?"


"Итак, я немного помог. Эта Пассионарная Лабиш - классно выглядящая бабенка, не так ли? У нее с кем-нибудь роман?"


"Почему бы тебе не подумать о том, как ты говоришь о женщинах?"


"Это был комплимент. В любом случае, ты прав, она что-то скрывает. В этом нет никакого смысла. Что она и ее сестра теряют на данный момент?"


Я покачал головой.


"Я думаю, мы должны начать с нападающего, взломщика на ленте", - сказал я.


"У меня к тебе вопрос. Джек Эббот, этот главный аферист, которого писатель выпустил из тюрьмы штата Юта несколько лет назад? Куда он направился после того, как зарезал официанта в Нью-Йорке?"


"Город Морган".


"Что я могу сказать? Великие умы мыслят одинаково. Я уже сделал пару звонков, - сказал Клит, ухмыляясь и вытирая еду со рта.


Но у меня не было большой веры в то, что я найду убийцу Зиппера Клама в Морган-Сити, хотя он был известен как место, где человек в бегах мог затеряться среди армии рабочих "синих воротничков", которые работали там на рыболовецких судах и морских буровых установках. Клит не слышал кассету, на которой Зиппер сказал, что его убийца никогда не работал вне дома и у него была кожа цвета молока. Я также полагала, что Клит был больше заинтересован в наблюдении за мной, чем в расследовании смерти моей матери. Он пришел в управление шерифа во время увольнения, рассчитывая вместе съездить в Морган-Сити.


"Я не могу пойти сегодня", - сказал я.


"Почему бы и нет?" он спросил.


"Обязательства дома".


"Да?" Он стоял посреди моего кабинета, его шляпа в виде свиного пуха сдвинута набекрень, живот нависает над ремнем, во рту незажженный "Лаки Страйк". Он выбросил сигарету окурок за окурком в мусорную корзину. "Я отказываюсь зажигать одну из этих штуковин когда-либо снова. Почему ты несешь мне эту чушь, Стрик?"


"Приходи поужинать с нами".


"Нет, я встречаюсь с этим отставным джиггером через час с этого момента. Ты идешь или нет?"


"Банка-джиггер?"


"Более серьезная. Он был наблюдателем за парой групп убийц, работающих в Майами и Новом Орлеане ".


"Не интересуюсь".


"Как ты думаешь, откуда мы должны брать информацию, в библиотеке?"


Когда я не ответил, он сказал: "Дэйв, если ты хочешь, чтобы я уехал из города, просто скажи".


"Давай поговорим об этом завтра".


"Ты говоришь об этом. Я встречаюсь с джиггером. Ты не хочешь слышать, что я выясню, без проблем ".


После того, как он закрыл за собой дверь, его жар и гнев остались, как видимое присутствие в тишине комнаты.


В тот вечер Алафэр, Бутси и я ужинали на кухне, когда услышали шум тяжелой машины по гравию на подъездной дорожке. Алафер встал из-за стола и выглянул в окно. Сейчас она училась в средней школе и, казалось, больше ничего не помнила ни о гражданской войне в Сальвадоре, которая привела ее сюда в качестве нелегальной беженки, ни о том дне, когда я вытащил ее из затонувших обломков самолета на соленой воде. Ее черные, как у индейца, волосы были завязаны на голове синей банданой, а сзади, когда она приподнялась на носках ног, чтобы лучше видеть сквозь жалюзи, ее тело выглядело как у женщины на десять лет старше ее.


"Это кто-то в лимузине с шофером. Она опускает стекло. Это пожилая женщина, Дэйв", - сказала она.


Я вышел через заднюю дверь и пошел вокруг дома к лимузину. Он был белым, с угольно-тонированными стеклами, а на шофере были черный костюм, кепка, галстук и белая рубашка. Странно, его лицо было отвернуто, как будто он не хотел, чтобы я это видела. Через открытое заднее окно лимузина я увидел жену Джима Гейбла в белом платье и перчатках, пьющую игристое бургундское из хрустального бокала на длинной ножке. Лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь деревья, придали ее коже розовый оттенок, которого у нее не было от природы, а ее рот был мягким, полным морщинок, когда она улыбнулась мне. Как ее звали? Коррин? Колинда?


"Мика, открой дверь, чтобы мистер Робишо мог сесть", - сказала она шоферу.


Он вышел с водительского сиденья и открыл заднюю дверь, его лицо по-прежнему было отвернуто. Когда я была внутри, на свернутом кожаном сиденье, он направился к причалу как раз в тот момент, когда стая белых цапель пролетела над водой, их крылья были розовыми в лучах заката.


"Как поживаете, мисс Кора?" Я сказал.


"Я бы не выдержал, если бы остался еще на один день один, пока Джим в городе. Итак, я попросила Мику отвезти меня на небольшую экскурсию по вашему прекрасному району. Выпейте со мной бокал бургундского, мистер Робишо, - сказала она.


Слушая ее голос, я понял, что ее глубокий южный акцент появлялся и исчезал произвольно, хотя ее глаза, которые были фиолетовыми, казалось, никогда не менялись по уровню теплоты и искренности.


"Нет, спасибо. Не хотели бы вы зайти и перекусить?" Я ответил.


"Боюсь, я вторгся. Я иногда так делаю. Нехватка аудитории, что-то в этом роде ". Она наблюдала за моим лицом, чтобы увидеть, понял ли я второе значение. Очевидно, я этого не делал.


"Аудитория?" Сказал я, сбитый с толку.


"Это мое тщеславие. Я предполагаю, что каждый на планете проводит время, думая о старых фильмах ". Она открыла альбом для вырезок и перевернула несколько толстых и жестких страниц с приклеенными новостными статьями и черно-белыми фотографиями. Она перевернула другую страницу, и я посмотрел на потрясающую цветную фотографию женщины с длинными светлыми волосами в черной ночной рубашке, соблазнительно откинувшейся на диване, закинув одну руку за голову. Ее глаза были фиолетовыми, накрашенный рот ждал поцелуя.


"Ты Кора Перес. Ты был кинозвездой. Я видел тебя в фильме с Полом Муни, - сказал я.


"Это было в конце карьеры Пола. С ним было так приятно работать. Он знал, какой нервной и неуверенной я была, и каждое утро приносил мне цветок на съемочную площадку ", - сказала она.


"Для меня большая честь познакомиться с вами, мисс Кора", - сказал я, все еще не уверенный в причине ее визита. Мой взгляд переместился к кухонному окну, где были видны силуэты Алафэр и Бутси за столом.


"Я не должна тебя задерживать", - сказала она и слегка коснулась меня тыльной стороной ладони. "Иногда мне просто нужно, чтобы кто-нибудь заверил меня, что у меня на самом деле не ограниченные способности".


"Прошу прощения?"


"Суд признал меня таковым. Это, конечно, не лестно. Но, возможно, они правы. Как обвиняемая в умственной отсталости может доказать, что она не умственно отсталая? Это все равно, что пытаться доказать отрицание ".


"Я совсем не думаю, что вы больны, мисс Кора. Вы производите на меня впечатление замечательной личности ".


"Ну, вы, очевидно, человек большой мудрости, мистер Робишо".


Я думал, что она скажет больше и объяснит свое присутствие или какую-то другую потребность, которая витала по краям ее предложений, но она этого не сделала. Я пожал ей руку и вышел из машины, что шофер воспринял как сигнал возвращаться с причала. Он надвинул кепку на лоб и притворился, что изучает детали грунтовой дороги, деревья и заросли тростника по обе стороны от него, когда приближался к лимузину.


"Постарайся не пялиться на Мику. У него деформация лица. Джим называет его "Циклоп", хотя я не позволяю ему делать это в моем присутствии ", - сказала мисс Кора.


Как только она закончила говорить, Мика поднял подбородок к свету, и я увидела узловатый нарост кожи, покрывавший правую сторону его лица, похожий на клубничный моток, который затвердел и зажал глаз, стягивая щеку так, что обнажились зубы с правой стороны губы.


Я отвел глаза и намеренно посмотрел через заднее стекло в лицо мисс Коры.


"До свидания, мисс Кора", - сказал я.


"Приходи ко мне. Пожалуйста, сделай. Вы произвели на меня огромное впечатление, сэр, - ответила она.


Я вернулся в дом и сел за стол с Алафэр и Бутси.


"Кто это был?" - Спросил Бутси.


"Ее сценическое имя было Кора Перес. Она была довольно заметной фигурой в Голливуде в конце сороковых и начале пятидесятых, - сказал я.


"Я помню ее. Где ты с ней познакомился?" Бутси сказал.


"Клиту и мне пришлось разыскать одного персонажа по имени Джим Гейбл. Клит говорит, что Гейбл женился на ней из-за ее денег, когда узнал, что у нее рак."


Бутси опустила взгляд на свою тарелку и взяла вилку. Ее волосы были цвета меда, и они развевались на ветру, врывающемся в окно.


"Я сказал что-то не так?" Я спросил.


"Нет, вовсе нет", - ответила она. Она положила в рот кончиком вилки очень маленький кусочек еды и не отрывала глаз от своей тарелки.


Той ночью, в постели, Бутси положила руку на лоб и посмотрела в потолок. На востоке всходила луна, и вращающиеся лопасти оконного вентилятора отбрасывали тени на ее мраморное тело. Я положил руку ей на плечо, и она повернулась ко мне и положила голову мне на подбородок. Я приподнял ее комбинацию на бедре и почувствовал сужающуюся гладкость ее кожи. Но ее руки были сложены вместе, и она отреагировала не так, как обычно.


"В чем проблема, Бутс?" Я спросил.


"Этот Джим Гейбл, о котором ты говорил? Был ли он когда-то полицейским в Новом Орлеане?" она сказала.


"Он все еще такой. Колесо связи с офисом мэра."


"Я когда-то знала его", - сказала она.


"О?"


"После того, как был убит мой второй муж".


Она не продолжила. Она редко говорила о своих предыдущих браках. Ее первым мужем был пилот вертолета на нефтяном месторождении, который потерпел крушение у берега, но вторым мужем был Ральф Джакано, племянник Диди Джи, гангстера, который держал своих врагов за руки в аквариуме, наполненном пираньями, и который, по мнению некоторых людей, был замешан в убийстве президента Кеннеди. Племянник, Ральф, был не только дегенеративным игроком, который обанкротил Бутси, но он также пытался одолеть колумбийцев в беге с препятствиями и был застрелен насмерть вместе со своей любовницей на парковке ипподрома Хайалиа.


"А как насчет Джима Гейбла?" Я спросил.


"Он часто приходил в наш дом после того, как Ральфа убили. Он был частью специального подразделения, которому было поручено следить за толпой. Мы начали встречаться… Нет, это не совсем честный способ выразить это. У нас был роман ".


Ее колени были прижаты ко мне, тело неподвижно. Я чувствовал ее дыхание на своей груди.


"Понятно", - сказал я.


"Мне не нравится что-то скрывать от тебя".


"Все это было давным-давно", - ответил я. Я пыталась говорить нейтрально и не обращать внимания на стеснение в лице и иголки в горле.


"Джим Гейбл беспокоит тебя, потому что Клит говорит, что он оппортунист?" она спросила.


"Он держит голову вьетнамского солдата в приоткрытом контейнере с химикатами. Он сказал, что хотел бы поэтапно увидеть, как Летти Лабич казнят на электрическом стуле. Я думаю, он солгал о том, что знал о смерти моей матери, - сказала я.


Бутси очень тихо лежал в темноте, затем откатился от меня и уставился в потолок. Она долго сидела на краю кровати спиной ко мне. Я хотел дотронуться до нее рукой, но она потянулась за спину, взяла свою подушку и пошла в гостиную.


7


СЛЕДУЮЩИМ днем, незадолго до окончания занятий, Клит зашел в мой офис.


"Джиггера зовут Стив Андрополис. Он работал на Джакано и занимался внештатными делами в Майами, когда это был открытый город. Ты помнишь его?" - сказал он.


"Смутно".


"Прошлой ночью я ошибся адресом. Он согласился появиться снова сегодня вечером. Этот парень - мешок с дерьмом, Стрик, но он - золотая жила информации ".


"Почему он хочет нам помочь?"


"Он запал на крошку Вилли Бимстайна на четыре больших. Я добился для него продления на один месяц без каких-либо изменений ".


"Звучит заманчиво, Клетус", - сказал я.


Он улыбнулся и положил на язык мятный леденец.


Мы поехали на юг, в Морган-Сити, когда вечер остыл, а облака над заливом на закате стали темно-красными. Человек по имени Стив Андрополис ждал нас в задней части закусочной, расположенной на сваях у кромки воды. Перед ним стояла полупустая бутылка зеленого пива и белая тарелка, наполненная жареными хвостиками креветок.


Твердые, округлые черты его лица напомнили мне старый бейсбольный мяч. На нем была новая кепка для гольфа, ярко-желтая рубашка для гольфа, серые брюки и коричневые мокасины, как будто он подчеркивал внешность пенсионера из Флориды, но у него были руки с крупными костяшками, выцветшая синяя татуировка обнаженной девушки на предплечье и близко посаженные поросячьи глазки, которые оценивали каждого в закусочной.


Когда Клит представил меня, я не взяла его за руку. Он позволил своей руке на мгновение задержаться в воздухе, затем слегка приоткрыл губы и вытер что-то в уголке рта.


"Я тебя знаю?" - спросил он.


"Из давних времен. У тебя был DWI, и суд отправил тебя на двенадцатишаговую программу в четверти. Вы украли двести долларов из казны группы ".


Андрополис повернулся к Клиту. "В чем дело?" он спросил.


"Здесь нет никаких проблем, Стив. Мы просто хотим знать, что вы слышали об этом парне, который сделал Zipper Clum ", - сказал Клит.


"Его зовут Джонни Ремета. Он из Мичигана. Говорят, у него много таланта ", - сказал Андрополис.


"Много талантов?" Сказано.


"Здесь есть эхо?" Андрополис сказал.


"Это не подходит, Стив. Парень, которого мы ищем, - деревенщина, - сказал Клит.


"Я говорил тебе, ты хотел знать, кто был новеньким в городе. Он записывал хиты для greaseballs на побережье, может быть, пару раз в Хьюстоне. У него тоже нет простыни ", - сказал Андрополис.


"Где он?" - Спросил Клит.


"Парень, который сносит головы? Он не такой, как другие люди. Он совершает подвиг, вывозит свой прах и посещает Диснейленд ".


Глаза Андрополиса продолжали возвращаться к моему лицу, пока он говорил.


"Почему он так на меня смотрит?" - спросил он Клита.


"Полосы просто внимательны. Верно, Дэйв?" Сказал Клит и бросил на меня многозначительный взгляд.


"Верно", - сказал я.


"Вы все хотите знать что-нибудь еще?" Спросил Андрополис.


"Думаю, я помню кое-что еще о тебе, Стив. Разве вы не были в Программе защиты свидетелей? Что произошло с этой сделкой?" Я сказал.


"Что ты имеешь в виду под "что случилось"?"


"Ты был одним из парней, которые отказались от Диди Джи. Но вы, очевидно, больше не являетесь свидетелем, находящимся под федеральной защитой ".


"Потому что у этого корыта с кишками его внутренности были съедены Большим К. Я слышал, что в морге пришлось засунуть его жирную задницу в ящик от пианино ", - ответил он.


"Ты давно знаком с семьей Джакано?" Я спросил.


"Да, я знал Диди, когда он носил окровавленную бейсбольную биту на заднем сиденье своего автомобиля с откидным верхом".


"Когда-нибудь слышал о паре копов, застреливших женщину в округе Лафурш в шестидесятых?" Я спросил.


Его взгляд скользнул по окну. Казалось, он изучает цветные завитки в небе. Солнце уже почти село, и небольшие волны от проходящего буксира перекатывались через илистую отмель под сваями закусочной.


"Да, я помню это. Шлюха?" он сказал.


"Да, Молния сказал то же самое. Они убили шлюху, - сказала я, мое лицо ничего не выражало, кожа плотно прилегала к кости, мои руки были сложены одна на другой.


"У нее на них что-то было. Это все, что я помню ", - сказал он.


"Никаких имен?" Я сказал.


"Нет, я больше ничего об этом не знаю".


"Но ты уверен, что она была шлюхой? Ты так ее назвал, верно?" Я сказал.


"У тебя какие-то проблемы с этим словом?" он спросил.


"Нет, не совсем", - сказала я, отвела от него взгляд и почесала место у себя на лбу.


Он поднял палец, показывая бармену, чтобы тот заказал пива для себя, затем сказал: "Мне нужно сделать глоток".


Клит наклонился вперед в кабинке.


"Хватит дразнить парня", - сказал он.


"Он знает больше", - сказал я.


"Он жвачный шарик. Ты получаешь то, что видишь. Будь благодарен. Мы узнали имя стрелявшего ".


"Извините", - сказал я и последовал за Стивом Андрополисом в мужской туалет и задвинул за собой засов. Комната была маленькой, воздух зловонный и теплый, с деревянной перегородкой вокруг туалета. Я сунул руку под куртку и вытащил свой 45-й калибр из пристегивающейся кобуры. Я отвел затвор и отпустил его, досылая верхний патрон в магазин.


Я отошел от двери в туалете и пинком распахнул ее. Андрополис заправлял рубашку в брюки, когда дверь ударила его в спину и, потеряв равновесие, отбросила к стене. Он попытался толкнуть дверь обратно перед моим носом, но я ударила по ней снова, на этот раз сильнее, вырвав верхнюю петлю и ослабив винты, прижав его в полусогнутом положении к унитазу. Я держался левой рукой за стенку кабинки и бил ботинком в дверь, снова и снова, швыряя фанеру ему в лицо.


Затем я отшвырнул от него дверь и приставил пистолет 45-го калибра к его рту. Двенадцатидюймовая полоска высушенного дерева была прикреплена к его щеке тремя ржавыми гвоздями.


"Я хотел извиниться перед тобой, Стив. Я солгал там. Меня беспокоило слово "шлюха". Когда недочеловеческий мешок дерьма называет мою покойную мать шлюхой, это беспокоит меня. Для тебя это имеет смысл, Стив?"


Он болезненно закрыл глаза и вытащил расщепленную доску, которая была прибита к его щеке.


"Я слышал о тебе, ты сумасшедший сукин сын. Что я знаю о твоей матери? Я наблюдатель. Я никогда в жизни никому не надевал шапку ".


"Ты скажешь мне, кто ее убил, Стив, или через десять секунд твои мозги будут опорожнены в унитаз".


Он начал подниматься на ноги, кровь длинной струйкой стекала с его щеки.


"Пошел ты, Зик", - сказал он и вогнал свой кулак мне в мошонку.


Мои колени подогнулись, и волна боли поднялась, как серый воздушный шарик с красными прожилками, из моих чресел, забрала весь воздух из легких и распространилась по рукам. Я привалился к стене, задние части моих ног дрожали, пистолет 45 калибра валялся на полу у моей ноги, молоток был на полном взводе.


Андрополис вышиб ширму из окна, поставил одну ногу на косяк и выпрыгнул наружу.


Он уставился на меня в ответ, облака за его головой были пронизаны пурпурным огнем.


"Когда умерла твоя мать? Я надеюсь, что все прошло не так, как я думаю, что, вероятно, так и было. Я надеюсь, что они причинили ей боль ", - сказал он.


Он побежал по мелководью через илистую отмель к отдаленной группе ив. Вода, брызгавшая из-под его ног, имела такой же янтарный блеск на солнце, как виски, расплесканное в толстом пивном бокале. Я прицелился из 45-го калибра в середину его спины и почувствовал, как мой палец начал сжиматься внутри спусковой скобы.


Клит Персел одним ударом своего массивного плеча снес засов с дверной рамы мужского туалета.


"Что ты делаешь, Дэйв?" сказал он недоверчиво.


Я опускаю лоб на руки и закрываю глаза, мое сердце грохочет в ушах, от подмышек поднимается запах, похожий на уксус.


На следующий день днем я поехал к дому Лабишей на Байю, и чернокожий парень сказал мне, поливая азалии перед входом, что "Страсть" была в кафе и ночном клубе, которыми она владела за пределами Сент-Мартинвилля. Я поехал в клуб, зеленое здание с плоской крышей, ржавыми экранами и вентилируемым деревянным танцполом. Солнечные блики на сланцевой стоянке были ослепляющими. Я вошел в боковую дверь и прошел через танцпол к бару, где Пассион разламывала рулоны по четвертаку и бросала их в свой кассовый ящик.


В дальнем углу стояло древнее пианино, на котором Летти играла по вечерам. Клавиши были желтыми, ореховые края створки обожжены сигаретами. Летти была одной из лучших пианистов, играющих ритм-н-блюз и буги-вуги, которых я когда-либо видел в исполнении. В ее музыке можно было услышать Альберта Аммонса, Мун Маллиган и Джерри Ли Льюиса, и всякий раз, когда она исполняла "Pine Top's Boogie", танцпол разражался таким эротическим поведением, которое вызвало бы аплодисменты в "термах Каракаллы".


Passion иногда играла в хаус-группе в качестве бас-гитаристки, но она никогда не обладала талантом своей сестры. Насколько мне известно, никто серьезно не садился за пианино с тех пор, как Летти арестовали за убийство Вашеля Кармуша. По крайней мере, до сегодняшнего дня.


"Ты идешь со списком, шеф", - сказала Страсть.


"Неужели?" Я сказал.


"Ты поранился или что-то в этом роде?"


"У меня все хорошо. Как насчет тебя, Страсть?"


Я сидел в баре и смотрел на пустую, слишком большую пивную кружку передо мной. Ближняя сторона кружки была покрыта каким-то густым оранжевым налетом.


"Губернатор Луизианы только что выпил из этого. Я не уверена, стоит ли мне варить его на предмет микробов или нет ", - сказала Пассион. На ней было белое хлопчатобумажное платье с цветочным принтом. Светлые цвета сделали ее еще крупнее, чем она была, и, странным образом, более привлекательной и сильной.


"Белмонт Пью был здесь?" Я сказал.


"Он играл на пианино Летти. Он не так уж плох ".


"Чего он хотел от тебя?"


"Что заставляет тебя думать, что он чего-то хотел?" она спросила.


"Потому что я знаю Белмонта Пью".


Потом она рассказала мне. Это был винтажный Бельмонт.


Его черный Крайслер затормозил на парковке "шелл", подняв сухое белое облако пыли над зданием, и Бельмонт вошел через парадную дверь, наклонившись под дверным косяком, влага стекала с его шляпы, серебристая рубашка прилипла к коже, потная аура либидозной грубости и физической силы исходила от его тела.


"Мне нужно выпить побольше жидкости, дорогая", - сказал он и сел, закрыв лицо руками, пока Летти наливала ему разливное пиво. "Милая, это крошечное стекло не поранит его. Дай мне вон ту большую банку, разбей в нее три сырых яйца и скажи моей семье, что я умер у тебя на руках ".


Она засмеялась, скрестив руки на груди.


"Я всегда слышала, что ты необычный", - сказала она.


"Вот почему моя жена выгнала меня, благослови ее Бог.


Что теперь мне делать, убитому горем, с похмелья, слишком старому, чтобы иметь в своей жизни такую красивую, молодую креолку, как ты? Это несчастье, девочка. Наполни это снова, хорошо? У вас есть что-нибудь вкусненькое поесть?"


Он играл на пианино, пока она готовила ему сэндвич в кафе. Она положила сэндвич на тарелку и поставила тарелку на край стойки. Он снова сел на табурет, снял шляпу и вытер лицо носовым платком. Кожа на верхней части его лба была бледной, как бильярдный шар.


"Та запись, которую твоя сестра записала в тюрьме? Она большой талант, если хотите знать мое мнение. Служитель в моей церкви тоже говорит, что она прекрасная женщина ", - сказал он.


Страсть молча смотрела на него, ее зад опирался на жестяное ведро для мытья посуды позади нее.


"Тебе интересно, почему я здесь? Я не хочу видеть, как умирает хорошая женщина. Это так просто. Но вы все должны поддержать меня и дать мне что-нибудь, что я могу использовать ", - сказал он.


"Как?" Спросила страсть.


"Та история, которую вы все рассказали присяжным, не сделала ничего, кроме как оставила следы скольжения на чаше. Не было никаких доказательств, что Кармуш когда-либо приставал к кому-либо еще. Трудно поверить, что после стольких лет твоя сестра вдруг решила разорвать этого человека на части мотыгой. Как будто ей было скучно, и это просто пришло в голову как то, что нужно сделать ".


"Хочешь, я опишу, что он сделал со мной и Летти?"


"Господи, как здесь жарко. Почему бы тебе не починить свой кондиционер? Нет, я не хочу, чтобы ты это описывал. Я подозреваю, что этот человек был таким, каким вы его описываете. Вот почему я хочу, чтобы вы нашли кого-нибудь, кто может поддержать вашу историю. Собери кучу чернокожих, поговори с ними, ты слышишь, что я говорю, иногда люди отгоняют плохие воспоминания, ты должен напомнить им о том, что произошло.


Они называют это "восстановленной памятью". Люди богатеют, подавая на это в суд ".


"Ты хочешь, чтобы я заставил нескольких чернокожих людей солгать для нас?"


"Девочка, пожалуйста, не используй это слово. И мне все равно, белые они или черные. Я вызову сюда следователей штата, чтобы снять с них показания. Но вы все должны понять мою ситуацию. Я не могу проявить милосердие к женщине, потому что мне нравится, как она играет на пианино. Люди на последних выборах уже называли меня Серебряной молнией ".


"Летти с этим не согласится".


"Вам лучше выслушать, что я говорю, мисс Страсть, или это будет вашей собственной виной. Эти сукины дети в Батон-Руж - это серьезно ".


"Хотите еще, губернатор?"


В теплом полумраке бара его лицо выглядело усталым и измученным. Он пальцами оттянул рубашку от груди и встряхнул ткань, уголки его рта опустились. "Будь я проклят, если я когда-нибудь смогу найти правильные слова, чтобы обращаться к людям", - сказал он, водрузил свой Стетсон на голову и вышел из клуба, электрический вентилятор у двери развевал его пальто как раз перед тем, как он вышел в раскаленную белизну дня снаружи.


Страсть подошла к двери.


"Я скажу ей", - сказала она, когда его машина выметала пыль со стоянки.


Но Бельмонт ее не слышал.


"Может быть, Бельмонт немного коррумпирован, но он приложил к этому руку", - сказал я.


"Что это значит?" сказала она, надув губы.


"Никто не купился на вашу историю. Вашель Кармуш уехал отсюда много лет назад. В ту самую ночь, когда он вернулся, твоя сестра убила его. Из-за поступков, совершенных с ней в детстве?"


"Ты пришел сюда, чтобы бросить это мне в лицо?"


"Нет. Маленькая мордашка Даутрив, поскольку сказала мне, что была там той ночью. Но это все, что она скажет. Что произошло той ночью? Маленькая Мордашка кого-то защищает?"


"Зарубите ее".


"Ты хочешь, чтобы все было именно так?" Я сказал.


"Прошу прощения?"


"Чтобы я был твоим противником? Парень, которому ты не доверяешь, парень, который выставляет себя на посмешище?"


"Я не хотела тебя злить", - сказала она.


"Угости меня "Доктором Пеппером", хорошо?"


"Для нас нет никакого выхода, Дэйв. Моя сестра умрет. Кто-то должен заплатить за этот отвратительный старый кусок белой швали ".


Она прошла по настилу до конца стойки, повернувшись ко мне спиной, так что я не мог видеть ее лица. Ее крупное тело выделялось на фоне ослепительно белой парковки, ее волосы цвета дыма отливали легким блеском. Она вытащила розу из зеленой бутылки на прилавке с напитками и тупо уставилась на нее. Лепестки были мертвыми, цвета синяка, и они отлепились от стебля под собственным весом и опустились на дощечки для утят.


В тот вечер я ПОЗДНО ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ с работы. Алафэр пошла в городскую библиотеку, а Бутси оставила записку на кухонной доске, в которой говорилось, что она ходила за покупками в город. Я сварила кофе, размешала в нем сахар и в сумерках сидела на ступеньках заднего крыльца, наблюдая, как утки плещутся в пруду у подножия нашего участка.


Но иногда я не преуспевал в одиночестве, особенно в доме, где моя настоящая семья распалась.


В сгущающихся сумерках я почти видела призраки моих родителей, которые ежедневно ранили друг друга, ожесточенно споря на каджунском французском, обвиняя друг друга во взаимных грехах.


В тот день, когда моя мать уехала в Морган-Сити с Маком, торговцем бури, мой отец сколачивал курятник на боковом дворе. "Форд-купе" Мака был припаркован на грунтовой дороге, двигатель работал на холостом ходу, и моя мать пыталась поговорить с ним, прежде чем оставить меня на его попечение.


Мой отец не обратил внимания на ее слова, и его взгляд то и дело отрывался от работы к машине Мака и солнечному свету, который желтым пламенем отражался от передних окон.


"Этот маленький пистолет, который он носит? Посмотри, какая ему от этого польза, если он ступит ногой на мою собственность ", - сказал он.


День был невыносимо жарким, в воздухе стоял едкий запах свежей смолы и пыли, сдуваемой ветром с гравийной дороги. Кожа моего отца блестела от пота, вены набухли от крови, его рост, казалось, раздулся под комбинезоном с таким размахом, на который был способен его гнев, когда была задета его гордость.


Я сидел на ступеньках крыльца и хотел заткнуть уши и не слышать того, что говорили друг другу мои родители. Я не хотел видеть Мака там, на дороге, в его фетровой шляпе, двухцветных ботинках и слаксах zoot, не хотел думать о двуствольном дерринджере с перламутровой рукояткой, который я однажды видел в его бардачке.


Но мой отец перевел взгляд со своей работы на меня, затем на Мака и снова на меня, и момент исчез с его лица, и он положил свой отбойный молоток на скамейку, и поднял стенку курятника, и осмотрел ее прямоугольность, и почувствовал равновесие. Я подложила руки под бедра, чтобы они перестали трястись.


Когда моя мать уехала с Маком, я подумала, что, возможно, у нашей семьи еще есть надежда. Мой отец, Большой Олдос, ухмыляющийся, безответственный бурильщик и дебошир из салуна, все еще был моим отцом. Даже в том возрасте я знала, что он предпочел меня акту насилия. И моя мать, Мэй, все еще была моей матерью. Ее похоть и неспособность справиться с алкоголизмом моего отца сделали ее жертвой плохих мужчин, но сама она не была плохой. Она любила меня, и она любила моего отца, иначе она бы не ссорилась с ним.


Но теперь нашлись люди, которые назвали мою мать шлюхой.


Я никогда не слышал, чтобы это слово использовалось в связи с ней. При жизни моей матери шлюхи не работали в прачечных за тридцать центов в час, не обслуживали столики в пивных и обшитых вагонкой барах и не возделывали сады победы за мешок фасоли.


Если бы не Клит Персел, я бы выжал свой 45-й калибр из спины джигита по имени Стив Андрополис, потому что он назвал мою мать шлюхой. Мысленным взором я все еще видел себя делающим это. Я увидел никчемное, убегающее, жалкое подобие человеческого существа, оглядывающееся на меня, его рот округлился в беззвучном крике, руки раскинуты на фоне кроваво-красного неба. Я посмотрела вниз на свою руку, и она была сжата в комок, указательный палец прижимался к большому.


Я выплеснула свой кофе на цветочную клумбу и попыталась стереть усталость с лица.


Машина Бутси свернула на подъездную дорожку и остановилась перед входом, затем я услышала шуршание бумажных пакетов, когда она выгружала продукты и несла их через галерею. Обычно она подъехала бы к задней части дома, чтобы разгрузиться, но наши беседы были редкими с той ночи, когда она рассказала о своем романе с Джимом Гейблом.


Почему я унизила его, когда мы с Бутси лежали там в темноте? Это было то же самое, что сказать ей, что она каким-то образом добровольно разделила свою жизнь и личность с дегенератом. Ее второй муж, Ральф Джиакано, вломился в ее жизнь ложью, сказав, что получил степень бухгалтера в Тулейне, что ему принадлежит половина компании по производству торговых автоматов, что, по сути, он неинтересный, заурядный, но достойный бизнесмен среднего класса Нового Орлеана.


Да, он был бухгалтером, но в качестве продавца бобов для Мафии; другая половина операций с торговыми автоматами принадлежала Диди Джи.


Ей пришлось вылететь в Майами, чтобы опознать тело после того, как колумбийцы разнесли Ральфу лицо. Она также узнала, что его мертвая любовница была банковским служащим, который оформил вторую закладную на ее дом в Гарден Дистрикт и помог Ральфу опустошить ее счета и портфель акций, которым банк управлял для нее.


Ее предали, унизили и обанкротили. Стоит ли удивляться, что такой человек, как Гейбл, офицер полиции детективного ранга, предположительно честный человек, смог проникнуть в ее жизнь?


Бутси открыла сетчатую дверь позади меня и встала на верхней ступеньке. Краем глаза я мог видеть ее лодыжки и верхние части ступней в мокасинах, которые она носила.


"Ты уже поел?" она сказала.


"У меня был тот картофельный салат в холодильнике".


"Возможно, тебе придется пробежать лишнюю милю", - ответила она.


Я наклонился вперед, опираясь на предплечья, и сложил руки между коленями. Утки кружили над прудом, их крылья трепетали, разбрызгивая воду по поверхности.


"Я думаю, ты замечательная леди, Бутс. Я не думаю, что какой-либо мужчина заслуживает тебя. Я знаю, что нет, - сказал я.


Свет с неба исчез; ветер, дувший над тростниковым полем моего соседа, был тронут дождем и пах влажной землей и полевыми цветами, которые росли вдоль кули. Бутси села на ступеньку позади меня, затем я почувствовал кончики ее пальцев у себя на затылке и в волосах.


"Хочешь зайти внутрь?" она спросила.


Позже той ночью погода стала не по сезону прохладной, и пошел сильный дождь, его потоки прошлись по болотам, тростниковым полям, жестяным крышам, протокам и обсаженным дубами общинам вверх по Тече. В маленьком городке Лоревиль мужчина припарковал свой пикап возле бара, обшитого вагонкой, и пошел под дождем ко входу. На нем были джинсы с низкой посадкой на бедрах, обнажающие живот, остроносые ботинки, очки в черной оправе и соломенная ковбойская шляпа.


Когда он сел в баре, который был пуст из-за плохой погоды, он снял шляпу и положил ее тульей вниз на табурет рядом с собой. Он протер очки бумажной салфеткой, затем забыл, что они сухие, поднял их и вытер снова, выражение его лица, казалось, было обеспокоенным беспокойством или проблемой, которую он не мог разрешить. Позже бармен описал мужчину как "красивого, со стрижкой "утиный хвост"… Симпатичный, я полагаю, но я бы не стал готовить его ни для одного торговца посудой ".


Мужчина заказал диетическую содовую и открыл виниловую папку, перетянутую резинками и наполненную какими-то счетами.


"Ты знаешь семью по имени Грейсон, живущую в кварталах?" он сказал.


"Не могу сказать, что люблю", - ответил бармен.


Мужчина посмотрел на свою папку с накладными, расширив глаза, как будто ошеломленный. "Они живут по соседству с семьей Даутрив", - сказал он.


"О, да. Возвращайтесь вверх по дороге, пока не увидите несколько домиков с дробовиками. Dautrieves во втором ряду", - сказал бармен.


"Они выиграли кучу посуды".


"Кто?"


"Грейсоны". Мужчина показал брошюру с изображениями блюд и чашек, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.


Бармен неопределенно кивнул. Мужчина с папкой счетов уставился в пространство, как будто видел смысл в воздухе, в молниях, которые дрожали в деревьях вдоль протоки. Он заплатил за свой диетический напиток, поблагодарил бармена и поехал вверх по дороге, в противоположном направлении от квартала.


Следующей ночью все еще шел дождь, когда тетя Литтл Фейс Даутриев ушла на свою работу уборщицей в больницу в Нью-Иберии, а Литтл Фейс поменяла подгузники своему малышу, положила ему в рот соску и уложила его в кроватку. Хижина была построена в прошлом веке, но в плохую погоду в ней оставалось тепло, сухо и уютно. Когда шел дождь, Личико любила приоткрывать окно спальни и позволять ветерку гулять по детской кроватке и ее кровати.


Посреди ночи ей показалось, что она слышит снаружи шум двигателя грузовика и шуршание шин по раковинам раскладушек, затем звук растворился в раскатах грома, и она снова заснула.


Когда она проснулась, он стоял над ней, его облегающая футболка влажно прилипла к его торсу. От его тела исходил запах плодородия, как от воды на дне кувшина; с его правой руки в перчатке свисал никелированный револьвер, рукоятки которого были обмотаны изолентой.


"Я пришел сюда из-под дождя", - сказал он.


"Да, ты сделал это. В доме нет дождя, - ответила она, приподнимаясь на руках, в горле у нее хрустнула поперечная косточка.


"Ты не возражаешь, если я останусь здесь? Я имею в виду, держаться подальше от дождя?" он спросил.


"Ты здесь, не так ли?"


Его ладонь разжалась и сомкнулась на рукоятке пистолета, края ленты прилипли, царапая его кожу. Его лицо было бледным, губы мягкими и красными во вспышках молний снаружи. Он облизнул губы и скосил глаза на окно, где туман стелился по подоконнику и пропитывал детский матрасик.


Мужчина плотно закрыл окно и посмотрел вниз на ребенка, который спал, задрав попку кверху. Подушка была засунута в пустое место, где не хватало одной из деревянных направляющих. По какой-то причине, возможно, из-за шума, производимого окном, ребенок проснулся и начал плакать. Мужчина высвободил подушку, помял ее в левой руке и повернулся к Личику.


"Почему ты связался с кучкой придурков? Почему ты промолчал? " - сказал мужчина. Его черные волосы были аккуратно зачесаны назад с обеих сторон, его кожа блестела от воды, его пупок поднимался и опускался над джинсами.


"Составь список людей, которые не являются гиками. Я начну "крутиться вокруг да около" с ними", - ответила она.


"Заставь этого ребенка замолчать".


"Ты его все-таки разбудил. Дети будут плакать, когда их разбудят".


"Просто заткни его. Я не могу думать. Почему у тебя нет мужчины, который заботился бы о тебе?"


"У меня могут быть все мужчины, которых я захочу. Проблема в том, что я не встретил никого, кого хотел бы, включая нынешнюю компанию ".


Он снова посмотрел на ребенка, затем закрыл и открыл глаза. Он сделал глоток воздуха через рот, задержав его, как будто собирался заговорить. Но не раздалось ни звука. Он сложил подушку вокруг пистолета и левой рукой скрепил оба конца. Края его ноздрей побелели, как будто температура в комнате резко упала.


"Ты сводишь меня с ума. Ты слишком туп, чтобы понять, что происходит. Убери это выражение со своего лица ", - сказал он.


"Это мой дом. Я тебя в этом не обвинял. Возвращайся под дождем, тебе это не нравится, - тихо сказала она.


Затем она посмотрела в его глаза, и ее горло пересохло и сжалось, как кусок гофрированной трубы, и она вспомнила слово "бездна" из проповеди в какой-то церкви, и теперь она знала, что означает это слово. Она попыталась спокойно смотреть ему в лицо и остановить звук, который гремел у нее в ушах, который делал ее собственные слова искаженными и неразборчивыми для нее.


Ее руки завязали узлом простыню на животе.


"Мой ребенок не участвует в этом, не так ли?" - спросила она.


Мужчина сделал огромный глоток воздуха через нос, как будто у него была гипервентиляция. "Нет, за кого ты меня принимаешь?" Он поднял подушку, как будто только что обнаружил ее присутствие. "Не клади что-то подобное в кроватку. Вот так задыхаются младенцы, - сказал он и швырнул подушку через всю комнату.


Он сунул револьвер в карман своих синих джинсов, рукоятка торчала чуть выше края ткани, его ноги в ботинках были широко расставлены, как будто он противостоял противнику, которого больше никто не видел.


"Ты собираешься просто стоять там, Человек Дождя?" спросила она, потому что ей нужно было что-то сказать, иначе звук, ревущий в ушах, поглотил бы ее, а дрожь во рту стала бы такой, что у нее задребезжали бы челюсти.


Он долго ждал, прежде чем ответить ей. "Я не знаю, что мне делать. Но вам не следует морочить мне голову, леди. Тебе вообще не следовало этого делать", - сказал он.


Затем он вышел через сетчатую дверь в шторм и повел свой грузовик задним ходом по раскладушкам к двухполосной государственной дороге, дождь свистел, как осколки хрусталя, в его огнях заднего хода.


Я провел следующее утро вместе со своей напарницей Хелен Суало, опрашивая Личико и всех остальных в Лоревилле, кто мог видеть злоумышленника в доме Личика. Хелен начала свою карьеру в качестве подсчетчицы в полиции Нью-Йорка, затем семь лет проработала патрульной в Гарден Дистрикт и окрестностях социального проекта "Желание", районе настолько опасном и жестоком, что чернокожие члены городского совета пытались убедить президента Буша зачистить его федеральными войсками. Наконец она вернулась в Нью-Иберию, где выросла, и была нанята в качестве следователя в штатском департаментом шерифа.


Хелен ходила на работу в брюках, брюках цвета хаки и джинсах, была плотной и мускулистой, смело смотрела миру в лицо, ее руки были накачаны, а волнистые, покрытые лаком светлые волосы были единственной видимой уступкой женственности. Как правило, у нее были проблемы с трудными людьми только один раз. Она застрелила троих преступников на работе.


Мы стояли на парковке бара, который злоумышленник посетил накануне вечером. Он вставил лезвие отвертки в замок на двери каюты Личика. Выглянуло солнце, воздух был прохладным и умытым дождем, небо над деревьями было голубым.


"Ты думаешь, это тот же парень, который сделал застежку-молнию неуклюже, да?" Сказала Хелен.


"Вот что я прочитал об этом", - сказал я.


"Он говорит бармену, что доставляет посуду семье по имени Грейсон, которой не существует, затем небрежно упоминает, что Грейсоны живут рядом с Даутривами, и вот так он находит Little Face. Мы имеем дело с мешком дерьма, у которого есть мозги?"


Она не стала дожидаться, пока я отвечу на ее вопрос. Она оглянулась на бар, постукивая ладонью по крышке круизера.


"Как ты представляешь себе этого парня? Он, должно быть, знал, что его контракт был заключен с женщиной, но затем он уходит с работы ", - сказала она.


"Ребенок был с ней в комнате. Звучит так, будто он был не готов к этому ".


"Все, что нам нужно, это еще один кусок дерьма из Нового Орлеана, плывущий вверх по протоке. Что ты хочешь теперь делать, босс?"


"Хороший вопрос".


Как только мы начали садиться в машину, бармен открыл сетчатую дверь и высунулся наружу. Он держал в руке какую-то ярко раскрашенную брошюру.


"Для всех вас это какая-то беда?" он спросил.


"Что у тебя там?" Я сказал.


"Человек, из-за которого ты ругался? Он оставил его на прилавке. Я сохранил это на случай, если он вернется ", - сказал бармен.


Обычное воинственное выражение лица Хелен растянулось в широкой улыбке. "Сэр, не занимайтесь этим больше, чем необходимо. Вот так. Просто дай мне сумку на молнии, и ты сможешь положить ее прямо внутрь… Вот и все, плюхни ее прямо туда. Прекрасный день, не правда ли? Заходите в департамент за бесплатными пончиками в любое время. Большое вам спасибо ", - сказала она.


Это называется автоматизированная система идентификации отпечатков пальцев, или AFIS. Это чудо технологии. Скрытый отпечаток пальца можно отправить по факсу на компьютер в региональном отделении и в течение двух часов сопоставить с отпечатком, который уже есть в файле.


Если отпечаток пальца имеет приоритет.


Приоритет обычно отдается делам об убийствах или случаям, когда люди находятся под стражей и существует острая необходимость узнать, кто они такие.


Человек, который открыл дверь домика Литтл Фейс Даутрив, был де-факто виновен в немногим большем, чем взлом и проникновение. Возможность того, что он был тем же человеком, который убил Зиппера Клама, была основана только на моих предположениях. Кроме того, убийство в Клуме не входило в нашу юрисдикцию.


Латентная печать не имеет приоритета, мы сняли ее с брошюры о посуде, которую сохранил бармен. Набери номер и жди. Очередь в Луизиане длинная.


Я позвонил в офис Конни Дешотель, генерального прокурора, в Батон-Руж.


"Ее сейчас нет дома. Она может вам перезвонить?" - сказала секретарша.


"Конечно", - ответил я и дал ей номер своего офиса.


Я ждал, пока не придет время заканчивать. Звонка нет. На следующий день была суббота.


Я попытался снова в понедельник утром.


"Ее нет", - сказала секретарша.


"Она получила сообщение, которое я оставил в пятницу?" Я спросил.


"Я думаю, что она это сделала".


"Когда она вернется?"


"Теперь в любое время".


"Не могли бы вы попросить ее позвонить мне, пожалуйста?"


"Она просто была очень занята, сэр".


"Мы тоже. Мы пытаемся поймать убийцу ".


Затем я почувствовала себя глупой и оскорбленной из-за того, что вымещала свой гнев на секретарше, которая не была виновата в проблеме.


Несмотря на это, я не получил ответного звонка. Во вторник утром я зашел в офис Хелен. Ее стол был завален бумагами.


"Хочешь прокатиться до Батон-Руж?" Я спросил.


Офис Конни Дешель находился на двадцать втором этаже здания капитолия штата, высоко над зелеными парками деловой части города и широким течением реки Миссисипи, а также алюминиевыми заводами и нефтеперерабатывающими заводами вдоль ее берегов. Но Конни Дешотель не было в ее офисе. Секретарша сказала нам, что она была в кафетерии внизу.


"Есть ли очередь, чтобы поцеловать ее кольцо?" Спросила Хелен.


"Прошу прощения?" - сказала секретарша.


"Успокойся, Хелен", - сказал я в лифте.


"Конни Дешотель родилась с расческой для волос в заднице. Кто-то должен был давным-давно привести ее в порядок", - ответила она.


"Ты не возражаешь, если говорить буду я?" Я спросил.


Мы стояли у входа в кафетерий, глядя на столики, большинство из которых были заняты. Конни Дешотель сидела за столиком у задней стены. На ней был белый костюм, и она сидела напротив мужчины в синей спортивной куртке и коричневых брюках, чьи редеющие волосы выглядели почти заплетенными в косички от жира.


"Ты делаешь гелевую головку?" Сказала Хелен.


"Нет".


"Дон Риттер, отдел нравов полиции Нью-Йорка. Он из какой-то крысиной норы в Джерси. Я думаю, он все еще в Первом округе."


"Это тот парень, который избил Мордашку Дотрив и запустил в нее камнем. Он пытался заставить ее перейти дорогу ему и Джиму Гейблу ".


"Звучит правильно. Раньше он обирал упаковщиков помадки в Квартале. Что он делает с генеральным прокурором Луизианы?"


"Полегче, Хелен. Не заставляй его сорваться с места и убежать, - сказал я.


"Это твое шоу", - сказала она, идя впереди меня между столиками, прежде чем я смог ответить.


Когда мы подошли к Конни Дешотель, ее взгляд оторвался от разговора и остановился на моем лице. Но они не выказали ни малейшего удивления. Вместо этого она добродушно улыбнулась.


"Вам нужна помощь с доступом к AFIS?" - спросила она.


"Откуда ты знаешь?" Я спросил.


"Я звонил тебе в офис этим утром. Но ты уже ушел. Шериф рассказал мне о твоей проблеме. Я отправил ему по факсу скрытые данные в модуль. Удостоверение личности должно быть у вас на столе, когда вы вернетесь в Нью-Иберию ", - сказала она.


Конфронтация, которую я ожидал, внезапно исчезла. Я посмотрел на нее в смятении.


"Ты сделал это", - сказал я.


"Я рад, что мой офис смог помочь. Мне только жаль, что я не мог перезвонить тебе раньше. Не хотели бы вы присоединиться к нам? Это Дон Риттер. Он в Первом округе Нового Орлеана ", - сказала она.


Риттер протянул руку, и я взяла ее, как ты делаешь, когда подавляешь свои чувства и знаешь, что позже пожалеешь об этом.


"Я уже знаю Хелен. Раньше ты была счетчиком в полиции Нью-Йорка, - сказал он.


"Да, ты был близок с Джимом Гейблом", - сказала она, улыбаясь.


Я повернулся и посмотрел прямо в лицо Хелен. Но она не позволила себе увидеть выражение моего лица.


"Джим поддерживает связь с офисом мэра", - сказал Риттер.


"Как насчет того, что эта неуклюжесть с застежкой-молнией пропадает даром? Помнишь его? Вы с Джимом обычно оставляли его подключенным в клетке, - сказала Хелен.


"Трагическое событие. На днях все смеялись пять минут на перекличке ", - сказал Риттер.


"Мы должны идти. Спасибо за вашу помощь, мисс Дешель, - сказал я.


"В любое время, мистер Робишо", - ответила она. Она выглядела прелестно в своем белом костюме, ее оливковая кожа потемнела от загара, кончики волос выгорели на солнце. Серебряный ангел, приколотый к ее лацкану, плыл в свете. "Приходи к нам снова".


Я подождал, пока мы не оказались на парковке, прежде чем направить свой гнев на Хелен.


"Это было непростительно", - сказал я.


"Ты должен иногда заставлять их морщиться", - сказала она.


"Это не тебе решать, Хелен".


"Я твой партнер, а не водитель. Мы работаем над одним и тем же делом, Дэйв."


Воздух, поднимающийся от цемента, был горячим и насыщенным влажностью, и дышать было трудно. Хелен сжала мое предплечье.


"В своем воображении ты расследуешь дело своей матери и думаешь, что никто тебе не поможет. Это неправда, бвана. Мы - команда. Мы с тобой собираемся сделать их религиозными на этом ", - сказала она.


Если действительно человек, который вломился в хижину Личика, был тем же человеком, который убил Зиппера Клама, то джиггер по имени Стив Андрополис был наполовину прав относительно его личности. Национальный центр криминальной информации сказал, что отпечаток, который мы отправили через AFIS, принадлежал некоему Джонни О'Рорку, который окончил среднюю школу в Детройте, но вырос в округе Летчер, штат Кентукки. Девичья фамилия его матери была Ремета. В возрасте двадцати лет он был приговорен к двум годам заключения в тюрьме штата Флорида в Рейфорде за ограбление и хранение инструментов взломщика и краденого имущества.


Находясь в тюрьме, он был подозреваемым в убийстве рецидивиста ростом шесть с половиной футов и весом 280 фунтов по имени Джеремайя Бун, который систематически насиловал каждую рыбу или нового заключенного в своем отделении.


Хелен сидела, облокотившись на угол моего стола, и читала с листов, которые были отправлены нам по факсу Департаментом исправительных учреждений Флориды в Таллахасси.


"Насильник, этот парень Бун? Его забили молотом в его камере. Тюремный психолог говорит, что О'Рорк, или Ремета, был обычным ударом для восьми или девяти парней, пока кто-то не превратил Буна в свечу. Ремета, должно быть, нажил себе косточки, подожгв Буна, - сказала она, затем подождала. "Ты слушаешь?"


"Да, конечно", - ответил я. Но я не был. "Конни Дешотель, казалось, была на площади. Почему она ошивается не с тем копом, с этой желтой башкой, как его зовут, Риттер?"


"Может быть, они просто столкнулись друг с другом. Она начала свою карьеру в полиции Нью-Йорка."


"Она преградила нам путь, затем упала на спину, чтобы посмотреть направо", - сказал я.


"Она достала нам документы. Забудь об этом. Что ты хочешь делать с Реметой, или О'Рорком, или как он там себя называет?" Сказала Хелен.


"Вероятно, он получил аванс за убийство Маленького лица. Кто-то, кроме нас, сейчас им недоволен. Может быть, сейчас самое время начать подниматься на другую сторону ".


"Как?" - спросила она.


Я выглянул в окно как раз в тот момент, когда бордовый "кадиллак" Клита Персела подъехал к обочине, а на пассажирском сиденье сидела Пассион Лабиш.


9


Я ПОШЕЛ ПО коридору ко входу в здание, но шериф остановил меня.


"Персел где-то там", - сказал он.


"Я знаю. Я собираюсь встретиться с ним, - сказал я.


"Держите его подальше отсюда", - ответил он.


"Ты слишком строг к нему".


"Хочешь мою работу, баллотируйся в президенты. Я не хочу, чтобы он был в здании ".


Я смотрела ему в спину, когда он уходил, его слова жгли мне лицо. Я догнал его.


"Это не Персел. Дело в том, с кем он сейчас. Я думаю, что она беспокоит совесть нескольких людей здесь, - сказал я.


"Ты переходишь все границы".


"При всем уважении, вы тоже, сэр", - ответил я и вышел на улицу.


Клит шел ко мне от обочины. На нем был светлый костюм, коричневая шелковая рубашка и темный галстук с крошечными цветочками, а его широкополую шляпу заменила панама с зеленым козырьком, встроенным в поля.


"Что ты делаешь со страстью?" Я спросил.


"Я отвез ее в клинику в Лафайет".


"Для чего?"


"Она посещает там дерматолога или что-то в этом роде. Она не хотела говорить об этом ".


"Ты не ответил на мой вопрос. Что ты с ней делаешь?"


"Не твое собачье дело, Стрик".


Мы стояли вот так, в полуденную жару, тени огромного белого здания суда падали на лужайку позади нас. Затем лицо Клита смягчилось, и его глаза отвели от меня взгляд и вернулись снова.


"Я взял ее покататься, потому что она мне нравится. Мы собираемся поужинать и сходить в кино. Хочешь присоединиться?" он сказал.


"Я хочу поговорить с тобой наедине".


"Да, в любое время, когда я могу быть полезен. Спасибо за гостеприимство", - сказал он, вернулся в "кадиллак" и уехал. Страсть улыбнулась мне, убирая волосы с одного глаза кончиками пальцев.


Клит зашел в магазин наживок, когда я закрывался тем вечером. Он открыл бутылку пива "Дикси" и выпил ее у стойки. Я села рядом с ним с бутылкой "Доктора Пеппера". "Я сожалею о сегодняшнем дне. Я просто иногда беспокоюсь о тебе, Клетус, - сказала я.


"Ты думаешь, я перегибаю палку из-за страсти?"


"Ты спустил меня по пожарной лестнице с двумя пулями в спине. Мне не нравится видеть, как тебе причиняют боль ".


"Она заставляет меня чувствовать себя молодым. Что в этом плохого?"


Я положила руку ему на затылок. Запекшиеся чешуйки на его коже были жесткими, как вздувшаяся краска. "В этом нет ничего плохого", - сказал я.


"Так почему ты хотел поговорить наедине?"


"Мы думаем, что стрелялка Zipper Clum - это продукт Кентукки, родом из Мичигана. Его настоящее имя Джонни О'Рорк, но он известен как Ремета. Он дважды участвовал в Рейфорде. Он также стал экспертом по тюремным романам ".


"Тот же парень, который собирался сделать "Маленькое личико"?"


"Вот как я это вижу".


"Джиггер сказал, что у Реметы не было простыни".


"Ты когда-нибудь знал жвачку, которая рассказала всю историю правильно?"


"Итак, Ремета сорвал заказ, и теперь он в дерьме с тем, кто дал ему контракт. Это то, что ты собирался мне сказать?"


"Примерно так".


Он ухмыльнулся и отпил из своего пива. "И ты думаешь, мы должны сделать жизнь как можно более запутанной для всех вовлеченных в это плохих парней?"


"У кого в Новом Орлеане лучший источник холодных закусок?" Я спросил.


"Раньше это был Томми Кэррол, пока кто-то не вымыл для него овсянку. Прямо сейчас?" Он почесал линию роста волос и задумался. "Ты когда-нибудь слышал о банде Восемнадцатой улицы в Лос-Анджелесе? Они здесь, что-то вроде канализационной опухоли, метастазирующей по всей стране. Никогда не думал, что буду скучать по жирным шарикам ".


На рассвете следующего дня я ПОЕХАЛ по Ист-Мэйн под сводчатую сень живых дубов, окаймлявших улицу, и заехал за Клетом в квартиру, которую он снял в центре города. Луна все еще была высоко, воздух был тяжелым от запаха ночных цветов, мокрых деревьев, бамбука и воды, которая просочилась глубоко в почву и навсегда осела вокруг камня и кирпичной кладки.


Но три часа спустя мы с Клетом были в сельской местности к северу от Нового Орлеана, которая с точки зрения токсичности, вероятно, не имеет экологического эквивалента в стране. Нефтехимические заводы на краю заболоченных земель сбрасывают свои отходы в канализацию и леса, систематически убивая в них все живое, покрывая почву вязким, застывшим веществом, напоминающим замазку с прожилками всех цветов радуги.


Человек, которого мы искали, Гарфилд Джефферсон, жил в конце ряда лачуг с жестяными крышами, оставшихся со времен корпоративных плантаций. Дождевая канава перед домом была забита мусором из пенопласта, двор завален мягкой мебелью.


"Этот парень - торговец оружием?" Я сказал.


"Он создает зоны свободного огня для проживания других людей и не высовывается в Шитсвилле. Не обманывайтесь и его улыбкой. Он выпускник магистрали Пеликан-Бей ", - сказал Клит.


Кожа Гарфилда Джефферсона была такой черной, что отливала пурпуром, по крайней мере, в бесцветном полумраке его крошечной гостиной, где он сидел на мягком диване, расставив ноги, и ухмылялся нам. Ухмылка не сходила с его лица, как будто уголки его рта были прихвачены рыболовными крючками.


"Я вас всех не понимаю. Ты говоришь, что ты коп из Новой Иберии, и какой-то чувак назвал тебе мое имя?" он сказал.


"Джонни Ремета говорит, что ты продал ему деталь, с которой он сделал застежку-молнию Неуклюже. Это ставит тебя глубоко в тупик, Гарфилд, - сказал я.


"Это все ново для меня, чувак. В любом случае, как получилось, что парень рассказывает тебе это? Он просто разгуливает на свободе, убивает людей, запрашивает информацию из телефонной будки?" Джефферсон сказал.


"Потому что он облажался с хитом не для тех людей, и он знает, что его задница висит над костром. Итак, он хочет заключить сделку, и это означает, что он отказывается от нескольких никелевых гнойных голов вроде вас в качестве акта доброй воли ", - сказал Клит.


Джефферсон смотрел в окно, ухмыляясь ничему, или, возможно, очертаниям химического завода, который возвышался над лесом, полным голых деревьев. Его волосы были выбриты почти наголо, на широких плечах под футболкой бугрились мышцы. Он натянул бейсболку задом наперед на голову и поправил ее, его глаза светились самодовольством.


"Перевернутая кепка в Луизиане означает, что парень не употребляет наркотики. Вы, белые, этого не поняли. Ты видишь ниггера в шляпе, надетой задом наперед, ты думаешь: "Подлый ублюдок, собирается угнать мою машину, залезть в хлеб моих дочерей". Я не торговал оружием, чувак. Скажи этому крекеру, что он назовет мое имя, я найду его хижину. У меня слишком много вещей в куртке, чтобы сидеть спокойно ради этого дерьма ", - сказал он. Он безобидно улыбнулся нам.


Клит встал со своего стула и остался стоять в поле зрения Джефферсона. Он взял керамическую лампу, единственный яркий предмет в комнате, и рассмотрел логотип мотеля на ее нижней части.


"У тебя толстая куртка, да?" Я сказал.


"Жители восемнадцати улиц всегда добираются до Пеликан-Бей. Карантин на двадцать три часа. Но я покончил со всем этим. Я возвращаюсь сюда, чтобы быть с родными ", - сказал Джефферсон.


Клит разбил лампу о голову Джефферсона сбоку. Кусочки керамики посыпались на диван и на колени Джефферсону. На мгновение его лицо было ошеломленным, глаза расфокусированными, затем уголки рта снова на проволочках потянулись вверх.


"Видишь ли, когда у людей проблемы с весом, они постоянно злятся, у них сильно встает, потому что они толстые и уродливые и не хотят, чтобы в их ванных комнатах не было зеркал в полный рост", - сказал Джефферсон.


"Ты думаешь, ты смешной?" Сказал Клит и ударил его ладонью по уху. "Скажи мне, что ты забавный. Я хочу это услышать ".


"Клит", - тихо сказала я.


"Не лезь в это дело, Стрик". Затем он сказал Джефферсону: "Вы помните, что тех троих детей из начальной школы застрелили на игровой площадке за Эспланадой? Ходят слухи, что ты продал "Узи" стрелявшему. Ты хочешь что-то сказать по этому поводу, умник?"


"Свободное предпринимательство, ублюдок", - сказал Джефферсон ровно, ухмыляясь, его язык был толстым и красным на зубах.


Клит левой рукой завязал футболку Джефферсона, а правым кулаком ударил Джефферсона в лицо, затем стащил его с дивана и швырнул на пол. Когда Джефферсон начал приподниматься на руках, Клит ударил его подошвой ботинка в челюсть.


"Похоже, ты только что выплюнул несколько зубов, Гарфилд", - сказал Клит.


"Отойди от него, Клит", - сказал я.


"Нет проблем. Прости, что я не справился с этим выдающимся афроамериканцем. Ты слышишь это, Гарфилд? Я зайду как-нибудь позже и еще раз извинюсь, когда мы будем одни ".


"Я серьезно, Клит. Подожди меня в грузовике ".


Клит вышел во двор и позволил ширме захлопнуться за ним. Он оглянулся на меня, его лицо все еще было темным, во рту незажженный "Лаки Страйк". Я помогла Джефферсону вернуться на диван, нашла полотенце в ванной и вложила его ему в руку.


"Мне жаль, что так получилось", - сказал я.


"Ты хороший парень в роли, да?" - ответил он.


"Это не притворство, партнер. Клит тебя порвет".


Джефферсон плотнее прижал полотенце ко рту и закашлялся собственной кровью, затем посмотрел на меня, на этот раз без усмешки, в его глазах не было блеска банальной природы мира, в котором он жил.


"Я не продавал этот кусок крекеру. Он хотел такую же, но получил ее не от меня. У него в крови какая-то мерзкая дрянь. Мне не нужно его горе", - сказал он.


"О чем ты говоришь?"


"Он делает это по найму. Но если бы в этом не было денег, он бы все равно это сделал. Ты говоришь, он облажался с хитом? Я в это не верю. Ему это нравится, чувак. Кто-то хорошенько отделал этого чувака ".


Мы с Клетом поехали во Французский квартал, затем через реку в Алжир. Мы поговорили с проститутками, сутенерами, домушниками, киоскерами, притонами, грабителями с сильной рукой, скупщиками краденого, угонщиками автомобилей, мелкими мошенниками, наркоманами и торговцами крэком, со всем населением, которое цепляется за нижнюю часть города, как нематоды, прогрызающие себе путь сквозь недра ухоженного газона. Казалось, никто из них ничего не знал о Джонни Ремете.


Но бывший боксер, который держал салун в журнале, сказал, что слышал, что новый человек в городе купил полдюжины чистых пистолетов у каких-то чернокожих парней, которые ограбили магазин спортивных товаров.


"На кого он работает, Голди?" Я спросил.


"Если он натер воском застежку-молнию, то человеческая раса", - ответил он.


В сумерках, когда солнце было всего лишь оранжевым пятном над крышами, а ветер осыпал песком и каплями дождя, мы нашли одного из детей, которые вломились в магазин спортивных товаров. Клит снял его со смоковницы на улице из благотворительного проекта Святого Томаса.


Ему было четырнадцать лет, и он носил короткие штаны цвета хаки и теннисные туфли без носков. Пот стекал с его волос и прорезал морщины в пыли на его лице.


"Это вдохновитель группы. Те, кто сбежал, моложе его, - сказал Клит. "Как тебя зовут, вдохновитель?"


"Луи".


"Где живет парень, которому ты продал оружие?" - Спросил Клит.


"Наверное, где-то в центре".


"Откуда ты это знаешь?" Я спросил.


"Потому что он поехал в сторону центра города. В том же направлении, куда движется трамвай."


"Довольно умный вывод, Луис. Сколько он дал тебе за оружие?" Сказал Клит.


"Сто долларов".


"За шесть стволов?" Сказал Клит.


"Он сказал, что у него больше нет денег. Он показал нам свой бумажник. В ней больше не было денег ".


"Из одного из этих пистолетов кого-то убили, Луис", - сказал я.


Он смотрел в пространство, как будто мои слова и реальность, которую они предполагали, не имели никакого отношения к его жизни. Он, должно быть, весил фунтов восемьдесят. Он был похож на перевернутого муравья, с маленькими ушами, крючковатыми зубами и глазами, которые были слишком большими для его лица. Его колени и локти были в струпьях, футболка прилипла к груди засохшей пищей.


"Что ты сделал с деньгами, партнер?" Я спросил.


"У меня не было возможности ничего не делать. Большие дети забрали ее. Мы собирались на шоу. У вас есть лишняя мелочь?"


Его глаза моргали в тишине, пока он ждал ответа.


Чего мы достигли? Не было способа определить. Мы пустили слух по улицам, что Джонни Ремета был готов выдавать людей из преступного мира Нового Орлеана. Возможно, либо он, либо люди, которые дали ему контракт на Зиппер Клам и Личико Дотрива, будут вынуждены выйти на солнечный свет. Но в ту ночь я слишком устал, чтобы беспокоиться.


Когда мне было девятнадцать, я работал на морской сейсмографической установке, называемой "дудлбаг", на нефтяном месторождении. Это было летом 1957 года, когда ураган "Одри" обрушил приливную волну из Мексиканского залива на вершину Камерона, штат Луизиана, разрушив город до основания, убив сотни людей.


В течение нескольких недель после этого тела находили в развилках камедных деревьев на болоте или внутри островков вырванных с корнем кипарисов, которые выплыли из заболоченных мест в залив. Иногда длинные, покрытые резиной записывающие кабели, которые мы протягивали с носа и кормы переносной буровой баржи, зависали на затонувшем дереве посреди бухты или реки, и члену команды на джагботе приходилось спускаться за ними.


Вода была теплой от солнечного жара, темно-коричневой от грязи и мертвых гиацинтов. Парень, который перелез через планшир и подтянулся, перебирая руками, к загрязненному месту на канате, сделал это без света. Солнце, несмотря на то, что небо было абсолютно белым, не могло пробиться сквозь слои ила в воде, и ныряльщик обнаружил, что плывет вслепую среди изваянных водой заостренных концов ветвей деревьев, которые впивались ему в лицо, как пальцы. Если ему повезет, трос отвяжется от одного сильного рывка в нужном направлении.


Поздним июльским днем я проплыл пятнадцать футов, пока не коснулся гладкого, покрытого грязью ствола огромного кипариса. Я на ощупь пробирался по коре, пока не наткнулся на корневую систему, затем размотал кабель и протянул его к себе по бокам стержневого корня.


Серое облако грязи разрасталось вокруг меня, как гриб, как будто я потревожил оболочку холодного воздуха, заключенную в пасти корневой системы дерева. Внезапно тело женщины поднялось из ила рядом со мной, ее волосы скользнули по моему лицу, ее платье развевалось над нижним бельем, кончики ее унизанных кольцами пальцев скользнули по моему рту.


Никто на джагботе не видел ее, и некоторые из команды не поверили истории, которую я им рассказал. Но женщина, которая была схвачена и крепко удерживалась кипарисом, освобождена только для того, чтобы снова быть потерянной, жила со мной в моих снах много лет. Память о ней имела силу перекрыть мне трахею и украсть воздух из моих легких.


Сегодня вечером она вернулась, хотя и в другой форме.


Во сне была ночь, воздух был густым, едким и сладким одновременно от дыма далекого костра. Я увидел свою мать, Мэй Робишо, на грунтовой дороге, которая вела мимо освещенного неоновым светом танцевального зала. Дорога была окаймлена с обеих сторон полями, на которых росли толстые стебли пурпурного тростника, их листья шелестели на ветру. Она бежала по грунтовой дороге в розовой униформе, которую надевала для работы в пивном саду, ее руки были протянуты, рот широко раскрыт в отчаянной мольбе. Двое полицейских бежали за ней, их руки держали револьверы в кобурах, чтобы они не выпали на землю.


Я был не в состоянии пошевелиться, бессильно наблюдая, как поток воды вырвался из залива в конце грунтовой дороги и с ревом понесся к ней между стенами сахарного тростника. Она споткнулась и упала, и корневые системы с полей обвили ее тело, как белые черви, и крепко держали, пока вода струилась по ее бедрам, груди и шее.


Теперь я мог ясно видеть ее глаза и рот и прочитать свое имя на ее губах, затем поток сомкнулся над ее головой, и я сел в кровати, мое лицо покрылось потом, легкие горели, как будто в них влили кислоту.


Я сидел на кухне, в темноте, мое сердце сжималось в груди. Я пошел в спальню и вернулся снова, со своим пистолетом 45 калибра в руке, моя ладонь на рукоятках была влажной. В своем воображении я видел двух полицейских, которые преследовали мою мать по дороге, видел небесно-голубую их форму, отблеск луны на их щитах, рукоятках револьверов и вощеных оружейных поясах, видел в них все, кроме их лиц. Я хотел стрелять из своего оружия, пока ствол не станет прозрачным от жара.


Когда Бутси положила руку мне на спину, я дернулся, как будто прикоснулся к горячему железу, затем положил пистолет 45-го калибра на стол и уткнулся лицом ей в живот.


10


О В субботу я проснулся рано, до восхода солнца, чтобы помочь Батисту, пожилому чернокожему мужчине, который работал у меня, открыть лавку с приманками и разжечь барбекю, на котором мы готовили цыплят и мясо для наших полуденных клиентов. Я снял Треножника, любимого трехногого енота Алафэр, с цепи и посадил его на кроличью клетку с миской воды и миской рыбных обрезков. Но он спрыгнул на землю и пошел впереди меня через ореховые заросли и дубы и через грунтовую дорогу к причалу, покачивая хвостом и задней частью.


Они с Батистом враждовали годами: Трипод разбрасывал буден по всему прилавку, крушил коробки с жареными пирогами и шоколадными батончиками, Батист гонялся за ним по причалу с метлой, угрожая сварить его в кастрюле. Но в конце концов они объявили перемирие, то ли из-за своего повзросления, то ли из-за признания их взаимной несговорчивости. Теперь, когда бы Алафер или я ни отпускали штатив, он обычно направлялся к причалу, открывал ширму и спал на холодильнике за прилавком. На прошлой неделе я видел, как Батист с ревом мчался по протоке на подвесном моторе, а на носу стоял треножник, его лицо было обращено к ветру, как украшение на капюшоне.


Когда я зашел в магазин, Батист пил чашку кофе, глядя через сетчатое окно на болото.


"Ты когда-нибудь видел такую красную луну в это время года?" он сказал.


"Ветер усиливается. В воздухе много пыли, - сказал я.


Он был крупным мужчиной, мускулы на его плечах были как шары для крокета; его расклешенный комбинезон и белая футболка казались пришитыми к его коже.


"Старые люди говорят, что во времена рабства под такой луной, как эта, землю заливали свиной кровью", - сказал он.


"Почему?" Я спросил.


"Сделайте кукурузу и тростник побольше. По той же причине люди убивают аллигатора и сажают его в поле ", - ответил он. "Я видел Клета Персела с Passion Labiche".


"Неужели?"


"От этих девушек одни неприятности, Дэйв. Их родители были сутенерами ".


"Хорошее яблоко может упасть с плохого дерева", - сказал я.


"Скажи это человеку, чьи части были порезаны по всему флоту".


"Я думаю, он сам напросился", - ответил я.


Треножник забрался на прилавок и принюхивался к открытой банке с маринованными огурцами. Батист поднял его на сгибе руки. Хвост треножника был обвит серебряными полосами и мотался взад-вперед между его перевернутыми ногами.


"Нас было десять человек, когда я рос. Каждое утро моя мама пекла на завтрак большую форму с печеньем, но нам нечем было их намазать. Поэтому она держала на столе банку инжирного варенья. Мы потерли печенье о стенку банки, а затем съели его. Мы все смеялись, когда делали это. На дороге каждого есть стекло, Дэйв. Это не значит, что у тебя есть право никого не убивать ", - сказал он.


"Какое это имеет отношение к тому, что Клит видит страсть, Батист?"


"Я знал этих девочек с тех пор, как они были маленькими. Ты видел одно, ты видел и другое. Их никогда не разделяло расстояние больше, чем ручка от метлы ".


"Слишком раннее утро, чтобы спорить с тобой, партнер", - сказал я.


"Я не спорю. Трут есть трут. Я не должен ничего доказывать, я."


Он вышел наружу, в мягкий голубой свет, установил треногу на поручне и начал поливать из шланга катушечные столы на причале, луна была тускло-красной у него за головой.


Позже тем утром я набил конверт черно-белыми фотографиями, сделанными на месте убийства Вашеля Кармуша, и поехал в заколоченный дом Кармуша на байю. Сама собственность, казалось, физически пострадала от содеянного там. Двор по пояс зарос сорняками, галерея была завалена старыми покрышками и тюками сена, которые посерели от гнили. Гнезда желтых курток и грязевиков гудели под карнизом, а сломанная ветряная мельница бесполезно лязгала на сухом, горячем ветру.


Я обошел дом сзади, воссоздавая мысленным взором путь, которым Летти, должно быть, прошла от заднего крыльца к задней части своего дома, где она сняла обувь и халат и смыла кровь с волос и тела садовым шлангом. Замок на задней двери дома Кармуша был уже сломан, и я толкнула дверь, открыв ее, соскребая ее обратно по смятому линолеуму.


Воздух был душным, как в уборной летом, пропитанный запахом гуано летучих мышей и лужами отстоявшейся воды под полом, перегретым жестяной крышей и закрытыми окнами. Зеленое растение, темное, как шпинат, расцвело в сливном отверстии раковины.


Но следы мучений Кармуша от его ползания все еще были видны на линолеуме, как размазанная красновато-черная краска, которая высохла и приобрела хрустящий, зазубренный рисунок сломанных листьев. Но на кухне были и другие пятна - щупальце соединенных точек на стене у плиты и две похожие полосы на потолке. Я коснулся пальцами точек у плиты и почувствовал то, что, я был уверен, было покрытыми коркой физическими останками самого известного электрика Луизианы.


Я еще раз просмотрел фотографии с места преступления. Кровь была разбросана по всему полу, стенам, занавескам на шкафчиках, холодильнику и даже экрану телевизора, который был настроен на старую комедию Лорел и Харди, когда была сделана фотография. Но как кровь с мотыги, тяжелого двуручного инструмента, используемого для вырубки пней и корневых систем, могла создать узоры, подобные тем, что на потолке и стене?


Я прошел через двор к задней части дома Лабишей. Из крана, где Летти умывалась, капала вода в пыль; бочка из-под масла, в которой она пыталась испортить свою одежду и обувь, теперь дымилась от горящих листьев; дом, в котором она выросла, был окружен розами и гардениями, а рыжие белки прыгали с ветвей живых дубов и с грохотом носились по крыше.


Дом пострадал от непогоды, деревянные элементы были изъедены термитами, а белая краска потрескалась от солнца и потускнела от дыма костров, но это все еще было прекрасное место для жизни, частичка довоенной истории, если бы только Летти была здесь, чтобы наслаждаться этим, если бы только она не пожертвовала своей жизнью, чтобы убить такого никчемного человека, как Вашель Кармуш.


"Ты неспроста бродишь вокруг моего дома?" - сказал кто-то позади меня.


"Как дела, Страсть?" Я сказал.


На ней были сандалии и мешковатые джинсы, и она стояла, уперев свои ширококостные руки в бедра.


"Клит говорит, ты думаешь, что он грабитель колыбелей, что я слишком юная цыпочка для мужчины его возраста".


"Он постоянно говорит это женщинам. Это заставляет их испытывать к нему жалость", - ответил я.


"Что ты делал у дома Кармуша?" - спросила она.


"Мой пожилой чернокожий друг упоминал, что вы с Летти были неразлучны. Как будто, если кто-то видел одного из вас, он автоматически видел другого."


"И что?"


"Что ты делал в ту ночь, когда Кармуш получил это?"


"Прочитайте отчет о судебном разбирательстве. Я не заинтересован в том, чтобы снова покрывать ту же самую старую территорию. Скажи мне кое-что. У тебя проблемы с тем, что твой друг встречается со мной, потому что я креол?"


"Тебе придется найти другую подушечку для иголок, Страсть. Увидимся, - сказал я и пошел через двор под тенистыми деревьями к своему грузовику.


"Да, ты тоже, большая шишка", - сказала она.


Когда я ехал обратно по дороге, она несла к обочине по наполненному мусорному баку в каждой руке, ее грудь и тяжелые руки раздулись от ее физической силы. Я помахал рукой, но мой грузовик, казалось, проскользнул мимо ее взгляда, а она этого даже не заметила.


В тот день губернатор Белмонт Пью провел пресс-конференцию, предположительно, чтобы поговорить о казино, игровых автоматах на ипподромах штата и проценте доходов от азартных игр, который должен идти на повышение зарплаты школьным учителям.


Но Бельмонт не выглядел уютным. Его галстук съехал набок, кончик одного воротничка загнулся вверх, глаза горели, лицо цветом и текстурой напоминало вареную ветчину. Он продолжал глотать воду, как будто у него было обезвоживание или он пытался подавить отрыжку от вчерашнего виски.


Затем один репортер встал и задал Бельмонту вопрос, которого он боялся: "Что вы собираетесь делать с Летти Лабич, губернатор?"


Бельмонт потер рот ладонью, и микрофон уловил звук его мозолей, царапающих бакенбарды.


"Извините, у меня сегодня заболело горло, и я не могу нормально говорить. Я даю отсрочку казни на неопределенный срок. Пока она подает апелляции в суды. Этого требует закон ", - сказал он.


"Что вы имеете в виду под "неопределенным", губернатор?"


"У меня во рту кукурузные оладьи? Это значит то, что я сказал ".


"Вы хотите сказать, что даже после ее апелляции в Верховный суд вы собираетесь продлить отсрочку, или вы планируете увидеть, как ее казнят? Это не сложный вопрос, сэр ", - сказал другой репортер, мужчина в галстуке-бабочке, улыбаясь, чтобы сделать оскорбление приемлемым.


Затем, всего на мгновение, Бельмонт поднялся до уровня искренности и порядочности, на который я не думал, что он способен.


"Вам всем нужно кое-что понять. Мы говорим о человеческой жизни. Это не просто статья в ваших газетах или в вашем телешоу. Вы все можете воспринимать мои замечания как угодно, черт возьми, но, клянусь Богом, я собираюсь делать то, что подсказывает мне моя совесть. Если это кого-то не устраивает, они могут загнать опоссума на камедный пень ".


Помощник подошел вплотную к Бельмонту и что-то сказал ему на ухо. Лицо Бельмонта было бесстрастным, как у провинившегося человека, уставившегося в стробоскоп. Зрителю не потребовалось много времени, чтобы понять, что редкий момент пришел и ушел.


Бельмонт моргнул, и его рот неуверенно изогнулся, прежде чем он заговорил снова.


"Я избранное должностное лицо. Я собираюсь исполнить свой долг перед народом Лу'саны. Это значит, что когда апелляции закончатся, я должен буду соблюдать закон. У меня нет личного выбора… Вот и все. На столе в задней части зала есть бесплатная еда и напитки." Он сглотнул и уставился в пространство, его лицо было пустым и бескровным, как будто слова, которые он только что произнес, были сказаны кем-то другим.


На следующее утро я прочитал отчет коронера о смерти Вашеля Кармуша. Оно было подписано патологоанатомом на пенсии по имени Эзра Коул, высохшим, работающим неполный рабочий день дьяконом в фундаменталистской конгрегации, состоящей в основном из техасских нефтяников и трансплантологов Северной Луизианы. Он работал в приходе совсем недолго, восемь или девять лет назад. Но я все еще помнил аптеку, которой он владел в медицинском центре Лафайет в 1960-х годах. Он не позволял цветным людям даже стоять в очереди с белыми, требуя, чтобы они вместо этого ждали в вестибюле, пока внутри не останется других посетителей.


Я нашел его в его аккуратном серо-красном бунгало на берегу озера Спэниш, он шлифовал перевернутую лодку на подпилах. Его жена работала в саду за частоколом, на голове у нее была шляпка от солнца. Их лужайка была изумрудно-зеленой благодаря шлангам для промывки и жидкому азоту, их бамбуковые и банановые деревья на заднем дворе изгибались на фоне голубизны озера. Но посреди этого буколического спокойствия Эзра Коул вел войну против любой моды и того, что он считал разрушением моральных традиций.


"Вы спрашиваете меня, как кровь попала на потолок и стену у плиты? Женщина разбросала его повсюду ", - сказал он.


На нем были подтяжки поверх белой рубашки и резиновые сапоги с заправленными внутрь брюками. Его лицо было узким и холеричным, в глазах метались гневные мысли, которые, казалось, имели меньше отношения к моим вопросам, чем к заботам, которые он носил с собой как ежедневное бремя.


"Рисунок был слишком тонким. Кроме того, я не знаю, как она могла пролить кровь на потолок из такого тяжелого инструмента, как мотыга, - сказал я.


"Спроси меня, как она выбила глазное яблоко у него из головы. Ответ в том, что она, вероятно, обладает силой троих мужчин. Может быть, она была под кайфом."


"Анализ на наркотики говорит, что она не употребляла".


"Тогда я не знаю".


"Было ли второе оружие, доктор?"


"Все это есть в отчете. Если вы хотите помочь той женщине, молитесь за ее душу, потому что я не покупаю обращения смертников.


"Я думаю, что кровь на потолке была разбрызгана ножом, или бритвой парикмахера, или серпом для сорняков", - сказал я.


Его лицо потемнело; его глаза искоса взглянули на жену. Его рука сильно сжала мою руку.


"Подойди сюда со мной", - сказал он, толкая меня и идя со мной к моему грузовику.


"Извините, но уберите от меня свою руку, доктор Коул".


"Вы слышите мои слова, мистер Робишо. Я знаю родственников Вашеля Кармуша. Им не нужно страдать больше, чем они уже имеют. Нет ничего, что требовало бы присутствия патологоанатома, чтобы усугубить боль выживших. Вы понимаете меня, сэр?"


"Ты хочешь сказать, что солгал на вскрытии?"


"Следи за своим языком".


"Там было второе оружие? Что означает, что мог быть второй убийца."


"Он был сексуально изувечен. Пока он был еще жив. Какая разница, какое оружие она использовала? Эта женщина развратна. Ты пытаешься отделаться от нее? Где твой здравый смысл, чувак?"


На закате того же дня Батист позвонил с причала.


"Дэйв, здесь внизу мужчина не хочет подниматься к дому", - сказал он.


"Почему бы и нет?"


"Держись". Я слышал, как Батист положил трубку на стойку, отошел от нее, затем снова взял ее в руку. "Он снаружи, где он не может меня услышать. Я думаю, что он грустный парень из-за его лица ".


"Его зовут Майк или Мика или что-то в этом роде?"


"Я пойду топором".


"Неважно. Я сейчас спущусь ".


Я спустился по склону к причалу. Пурпурная дымка висела на деревьях, и птицы взлетали на ветру, который дул над мертвым кипарисом на болоте. Мужчина, который был шофером Коры Гейбл, стоял, облокотившись на поручни в конце причала, и смотрел на протоку, его лицо скрывалось в тени. Рукава его рубашки были закатаны, а на бицепсах были вытатуированы свернувшиеся зеленые и красные змеи, чьи клыки загибались в собственные хвосты.


"Ты Мика?" Я сказал.


"Это верно".


"Могу я вам помочь?" Я спросил.


"Может быть, вы сможете, мисс Перес".


"Жена Джима Гейбла?"


"Я называю ее по экранному имени. Мужчина, который женится на ней, должен взять ее фамилию, а не наоборот ".


Его правый глаз мерцал, едва видимый за узловатой опухолью, которая деформировала одну сторону его лица и обнажала зубы в уголках рта. Его волосы были соломенного цвета, аккуратно подстрижены и причесаны, как будто его личный уход мог свести на нет шутку, которую сыграла с ним природа.


"Все дело в ипподроме. За пределами Луна Мескалеро, Нью-Мексико", - сказал он.


"Прошу прощения?"


"Мистер Гейбл уговорил ее купить там раскладушку. Он строит ипподром. Он пытался сделать это годами. Вот откуда я родом. Я был пьяницей, завсегдатаем карнавалов, тем, что они называют geek act, до того, как в моей жизни появилась эта женщина ".


"Она кажется особенным человеком", - сказал я.


Он повернул лицо к свету электрических ламп и посмотрел мне прямо в глаза.


"Я отсидел девять месяцев в окружной дорожной банде, мистер Робишо. Однажды я дерзил наемному убийце, и он затащил меня за фургон и набросал палок мне на голову. Когда я попытался встать, он плюнул на меня, ткнул в ребра и бил кнутом, пока я не заплакал. Мисс Перес видела это со своего крыльца. Она позвонила губернатору Нью-Мексико и пригрозила зайти в его офис с репортером и дать ему пощечину, если меня не выпустят из тюрьмы. Она дала мне работу и кирпичный коттедж с кондиционером, в котором я мог жить, когда другие люди прятали от меня своих детей ".


"Я не знаю, что я могу сделать, Мика. Нет, если только Джим Гейбл не совершил какого-нибудь преступления ".


Он пожевал кожу на подушечке большого пальца.


"Мужчина, который не уважает одну женщину, не будет уважать и другую", - сказал он.


"Прошу прощения?"


Он снова вгляделся в тени, его голова моталась взад-вперед на шее, как будто подыскивая слова, которые не ранили бы.


"Он неуважительно отзывается о мисс Перес в присутствии других мужчин. Она не единственная. Имя вашей жены Бутси?"


"Да", - ответила я, кожа вокруг моих висков напряглась.


"Он наговорил о ней грязных вещей полицейскому по имени Рит-тер. Они смеялись над ней ".


"Я думаю, тебе пора уходить".


Он раскрыл ладонь, как перчатку полевого игрока, уставился на нее и стер грязь с пятки кончиками пальцев.


"Мне сказали убираться с мест получше. Я пришел сюда из-за мисс Перес. Если ты не заступаешься за свою жену, это твое личное чертово дело, - сказал он и протиснулся мимо меня, его рука задела мою.


"Ты держись", - сказала я и погрозила ему пальцем. "Если у тебя есть разногласия с Джимом Гейблом, сделай это сам".


Он направился обратно ко мне, зубы в уголках его рта поблескивали в фиолетовых сумерках.


"Люди приходят на the geek act, чтобы посмотреть на такого человека, как я, снаружи и не заглядывать внутрь себя. Еще раз ткнешь мне пальцем в лицо, и я сломаю его, будь проклят полицейский ", - сказал он.


Той ночью бушевал шторм. Дождь бил по дому, сбегал с карниза, заплетался и хлестал в свете, падавшем из окон. Как только начались десятичасовые новости, на кухне зазвонил телефон.


Акцент был из Восточного Кентукки или Теннесси, произношение мягкое, звук "р" почти исчез из слов, гласные круглые и глубокие в горле.


"Нет смысла пытаться отследить этот звонок. Я не использую наземную линию ", - сказал он.


"Я собираюсь высказать предположение. Джонни Ремета?" Я сказал.


"У меня есть совпадение со мной. Может быть, ты несешь ответственность. Я не могу быть уверен."


"Тогда убирайся из города".


"Я этого не делаю".


"Зачем ты мне позвонил?"


"Сэр, вы сказали людям, что я стукач. Что дает тебе право так лгать? Я тебя даже не знаю ".


"Войдите. Еще не поздно все изменить. Никто не оплакивает неуклюжую застежку-молнию."


"Вы должны исправить то, что вы сделали, мистер Робишо".


"Ты занимаешься неправильной работой, чтобы требовать возмещения ущерба, партнер".


"Чего требовать?"


"Послушай, ты бы не стал доводить до конца работу на месте Личика Дотрива. Может быть, у тебя есть качества, о которых ты не думал. Встретимся где-нибудь".


"Ты шутишь?"


Я не ответил. Он подождал в тишине, затем прочистил горло, как будто хотел продолжить разговор, но не знал, что сказать.


Линия оборвалась.


Наемный убийца, который называет вас "сэр"?


11


В ВОСЕМЬ часов утра в понедельник шериф остановил меня, как только я вошел в парадную дверь управления. К его челюсти, где он порезался во время бритья, был прилеплен маленький кусочек запекшейся от крови оберточной бумаги.


"Спустись в холл и поговори со мной минутку", - сказал он.


Я последовал за ним в его кабинет. Он снял пальто, повесил его на стул и посмотрел в окно. Он прижал костяшки пальцев к нижней части позвоночника, как будто избавляясь от острой боли в спине.


"Закрой дверь. И еще задерни штору, - сказал он.


"Это из-за того, что было на днях?"


"Я говорил тебе, что не хочу, чтобы Клит Персел был здесь. Я считаю, что это разумная просьба. Ты истолковал это как означающее, что у меня проблемы с совестью из-за Летти Лабич ".


"Может быть, тебе просто не нравится Персель. Я прошу прощения за то, что подразумевал что-то другое, - сказал я.


"Ты был в отпуске, когда Кармуш был убит. Тебе не обязательно было прикладывать к этому руку ".


"Нет, я этого не делал".


"Прокурор просил смертную казнь. Решение было не за нами ".


"Кармуш был педофилом и садистом. Одна из его жертв находится в камере смертников. Эта дорога просто так не пройдет, шериф."


Краска перешла с его шеи на лицо. Он повернул голову, чтобы заговорить, но ни слова не слетело с его губ. Его профиль был точен, как у индейца на фоне окна.


"Не перекладывай это на меня, Дэйв. Я этого не потерплю ", - сказал он.


"Я думаю, мы должны возобновить дело. Я думаю, что второй убийца на свободе ".


Он расширил глаза и сказал: "У вас, ребята, в А.А. есть выражение, что это такое, "пьяные досуха"? Ты попал в ситуацию, из которой не можешь выбраться, поэтому создаешь еще одну проблему и эмоционально упиваешься ею. Я говорю о смерти твоей матери. Это единственная причина, по которой я не отстраняю тебя от работы ".


"Это все?" Я сказал.


"Нет. Коп из отдела убийств Нового Орлеана по имени Дон Бэттер ждет в вашем офисе, - ответил он. "Порок горького".


"Хорошо. Разберитесь с ним в этом, - сказал шериф и оперся ладонями о подоконник, вытягиваясь всем телом, чтобы облегчить боль в пояснице.


Дон Бьюттер, детектив в штатском, которого Хелен называла гелевая голова, сидел в кресле перед моим столом и чистил ногти над корзиной для мусора золотым перочинным ножом. Его глаза поднялись на меня. Затем он вернулся к работе над своими ногтями.


"Шериф говорит, что вы из отдела убийств", - сказал я.


"Да, я только что переоделся. Я зацепился за неуклюжий чехол на молнии."


"Неужели?"


"Кто сказал тебе и Перселу расспрашивать людей в Новом Орлеане о Джонни Ремете?"


"Он подозревается во вторжении в дом".


"Вторжение в дом, да? Прелестно. Что мы должны делать, если ты выгоняешь его из города из-за страха?"


"Он говорит, что это не его путь".


"Он говорит?"


"Да, он звонил мне прошлой ночью".


Риттер смахнул в корзину остатки ногтей, сложил перочинный нож и положил его в карман. Он скрестил ноги и слегка повернул лодыжку, наблюдая, как свет отражается на чистке его обуви. Его волосы выглядели как покрытые гелем куски толстой бечевки, натянутые сзади на кожу головы.


"Вторжение в дом? Это и есть проникновение в дом Личика Дотрива?" он сказал.


"Маленькая Мордашка говорит, что ты бросил в нее камень. Она пытается изменить свою жизнь. Почему бы тебе не держаться от нее подальше?"


"Я не знаю, что беспокоит меня больше, это дерьмо о разговоре с Реметой или рутина с пострадавшей черной шлюхой. Ты хочешь прижать этого парня или нет?"


"Ты видишь Джима Гейбла?"


"Что насчет этого?"


"Скажи ему, что я собираюсь встретиться с ним во время моей следующей поездки в Новый Орлеан".


Он что-то жевал передними зубами, возможно, крошечный кусочек пищи.


"Так вот что происходит, когда начинаешь все сначала в маленьком городке. Должно быть, тебе хочется иногда полежать в постели. Спасибо, что уделили мне время, Робишо ", - сказал он.


Я выписался из офиса в полдень и пошел домой на ланч. Когда я ехал по грунтовой дороге к дому, я увидел, как синий Lexus приближается ко мне под длинной линией дубов, окаймлявших протоку. Лексус притормозил, и водитель опустил ее окно.


"Как дела, Дэйв?" - спросила она.


"Здравствуйте, мисс Дешель. Ты гостишь по соседству?"


"Мы с твоей женой только что пообедали. Мы старые школьные приятели ".


Она сняла солнцезащитные очки, и тени от листьев задвигались взад-вперед по ее оливковой коже. Трудно было поверить, что ее карьера в правоохранительных органах началась в 1960-х годах. Ее лицо в форме сердца сияло, на шее не было морщин, темные волосы напоминали о здоровье, скрытой энергии и юношеской привлекательности, которые, казалось, не уменьшил возраст.


"Я не знал, что вы все знаете друг друга", - сказал я.


"Сначала она не вспомнила меня, но… В любом случае, мы еще увидимся. Звони мне, если тебе что-нибудь понадобится ".


Она уехала, небрежно махнув рукой.


"Ты ходил в школу с Конни Дешотель?" Я спросил Бутси на кухне.


"Вечерний урок в ЛГУ - НЕТ. Она только что купила дом на выходные в Фосс-Пойнт. Ты выглядишь озадаченным."


"Она странная".


"Она хороший человек. Перестань заниматься психоанализом", - сказал Бутси.


"Она обедала в Батон-Руж с копом полиции Нью-Йорка по имени Дон Риттер. Он настоящий подонок ".


Она повесила кухонное полотенце над краном, повернулась ко мне и позволила своим глазам блуждать по моему лицу.


"Что он сделал?" - спросила она.


"Он крутит диски на черных проститутках. Хелен говорит, что раньше он вымогал деньги у геев в Квартале."


"Значит, он грязный полицейский. Он не единственный, кого ты знал ".


"Он дружит с Джимом Гейблом".


"Я понимаю. Это настоящая тема нашего разговора. Может быть, тебе стоит предупредить меня заранее."


"Гейбл лично осведомлен о смерти моей матери. Я абсолютно убежден в этом, Бутс ".


Она кивнула, скорее самой себе, или комнате, чем мне, затем начала нарезать на кухонном столе жаркое для наших сэндвичей. Она резала сильнее, быстрее, одна рука соскальзывала с костяного набалдашника, который она использовала для хвата, лезвие мясницкого ножа стучало по разделочной доске. Она провела ножом по длинному надрезу на плоском куске мяса и разрезала кроваво-красный помидор на половинки и четвертинки рядом с ним, костяшки ее пальцев побелели. Затем она обернулась и посмотрела на меня. "Что я могу тебе сказать? Что я ненавижу себя за то, что переспала с ним? Что ты хочешь, чтобы я сказал, Дейв?"


В конце недели мне позвонила Конни Дешотель из офиса.


"Дэйв, может быть, нам немного повезло. Вы знаете о рецидивисте по имени Стив Андрополис?" она сказала.


"Он корректировщик, то, что раньше называлось джиггером".


"Он под стражей в Морган-Сити".


"Для чего?"


"Хранение краденого оружия. Он говорит, что знает тебя. Это его четвертое поражение. Он хочет заключить сделку ".


"Андрополис - патологический лжец".


"Может быть. Он говорит, что у него есть информация об убийстве Зиппер Клам. Он также говорит, что знает, как умерла твоя мать."


Солнце стояло высоко и ярко в небе, на тонированных стеклах машин на парковке сверкали белые кинжалы. Я почувствовал, как моя рука напряглась на телефонной трубке.


"Откуда у него эта информация?" Я спросил.


"Я не знаю. Два детектива из полиции Нью-Йорка собираются допросить его сегодня днем. Ты хочешь встретиться с ними там?"


"Один из них Риттер?"


"Возможно. Он взялся за это дело ".


"Что связывает Андрополис?"


"Нет. Он рискует сбежать ".


"Я приму меры, чтобы съездить туда в ближайшие два или три дня. Спасибо, что передали это, мисс Дешель, - сказал я.


"Ты кажешься довольно небрежной".


"Его преступление не в нашей юрисдикции. У меня нет законных полномочий что-либо для него делать. Это значит, что он хочет использовать меня против кого-то другого. Пусть он немного попотеет ".


"Тебе следовало быть прокурором", - сказала она.


"Что он может предложить на Ремете?" Я сказал, как бы запоздало подумав.


"Риттер думает, что он мог продать Ремете оружие, использованное при убийстве Клама. Может быть, он знает, кто заказал убийство."


"Этот предмет был взят со взлома магазина спортивных товаров. Ворами были чернокожие ребята из проекта "Сент-Томас". Андрополис ведет Риттера через препятствия ".


"Я подумал, что могу быть полезен. Удачи с этим, Дэйв. Передай мои наилучшие пожелания своей жене", - сказала она и спокойно повесила трубку.


В тот вечер небо было затянуто желтыми и красными облаками, когда мы с Клетом Перселом спускали лодку на воду на озере Фосс-Пойнт. Я пустил подвесной мотор вниз по длинному каналу, поросшему густым лесом с обеих сторон. Зеленые бревна накатывались на берег вслед за нами, а журавли, белые цапли и большие голубые цапли поднимались на свет и на распростертых крыльях скользили над заливом.


Мы миновали акры плавучих лилий и лотосов, которые только что распустились, затем пересекли другую бухту, впадавшую в ивовое болото, и поставили подвесной мотор на якорь у затопленных кипарисов и камеди тьюпело, наблюдая, как наш след скользит между стволами, серыми, как слоновья шкура.


Клит сидел на вращающемся стуле ближе к носу, его широкополая шляпа низко надвинута на глаза, его синяя джинсовая рубашка промокла от пота между лопатками. Он взмахнул своим удилищем для заброса запястьем, и его приманка из бальзового дерева с тройным крючком изогнулась в воздухе.


"Как дела у тебя и Passion?" Я спросил.


"Очень надежная, биг мон", - ответил он, поворачивая ручку на своей спиннинговой катушке, и приманка зигзагами помчалась по воде к лодке.


Я достала холодную банку пива из холодильника и коснулась тыльной стороны его руки. Он взял его у меня из рук, не оборачиваясь. Я открыла "Доктор Пеппер", выпила его и смотрела, как ветерок колышет кипарисы, треплет листья, как зеленое кружево.


"Почему бы тебе не сказать, что у тебя на уме?" Сказал Клит.


"Я просмотрел стенограмму судебного процесса над Летти Лабич. И Летти, и Passion засвидетельствовали, что Passion проходили прослушивание в ночном клубе Лейк-Чарльз для звукозаписывающей компании scout в ту ночь, когда ее получил Вашель Кармуш ".


"Потому что именно там она была", - сказал Клит.


"Они всегда выступали вместе. Зачем ей проходить прослушивание одной?"


Клит достал свою приманку и лениво стряхнул с нее воду, постукивая двумя тройными крючками по кончику удилища.


"Что ты пытаешься сделать, Полоса? Привнести в это страсть? Чего мы добьемся?"


"Я думаю, что обе сестры лгут о том, что произошло той ночью. О чем это тебе говорит? Летти уже в камере смертников. Ей нечего терять".


"Государственного палача изрубили на сосиски, и кто-то за это заплатит. Ты помнишь дело Рикки Рэя Ректора в Арканзасе? Парню сделали лоботомию. Он был похож на черную кашу, налитую в тюремный комбинезон. Но он убил полицейского. Клинтон отказался смягчить приговор. Ректор сказал начальнику тюрьмы, что хочет приберечь свой ореховый пирог на последний прием пищи, чтобы съесть его после казни. Президент Клинтона, удобрение для ректора. Держу пари, что никто в Литл-Роке тоже не отказался от своего обычного секса в ту ночь, когда он его получил ".


Клит закурил "Лаки Страйк", положил свою "Зиппо" на крышку ящика для снастей и выпустил дым через сложенную чашечкой ладонь.


"Я думал, ты бросил это", - сказал я.


"Я сделал. По какой-то причине я только что начал снова. Дэйв, это мрачное дерьмо. Пассион говорит, что ее сестра боится темноты, боится одиночества, боится собственных снов. Я пришел сюда, чтобы не слушать об этом. Так как насчет того, чтобы стать светлее?"


Он положил удочку на бедра и сунул руку за спину в колотый лед, чтобы взять еще пива, его лицо было разрисовано умирающим красным светом солнца, он избегал моих глаз.


Согласно его некрологу, Роберта Митчума, когда его выпустили из тюрьмы после отбытия срока за хранение марихуаны, спросили, на что это было похоже внутри the slams.


Он ответил: "Неплохо. Вроде как Палм-Спрингс без всякого сброда ".


С тех пор она пошла под откос.


Если только ты не чернокожий парень, гоняющий рок, и тебе не повезло попасть под Три удара и ты вне закона, твои шансы отсидеть серьезный срок невелики.


Кто все эти люди в тюрьмах?


Всевозможные срывы, наркоманы с трубками и внутривенными инъекциями, которые используют государственные учреждения для прочистки своих систем, чтобы снова стать зависимыми, рецидивисты, ищущие утробы, вооруженные грабители, готовые рискнуть десятью годами ради шестидесятидолларового выигрыша в "7-Eleven".


А также толпа, находящаяся в карантине двадцать три часа: садисты, серийные убийцы, некрофилы, сексуальные хищники и люди, которые не поддаются классификации, те, кого мы привыкли называть невменяемыми преступниками, те, чьи деяния настолько темны, что о них только намекают в новостных сообщениях.


Я мог бы взять интервью у джиггера по имени Стив Андрополис в пятницу, в тот же день, что и Дон Риттер. Но в чем был смысл? В лучшем случае Риттер был корыстолюбивым пройдохой, который попытался бы контролировать интервью в своих собственных целях, вероятно, купился бы на манипуляции Андрополиса и испортил бы любую возможность получения от него законной информации. Более того, Риттер расследовал убийство и имел юридические связи, которых не было у меня.


Итак, я подождал выходные и в понедельник поехал в Морган-Сити.


Как раз вовремя, чтобы увидеть, как двое парамедиков вывозят тело Андрополиса из тюрьмы на каталке.


"Что случилось?" Я спросил тюремщика.


"Что случилось?" - спрашивает он, - ответил тюремщик, как будто в комнате было третье лицо. Он был огромным мужчиной с бритой головой и гранитной челюстью, чей слишком большой бледно-голубой костюм выглядел так, словно был сшит из картона.


"У меня люди высовываются из окон. Я вижу беглецов, идущих по воздуховодам. У меня есть заключенные, выходящие за дверь с надписью "отбыл срок", когда они не те парни, которые должны выходить за дверь ", - сказал он.


Он вздохнул и взял сигару из пепельницы, затем положил ее обратно и хрустнул костяшками пальцев, как грецкими орехами.


"Я запер Андрополис вместе с одиннадцатью другими заключенными. Камера рассчитана на пятерых. В той камере три байкера, которым дьявол не позволил бы чистить свой туалет. Есть ребенок, который кладет битое стекло в миски для домашних животных. Один парень стреляет в спидбол с солодовым ликером. Это самые обычные. Вы спрашиваете, что произошло? Кто-то сломал ему грудную клетку. Остальные смотрели, как он задыхался. Есть еще вопросы?"


Он чиркнул кухонной спичкой по деревянной поверхности своего стола и снова зажег сигару, глядя сквозь пламя на мое лицо.


Правда была в том, что мне было все равно, как умер Андрополис и даже был ли он мертв. Он был злом. Он был джигитом в группах наемных убийц, поставщиком оружия убийцам, человеком, который, подобно сутенеру или угрю, прикрепленному к боку акулы, паразитически процветал на страданиях и тьме других.


На следующий день Конни Дешотель позвонила мне в офис.


"Я в своем лагере на озере. Ты хотел бы встретиться со мной здесь?" она сказала.


"Для чего?"


"У меня есть кассета. Копия интервью Дона Риттера с "Андрополисом"."


"Риттер и Андрополис - пустая трата времени".


"Это о твоей матери. Андрополис был там, когда она умерла. Послушайте подробности на кассете. Если он лжет, ты узнаешь… Ты бы предпочел не делать этого, Дэйв? Скажи мне сейчас."


12


В ТОТ же ВЕЧЕР мы с КЛЕТОМ подъехали к пристани для лодок за пределами Лоревиля, спустили мой подвесной мотор на воду и направились вниз по длинному, обсаженному деревьями каналу к озеру Фосс-Пойнт. Солнечный ливень пролился на озеро, затем ветер стих, воздух стал тихим, и птицы поднялись с кипарисов, ив и камедных деревьев на фоне кроваво-красного неба.


Аллигаторы, спящие на берегах, были скользкими от грязи и выглядели так, словно их изваяли из черного и зеленого камня. В задней части моей шеи чувствовался жар, как будто ее обожгло солнце, и во рту пересохло без всякой причины, которую я мог бы объяснить, как это бывало, когда я просыпался с похмелья от виски. Клит заглушил двигатель и позволил подвесному двигателю плыть по своей волне через кипарисовую рощу к дамбе и дому на сваях с жестяной крышей, который находился в тени живых дубов, которым, должно быть, было больше ста лет.


"Я бы сейчас обосрался так широко. Она дергает твою цепь, Полоса", - сказал он.


"Чего она добивается?"


"В прежние времена она работала в полиции Нью-Йорка. Она дружит с этим жирдяем Риттером. Ты не позволяешь Виктору Чарльзу проникать в твои сети ".


"Что я должен делать, отказаться слушать ее запись?"


"Может быть, мне стоит заткнуться на этом", - ответил он и вонзил весло в гиацинты, выталкивая нас в облаке грязи на берег.


Я поднялся по склону дамбы, под замшелым навесом живых дубов, и поднялся по ступенькам на галерею на возвышении дома на сваях. Она встретила меня у двери, одетая в сандалии на платформе, дизайнерские джинсы и желтый пуловер, который облегал ее груди. В руках она держала ложку и круглую открытую упаковку желтого мороженого.


Она посмотрела мимо меня вниз по склону к воде.


"Где Бутси?" - спросила она.


"Я полагал, что это бизнес, мисс Дешель".


"Не могли бы вы, пожалуйста, называть меня "Конни"?… Это Клит Персел там, внизу?"


"Ага".


"Он проходил домашнее обучение?" сказала она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы лучше его видеть.


"Прошу прощения?" Я сказал.


"Он расстегивает молнию на моем филодендроне".


Я последовал за ней в ее дом. Внутри было весело, там было много растений в горшках и ярких поверхностей, на которые падал скудный свет, пробивающийся сквозь деревья. На кухне она насыпала мороженое ложкой в блендер и добавила вишню без косточек, биттер, апельсиновые дольки и стакан бренди. Она щелкнула выключателем, улыбаясь мне.


"Я не могу оставаться надолго, Конни", - сказал я.


"Ты должен попробовать это".


"Я не пью".


"Это десерт".


"Я бы хотел прослушать запись, пожалуйста".


"Мальчик, ты как таблетка", - ответила она. Затем на ее лице, казалось, появилась озабоченность, почти как если бы это было сделано специально для этого момента. "То, что на этой пленке, вероятно, тебе будет неприятно услышать. Я подумал, что мог бы как-нибудь сделать это немного проще ".


Она достала из ящика магнитофон на батарейках, поставила его на кухонный стол и большим пальцем нажала кнопку воспроизведения, ее глаза следили за моим лицом, пока из динамика доносились записанные голоса Дона Риттера и мертвого джиггера Стива Андрополиса.


Я стояла у окна с сеткой и смотрела на озеро, пока Андрополис описывал последние часы моей матери и аферу с проституткой и сутенером, которая привела к ее смерти.


Я хотел отгородиться от слов, жить в шуме ветра в деревьях и свете, рябящем поверхность озера, слушать глухой стук пироги, покачивающейся на штабеле дров, или просто наблюдать за широкой спиной Клета, его мощными руками и мальчишеским выражением лица, когда он забрасывал приманку спиннингом в сумерки и возвращал ее обратно к берегу.


Но даже при том, что он был паразитом, наречием, а не существительным, Андрополис доказал смертью, что его зла было достаточно, чтобы ранить из могилы.


"Парни, которые избили ее, не были копами. Они были внештатными охранниками или что-то в этом роде. С ней был чувак по имени Мак. Он всем говорил, что он торговец буре, но он был ее сутенером. Он и мать Робишо, если это та, кем она была, просто работали не с теми двумя парнями ", - сказал голос Андрополиса.


Как через тонированный в сепию объектив я видел порывы ветра на грунтовой дороге, которая лежала, как траншея в море сахарного тростника. В небе клубились черные тучи; красно-белая неоновая вывеска Jax раскачивалась на металлическом столбе перед танцевальным залом. За танцевальным залом был ряд домиков, напоминавших древние помещения для рабов, и каждая крошечная галерея была освещена синей лампочкой. В замедленной съемке я увидел, как моя мать, ее тело, обрюзгшее от пивного жира, ведет пьяного мужчину из задней части танцевального зала к двери каюты. На кармане рубашки у него был значок из полированной латуни, и она поцеловала его при свете, раз, другой, опустив руку к его чреслам, когда он на мгновение дрогнул.


Затем они оказались внутри домика, охранник, теперь голый, сидел у нее между ног, приподнимаясь на своих окоченевших руках, вдавливая ее тело в грязный матрас, ударяя железной рамой кровати о дощатую стену. Товарный поезд, груженный рафинированным сахаром с завода, с ревом пронесся мимо окна.


Как раз в тот момент, когда охранник достиг оргазма, его губы изогнулись, обнажив зубы, как у обезьяны, дверь в домик вернулась на свои петли, и Мак вошел внутрь и щелкнул выключателем света, его узкое усатое лицо светилось целеустремленностью. На нем были остроносые ботинки, полосатые брюки, двухцветная спортивная куртка и фетровая шляпа с треуголкой, как на месте тренера по верховой езде. Он вытащил из-за пояса маленький никелированный револьвер и направил его в сторону, подальше от испуганной пары в центре кровати.


"Ты просто обслуживаешь столики, ты?" - сказал он моей матери.


"Послушай, приятель. Это наличные с собой. Ничего личного, - сказал охранник, перекатываясь на бок, натягивая простыню на свои гениталии, удаляясь с линии огня.


"Ты не видел это кольцо у нее на пальце? Ты не знал, что доил чужой забор?" Мак сказал.


"Эй, не направляй это на меня. Эй, здесь нет никаких проблем. Мне только что заплатили. Она у меня в бумажнике. Возьми это".


"Я подумаю об этом, я. Опустись на колени."


"Не делай этого, чувак".


"Я был в ванной комнате. Я забрызгал свои ботинки. Прямо здесь, на носке. Я хочу, чтобы это место сияло… Нет, ты используешь свой язык, ты."


Затем Мак наклонился и вдавил дуло револьвера в мокрые от пота волосы голого мужчины, пока мужчина чистил ботинок Мака, а его мочевой пузырь лопнул в душе на полу.


Конни Дешель нажала кнопку выключения магнитофона.


"Это похоже на провалившуюся разновидность аферы с Мерфи", - сказала она. "Охранник вернулся со своим другом и поквитался".


"Это чушь собачья", - сказал я.


"Почему?" Она поставила на стол две вазочки со своим мороженым и десертом с бренди.


"Андрополис изначально сказал мне, что убийцами были копы, а не охранники. Андрополис работал на Джакано. Все, что он знал, должно было исходить от них. Мы говорим о грязных копах ".


"Это из другой ленты. Охранник был Джиакано, дальним родственником, но Джиакано. Он погиб в автомобильной аварии около десяти лет назад. Он работал в службе безопасности в Алжире примерно в то время, когда предположительно умерла твоя мать."


Далеко за озером солнце было просто красным угольком среди деревьев. "Вот что я вам скажу, мисс Дешель", - сказал я, отворачиваясь от экрана.


"Конни", сказала она, улыбаясь одними глазами.


Затем ее рот приоткрылся, а лицо осунулось, когда она услышала мои слова.


Я спустился по склону в тени, сел в подвесной мотор и завел двигатель. Клит забрался внутрь, раскачивая лодку из стороны в сторону, когда я развернула нас, не дожидаясь, пока он сядет.


"Что там произошло?" он спросил.


Я полез в ящик со льдом, достал банку "Будвайзера" и бросил ему, затем открыл дроссельную заслонку.


Было почти темно, когда мы вошли в канал, который вел к пристани для лодок. Воздух был нагрет, небо усеяно птицами, насыщенный отдаленным запахом, который оставляет дождь на засушливом поле сахарного тростника. Я подвел лодку к трапу, заглушил двигатель, поднял пропеллер из воды, выбросил наши спасательные жилеты на берег, поднял ящик со льдом за ручки и пошел вброд по мелководью.


"Ты собираешься мне сказать?" Сказал Клит.


"Что?"


"Как все прошло там". Его лицо было круглым и слегка сосредоточенным, в глазах горел алкогольный блеск.


"Я сказал ей, что если Дон Риттер когда-нибудь повторит эту ложь о моей матери, я собираюсь засунуть эту ленту ему в задницу с помощью цепной пилы".


"Боже, интересно, поняла ли она, что ты имеешь в виду", - сказал он, затем обхватил своей огромной рукой мой затылок, его дыхание обдавало мое лицо слоем солода. "Мы собираемся выяснить, кто причинил боль твоей матери, Стрик. Но ты не палач. Когда эти парни погибнут, это не будет на твоей совести. Моему старому поджо лучше не пытаться идти против меня в этом, - сказал он, его пальцы сжались на моей шее.


На следующее утро я проснулся до рассвета от звуков дождя и мотора лодки на протоке. Я приготовил чашку кофе и вазочку виноградных орешков и позавтракал за кухонным столом, затем надел плащ и шляпу и в пасмурное утро спустился в магазин "Приманки", чтобы помочь Батисту открыться.


"Дэйв, я видел мужчину с прицепом для лодок у пандуса, когда я подъезжал", - сказал Батист. "Я вышел из своего грузовика, и он направился ко мне, затем развернулся и уехал. Позже мимо магазина проплыла лодка. Я думаю, это был он."


"Кем он был?" Я спросил.


"Я его раньше не видел". Как будто он думал, что я кто-то другой. Может быть, он искал тебя, а?"


"Почему этот парень такой важный, Батист?"


"Мои глаза больше не так хороши. Но на его приборной панели было что-то блестящее. Как хром. Может быть, как пистолет ".


Я включил гирлянду огней над причалом и посмотрел в окно с экраном на дождь, заливающий протоку, и туман, поднимающийся над кипарисами и ивами на болоте. Затем я увидел одну из взятых мной напрокат лодок, которая сорвалась с цепи и боком проплывала мимо окна.


"Я пойду на это", - сказал Батист позади меня.


"Я уже промокла", - сказала я.


Я открыл подвесной мотор у бетонного ската и направился вниз по течению. Когда я завернул за поворот, я увидел разболтанную лодку, застрявшую на островке гиацинтов, рядом с затопленным кипарисом. Но я был не один.


Позади меня с ревом ожил подвесной мотор, и выкрашенный в зеленый цвет алюминиевый нос вынырнул из выемки в болоте и повернул в мою сторону.


Мужчина на корме был высоким, темноволосым, его кожа была бледной, джинсы и футболка промокли. На нем была соломенная шляпа с черной лентой, обвязанной вокруг тульи, а на его лице блестели капельки воды. Он заглушил двигатель и подплыл к гиацинтам, его нос находился в нескольких дюймах от борта моей лодки.


Он положил обе ладони на бедра, посмотрел на меня и ждал, черты его лица были бесстрастными, как будто он ожидал ответа на вопрос.


"Какой интересный дробовик у тебя на сиденье", - сказал я.


"Двенадцатый"Ремингтон". Она немного изменена ", - ответил он.


"Когда ты видел их у заправки, они были незаконными", - сказал я и ухмыльнулся ему. Я поймал художника на лодке, которая оторвалась, и начал привязывать ее к корме моего подвесного мотора.


"Ты знаешь, кто я?" он спросил. Его глаза были темно-синими, цвета чернил. Он достал из заднего кармана бандану и вытер ею лицо, затем взглянул вверх, на серое небо и воду, капающую с навеса.


"Мы не часто слышим здесь кентуккийский акцент", - сказал я.


"Кто-то стрелял в меня вчера. За пределами Нового Орлеана."


"Зачем рассказывать мне?"


"Ты заставил их думать, что я собираюсь их сдать. Это отвратительный поступок, сэр ".


"Я слышал, ты убивал людей ради умников на побережье. У тебя были проблемы задолго до того, как ты приехал в Луизиану, Джонни."


Его глаза сузились, когда я назвала его по имени. Его рот был женоподобным и, казалось, не сочетался с его широкими плечами и тяжелыми предплечьями. Он ковырял ногти и смотрел в никуда, поджав губы, прежде чем заговорить снова.


"Это красивое место. Я бы хотел жить где-нибудь вроде этого. Этот парень, которого убили в Санта-Барбаре? Он изнасиловал четырнадцатилетнюю девочку в парке развлечений в Теннесси. Она почти истек кровью до смерти. Судья дал ему два года условно. Что бы ты сделал, если бы был ее отцом?"


"Ты просто помогал семье?"


"Я пытался относиться к вам с уважением, мистер Робишо. Я слышал, ты неплохой парень для таракана."


"Ты пришел сюда с обрезом".


"Это не для тебя".


"Кем были другие люди, которых ты убил?" Дождь ослаб, затем совсем прекратился, и вода, капающая с деревьев, с шумом отдавалась на поверхности протоки. Он снял свою соломенную шляпу и задумчиво уставился на кипарисы, ивы и воздушные лианы, его глаза были полны света, который, казалось, не имел происхождения.


"Жена смазливого парня узнала, что ее муж собирался ее пристрелить. Автор-дегенерат, который специализировался на женщинах. Итак, жена привела парня из другого штата, чтобы он разнес дерьмо ее мужа. Дегенерат мог бы уйти, но некоторые парни просто должны попытаться. Никто в Пасифик Палисейдс не теряет сна ".


"Кто заплатил тебе за то, чтобы ты сделал "Молнию неуклюжую" и "Даутрив с маленьким личиком"?"


"Денег было в обрез. Все, что я знаю, это то, что вчера они пытались меня прикончить. Так что, возможно, это ставит нас с тобой в одну команду ".


"Неправильно".


"Да?"


"Да".


Его глаза, казалось, расфокусировались, как будто он отказывался признавать оскорбление, которое висело в воздухе. Он потянул за свою футболку, снимая влажную ткань со своей кожи.


"Ты собираешься попытаться сбить меня с ног?" он спросил.


"Ты человек с пистолетом", - ответил я, снова ухмыляясь.


"Она не загружена".


"Я не собираюсь это выяснять", - сказал я.


Он поднял обрезанное ружье с сиденья и положил его поперек бедер, затем развернул свою лодку рядом с моим двигателем. Он вырвал бензопровод и бросил его, как отрезанную змею, в камыши.


"Лучше бы ты этого не делал", - сказал я.


"Я не лгу, сэр. Не похож на некоторых, кого я встречал ". Он передернул затвор дробовика и вставил большой палец в пустой патронник. Затем он достал из заднего кармана пакет на молнии с тремя патронами и начал вставлять их в магазин. "Я уронил свое ружье в воду и намочил остальные патроны. Вот почему она была пуста ".


"Ты сказал "не такой, как некоторые". Ты называешь меня лжецом?" Я сказал.


"Ты распространял слухи, что я был стукачом. Я был на плоской вершине в Рейфорде. Я никогда никого не предавал ".


"Послушай, Джонни, ты отказался от контракта с Литтл Фейс Доутрив. Ты все еще по эту сторону черты ".


"О чем ты говоришь?"


"Не притворяйся, что ты не понимаешь. Посмотри на меня ".


"Мне не нравится, когда люди так со мной разговаривают, мистер Робишо. Отпусти мою лодку."


Я пристально посмотрела ему в лицо. Его глаза были темными, на щеках лежали тени, похожие на посмертную маску, рот был сжат в маленький цветок. Я столкнул его лодку в течение.


"Ты угадал, парень", - сказал я.


Он завел двигатель и с ревом помчался вниз по протоке, один раз оглянувшись на меня, нос его лодки дико вилял, чтобы не задеть нутрию, которая плыла к берегу.


13


Я В ТО УТРО позвонил тюремному психологу в Рейфорде во Флориде, социальному работнику в округе Летчер, штат Кентукки, и консультанту средней школы в Детройте. К моменту увольнения я получил по меньшей мере три дюжины листов факса, касающихся Джонни Реметы.


В тот день Клит Персел сидел рядом со мной на деревянной скамейке в конце причала и читал досье, которое я собрал по Ремете.


"У него Iq 160, и он человек с пуговицами?" Сказал Клит.


"Ранних признаков насилия тоже нет. Нет, пока он не выбрался из Рейфорда."


"Ты хочешь сказать, что он несколько раз распластался в душе и решил поквитаться?"


"Я просто говорю, что он, вероятно, не социопат".


Клит закрыл папку и вернул ее мне. Ветер трепал брезентовый тент над нашими головами.


"Кого волнует, кто он? Он был на твоей территории. Я бы всадил ему пулю в коленную чашечку, если он вернется снова ", - сказал Клит.


Я не ответил. Я почувствовала взгляд Клита на своем лице. "Этот парень не представляет для тебя никакой ценности. Он не знает, кто его нанял ", - сказал Клит. "Плесни эту психологическую дрянь в чашу".


"Социальный работник сказал мне, что отец ребенка был пьяницей. Она думает, что старик пару раз продавал ребенка за выпивку."


Клит уже раздраженно качал головой, прежде чем я закончила предложение.


"Он смотрел неуклюже в глаза Молнии, пока тот всаживал пулю ему в лоб. Вот таких парней военно-воздушные силы готовят к запуску ядерного оружия ", - сказал он.


Он встал и вцепился руками в перила причала. Задняя часть его шеи была красной, его большие руки распухли от энергии.


"Я зол на самого себя. Я не должен был помогать тебе заводить этого парня ", - сказал он.


"Как там страсть?" Спросила я, меняя тему.


"Ждет, когда я заберу ее". Он перевел дыхание. "У меня вокруг головы обмотана проволока. Я не могу ясно мыслить."


"Что случилось?" Я сказал.


"Завтра я собираюсь отвезти ее в женскую тюрьму, чтобы навестить ее сестру".


"Ты чувствуешь, что вовлекаешь себя с другой стороны?"


"Что-то вроде этого. Я всегда полагал, что большинство людей в камере смертников заслужили это. Ты смотрел Ларри Кинга прошлой ночью? У него там был какой-то шокирующий спортсмен, который смеялся над казнью женщины в Техасе. Тот самый парень, который высмеивал Клинтона на банкете. Это герои Америки ".


Он зашел в магазин с приманками и вернулся с банкой пива весом в шестнадцать унций, завернутой в бумажное полотенце. Он сделал два больших глотка из банки, запрокинув голову, глотая, пока банка почти не опустела. Он выдохнул, и жар и напряжение покинули его лицо.


"Дэйв, мне приснился Дом Смерти в Анголе. За исключением того, что туда отвезли не Летти Лабич. Это была Страсть. С чего бы мне видеть такой сон?" - сказал он, сжимая большим и указательным пальцами виски.


Но в тот день мне еще не раз пришлось услышать имя Летти Лабич.


Кора Гейбл вызвалась поручить своему шоферу Мике доставить петицию из тысячи имен от имени Летти в особняк губернатора. После того, как он подобрал нескольких друзей Коры в Новом Орлеане, отвез их в капитолий в Батон-Руж и снова высадил в Новом Орлеане, он поужинал в одиночестве в кафе у реки, по другую сторону моста Хьюи Лонг, затем направился по темной двухполосной дороге в округ Лафурш.


Он проехал через небольшое поселение, затем выехал на длинный участок пустой дороги, окруженной полями сахарного тростника. За ним закрылась белая машина; мужчина на пассажирском сиденье оглянулся через плечо и включил мигающий красный огонек на крыше, работающий на батарейках.


Копы выглядели как свободные от службы наркобароны или, возможно, члены спецназа. Они были коренастыми и сосудистыми, молодыми, небритыми, одетыми в джинсы, кроссовки и футболки темного цвета, их руки поросли волосами, сзади за поясами были закреплены наручники.


Они подошли с каждой стороны лимузина. Окна Мики теперь были опущены, и он услышал, как отстегивается ремешок на липучке от кобуры мужчины, приближающегося к пассажирской двери.


"Могу я взглянуть на ваши водительские права, пожалуйста?" - спросил мужчина у окна Мики. На нем были солнцезащитные очки пилота, и он казался скучающим, глядя на закат над тростниковыми полями, его ладонь была вытянута, пока он ждал, когда Мика достанет свои права из бумажника.


"В чем проблема?"


Мужчина в темных очках посмотрел на фотографию на правах, затем на лицо Мики.


"Видишь, что написано над твоей фотографией? "Не пей и не садись за руль… Не мусорьте в Луизиане ", - сказал он. "Это указано в каждом водительском удостоверении в Луизиане. Мы пытаемся держать пьяниц подальше от дороги, а шоссе чистыми. Ты выбросил банку пива из окна вон там."


"Нет, я этого не делал".


"Выйдите из машины, пожалуйста".


"Вы, ребята, из Нового Орлеана. У тебя здесь нет полномочий", - сказал Мика.


"Обойдите машину с другой стороны, пожалуйста, и мы обсудим это с вами".


Они прижали его к крыше, раздвинули его лодыжки, пробежали руками вверх и вниз по его ногам и вывернули карманы наизнанку, высыпав его мелочь и бумажник на глину.


Мимо проехала машина с включенными фарами. Двое полицейских смотрели, как она исчезает между тростниковыми полями. Затем один из них ударил Мики дубинкой в заднюю часть бедра, смяв его так, как будто сухожилие было перерезано пополам. Он упал на одно колено, его пальцы пытались нащупать опору сбоку лимузина.


Второй удар был неэффективен, по плечам, но третий был нанесен двумя руками в копчик, вызвав красную вспышку боли в кишечнике. Мика катался по грязи, закрываясь, пытаясь контролировать свой сфинктер.


Коп, который отобрал у него права, бросил их ему в лицо, как игральную карту, а затем ударил ногой по почкам.


"У тебя простыня в Нью-Мексико, Мика. Возвращайся туда. Не заставляй нас искать тебя снова ", - сказал он.


"Я ничего не делал", - сказал он.


Коп с дубинкой наклонился и вставил круглый деревянный конец в рот Мики, сильно нажимая, пока Мика не подавился собственной кровью.


"Что это? Скажи еще раз?" - спросил коп, заботливо наклоняясь к изуродованному лицу Мики.


Клит позвонил мне на следующий день и попросил встретиться с ним в Armand's на Мейн-стрит. Внутри было прохладно и темно, и Клит сидел за антикварным зеркальным баром со стаканом джулепа в руке, обдувая лицо электрическим вентилятором.


Но в его поведении не было ничего холодного или расслабленного. Его тропическая рубашка была влажной на коже, лицо раскраснелось, как будто у него была лихорадка. Одна нога была поставлена на подлокотник барного стула; его колено продолжало подрагивать-


"В чем дело, Клит?"


"Я не знаю. Наверное, мне не следовало тебе звонить. Может быть, мне просто следует поднять цену акций Jack Daniel's на три или четыре пункта ".


"Мне позвонила Кора Гейбл. Пара головорезов из полиции Нью-Йорка избили ее водителя. Она говорит, что они так сильно напугали его, что он не будет выдвигать обвинения ".


"Джим Гейбл хочет, чтобы он убрался из города?"


"Водитель только что передал Бельмонту Пью петицию за Летти. Может быть, послание для Коры ".


"Почему Гейбл интересуется Летти Лабич?"


"Я не знаю. Ты собираешься сказать мне, зачем ты позвал меня сюда?"


Роман начался достаточно буднично. Клит пришел к ней домой вечером и застал ее за работой на заднем дворе, где она обеими руками таскала ведра с водой из крана в свой сад. "Где твой шланг?" он спросил.


"Мальчик, который подстригает траву, переехал ее газонокосилкой", - ответила она.


Они вместе носили воду, выплескивая ее на свою одежду, поливая ряды с арбузами и клубникой, а позади них пылало небо. Ее лицо горело от работы, платье свободно развевалось на ее теле, когда она наклонялась в ряду. Он вернулся к дому, налил ей стакан воды и отнес его ей в сад.


Она наблюдала за его лицом поверх стакана, пока пила. Ее кожа была пыльной, верхушки грудей золотистыми и покрытыми испариной в умирающем свете. Она убрала волосы с шеи и собрала их на макушке.


Он коснулся округлости ее предплечья кончиками пальцев.


"Ты сильная"женщина", - сказал он.


"Избыточный вес".


"Не для меня", - ответил он.


Она продолжала убирать волосы с уголка рта, не говоря ни слова, позволяя своим глазам встретиться с ним, как будто она знала его мысли.


"Я слишком много пью. Я потерял свой значок в неудачной перестрелке. Я обеспечивал безопасность Салли Дио в Рино ", - сказал он.


"Мне все равно".


Она подняла лицо и посмотрела вбок, ветер откинул волосы с ее лица.


"Моя бывшая сказала, что могла бы добиться большего успеха в Обществе защиты прав человека", - сказал он.


"То, что говорят другие, не имеет ко мне никакого отношения".


"Ты пахнешь клубникой".


"Это потому, что мы стоим в них, Клит".


Она провела мягким изгибом своей сандалии по твердой подошве его ботинка.


Они поднялись на третий этаж дома и занялись любовью на огромной латунной кровати, которая была окружена тремя электрическими вентиляторами. Она кончила раньше него, затем оседлала его и кончила во второй раз, одновременно лаская руками его лицо. Позже она легла рядом с ним и провела кончиками пальцев по его телу, касаясь его лона, как будто это был источник силы, таким образом, что это почти смутило его и заставило вопросительно посмотреть на нее.


Она хотела услышать истории о Корпусе морской пехоты и Вьетнаме, о том, как он вылил контейнер с жидким мылом в рот бандиту в мужском туалете автобусной станции "Грейхаунд", о детстве на Ирландском канале, о том, как он разбил камнями оранжерею женщины после того, как узнал, что ее приглашение на мороженое было актом благотворительности, который она протянула через заднюю дверь беспризорным детям в лохмотьях.


"Я профессиональный неудачник, Страсть. Это не смирение, это факт. Дэйв - парень с историей ", - сказал он.


Она притянула его к себе и поцеловала в грудь. Он отсутствовал два дня, затем вернулся в ее дом на рассвете, его сердце билось в предвкушении, прежде чем она открыла дверь. Она занималась с ним любовью так, как будто ее потребность была ненасытной, ее бедра крепко обхватили его, тихий вскрик, который она издала ему на ухо, походил на момент изгнания нечистой силы.


Две недели спустя он сидел у нее на кухне, рядом с его пустой тарелкой стоял бело-голубой кофейник, пока Пассион споласкивала поднос со стейками под краном.


Он провел ногтями по волосам.


"Я думаю, ты ищешь ответ у парня, у которого его нет", - сказал он.


Когда она не ответила, он слабо улыбнулся. "Мне повезло, что у меня есть лицензия частного детектива, Страсть. Копы Нового Орлеана переходят улицу, вместо того чтобы поговорить со мной. У меня была работа, похожая на ту, которую выполняют люди, когда им отказывает иностранный легион ".


Она стояла позади него, разминая его плечи своими большими руками, ее груди касались его затылка.


"Утром мне нужно идти к врачу. Затем я хочу навестить свою сестру", - сказала она.


Клит отпил из своего джулепа и размешал лед на дне стакана.


"Она рассказала мне все подробности о том, что Кармуш сделал с ней и Летти. Кто-то должен выкопать этого парня и протащить труп на цепи через Батон-Руж ", - сказал он. Затем он, казалось, посмотрел на мысль в своей голове, и его лицо расплылось. "Страсть позволила бы ему исчерпать себя на ней, чтобы он был мягче с ее сестрой".


"Выброси эту чушь из головы, Клит".


"Ты думаешь, она играет со мной?"


"Я не знаю".


"Налей мне еще джулепа", - сказал он бармену.


Бутси ждал меня на парковке после работы.


"Как насчет того, чтобы я угостила тебя ужином, большой мальчик?" - сказала она.


"Что происходит?"


"Я просто хотел посмотреть, смогу ли я время от времени подцеплять полицейского".


Мы поехали в Лерозье, напротив the Shadows, и поели в задней комнате. Позади нас был внутренний двор, полный роз и бамбука, а в тени между кирпичами росла мята.


"Что-то случилось сегодня?" Я сказал.


"На автоответчике два сообщения от Конни Дешотель. Я не уверен, что мне нравится, когда другие женщины звонят тебе ".


"Она, наверное, перепутала мой номер со своим Орк-мэном".


"Она говорит, что сожалеет, что обидела тебя. О чем она говорит?"


"Этот полицейский из отдела нравов, Риттер, записал интервью с преступником по имени Стив Андрополис. На кассете была куча лжи о моей матери ".


Бутси положила в рот маленький кусочек еды и медленно прожевала его, свет застывал в ее глазах.


"Зачем ей это делать?" - спросила она.


"Спроси ее".


"Рассчитывай на это", - сказала она.


Я начал отвечать, затем посмотрел на ее лицо и передумал.


Но Конни Дешотель была своевольной и решительной женщиной, и ее нелегко было отговорить от пересмотра ситуации, которая каким-то образом наносила ущерб ее интересам. На следующий вечер черный "Крайслер" Бельмонта Пью, сопровождаемый караваном политических подхалимов и гуляк, припарковался у лодочного трапа. Они вышли и встали на дороге, моргая от летнего света в небе, пыль от их машин плыла над ними. Все они были пьяны, кроме, по-видимому, Бельмонта. Пока его друзья спускались к магазину "наживка" за едой и пивом, Бельмонт поднимался по склону среди дубов, где я сгребал листья, его лицо было спокойным и мрачным, на его костюме в тонкую полоску и сером стетсоне в клетку играли солнечные блики.


"Почему ты не хочешь принять извинения этой женщины?" он спросил.


"Ты говоришь о Конни Дешотель?"


"Она не хотела очернять твою мать. Она думала, что делает свою работу. Отдай ей должное, сынок ".


"Хорошо, я принимаю ее извинения. Обязательно скажи ей это от меня, хорошо? Она действительно заставила губернатора штата приехать сюда и передать сообщение для нее? "


Он снял шляпу и вытер подкладку носовым платком. Его спина была прямой, его профиль четко вырисовывался на фоне яркого света от протоки. Его волосы отросли на шее, и это придавало ему утонченный, деревенский вид. По какой-то причине он напомнил мне молодого человека-идеалиста, которого я знал много лет назад, того, кто ежедневно совершал добрые дела и выучивал новое слово из своего словаря.


"Ты жесткий человек, Дэйв. Хотел бы я обладать твоей твердостью. Я бы не стал с утра до ночи ломать голову над этой женщиной в камере смертников ", - сказал он.


Я положил грабли и положил ладони на конец ручки. В тени было прохладно, и ветер раскачивал ветви деревьев у нас над головами.


"Я помню, как один парень предложил тебе десять долларов, чтобы ты прошел тест по математике за него, Белмонт. Тебе действительно нужны были деньги. Но ты выгнала его из своей комнаты, - сказала я.


"В кафетерии не обслуживали по выходным. Мы с тобой могли бы приготовить банку венской колбасы, банку арахисового масла и коробку крекеров с полудня пятницы до вечера воскресенья ", - сказал он.


"Я был свидетелем двух казней. Лучше бы я этого не делал. Ты кладешь руку на одну из них, и ты уже никогда не будешь прежним ", - сказал я.


"Давным-давно мой папа сказал, что я буду либо проповедником, либо пьяницей и бабником. Я просыпаюсь утром и понятия не имею, кто я такой. Не читай мне нотаций, сынок ". Его голос был хриплым, а тон приглушенным, что было совсем не похоже на Бельмонта.


Я посмотрел мимо него, на причал, где его друзья пили жестяное пиво под брезентовым тентом. Один из них был маленьким, загорелым, усатым человеком без подбородка, с намасленной макушкой и вздернутым носом ястреба.


"Вон там Сьюки Мотри. Я слышал, что он зарабатывает на видеопокере в The tracks, - сказал я.


"Это все компромисс. Люди хотят денег на школы, но не любят налоги. Я предлагаю использовать деньги дьявола против него. Таким образом, такой парень, как Сьюки, становится игроком ".


Когда я не ответил, он сказал: "Многие люди думают, что Эрл К. Лонг был просто невежественным деревенщиной. Но Эрл делал хорошие вещи, о которых люди не знают. Целая группа негритянок закончила новую программу ухода за больными и очень быстро выяснила, что нигде не смогут найти работу. Итак, Эрл слышит об этом и говорит, что хочет осмотреть больницу штата. Он разминает руки по всему зданию, сует голову в операционные, спускает воду в туалетах, затем собирает всех администраторов больницы в одной комнате и запирает дверь.


"Он говорит: "Я только что видел здесь постыдное зрелище. У вас всех есть белые медсестры, которые ухаживают за пациентами-нигерами, выносят их суда и я не знаю, что еще, и я не собираюсь этого терпеть. Вы либо нанимаете медсестер-нигерок в эти палаты, либо каждый из вас, черт возьми, останется без работы.'


"На следующей неделе в штате государственной больницы было две дюжины чернокожих медсестер".


"Получается хорошая история", - сказал я.


"Истории - это все, что есть у человеческой расы, Дэйв. Тебе просто нужно найти то, что тебе нравится, и придерживаться его ", - ответил он.


"Ты собираешься казнить Летти Лабич?"


Он водрузил шляпу на голову и спустился по склону, чтобы присоединиться к своей свите, размахивая руками в воздухе, как менестрель.


14


F ДАЛЬШЕ к ЮГУ от нас, в рабочей общине Гран-Буа, молодой адвокат, два года назад закончивший юридическую школу, подал иск от имени местных жителей против крупной нефтяной корпорации. Местные жители, по большому счету, были каджунами и индейцами хума, необразованными, полуквалифицированными, бедными, не имеющими политической власти и сбитыми с толку правовым аппаратом, - идеальное сообщество для того, чтобы стать мишенью для открытого хранилища нефтешлама, доставляемого грузовиками с завода по переработке нефти в Алабаме.


Представители компании не стали спорить с утверждением, что в ямах содержались бензол, сероводород и мышьяк. Им не нужно было. Много лет назад, во времена нехватки газа, Конгресс США предоставил нефтяной промышленности полное освобождение от правил, регулирующих большинство токсичных отходов. Во-вторых, штат Луизиана не определяет нефтяные отходы как опасный материал.


Штат, нефтяная корпорация и община Гран-Буа сейчас находились в суде, и офис Конни Дешель принимал показания жителей Гран-Буа, которые утверждали, что их дети страдали головокружением, покраснением глаз, кожной сыпью и диареей, которая была настолько сильной, что им приходилось держать ведра в своих автомобилях.


Две семьи из Гран-Буа переехали в Новую Иберию и теперь жили на Байу-роуд, недалеко от ночного клуба Passion Labiche. В понедельник Хелен Суало было поручено отвезти Конни Дешель и ее помощника по домам.


Позже она рассказала мне о странном поведении Конни Дешотель, хотя и не смогла объяснить его причину.


В то утро шел сильный дождь, затем солнце превратилось в белый шар в центре безветренного неба, испаряя воду с полей, создавая перегретый купол влажности, от которого вам казалось, что муравьи ползают у вас под одеждой.


Кондиционер в круизере начал лязгать, затем один раз ахнул и вышел из строя. Конни Дешотель сняла свой белый пиджак и сложила его на коленях, пытаясь сохранить самообладание, пока ее помощник-мужчина без умолку болтал на заднем сиденье. Ее подмышки покрылись капельками пота, а в глазах разгорался враждебный огонек.


Ее помощник на мгновение прервал свой монолог, затем раздавил мятную конфету между коренными зубами и начал снова.


"Почему бы жителям Гран-Буа не переехать туда, где нет нефтяной промышленности? Получить работу китобоя в Японии. Может ли быть так, что они всю свою жизнь занимались промывкой в нефтяной промышленности и не могли приготовить ледяную воду без схемы? " - сказал он.


Он воспринял тишину в патрульной машине как признак того, что его точка зрения не была понята.


"У индейцев Хума есть проблема с отходами нефтепереработки. Но они хотят строить казино и приучать своих людей к азартным играм. Я думаю, что вся эта компания созрела для создания водородной бомбы ", - сказал он.


"Я не хочу усугублять твою раздражительность, Малкольм, но не мог бы ты, пожалуйста, заткнуться?" Сказала Конни.


"Хотите выпить чего-нибудь прохладительного?" Спросила Хелен.


"Да, пожалуйста", - сказала Конни.


Они подъехали к ночному клубу Passion как раз в тот момент, когда грозовая туча закрыла солнце и пейзаж погрузился в тень. Внутри по четырем углам танцпола вибрировали электрические вентиляторы, а древний кондиционер, вставленный в выпиленное отверстие в задней стене, распространял по бару поток охлажденной прохлады.


Конни села на барный стул и закрыла глаза от потока ветра.


Хелен присвистнула через дверь, которая выходила на кафе со стороны здания.


"Эй, Пассия, у тебя тут несколько клиентов", - позвала она.


Глаза Конни открылись, и она повернула свое пустое лицо к Хелен.


"Сестра Летти Лабич владеет этим заведением. Ты знаешь ее?" Сказала Хелен.


"Нет".


"Судя по тому, как ты выглядел, я подумал, что тебе знакомо это имя или что-то в этомроде".


"Да, я действительно узнал это название. Это не значит, что я ее знаю ", - сказала Конни.


"Да, мэм", - сказала Хелен.


"Я бы хотела уйти сейчас", - сказала Конни.


"Я думал, ты хочешь выпить чего-нибудь холодного".


"Я просто хотел на несколько минут укрыться от жары. Теперь я в порядке. Мы должны сделать сегодня еще хотя бы одну остановку ", - сказала Конни.


"Слишком поздно", - сказал ее помощник Малкольм, ухмыляясь из-за стойки. Он открыл две бутылки кока-колы со льдом и поставил их перед Хелен и Конни как раз в тот момент, когда из кафе вошла Пассион и склонила голову в знак приветствия мужчине за ее стойкой.


"Могу я вас всех поприветствовать?" - спросила она.


"Извините, мисс. Я такой сухой, что представляю опасность для пожара. Я оставил деньги на кассе, - сказал Малкольм. Он открыл бутылку пива с длинным горлышком для себя и отступил от пены, когда она перелилась через горлышко.


Страсть оформила покупку, повернувшись к ним спиной. "Извините, я не смогла приехать сюда, чтобы подождать вас всех", - сказала она.


Лицо Конни выглядело пораженным. Она беспомощно уставилась на затылок Пассиона, как будто элемент ночного кошмара только что неумолимо вторгся в ее день пробуждения.


Страсть повернулась и положила четвертак и два десятицентовика перед помощником-мужчиной. Затем ее взгляд упал на Конни.


"С вами все в порядке, мэм?" - спросила она.


"Да. Почему ты спрашиваешь?" Сказала Конни.


"В такие дни, как этот, дорожная смола тает. Ты выглядишь так, будто у тебя обезвоживание. У меня есть немного аспирина."


"Спасибо тебе. Мне они не нужны ".


Страсть начала отворачиваться, затем на ее лице появилось выражение смутного узнавания.


"Я где-то видела вас раньше, мэм?" - спросила она.


"Возможно. Я генеральный прокурор."


"Нет, я видел тебя на старой фотографии. Или кто-то, действительно похожий на тебя. У тебя приятные черты лица. Они не меняются со временем", - сказала Пассион.


"Я уверен, что это комплимент, но я не понимаю, о чем ты говоришь".


"Это должно произойти. Вы все посещаете Новую Иберию?" Спросила страсть.


Конни поднялась со стула и протянула руку через стойку.


"Было очень приятно познакомиться с вами", - сказала она, хотя они не обменялись именами и не были представлены третьей стороной.


Она вышла к патрульной машине, ее подбородок был вздернут вверх, в лице не было ни кровинки. Ветер хлестал ветвями живого дуба по стене клуба, и с небес обрушился еще один ливень, застучавший, как мраморные шарики, по жестяной крыше.


"Я собираюсь допить свое пиво. Кто играет на этом пианино?" Сказал Малкольм.


Человек с пуговицами ИЛИ нет, Джонни Ремета, очевидно, нелегко попал в предсказуемую категорию.


Свободный от дежурства новоорлеанский полицейский, работавший в охране исторического музея на Джексон-сквер, наблюдал, как гибкий молодой человек в темных очках, помятых брюках цвета хаки, ботинках с коротким голенищем и облегающей футболке в рубчик с закатанными до плеч рукавами вышел из кафе "Дю Монд" и прошел через парк, мимо струнного оркестра, игравшего перед аллеей пиратов, завернул свою жевательную резинку в фольгу и выбросил ее в мусорное ведро, причесался и вошел в дверь музея.


Где коп, не находящийся на дежурстве, видел это лицо?


Фотография с фотографией передавалась по кругу на перекличке?


Нет, он все выдумал. На фотографии был парень, которого разыскивали для журнала shooting off. Да, удар по застежке-молнии Неуклюж. Белый стрелок, что означало, что это, вероятно, была работа по контракту, кого-то, кого Джакано наняли, чтобы убрать несносного черного сутенера. Контрактные стрелки не разгуливали по музеям под носом у полицейского. Кроме того, этот парень выглядел так, будто только что закончил среднюю школу.


"Ты приехал из другого города?" спросил полицейский.


Молодой человек все еще был в темных очках и смотрел на разорванный в бою флаг Конфедерации, прижатый к стеклу.


"Нет, я здесь живу. Я художник", - ответил он. Он не повернул головы, когда говорил.


"Ты часто здесь бываешь?"


"Примерно каждые три дня". Он снял темные очки и посмотрел копу прямо в лицо, теперь ухмыляясь. "Что-то не так?"


"Да, у меня болят ноги", - сказал полицейский.


Но позже полицейский все еще беспокоился. Он последовал за молодым человеком через Джексон-сквер в Декейтер, записал номер его пикапа и позвонил в полицию.


В одном квартале отсюда полицейская машина врезалась в грузовик-пикап. Как раз в тот момент, когда полицейский в форме за рулем собирался включить мигалку, пикап свернул обратно в квартал Бьенвиль и проехал короткое расстояние в два квартала до полицейского участка на углу Роял и Конти.


Молодой человек в темных очках припарковал свой грузовик и зашел внутрь.


Полицейский в патрульной машине продолжал ехать, с отвращением качая головой из-за бесцеремонного использования его времени.


В полицейском участке молодой человек лениво уставился на плакаты "Разыскивается" на пробковой доске, затем спросил у дежурного сержанта, как пройти к месту боя в Чалметте.


Дежурный сержант наблюдал, как молодой человек вышел из дверей участка, сел в свой грузовик и поехал по Конти в сторону реки. Затем сержант сам вышел за дверь, его руки махали в воздухе двум полицейским на мотоциклах, которые приближались по дорожке.


"Парень в черном пикапе! Ты все еще можешь достать его!" - закричал он.


Неправильно.


Джонни Ремета срезал путь по мосту Миссисипи на Западный берег, выехал на шоссе 90, проехал пять миль по жилым кварталам и торговым центрам, бросил пикап в округе Сент-Чарльз и вывел "Олдсмобиль" со стоянки подержанных автомобилей.


Он ехал проселочными дорогами через Чакахулу и Амелию, пересек широкую полосу Атчафалайи в Морган-Сити и подключил к сети древний автобус Volkswagen у казино в индейской резервации Четтиманчи.


Он в одиночку поднял волну преступности на авто по юго-западу Луизианы, уводя стоящие на холостом ходу автомобили из витрины "Джиффи Лубрикант" и "дайкири на вынос", продувая шины и двигатели, зажигая экраны экстренных диспетчерских в шести округах.


Он почти ускользнул от армии полиции штата и помощников шерифа, которые пересекали шоссе 90, практически сталкиваясь друг с другом. Он свернул на боковую дорогу в округе Сент-Мэри, загнал в тупик навороченный серийный автомобиль racer, который он украл из мастерской механика, две мили разгребал пыль с грунтовой дороги через поля сахарного тростника, скрывавшие машину от посторонних глаз, затем свернул на 90-ю, в полумиле за полицейской баррикадой, и посмотрел вдоль длинного коридора дубов и сосен, который вел в Нью-Иберию.


Он съехал с дороги, свернул на каменный мост через протоку, выгибая шею дугой, комкая в руке футболку и вытирая ею пот с лица.


Он обогнал их всех. Он наполнил свои легкие воздухом. Дым от мясных костров струился сквозь дубы на лужайках людей; вечернее небо сияло, как пурпурная роза. Теперь бросить эту машину и найти меблированные комнаты, где он мог бы несколько дней смотреть телевизор. Чувак, хорошо было быть живым.


Именно тогда Первый автобус церкви Ассамблеи Божьей врезался в него боком, открыв двери, и подбросил его по воздуху, как камень, прямо через заграждение из тростника в Байю Теч.


Он сидел на стальной койке в камере предварительного заключения, босиком, его брюки цвета хаки и футболка были забрызганы грязью, голова обмотана бинтом. Он вытащил тонкую прядь бамбуковых листьев из своих волос и смотрел, как она падает в луче света на цементный пол.


Мы с шерифом смотрели на него через решетку. "Почему ты не уехал из Нового Орлеана, когда у тебя был шанс?" Я спросил.


"Это свободная страна", - ответил он.


"Не тогда, когда ты убиваешь людей", - сказал я.


"Я задам тебе вопрос получше. Почему ты не остался там, где был?" шериф сказал.


Глаза Джонни Реметы поднялись на лицо шерифа, затем в них не осталось ни малейшего восприятия или мысли. Он посмотрел на стену, подавляя зевок.


"Обработайте его. Я хочу, чтобы детективы из Нового Орлеана вывезли его отсюда завтра к полудню, - сказал шериф, прошел по коридору и захлопнул за собой тяжелую дверь.


"В чем его проблема?" Сказала Ремета.


"В нашем пространстве полно местных умников. Нам не нужен импорт. Зачем ты приехал в Новую Иберию?"


"Парень ищет друзей, где только может".


"Я не твой друг. Ты болтался по Новому Орлеану, чтобы прикончить парней, которые в тебя стреляли, не так ли?"


"Ты винишь меня?"


"Ты знаешь, кто они?"


"Нет. Вот почему я ошивался поблизости ". Я долго смотрел на него. Он опустил глаза в пол.


"Ты сказал полицейскому в музее, что ты художник", - сказал я.


"Я рисую керамику. Я натворил с ними дел".


"Удачи, малыш. Я думаю, тебе это понадобится, - сказал я и начал уходить.


Он поднялся с койки и встал у решетки. Его лицо было не более чем в трех дюймах от моего.


"У меня отложены деньги на адвоката. Я могу превзойти говядину на Зиппер Клам ", - сказал он.


"И что?"


"У меня такое чувство, что мой воздушный змей упадет еще до того, как я увижу этого адвоката".


Его дыхание напоминало затхлый запах мертвых цветов.


Его горе было его собственным, сказал я себе, возвращаясь домой позже тем вечером.


Но я не мог успокоиться. Предсмертное заявление Зиппера Клама, записанное на бумбокс в магазине газонокосилок "Офф", гласило, что Джонни Ремета ведет к смерти моей матери.


Мы с Бутси поужинали поздно за столом для пикника на заднем дворе и рассказали ей о страхах Джонни Реметы. Я ожидал, что она не согласится с моими опасениями, которые я, казалось, приносил домой как нечто само собой разумеющееся со своей работы. После того, как я замолчал, она задумалась, прикусив одним зубом нижнюю губу.


"Я думаю, Ремета права. Зиппер Клам был убит из-за того, что знал о смерти твоей матери. Теперь Конни Дешотель проявила к тебе особый интерес. Кстати, она снова звонила."


"О чем?"


"Она сказала, что хотела сообщить вам, что проблемы с лицензиями Клета Персела устранены. Как мило с ее стороны позвонить нам, а не ему ".


"Забудь ее".


"Я бы хотел. Дэйв, я не рассказала тебе всего о своих отношениях с Джимом Гейблом. Он извращенец. О, только не со мной. Просто в том, что он говорил, в его манерах, в том, как он стоял в одних трусах перед зеркалом и расчесывал волосы, в жестокости, которая сквозила в его замечаниях ".


Кровь прилила к ее лицу, а глаза заблестели от смущения.


"Ты не знал, каким он был, Бутс".


"Это не помогает. Я думаю о нем и хочу вымыть свое тело перекисью ".


"Я собираюсь помочь Батисту закрыть магазин, а потом мы пойдем за мороженым", - сказал я.


Я спустился в магазин наживок и позвонил Дане Магелли, моему другу из полиции Нью-Йорка, домой и узнал незарегистрированный номер кондоминиума Джима Гейбла в Новом Орлеане.


"Почему ты путаешься с Гейблом?" Спросил Магелли. "Приведение в порядок кое-каких документов, межведомственное сотрудничество, что-то в этомроде".


"Гейбл оставляет отпечатки дерьма на всем, к чему прикасается. Держись от него подальше. Это вопрос времени, когда кто-нибудь приготовит яичницу ".


"Это недостаточно скоро".


Я набрал номер Джима Гейбла. Я могла слышать оперную музыку, играющую на заднем плане, когда он ответил на телефонный звонок.


"Завтра вы все забираете Джонни Ремету", - сказал я.


"Кто это?" он спросил.


"Дейв Робишо. Ремета думает, что кто-то может захотеть взорвать его дерьмо ".


"Эй, мы должны сказать тебе большое спасибо за это. Вы установили личность во время того вторжения в дом в Лоревилле, не так ли? "


"Ему лучше прибыть в Новый Орлеан без каких-либо царапин на грузе".


"Ты говоришь не с тем человеком, мой друг. Дон Риттер отвечает за это дело ".


"Позвольте мне затронуть другую тему. Я понимаю, вы сделали несколько замечаний о моей жене ".


Я слышала, как позвякивают кубики льда в стакане, как будто он только что отпил из него и поставил на стол.


"Я не знаю, где вы это услышали, но это неправда. Я испытываю величайшее уважение к вашей жене", - сказал он.


Я уставился в витрину магазина наживок. Горели прожектора, и протока была желтой, с сеткой вырванных ветвей гиацинтов, воздух светился от насекомых. В висках у меня стучало. Я чувствовал себя ревнивым старшеклассником, который только что бросил вызов сопернику в раздевалке, только чтобы узнать, что его собственные слова были его злейшим врагом.


"Может быть, мы сможем вернуться к этой теме в другой раз. На более физическом уровне, - сказал я.


Мне показалось, что я услышал голос молодой женщины, хихикающей на заднем плане, затем снова позвякивание льда в стакане.


"Я должен бежать. Хорошенько выспись ночью. Я не думаю, что ты имеешь в виду то, что говоришь. В любом случае, я не держу зла ", - сказал Гейбл.


Женщина снова засмеялась как раз перед тем, как он повесил трубку.


Но два детектива из Нового Орлеана, которым было поручено вернуть Джонни Ремету под свою юрисдикцию,


Дон Риттер и человек по имени Бургойн не появились утром. На самом деле, они прибыли в департамент почти в 5 часов вечера.


Я задержался допоздна, пока не была оформлена последняя бумажная работа. Риттер склонился над моим столом и подписал свое имя в форме опекунства, прикрепленной к планшету, затем постучал шариковой ручкой по моему столовому блокноту.


"Спасибо за вашу помощь, Робишо. Мы этого не забудем ", - сказал он.


"Ты поедешь по четырехполосной через Морган-Сити?" Я сказал.


"Нет, 1-10 через Батон-Руж", - сказал Бургойн, другой детектив.


"Южный маршрут теперь проходит прямо. Ты можешь быть в Новом Орлеане через два часа пятнадцать минут, - сказал я.


"Департамент использует предписанные маршруты для всех перевозок заключенных. Так случилось, что эта дорога проходит через Батон-Руж ", - сказал Бергойн. Он ухмыльнулся и пожевал жвачку.


Он был молод, небрит, мускулист, его руки поросли волосами. На нем были выцветшая черная футболка, кроссовки и джинсы Levi's, а наручники были заткнуты сзади за пояс. Он носил свой щит на шнурке вокруг шеи и курносый пистолет 38-го калибра в пристегивающейся кобуре на поясе.


"Ремета находится у нас в камере предварительного заключения с сегодняшнего утра. Он еще не ел, - сказала я.


"Мы накормим его в тюрьме. Я попрошу его прислать тебе открытку и рассказать об этом ", - сказал Бергойн с веселыми глазами, жевательная резинка хрустнула у него на челюсти.


Десять минут спустя я наблюдал, как Риттер и Бергойн вели Джонни Ремету, закованного в цепи на талии и ногах, в заднюю часть белого "Плимута" и привязали его к D-образному кольцу, закрепленному на полу. Когда они выехали со стоянки, Ремета уставилась в боковое окно мне в лицо.


Я вернулся в здание, остатки сгоревшего, плохого дня, как внутреннее присутствие на моей коже.


Почему они ждали до окончания работы, чтобы забрать Ремету? Почему они были непреклонны в желании вернуться в Новый Орлеан через Батон-Руж, что было долгим обратным путем? Меня также беспокоил детектив по имени Бургойн. Его одежда, внешний вид и манеры напомнили мне описание, которое Мика, шофер Коры Гейбл, дал одному из полицейских, избивавших его и терроризировавших.


Я вывел патрульную машину, включил мигалку и направился к четырехполосному шоссе, которое вело к Лафайетту и межштатной автомагистрали 10 на восток.


Был почти закат, когда я пересек Хендерсон-болото по дамбе. Ветра не было, и мили воды по обе стороны дороги были кроваво-красными, абсолютно неподвижными, мох на мертвых кипарисах был серым и неподвижно прилегал к стволам. Я остался на встречной полосе, голубое, белое и красное свечение мигалки рябило на тротуаре и цементных перилах в угасающем свете.


Затем я оказался на мосту над рекой Атчафалайя, возвышающейся над ее широкой полосой, бурлящим течением и темно-зелеными зарослями камеди по берегам. Только тогда я понял, что белый "Плимут" был позади меня, в стороне от шоссе, в зоне отдыха на западном берегу реки.


Я все испортил. Я не мог вспомнить расстояние до следующего поворота, который позволил бы мне повернуть назад и снова пересечь реку. Я съехал на обочину, включил задний ход и проехал по мосту к выезду из зоны отдыха, в то время как два тягача с прицепами объехали меня и выехали на полосу встречного движения.


Зона отдыха была похожа на парк, зеленая, недавно подстриженная и политая, со столами для пикника и чистыми комнатами отдыха, а с дамбы открывался прекрасный вид на реку.


Но "Плимут" стоял не возле комнат отдыха. Он был припаркован недалеко от дамбы и группы деревьев, на поляне, его двери были открыты, габаритные огни включены.


Я выехал на подъездную дорогу, выключил мигалку, припарковался за грузовиком и увидел Риттера и Бургойна, идущих от "Плимута" к мужскому туалету. Бургойн зашел внутрь, пока Риттер курил сигарету и наблюдал за "Плимутом". Затем Бургойн вернулся на улицу, и они оба сели за столик для пикника, покуривая, между ними стоял термос с кофе. Они наблюдали за "Плимутом" и фигурой Джонни Реметы в футболке, перетянутой цепью на заднем сиденье.


Я думал, они допьют свой кофе, снимут Ремету с кольца D и отведут его в мужской туалет. Над головой зажглись натриевые лампы, но они по-прежнему не двигались к "Плимуту".


Вместо этого Риттер пошел к автомату со сладостями. Он снял обертку с шоколадного батончика, бросил обертку на землю, направился к парковке и воспользовался телефоном-автоматом.


Ветер начал дуть с реки, затем я услышал одинокий хлопок, похожий на хлопушку, в зарослях деревьев у дамбы.


Джонни Ремета подался вперед на сиденье, его плечи опустились к полу, его скованные запястья дергались на D-образном кольце. Было еще три выстрела из-за деревьев; теперь я мог видеть дульную вспышку или свет, отражающийся от телескопического объектива, и я слышал, как пули впиваются в металл, выбивая стекло из задней части машины.


Я вытащил свой 45-го калибра и побежал к столу для пикника, где все еще сидел Бургойн, его сигарета догорала на краю дерева, руки неподвижно лежали перед ним. Риттера нигде не было видно. Несколько путешественников в зоне отдыха либо укрылись, либо распластались на лужайке.


Я воткнул 45-й калибр в позвоночник Бургойна.


"Ты его подставил, говнюк", - сказал я и поднял его за футболку.


"Что ты делаешь?"


"Иди впереди меня. Ты собираешься остановить это. Ты дотронешься до своего куска, и я выброшу твою печень на траву ".


Я уперлась кулаком сзади в его ремень, подталкивая его впереди себя, в лиловые сумерки, и запах скошенной травы, и ветер, который был наполнен газетами, пылью и каплями дождя, которые жалили, как град. Я попыталась заглянуть через его плечо в группу деревьев у дамбы, но ветви шевелились, листья поднимались в воздух, а свет с неба превратился в тонкую полоску на краю земли.


"Я не участвую в этом, Робишо. Ты все неправильно понял", - сказал Бергойн.


"Заткнись. Достань свой ключ от наручника. Брось это Ремете ".


Теперь мы были с подветренной стороны "Плимута", и лицо Бергойна побелело. Он вытащил ключ из кармана для часов и бросил его на заднее сиденье. Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть мое лицо.


"Отпусти меня, чувак. Я дам тебе все, что ты захочешь", - сказал он.


Стрелок в деревьях выпустил еще две пули. Один удар пришелся по дверному косяку, и второй раунд, казалось, был долгим. Но я услышал глухой хлопок, как будто кто-то небрежно шлепнул пальцами по арбузу. Голова Бургойна ударилась о мою, и его колени подогнулись под ним. Моя рука все еще была засунута за его пояс, и его вес тянул меня вниз вместе с ним.


Теперь я стоял на коленях в траве, за укрытием машины, события последних нескольких секунд беспорядочно прокручивались в моей голове. Джонни Ремета яростно пытался освободить свои руки и лодыжки от цепей. Его глаза были прикованы ко мне, на лице было выражение отвращения. "Что с тобой такое?" Я сказал.


"Мозги этого парня у тебя в волосах, чувак".


Стрелок снова открыл беспорядочную стрельбу, израсходовав весь магазин.


"Убирайся отсюда", - сказал я.


"Что?"


"Ключи в замке зажигания. Когда я прекращу маскировочный огонь, ты уберешься отсюда ".


Я не стал дожидаться его ответа. Я подполз к передней части машины, затем высунул одну руку за крыло и начал стрелять из 45-го калибра в заросли деревьев. Искры улетали в темноту, и отдача отбрасывала мое запястье на четыре дюйма вверх при каждом выстреле. Я сделал восемь выстрелов подряд, латунные гильзы проносились мимо моих глаз, пока затвор не открылся. Затем я вытащил пустой магазин и вставил новый.


Двигатель "Плимута" взревел, и задние шины завертелись задним ходом на мокрой траве. Джонни Ремета развернул машину в противоположном направлении, перешел на пониженную скорость и вдавил акселератор через поляну к выезду на шоссе.


Прошла, должно быть, целая минута; не было слышно ни звука, кроме заводящегося лодочного мотора на реке и шороха шин по мосту. Люди у туалетов поднялись на ноги и стояли, как фигуры в трансе, под дымным светом натриевых ламп. Я снял рубашку, мои руки дрожали, и вытер ею волосы и лицо. Потом меня вырвало на траву. Детектив по имени Бургойн лежал на боку, положив голову на одну руку, челюсти его были разинуты, глаза бессмысленно смотрели в пространство, как будто ему на ухо только что прошептали ужасное откровение о его жизни.


15


ШЕРИФ ХОДИЛ взад-вперед по своему кабинету, читая загнутую назад первую страницу Батон-Руж утреннего адвоката. Пока он ходил взад-вперед и читал, он то и дело трогал ногтем одну бровь и расширял глаза, как будто отказывая себе в роскоши эмоций, от которых его лицо стало бы пунцовым.


История была длинной, из тех, что пишет журналист, познавший преимущества профессиональной доверчивости над скептицизмом:


Хендерсон - В результате того, что власти считают неудачной попыткой бандитского убийства, был убит сотрудник полиции города Новый Орлеан, а подозреваемый в убийстве сбежал из-под стражи, угнав полицейскую машину без опознавательных знаков и проехав на ней под градом стрельбы.


Мертвым по прибытии в больницу Лурдской Богоматери в Лафайете был сержант полиции Джеймс Ф. Бергойн. По словам следователей, прибывших на место происшествия, Бургойн и детектив Департамента шерифа округа Иберия Дэвид Робишо пытались спасти жизнь предполагаемой жертвы, Джона Реметы, подозреваемого в убийстве в Новом Орлеане.


Съемки проходили в зоне отдыха 1-10, недалеко от реки Атчафалайя. Ремету перевозили в цепях из Новой Иберии в Новый Орлеан.


Оба офицера двинулись через открытое поле под снайперский огонь, в то время как Ремета съежилась на заднем сиденье полицейской машины без опознавательных знаков. Когда полицейские освободили Ремету от наручников, Ремета в суматохе сбежал, и пуля, предназначавшаяся ему, попала Бургойну в голову, по словам следователя с места преступления.


Власти полагают, что Ремета связан с организованной преступностью и что его жизнь была поставлена под угрозу. Приписывают второму офицеру полиции Нового Орлеана, лейтенанту Дону Риттеру, то, что он пришел на помощь Робишо и Бургойну, оказавшись на линии огня.


Заместитель шерифа округа Сент-Мартин, прибывший на место происшествия, сказал, что поведение всех трех офицеров было самым храбрым, которое он видел за свой двадцатилетний опыт работы в полиции.


И так далее, и так далее.


Шериф бросил газету на свой стол и продолжил расхаживать по комнате, вставляя и вынимая мундштук из трубки.


Затем он взял факс с отчетом следователя с места происшествия, перечитал его и позволил ему выпасть из рук поверх газеты.


"Мертвый полицейский, как его звали, Бергойн? У него все еще был его пистолет в кобуре. Как вы это объясните?" - сказал шериф.


"Спросите следователя с места происшествия".


"Я спрашиваю тебя".


"Я не уверен, что ты хочешь знать". Я посмотрел на пятно на стене.


"Риттер произвел на меня впечатление эгоистичного придурка. У него произошло внезапное обращение, и он бросился под приближающийся огонь, чтобы помочь тебе? "


"Я никогда не видел Риттера. Не раньше, чем полиция штата начала спускаться по пандусу."


"Тебе лучше рассказать мне, что там произошло".


"Я заставил Бургойна идти впереди меня и отдать Ремете ключ от наручников. Если бы Ремета не уехала на машине без опознавательных знаков, стрелок прикончил бы нас обоих ".


Шериф провел рукой по волосам. "Я в это не верю", - сказал он.


"Риттер сфабриковал историю, чтобы прикрыть себя. Я не стал ему противоречить. Если бы я это сделал, я бы сам был под стражей ".


"Ты наставлял пистолет на Бергойна?"


"Да".


"Из-за тебя убили полицейского, Дэйв".


"Они загнали этого парня, как козу, под дерево".


Шериф тяжело дышал через ноздри. Его лицо было темным, рубашка в карамельную полоску с пуговицами плотно облегала грудь.


"Я не могу точно описать, насколько это меня злит", - сказал он.


"Ты хотел правды".


"Ты чертовски прав, я хочу. Оставайся на месте ".


Он вышел за дверь и пошел по коридору, затем вернулся через пять минут, его кровяное давление светилось на его лице, морщинки вокруг глаз были похожи на белые нити.


"У меня на линии Дон Риттер и сотрудник ОВР в Новом Орлеане", - сказал он и нажал кнопку на своем конференц-телефоне.


"Что ты делаешь, шкипер?" Я сказал.


Он поднял руку, призывая меня к тишине. "Риттер?" сказал он, стоя прямо посреди кабинета.


"Что я могу для вас сделать, шериф?" Голос Риттера сказал через динамик.


"Слушай и держи рот на замке. Ты подстроил убийство заключенного из моей тюрьмы, и из-за тебя чуть не погиб один из моих людей. Ты снова ступишь на мою территорию, и я собираюсь найти способ похоронить твою жалкую задницу на ферме "Ангола". В то же время, тебе лучше молиться, чтобы я не добрался до тебя… Этот человек из ОВР все еще там?"


Последовала пауза, затем второй голос произнес через динамик: "Да, сэр, я прямо здесь".


"Если СМИ хотят купиться на ту ложь, которую вы, люди, распространяете по поводу того, что вы все убираете свои действия, это их дело. Но либо вы докопаетесь до сути, либо я собираюсь разместить открытое письмо в Интернете и уведомить все правоохранительные органы страны о той ерунде, которую вы выдаете за полицейскую работу. Кстати, назови мне свое полное имя по буквам, - сказал шериф.


После того, как шериф повесил трубку, его горло покрылось красными пятнами.


"Гипертония загонит меня в угол", - сказал он.


"Я бы хотел, чтобы все получилось по-другому. У меня так и не получилось прицельно выстрелить ".


Он выпил стакан воды и глубоко вздохнул, затем его взгляд остановился на моем лице.


"Мозги Бургойна забрызгали тебя?" - спросил он.


"Да".


"Это случилось со мной в Корее. Этот парень был пленным, которого я вез обратно в тыл. Раньше я вставал посреди ночи, принимал душ, мыл голову, плавал в океане и делал всякие безумные вещи. Какой урок? Лучше он, чем я ".


Его рука покоилась на кончике моего плеча, и он продолжал массировать его, как тренер по бейсболу, обрабатывающий затекшее место на руке питчера.


Той ночью рыбак на озере Калькасье, недалеко от границы с Техасом, увидел, как мужчина припарковал белый автомобиль у кромки воды и направился прочь. Затем мужчина оглянулся на машину, как будто он что-то забыл, или как будто он с кем-то поспорил и не мог смириться с тем, что последнее слово остается за другой стороной. Мужчина набрал охапку хвороста, сухих сорняков и пожелтевшей газеты и просеял все это через окна на сиденьях, отвернув лицо от пыли. Он вытер руки и рубашку, достал сигнальную ракету из бардачка и зажег ее. Затем он методично поджег салон автомобиля и отступил от своей работы как раз перед тем, как пламя перекинулось на крышу. Он бросил шипящую сигнальную ракету в озеро и "пошел по дороге.


На следующее утро, это была пятница, автомобиль был идентифицирован как тот, который был угнан из полиции Нью-Йорка Джонни Реметой.


Но он выбросил его на границе с Техасом, сказал я себе. Что означало, что он, вероятно, бежал из Луизианы и не хотел добавлять федеральное обвинение в перевозке краденого имущества между штатами к обвинениям, которые уже выдвинуты против него.


Хорошо. Меня тошнило от Джонни Реметы.


Я пытался забыть, что у него был коэффициент интеллекта 160, Что он был просто преступником, который сжег бы угнанную машину на границе штата, чтобы люди думали, что он исчез.


Звонок поступил в полдень.


"Зачем ты сделал это там, на той поляне? Я имею в виду, ввязаться во всю эту стрельбу и отпустить меня?" он сказал.


"Не твое дело, почему я что-то делаю", - ответил я.


"Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь делал что-то подобное".


"Ты сбежавший преступник. Я офицер полиции. Не пойми меня превратно, Джонни."


"Я позвонил, чтобы сказать тебе спасибо. Тебе не нужна моя благодарность, это на твоей совести. Но у нас есть взаимный интерес, мистер Робишо."


"Нет, мы не знаем. Выброси это из головы. Еще раз появишься здесь, и ты снова окажешься под стражей ".


"Тебе нужны парни, которые убили твою мать. Это слово на улицах. Ты думаешь, это те же самые парни, которые пытаются меня прикончить ".


Пока он говорил, я махал рукой Хелен Суало в холле, указывая на телефон, чтобы она начала отслеживать звонок.


"Я встретил Джимми Фигорелли, когда впервые приехал в Новый Орлеан. Он сказал, что если мне нужна какая-нибудь работа, я должен арендовать почтовый ящик и оставить номер почтового ящика для кого-то по имени М.Дж. в кафе напротив рынка под открытым небом на Декейтер. Я записал номер ячейки на клочке бумаги, вложил его в конверт, снаружи написал M.G. и отдал его чернокожей даме за кассой в кафе. Когда я собирался куда-нибудь пойти, она сказала: "Мэгги обедает здесь только по выходным. Тогда я отдам это ей, хорошо?"


"Я все это записываю. Ты должен ехать медленнее", - сказал я.


"Хорошая попытка".


Смени тему, подумал я.


"Сколько было авансовых денег?" Я спросил.


"Я не говорил, что получил какие-то авансовые деньги. Сэр, я не сказал ничего, что указывало бы на то, что я совершил преступление."


"Ты сжег машину, чтобы заставить нас думать, что ты взорвал штат?"


"Я начал думать о тех копах, которые оставили меня прикованным, в то время как снайпер пытался отключить все мои моторы. Так они это называют. Они используют полый наконечник или пулю со стальным когтем, чтобы выбить пробку из твоей головы. Если цель вооружена, его двигатели отключаются, и все его мышцы отмирают…В общем, их машина сгорела. Они могут купить новый… Слушай, забудь о том, чтобы помахать той женщине-полицейскому, чтобы она отследила этот звонок. Я разговариваю по мобильному телефону ".


Он прервал связь.


Я бросил трубку на пресс-папье и подошел к окну.


Стоянка была забита машинами, и в полдень движение на улицах было перекрыто проходящим товарным поездом. Затем вагончик поезда со стуком проехал по рельсам, механическое ограждение в красно-белую полоску поднялось в воздух, и поток машин хлынул с боковых улиц и автостоянки, белое солнце ослепительно отражалось в окнах, как плавающие, разномастные глаза мифологического Аргуса.


Я зашел в кабинет Хелен.


"Он был снаружи?" она сказала.


"Он должен был быть".


"Он знает, что делать. Он строил догадки. Каждый из этих идиотов хочет, чтобы мы думали, что он криминальный гений ".


"Он знал, что я помахал "женщине-полицейскому"."


"Вы объявили в розыск?"


"Да. Не повезло."


Она положила в рот жвачку и жевала ее, читая заметки в моем блокноте. Ее волосы были ярко-желтыми, завитыми и уложенными химическим спреем.


"Посредником в убийстве был кто-то с инициалами М.Г.?" - спросила она.


"Первое имя Мэгги", - сказал я. Наши глаза встретились друг с другом.


"Мэгги Глик? Я думала, Мэгги Глик отсиживала пятнадцать в Сент-Гэбриэле, - сказала Хелен.


"Давай прокатимся в Новый Орлеан в понедельник утром".


Она поставила шариковую ручку колпачком вверх и изучила ее. "У меня в корзине много работы, Дэйв. Я думаю, что прямо сейчас этот парень - головная боль полиции Нью-Йорка ".


Я кивнул, вышел обратно в холл и тихо закрыл за собой дверь.


Она последовала за мной в мой кабинет. "Я знаю, я сказала, что помогу, но эта дрянь начинает тебя съедать", - сказала она.


"Что за дрянь?"


"О твоей матери. Иногда нужно просто позволить плохим парням утонуть в их собственном дерьме ".


"Возможно, ты прав", - сказал я.


За десять минут до пяти вечера она открыла дверь в мой офис и заглянула внутрь.


"Ты видел отчет B & E о доме Пассии Лабиш?" она спросила. "Нет".


"Я тоже не знал об этом, еще несколько минут назад. Кто-то проник через экран и разгромил ее дом, но ничего не взял, кроме коробки со старыми фотографиями ".


"Фотографии?"


"Помнишь, я рассказывал тебе о Страсти, сказавшей, что она видела лицо Конни Дешотель на старой фотографии?"


"Да, но Passion и Connie Deshotel просто не соединяются для меня", - сказал я.


"Ты все еще хочешь пойти в Big Sleazy?"


"С тобой, всегда", - сказал я.


"Эй, бвана?"


"Что?"


"Конни Дешотель грязная".


На следующее утро, в субботу, я поехал к дому Пассии Лабиш. Она открыла входную дверь и попросила меня следовать за ней на кухню, где она консервировала помидоры. Она сняла кипящий котел с плиты с помощью горячих подушечек, наливая в банки из-под консервов на сушилке, пока пар поднимался к ее лицу. Она положила по ложке в каждую из банок, чтобы стекло не треснуло, но одна из них внезапно лопнула, и тушеные помидоры лопнули, образовав узор, похожий на разорванную артерию на ее руке и передней части платья.


Она уронила котел в раковину, ее лицо сияло от боли.


"Ты в порядке?" Я сказал.


"Конечно", - сказала она, вытирая руку и платье тряпкой для мытья посуды.


Она продолжала мыть руку и тереть платье, втирая пятно глубже в ткань, оставляя огромную влажную область под грудью.


"Я должен измениться. Приготовь себе что-нибудь или делай все, что тебе заблагорассудится, - сказала она, ее лицо покрылось потом, глаза расширились.


Она взбежала по лестнице. Когда она вернулась, она умыла лицо, собрала волосы в пучок и надела желтое платье. Она вымыла сливную доску с тяжелым дыханием, вынужденной отрешенностью человека, который, возможно, только что оправился от автомобильной аварии.


"Я просмотрел отчет о взломе и проникновении в ваш дом. Злоумышленник не взял ничего, кроме коробки с фотографиями?" Я сказал.


"Это все, чего мне пока не хватает. Я бы и не заметила, что они пропали, если бы с полки не упало несколько туфель ", - сказала она.


"Ты сказал Конни Дешель, что видел ее на старой фотографии. Есть ли какая-нибудь причина, по которой она не хотела бы, чтобы у вас была ее фотография?"


"Наверное, это были дети. Кого это волнует? Зачем ты вообще тратишь на это время? Все это не имеет никакого отношения к моей сестре ".


"Была ли в украденной коробке фотография Конни?"


"Я не знаю, и мне все равно. Ты прекрати беспокоить меня этим ". Она намазала маслом то место, где ошпарилась тушеными помидорами.


"Почему это пятно на твоем платье встревожило тебя, Пассия?"


Она посмотрела в окно на свой сад, сарай и ореховые деревья у протоки, и кожа в уголке ее рта дрогнула.


"Тебе лучше заняться своими делами, Дэйв. Иногда я не составляю хорошей компании. Забавно, как полицейский причиняет горе человеку, до которого может дотянуться, да? " - сказала она.


В понедельник утром мы с Хелен поехали на машине без опознавательных знаков в Новый Орлеан, припарковались за старым монетным двором США на берегу реки и срезали путь через рынок под открытым небом на Декейтер. Павильон был переполнен людьми, а дальше по улице во дворе играла группа "Диксиленд", и мужчина продавал снежки из тележки, укрытой зонтиком, на тротуаре. Мы пересекли Декейтер до кафе, где Джонни Ремета оставил номер своего почтового ящика.


Это было неподходящее место для обычного туриста, особенно для тех, у кого в анамнезе были проблемы с коронарной системой или сосудами. Здесь были сетчатые двери, электрические вентиляторы вместо кондиционеров, интерьер, который казался нарисованным лаком для ногтей, и кухня, в которой подавались сосиски, бекон, кукурузные початки, поблескивающие в масле, жареные во фритюре свиные отбивные, зелень, приготовленная в ветчинном жире, картофель, плавающий в жиру, и горы омлета, которые пузырились на гриле, который, вероятно, не чистили со времен Второй мировой войны.


"Сюда приходит Мэгги Глик?" Я спросил чернокожую женщину, которая сидела за прилавком, обмахиваясь журналом.


"Кто хочет знать, дорогая?" - спросила она. Я открыл свой щит.


"Она завтракала здесь в выходные", - сказала женщина.


"Вы помните, кто-нибудь оставлял для нее записку некоторое время назад, с инициалами М.Г. на конверте?" Я сказал.


"Могло быть. Не помню."


"Я думаю, сейчас самое время сосредоточиться на своих навыках запоминания", - сказала Хелен.


Чернокожая женщина продолжала размахивать журналом у нее перед лицом. В ее волосах пробивалась седина, и они поднимались и опускались в потоке теплого воздуха, создаваемого журналом. Она не смотрела на нас, когда заговорила снова.


"Видишь ли, Мэгги приходит сюда позавтракать в выходные, потому что ей не нравится место, где она живет, или работа, которой она занимается. Когда она была маленькой девочкой, она принадлежала к той же церкви, что и я, в Алжире. Я все еще помню ту маленькую девочку. Каждый раз, когда Мэгги заходит сюда, я все еще вспоминаю ту же самую маленькую девочку, я, конечно, вспоминаю. Вам этого достаточно, мэм?"


Мы переехали реку в Алжир и припарковались на узкой улочке, вдоль которой выстроились старинные здания, похожие на выбитые зубы. Фундаменты осели, верхние этажи наклонились к тротуарам, крыши склонились вниз против света, как поля мужской фетровой шляпы. Отели представляли собой забегаловки с грязными мешками мусора, прислоненными к входам, таверны - безрадостные, темные заведения, где крепленое вино продавалось по бокалам и где человек, если он действительно хотел сорваться с якоря, мог создать для себя самую жестокую развязку, какую только можно вообразить, небрежно бросив взгляд на байкеров, втирающих тальк в свои бильярдные кии.


Но настоящим делом на этой улице было обеспечить убежище, исключающее сравнения, точно так же, как тюрьмы обеспечивают безопасное место для рецидивистов, для которых отсрочка срока - это не наказание, а конец. Мулатки и чернокожие девушки в баре Мэгги Глик никому не отказывали. Ни одно поведение не было слишком постыдным, ни один уровень физического или гигиенического нарушения недопустим у двери. Рождественская мишура, венки и бумажные колокольчики, обернутые золотой и серебряной фольгой, оставались на виду круглый год. В заведении Мэгги Глик каждый день был новогодним утром, без солнца, в холодильнике, красные неоновые часы показывали либо утро, либо вечер, как вы пожелаете, будущее было таким же бессмысленным и безобидным, как и прошлое.


Отец Мэгги был литовским разносчиком, который продавал шнурки от обуви от двери к двери, а ее мать работала прачкой в алжирском борделе. Верхушки золотистых грудей Мэгги были вытатуированы розами, а ее волосы были такими же блестящими черными, как атласная блузка, которую она носила с джинсами в обтяжку и фиолетовыми каблуками. Она была худощавой и резкой, и, как большинство проституток со стажем, замкнутой, солипсисткой, ей было скучно с другими и с тем, что она делала, и странно асексуальной в своих манерах и поведении, особенно с клиентами.


Мэгги сидела в дальнем углу бара, перед ней на салфетке стояла чашка чая. Она посмотрела на меня, затем на Хелен, ее взгляд был нейтральным, затем взяла свою чашку и подула на чай.


"Тебе не обязательно показывать мне свой значок. Я знаю, кто ты, - сказала она.


"Я думал, ты в Сент-Гэбриэле", - сказал я.


"Те копы, которых уволили или которые сами отправились в тюрьму? Один из них был наркоторговцем, который подбросил кристалл в мою квартиру. Он в Сиговилле, я снаружи. Теперь все довольны системой ".


"Ходят слухи, что ты договорился о продаже контракта на Zipper Clum. Когда ты начал выступать за "людей с пуговицами"?" Я сказал.


"Тебе это сказал Джонни Ремета?"


"Откуда ты знаешь о Джонни Ремете?" Спросила Хелен.


"Потому что я читал, что вы все держали его в своей тюрьме. Потому что все на улице знают, что он застегнул молнию неуклюже. Потому что он часто сюда заходил. У мальчика серьезные сексуальные проблемы. Но кто хочет вдаваться в подробности о такого рода вещах?"


"Это так мило с твоей стороны", - сказала Хелен, подходя вплотную к изгибу стойки, ее предплечье плотно прижалось к дереву. "Есть ли что-то неправильное в словах, которые мы используем, которые вы не понимаете? Мы говорим о сговоре с целью совершения убийства по найму. Прямо сейчас в камере смертников находится женщина. Не хотели бы вы присоединиться к ней там?"


Мэгги снова взяла свою чашку и отпила из нее. Она наблюдала, как ее бармен разламывает пачку четвертаков и высыпает монеты в ящик кассового аппарата, затем наблюдала, как мужчина погасил маркер, отсчитывая пачку однодолларовых банкнот по одной на стойке. Молодая чернокожая женщина, сидевшая рядом с белым мужчиной в костюме, спокойно взяла свою сумочку и вышла через парадную дверь. Мэгги Глик посмотрела на часы на стене.


"Леди в кафе напротив французского рынка сказала, что ты ходила в ее церковь, когда была маленькой девочкой", - сказала я.


Мэгги Глик искоса смотрит на меня, ее губы слегка приоткрываются.


"Ты не убийца, Мэгги. Но кто-то использовал тебя, чтобы организовать убийство. Я думаю, что человек, который использовал тебя, возможно, был причастен к убийству моей матери, - сказал я.


Ее глаза не отрывались от моих, затуманиваясь, на ее лбу впервые появилась морщинка.


"Твоя мать?" она сказала.


"Ее убили двое полицейских. Молния Клам собирался оштрафовать их. Ты умная леди. Сложи все остальное вместе, - сказал я.


Ее глаза отвели от меня и посмотрели прямо перед собой, в темноту, красное свечение неоновой трубки на настенных часах отражалось на вершинах ее грудей. Она пыталась сохранить бесстрастное выражение на лице, но я увидел, как она слегка сглотнула, как будто в горле застрял кусочек сухого попкорна. Ее грудь на мгновение приподнялась под блузкой, затем момент прошел, и ее лицо окаменело, а румянец сошел с ее щек. Она снова подняла свою чашку, балансируя между пальцами обеих рук, так что она частично прикрывала ее рот, и произнесла свое следующее заявление неразборчивым шепотом.


"Что?" Я сказал.


"Убирайся отсюда. Ты тоже не говори о церкви, в которую я ходил. Что вы знаете о том, как росли другие люди? Раньше ты приходил сюда пьяным, но ты этого не помнишь. Теперь ты думаешь, что имеешь право вытирать ноги о мою жизнь?" - сказала она.


Она развернула свой барный стул и направилась к пожарному выходу в задней части, ее длинные ноги слегка покачивались на каблуках.


Возможно, это было мое воображение, но мне показалось, что я увидел влагу в уголке ее глаза.


В тот вечер мы с Бутси пошли в кино в Нью-Иберии, затем купили мороженое по дороге домой и съели его на столике из красного дерева под мимозой в задней части дома. Облака набежали на луну, а поле моего соседа с тростником было зеленым и колыхалось от ветра.


"Ты выглядишь усталым", - сказала она.


"Я не могу видеть сквозь это вещество", - сказал я.


"О твоей матери?"


"Все дороги в той или иной степени ведут к проституции: Неуклюжая застежка-молния, Маленькое личико Дотрив, эта женщина Мэгги Глик, история, которую рассказал джиггер о том, как моя мать провернула аферу с Маком ..."


"Это мир, в котором они живут, Дейв - проституция, наркотики, воровство, все это части одной сети". Она посмотрела на выражение моего лица и сжала верхнюю часть моей руки. "Я не имею в виду твою мать".


"Нет, это не совпадение. Джим Гейбл - " Я поколебался, когда назвал его по имени, затем спокойно посмотрел ей в глаза и продолжил. "Гейбл и этот полицейский из отдела нравов Риттер путаются с проститутками. Родители Пассии и Летти Лабич были сводниками. Конни Дешотель намочила штаны, когда подумала, что Пассион узнал ее. Каким-то образом все это связано воедино. Я просто не знаю как."


"Твоя мать не была проституткой. Никогда и никому не позволяй говорить тебе это ".


"Ты мой приятель, Бутс".


Она собрала посуду, чтобы отнести ее в дом, затем остановилась, снова поставила ее и встала позади меня. Ее пальцы коснулись моих волос и шеи, затем она склонилась надо мной и скользнула руками вниз по моей груди и прижалась ко мне всем телом, ее живот и бедра прижались к моей спине, ее рот коснулся моего уха.


Позже, в постели, она прижалась ко мне. Ее пальцы прошлись по шрамам от шрапнели, которые были похожи на россыпь выступающих наконечников стрел на моем бедре. Она повернула голову и посмотрела на ветви дубов и ореховых деревьев пекан, движущиеся на фоне неба, и на тени, которые отбрасывала луна во дворе.


"У нас замечательная семья", - сказала она.


"Мы делаем", - ответил я.


Именно тогда зазвонил телефон. Я пошел на кухню, чтобы ответить на звонок.


Это был стажер в Iberia General. "Скорая помощь привезла мужчину по имени Клит Персел. Из-под его одежды выпал пистолет ", - сказал он.


"Он частный детектив, у него есть лицензия на его ношение. Что с ним случилось?"


"Может быть, тебе лучше спуститься".


У Клита было много врагов. Помимо мафии, которая питала к нему особую неприязнь, худшими были его бывшие коллеги из полицейского управления Нового Орлеана.


Он отправился на выходные в Кокодри, в залив Терребонн, где у него все еще была арендованная хижина и маленькая лодка. В субботу утром он отправился на юг в залив, пока побережье не превратилось всего лишь в низкую зеленую линию на горизонте, затем он поплыл по течению и ловил на волнах белую форель, весь день жарился на солнце без рубашки, поглощая одну банку пива за другой, все его тело блестело, как намазанный маслом окорок.


На закате, когда он направлялся к берегу, колотый лед в его холодильнике был усеян форелью, в трюме плавали пустые банки из-под пива, а летучие рыбы, выпрыгивающие из гребней волн, и капли дождя, оставляющие вмятины на волнах, были идеальным завершением погожего дня.


Он лебедкой затащил лодку в трейлер и надел тропическую рубашку, но его кожа была жесткой от солнечных ожогов и засохшей соли, и он был уверен, что единственное средство от дискомфорта - это "чили дог" длиной в фут и упаковка из шести банок "Дикси" на закуску.


Клуб 911 был построен из шлакоблоков и фанеры на песчаной равнине у обочины дороги. Заведение принадлежало бывшему заместителю шерифа округа Джефферсон, который, предположительно, принимал всех в своем баре, но большую часть его клиентуры, особенно по выходным, составляли полицейские, мужчины и женщины, или те, кто хотел им подражать.


В баре и на парковке проходило собрание любителей спортивной охоты, когда Клит появился на дороге. Охотники носили оливково-зеленые футболки, жетоны для собак, камуфляжные штаны, которые они заправляли в армейские ботинки, козлиные бородки, которые топорщились на подбородке. Они автоматически сминали свои алюминиевые банки в руках после того, как осушали их, прикуривали свои сигареты от зажигалок Bic, втягивая пламя с удовлетворением драконов, вдыхающих дым, прикасались к своим гениталиям, когда смеялись.


Но Клита не волновали охотники. Он видел по меньшей мере четырех мужчин и двух женщин, белых и черных, которых он знал из Второго и Третьего округов Нового Орлеана. Они пересекли парковку и вошли в двойные двери с сеткой. Они несли открытые банки пива и смеялись, как люди на частной вечеринке.


Просто иди дальше по дороге, подумал Клит.


Он сделал. На протяжении ста ярдов. Но если бы он не купил пива и чего-нибудь поесть в клубе 911, ему пришлось бы проехать еще две мили по дороге.


Была разница между осторожностью и проездом двух лишних миль, потому что вы боялись людей, с которыми привыкли работать.


Он развернулся, загнал свой кадиллак с прицепом для лодок на устричные раковины парковки 911 и вошел через боковую дверь.


Дон Риттер был в баре, чистил сваренное вкрутую яйцо и одновременно рассказывал историю окружавшим его мужчинам.


"Кит Карсоны были викингами, которые перешли на нашу сторону", - сказал он. "Этот маленький обрезанный чувак, мы называли его "Бутылками" из-за его очков, он продолжал говорить: "Босс, ты оставляешь меня позади, ВК. тебе будет очень тяжело".


"Итак, я сказал ему: "Я хотел бы помочь тебе, дружище, но ты многого нам не показал. Давайте посмотрим правде в глаза. Ваш город В.К. Это ваши родственники, верно? Многие люди могут усомниться в вашей лояльности.'


"Он говорит: "Время на исходе, босс. Американцы возвращаются домой. Бутылки будут в сортире.' Я говорю: 'Хотел бы я помочь. Но ты знаешь, как это бывает. Ты должен принести нам что-нибудь, что мы можем использовать ".


Оба локтя Риттера были оперты на стойку бара, пока он снимал крошечные кусочки яичной скорлупы со своего яйца, ухмыляясь тыльной стороной пальцев.


"Так что же он тебе принес?" - спросил другой мужчина.


"Ты можешь в это поверить? Он и его шурин украли слик у ARVN и загрузили его этими пятидесятигаллоновыми бочками с бензином. Они приклеили фрагы к верхушкам барабанов, пролетели над своим собственным городом и сожгли его дотла. Он подходит ко мне и говорит: "Вилль ушел, босс. Этого достаточно?"


Риттер начал смеяться. Он смеялся так сильно, что слезы текли по его щекам, а сильный кашель разрывал грудь. Он поднес бумажную салфетку ко рту, затем снова начал смеяться и кашлять.


Копы и ловцы, стоявшие вокруг Риттера, ждали.


"Что случилось с бутылками?" спросил другой мужчина.


"Ты меня достал. На следующей неделе я был на "Птице свободы"… О, он, наверное, все сделал правильно ", - сказал Риттер, вытирая глаза и поднося стакан ко рту.


Клит заказал чили-дог и разливное и пошел в мужской туалет. Глаза Риттера проследили за ним, затем глаза других мужчин повернулись и тоже проследили за ним.


Когда Клит вернулся, играл музыкальный автомат и кто-то гонял бильярдные шары. Сначала он не был уверен в ссылках, которые он теперь слышал в истории, которую Риттер рассказывал своим друзьям.


"Его жена была ныряльщицей. Это не преувеличение. Моя жена знала ее. Она бросила его ради другого лесби и уехала в буддийский монастырь в Колорадо. Ты можешь это понять? Парень приходит домой и думает, что наконец-то трахнул ее в постели с молочником, а она занимается этим с другой бабой?" Риттер сказал.


Они говнюки. Уйди от этого, подумал Клит.


Но бармен только что поставил перед Клетом "чили дог" длиной в фут, политый плавленым сыром и нарезанным луком, и теперь наливал ему целую бутылку пива. Итак, Клит склонился над своей тарелкой и ел ложкой, сдвинув на лоб свою шапочку из свиного пюре, и пытался игнорировать Риттера и его друзей, чей разговор уже перешел на другую тему.


Когда он закончил есть и допил остатки своего пива, он начал вставать со стула и уходить. Но он сделал паузу, как человек, который не может решиться сесть в автобус, затем сел обратно, по его коже под рубашкой поползли мурашки от засохшей соли. Что именно он должен был исправить? Ложь, которая все еще висела в воздухе о его бывшей жене? Это было частью всего этого. Но настоящая проблема заключалась в том, что Риттер мог безнаказанно высмеивать и глумиться, потому что он знал, что Клит был прикован отрицанием своего прошлого и всегда будет объектом презрения в глазах других копов.


"Мой бывший бросил меня, потому что я был пьяницей, пил сок и вывалил ведро дерьма в программе защиты свидетелей", - сказал Клит. "Она тоже не была лесбиянкой. У нее просто хватило глупости зависнуть с твоей женой. Тот, кто дал по башке паре новичков на вечеринке за "Мамбо Джо"."


Они поймали его на парковке, когда он открывал дверцу своей машины, Риттер, один из охотников и небритый мужчина, на котором были парусиновые штаны, резиновые сапоги и подтяжки пожарной части на голом торсе.


Мужчина в подтяжках ударил Клита кастетом по затылку, затем зацепил его над глазом. Когда Клит отскочил от кадиллака и врезался в ракушки, он увидел, как мужчина в подтяжках отступил, а Риттер взял у него длинный цилиндрический предмет и затянул кожаную петлю вокруг его запястья.


"Ты думаешь, что ты все еще коп, потому что сбрасываешь сутенеров с крыши? В Камдене парни, похожие на тебя, водят грузовики Frito. Вот расплата за ту шутку о моей жене. Как тебе это нравится, скелл?" Риттер сказал.


16


"Он ПРИМЕНИЛ к тебе ДУБИНКУ?" Я сказал.


"В основном на голенях", - сказал Клит. Он лежал, приподнявшись, на больничной койке. У него был аккуратный ряд черных швов над правым глазом и еще один внутри выбритого места на затылке.


"Как ты выбрался из этого?"


"Какие-то другие копы остановили это". Он сделал глоток из стакана воды со льдом. Его зеленые глаза блуждали по комнате, избегали моих и не выказывали никаких эмоций. Он подтянул одно колено под простыню, и его лицо дрогнуло.


"Это произошло в субботу. Где ты был с тех пор?" Я сказал.


"Все готово. Много валиума, слишком много выпивки. Сегодня ночью я съехал с дороги. Полицейский штата позволил мне улизнуть ".


"Ты не был прикован к постели. Ты охотился на тех парней, не так ли?"


"Тот, в парусиновых штанах и подтяжках, чувак, который передал Риттеру эстафетную палочку? Он был знаком с этим человеком в штатском, Бергойном. Бьюсь об заклад, это были те двое парней, которые выбили дерьмо из шофера Коры Гейбл. Кстати, я позвонил шоферу и поделился своими мыслями."


"Не делай этого, Клит".


"Это всего лишь рок-н-ролл".


"Однажды они посадят тебя в коробку".


"Риттер назвал меня скэллом".


Во вторник утром шериф пришел в мой офис.


"Мне нужно, чтобы ты помогла мне с некоторым пиаром", - сказал он.


"На чем?"


"Это услуга мэру. Мы не можем продолжать войну с городом Новый Орлеан. Мы с ней обедаем с несколькими людьми, чтобы попытаться установить дружеские отношения. Хочешь встретиться с нами в Лерозье?"


"Бутси встречается со мной в парке".


"Возьми ее с собой".


"Кто эти люди, с которыми мы обедаем?"


"Пиарщики, кто еще? Давай, Дэйв, помоги мне здесь ".


Бутси заехал за мной в полдень, и мы поехали по Ист-Мейн, припарковались в тени, перешли улицу и направились под сень дубов к ресторану, который был построен из беспорядочного дома девятнадцатого века с широкой галереей и вентилируемыми зелеными ставнями.


Я увидел патрульную машину шерифа, припаркованную перед рестораном, а чуть дальше - белый лимузин с угольно-тонированными стеклами. Я кладу руку на плечо Бутси.


"Это лимузин Коры Гейбл", - сказал я.


Она на мгновение замедлила шаг, взглянув на цветы на клумбах вдоль края цементной дорожки.


"Я просто хотела бы, чтобы мои гортензии цвели вот так", - сказала она.


Мы поднялись по ступенькам и вошли в фойе, которое служило зоной ожидания. Я мог видеть нашу недавно избранную женщину-мэра, шерифа и троих мужчин в деловых костюмах и Кору Гейбл за столом в банкетном зале. Во главе стола, его лицо было скрыто углом двери, сидел мужчина в синем блейзере с французскими манжетами и тяжелыми золотыми часами на запястье.


"Мне нужно на минутку зайти в дамскую комнату", - сказала Бутси.


Мгновение спустя я посмотрела через стекло во входной двери и увидела, как Мика, шофер, поднялся по дорожке, сел в плетеное кресло в дальнем конце галереи и закурил сигарету.


Я вернулся на улицу и встал у подлокотника его кресла. Он курил, отвернув лицо, и не показывал, что замечает мое присутствие. Несмотря на то, что его лоб покрылся веснушками от пота, он не снял свой черный пиджак, не ослабил галстук и не расстегнул накрахмаленный воротничок.


"Мисс Кора сказала, что вы не будете выдвигать обвинения против двух копов NOPD, которые вас обработали", - сказал я.


"Я не уверен, кем они были. В любом случае, пустая трата времени, - ответил он и высыпал пепел на сложенную чашечкой ладонь.


"Почему?"


Он слегка повернул шею, так что кожа, как наждачная бумага, задела жесткие края его воротника.


"У меня есть простыня", - сказал он.


"Люди с записями постоянно подают в суд на систему. Здесь это образ жизни ".


" Копы Нового Орлеана убили своих собственных стукачей. Они совершали грабежи и убивали свидетелей грабежей. Иди работай со своим косяком где-нибудь в другом месте, - сказал он, перегнулся через перила и стряхнул пепел с ладони.


"Ты боишься Гейбла?" Я спросил.


Он стряхнул пепел, который сдуло ветром обратно на его черную одежду. По его волосам струился пот; правая сторона его лица блестела, как разломанный клубничный пирог.


Я вернулся внутрь как раз в тот момент, когда Бутси выходила из дамской комнаты. Мы прошли между столиками в главной обеденной зоне в банкетный зал в задней части, где Джим Гейбл стоял во главе стола, наливая белое вино в бокал своей жены.


"Джим говорит, что вы все знаете друг друга", - сказал мне шериф.


"Конечно, хотим", - сказал я.


"Бутси тоже мой старый знакомый. С тех пор, как она жила в Новом Орлеане ", - сказал Гейбл, в уголках его глаз появились морщинки.


"Ты выглядишь перегретым, Дэйв. Сними свое пальто. Мы здесь не формальны ", - сказал мэр. Она была привлекательной, нежной и умной женщиной, и ее манеры были искренними, а не политическими. Но то, как она приятно улыбнулась Джиму Гейблу, пока он наливал вино в ее бокал, заставило меня с благоговением задуматься о готовности хороших людей отбросить все свои инстинкты самосохранения и принять в свою среду худших представителей человеческой расы.


В его манерах было что-то непристойное, что я не мог выразить словами. Его рот слегка скривился, когда он поднял горлышко бутылки вина из бокала мэра. Он достал розу, плававшую в серебряной чаше в центре, стряхнул с нее воду и поставил рядом с ее тарелкой, его притворное мальчишество было оскорблением интеллекта зрелой женщины. Во время беседы за завтраком его язык часто высовывался из-за зубов, как будто он собирался заговорить; затем его глаза улыбались невысказанной озорной мыслью, и он хранил молчание, пока его слушатель пытался догадаться о том, что осталось невысказанным.


Его глаза регулярно возвращались к Бутси, изучая ее профиль, одежду, кусочек еды, который она собиралась положить на губы.


Когда он понял, что я смотрю на него, его лицо озарилось дружеской теплотой, как у старого друга семьи, разделяющего взаимную привязанность.


"Вы все прекрасные люди, Дэйв", - сказал он.


Как раз перед тем, как подали кофе, он постучал ложечкой в свой стакан.


"Ср. Мэр и шериф, позвольте мне очень быстро изложить деловую сторону нашего визита ", - сказал он. "Наши люди расследуют тот беспорядок на Атчафалайе. Очевидно, что некоторые процедуры не были соблюдены. Это наша вина, а не ваша. Мы просто хотим, чтобы вы все знали, что мы делаем все возможное, чтобы докопаться до сути случившегося… Дэйв, ты хочешь что-то сказать?"


"Нет", - сказал я.


"Уверен?" он сказал.


"Мне нечего сказать, Гейбл".


"Друзья не называют друг друга по фамилиям", - сказал он.


"Я прошу прощения", - сказал я.


Он улыбнулся и отвел свое внимание от остальной части стола. "Ты поднимаешь, не так ли? Я всегда хотел этим заняться ", - сказал он мне.


"У меня было не так много времени. Я все еще занят расследованием того Маленького лица Даутрив. Помнишь маленькое личико? Черная проститутка, которая работала на Зиппер Клама?" Я сказал.


"Никаких звонков не будет", - сказал он.


"Мы надеемся пригласить всех вас на вечеринку на лужайке, как только погода остынет", - сказала Кора Гейбл. "Этим летом было ужасно жарко, не так ли?"


Но Гейбл не слушал свою жену. Его рука покоилась поверх скатерти, а глаза лениво смотрели на меня. Его ногти на маленьких пальчиках были подстрижены и розовели.


"Я так понимаю, у Клета Персела были проблемы с некоторыми полицейскими, не работавшими при исполнении. Это то, что тебя беспокоит, Дэйв?" он сказал.


Я посмотрел на часы и не ответил. Гейбл прикурил тонкую черную сигару золотой зажигалкой и положил зажигалку в карман рубашки.


"Что за персонаж", - сказал он, не уточнив, о чем идет речь. "Вы с Перселом, должно быть, составили неплохую пару".


"Пожалуйста, не кури за столом", - сказал Бутси.


Гейбл смотрел прямо перед собой в тишине, улыбка застыла на его губах. Он повертел горящий кончик своей сигары в пепельнице, пока она не погасла, затем взял свой бокал и отпил из него, его рука не совсем скрывала румянец на шее.


Из-за запекшейся косметики на лице Кора Гейбл наблюдала за дискомфортом своего мужа так, как ястреб на телефонном проводе мог бы наблюдать за кроликом, пойманным в ловушку на заборе.


После обеда, когда наша группа проходила через столовую и выходила на галерею и дорожку перед домом, шериф задержался и схватил меня за руку.


"Что, черт возьми, там происходило?" прошептал он.


"Наверное, я никогда не рассказывала тебе о своих отношениях с Джимом Гейблом", - сказала я.


"Ты обращался с ним, как с чем-то, что вычистили из водосточной трубы", - сказал он.


"Идти дальше?" Я сказал.


Но Джим Гейбл был не из тех людей, которые просто уходят после того, как их публично поправили и унизили. Пока Мика помогал Коре Гейбл забраться на заднее сиденье лимузина, Гейбл остановил меня и Бутси, когда мы собирались идти обратно к нашей машине.


"Было действительно приятно увидеть вас всех", - сказал он.


"Ты будешь чаще видеть меня, Джим. Я гарантирую это", - сказал я и снова направился к нашей машине.


"Ты выглядишь чудесно, Бутс", - сказал он и взял ее руку в свою. Когда он отпустил ее, то позволил своим пальцам коснуться ее запястья и, словно вода, проскользнуть по внутренней стороне ее ладони. Чтобы убедиться, что оскорбление не было ошибочно воспринято, он провел большим пальцем по костяшкам ее пальцев.


Внезапно я оказалась в нескольких дюймах от его лица. Шериф был на улице, он только что открыл водительскую дверь своей патрульной машины и теперь смотрел на нас через крышу.


"Что-то не так, Дэйв?" - Спросил Гейбл.


"Не хотели бы вы поболтать в переулке?" Я сказал.


"С тобой очень весело", - сказал он и добродушно коснулся моей руки. "Двадцать пять лет на работе, а ты тратишь время на то, чтобы выслеживать сутенеров и шлюх и говорить об этом перед своим новым мэром". Он стряхнул с лица насмешливость, зажег еще одну сигару и щелкнул зажигалкой. "Здесь можно курить, не так ли?"


Я вернулся в офис и провел большую часть дня, занимаясь бумажной работой. Но я продолжал думать о Джиме Гейбле. В А.А. мы говорим о том, чтобы ставить принципы превыше личностей. Я продолжал повторять это предостережение снова и снова про себя. Каждый раз, когда я это делал, я видел, как пальцы Гейбла скользят по ладони моей жены.


Когда зазвонил телефон, я надеялась, что это он.


"Я подумал, что стоит проверить", - сказал голос Джонни Реметы.


"У тебя расстройство мышления. Ты не связываешься со мной. Ты никак не связан с моей жизнью ".


"Ты знаешь полицейского из Нового Орлеана по имени Аксель?"


"Нет".


"Когда я был прикован цепью в той машине, тот коп Бергойн, тот, кого накурили? Он продолжал говорить тому другому копу, чтобы он не волновался, что Аксель придет вовремя. Он сказал: "Без суеты, без шума. Аксель - художник".


"Что это должно означать?"


"Я узнал, что Бургойн был партнером парня по имени Аксель. Он меткий стрелок, парень, которого они используют для, как они это называют, забаррикадированного подозреваемого. На его счету два или три убийства ".


"Мэгги Глик говорит, что ты часто приходил в ее бар".


"Я никогда о ней не слышал. Я даже не пью. Все здесь внизу лгут?"


"Не звони сюда больше, если не хочешь сдаться. Ты понимаешь это? Повтори мне мои слова обратно ".


"Ты спас мне жизнь. Я твой должник. Это вопрос чести, мистер Робишо. У тебя есть сотовый на случай, если я не смогу дозвониться до тебя дома?"


После того, как я повесила трубку, я набрала номер квартиры Клита.


"Ты знаешь кого-нибудь по имени Аксель?" Я спросил.


"Да, Аксель Дженнингс. Он приятель Дона Риттера, тот, кто ударил меня по затылку набором кастетов ".


"Джонни Ремета только что позвонил мне снова. Возможно, Дженнингс и есть тот стрелок, который по ошибке прикончил Бергойна."


"У меня есть кое-какие планы насчет этого парня Дженнингса. Беспокойся о Ремете. Он перепутал тебя со своим отцом или что-то в этом роде ".


"Что ты имеешь в виду, у тебя есть планы на Дженнингса?" Я спросил.


"Как насчет того, чтобы я пригласил вас всех на ужин сегодня вечером? Дэйв, у Реметы проблемы с головой. Риттер и Аксель Дженнингс - неудачники. Не теряй отличия ".


17


ШТОРМ ПЕРЕМЕСТИЛСЯ в залив, и утро выдалось серым и прохладным, окутанным туманом, затем начался дождь. Я выглянул из окна своего офиса и увидел, как Пассион Лабиш выходит из машины, перешагивает затопленный бордюр и бежит по дорожке перед зданием суда. Ее волосы и кожа блестели от воды, когда она постучала в стекло моего офиса. Под правой рукой она несла альбом для вырезок или фотоальбом, завернутый в целлофановый пакет.


"Хочешь обсохнуть?" Я спросил.


"Прости за то, как я разговаривал с тобой у себя дома. У меня бывают дни, когда я чувствую себя не слишком хорошо ", - сказала она.


"Все в порядке. Как насчет чашечки кофе?"


Она покачала головой. "Я нашел ту фотографию мисс Дешотель. Та, о которой я рассказал ей, когда она пришла в мой клуб. Это было на чердаке. Мои родители сохранили все фотографии мест, где они жили и которые посетили."


Она села перед моим столом, достала из сумочки носовой платок и коснулась своего лица.


"Почему ты решил принести это сюда?" Я спросил.


"Потому что ты был недоволен этим. Потому что ты был добр к нам ".


Страсть развернула жесткие страницы альбома к большой черно-белой фотографии, сделанной в ночном клубе. Зеркало бара было увешано санями Санта-Клауса, северными оленями и снежками из пенопласта, а группа из пяти человек, включая родителей Passion, сидела на табуретах, оглядываясь на камеру, их напитки балансировали на коленях, их лица сияли от торжества.


Кто-то написал чернилами "Рождество, 1967" в углу фотографии, но ошибки быть не могло - это была Конни Дешотель. Она была одной из тех женщин, черты лица которых мало меняются со временем и определяются их естественной красотой, а не возрастом или молодостью. На ней было черное вечернее платье с блестками на бретельках и корсажем, а бокал для шампанского в ее руке был пуст и наклонен под углом. Она улыбалась, но, в отличие от других, кому-то за пределами фотографии.


"Почему эта фотография должна быть важна для кого-либо?" Спросила страсть.


"Твои родители были в жизни. Конни Дешотель - генеральный прокурор."


"Они владели тремя или четырьмя танцевальными залами. Туда приходили самые разные люди. Губернатор, граф К. Длинная, раньше туда ходили."


"Могу я оставить фотографию?"


Она отклеила склеенные края от подложки и протянула ее мне. К тому времени, как я взял его у нее из рук, она, казалось, уже утратила представление о содержимом книги или о какой-либо важности, которую она могла иметь.


"У моей сестры сейчас только один адвокат, работающий над ее делом. Ему двадцать пять лет", - сказала она.


"Я думаю, ты помог Летти убить Вашеля Кармуша. Я не думаю, что ты чего-нибудь добьешься, пока этот факт не будет выложен на стол, - сказал я.


Она уставилась на меня с застывшим выражением животного, попавшего в свет фар грузовика.


Она буквально выбежала из здания.


Я ненавидел свои собственные слова.


Я вырос в Южной Луизиане в 1940-50-х годах. Я помню игровые автоматы и скаковых лошадей, их хромированный и электрический блеск среди пальм в горшках в старом отеле Frederic на Мейн-стрит и детские кроватки по обе стороны железнодорожных путей, которые тянулись вдоль Рэйлроуд-авеню. По субботам днем я собирал деньги для газеты, а проститутки сидели на своих галереях, курили новые сигареты с фильтром и иногда потягивали разливное пиво из ведерка, которое сутенер приносил им из бара Бруссарда. Они были непривлекательными и физически распущенными женщинами, на них не было косметики, а их волосы были растрепаны и выглядели грязными. Иногда они смеялись, как ненормальные, высоким кудахчущим звуком, который поднимался пусто, без смысла, в медное небо.


Ни у кого из них не было каджунского акцента, и мне стало интересно, откуда они родом. Я задавался вопросом, ходили ли они когда-нибудь в церковь, или были ли у них где-нибудь родители или, возможно, дети. Однажды я видел, как сутенер ударил одну из них на галерее, это был первый раз, когда я когда-либо видел, чтобы мужчина ударил женщину. У нее из носа текла кровь на руку. У ее сутенера были смазанные маслом черные волосы, и он носил фиолетовые брюки, которые облегали его так же плотно, как штаны матадора.


"Ты получил свои деньги, парень?" он сказал мне.


"Да, сэр".


"Тогда лучше займись этим", - сказал он.


Я уехал на своем велосипеде. Когда я снова проходил мимо кроватки, она сидела на качелях рядом с ним, плача в кухонное полотенце с красными пятнами, в то время как он утешал ее, обняв одной рукой за плечи.


Я также вспомнил игорные клубы в приходах Сент-Мартин и Сент-Ландри в 1950-х годах. Бармены, вышибалы и дилеры блэкджека носили значки помощников шерифа. Ни одного ребенка никогда не прогоняли от бара или столика. Женщин привезли Джакано из Нового Орлеана и сирийская семья из Лафайета, и они работали в трейлерах с кондиционерами за клубами. Глава полиции штата, который пытался обеспечить соблюдение закона и закрыть азартные игры и проституцию в Луизиане, стал самым ненавистным человеком в штате.


Большинство тех же клубов продолжали свою деятельность в 1960-х годах. Страсть была правильной. Их посещали люди всех мастей. "Понадобилось бы Конни Дешель нанять кого-нибудь, чтобы украсть старую фотографию, на которой она запечатлена в компании людей, которых она, возможно, знала лишь мельком?


Я решил выяснить.


"Извините, что беспокою вас из-за незначительной ситуации", - сказал я, когда дозвонился до нее по телефону.


"Я рада, что ты позвонил, Дэйв", - ответила она.


"В доме Passion Labiche был завтрак. Кто-то украл коробку с фотографиями из ее шкафа."


"Да?"


"Пассион говорит, что она рассказала тебе о том, что видела тебя на старой фотографии, которая у нее была. Есть ли какая-нибудь причина, по которой кто-нибудь захотел бы украсть что-то подобное? Возможно, политический враг?"


"Ты меня достал".


"Я понимаю. В любом случае, я решил спросить. Как у тебя дела?"


"Прекрасно. Оживленная. Все в таком роде, - сказала она.


"Кстати, вор не получил фотографию. Она у меня здесь. На ней вы изображены с родителями Passion где-то на Рождество 1967 года ".


"Могло быть. Я мало что знаю о ее семье. Может быть, я встречал их когда-то. Дэйв, когда мои политические враги хотят навредить мне фотографиями, они размещают их на досках для дартса. Поздоровайся с Бутси".


На следующий день днем Дана Магелли из NOPD перезвонила на звонок, который я сделал ранее в тот же день.


"Можете ли вы снять куртку с полицейского по имени Аксель Дженнингс?" Я сказал.


"Почему?"


"Он, Дон Риттер и еще один парень работали над Клетом Перселом у Кокодри. Я также думаю, что этот персонаж Дженнингса - хороший парень, на которого стоит обратить внимание при съемках фильма о Бергойне ".


" Дженнингс застрелил своего напарника на Атчафалайе? Ты выдвигаешь несколько новых идей, Дэйв ".


"Ты можешь принести его куртку?"


"Она лежит передо мной. Я как раз собирался позвонить тебе по поводу Персела. Где он?"


Я уже наступил на нее.


Аксель Дженнингс жил на окраине города в маленьком желтом бунгало на Баронне, в котором он вырос. У него был аккуратный зеленый дворик, каменное крыльцо и аллея с пальмами, которые росли между гаражами. Район был похож на кварталы времен Второй мировой войны, места, где люди подстригали траву субботним вечером и слушали бейсбольный матч по радиоприемникам, которые стояли в открытых окнах. По крайней мере, так сказал его отец.


Отец Акселя летал с генералом Кертисом Лемеем в зажигательных рейдах против японских объектов в период между сбросами атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. Рейды ЛеМея не принесли никакой пользы. Потребовалась вторая атомная бомба, чтобы испарить еще один город, чтобы положить конец войне. Большинство гражданских, особенно эти мирные типы, ничего не знали о том, что там происходило. Это то, что сказал отец Акселя.


У Акселя было три любви: огнестрельное оружие, модельная езда на железной дороге и память об отце, чью фотографию в военной форме он держал на каминной полке.


Он был участником стрельбища в округе Сент-Чарльз, и почти каждые выходные он упаковывал свои коробки с патронами с ручным заряжанием и три своих любимых вида оружия - свой "Авто" 45-го калибра, "Спрингфилд" 03-го калибра и гражданский эквивалент винтовки М-14 - и стрелял из-под дровяного сарая по бумажным мишеням, прикрепленным к проводам перед земляной насыпью.


Его отец говорил, что меткость - это просто координация углов с биением твоего сердца и подъемом и опусканием легких. Поведение пули было математически предсказуемым и не подчинялось никаким правилам, кроме физических принципов. Вам просто нужно было сделать оружие продолжением крови и сухожилий и продумать так, чтобы сжатие вашего пальца создавало геометрическую определенность вашей цели.


Все дело было в контроле и порядке.


Так же и с жизнью, сказал его отец. Люди больше не уважали власть. Ты должен был найти лидера, человека, которого ты мог бы уважать, и поверить в него, так же как он поверил в тебя. Его отец называл это взаимностью личной чести.


Веранда Акселя и комната для гостей были покрыты электрическими поездами. Рельсы проходили по полу, столам и секциям фанеры, привинченным к козлам для пиления. Рельсы вились через горы из папье-маше и крошечные леса, мимо водонапорных башен, грузовых депо и миниатюрных населенных пунктов; вдоль путей и стрелочных переводов стояли игрушечные тормозные машинисты и ганди-ходунки, которые в последний момент отводили локомотивы друг от друга, а на переездах стояли предупреждающие колокольчики и мигающие огни.


Когда Аксель завел все свои поезда одновременно, запахи теплого металла, масла и перегретых электрических цепей напомнили ему чистый едкий запах пороха на стрельбище.


Два убийства из М-16, выпущенного в департаменте, третье убийство совместно с Бергойном.


Он подумал, что ему может быть не по себе из-за первого забаррикадированного подозреваемого, которого он застукал.


Он этого не сделал. У парня были все возможности выйти из здания. Вместо этого он включил газовые горелки и собирался взять своего ребенка с собой. Как раз в тот момент, когда парень собирался зажечь спичку, Аксель, лежавший ничком на крыше, втянул в себя воздух, медленно выдохнул и, пробив стеклянную панель, всадил пулю ему в оба виска.


Ты верил в то, что делал. Ты доверял человеку, от которого получал приказы. И ты не оглянулся назад. Так сказал его отец.


Должно быть, это было здорово - находиться здесь во время Второй мировой войны. Работающие люди зарабатывали хорошие деньги и ради развлечения ходили в боулинг и играли в шаффлборд в таверне и не нюхали веревки с туалетных бачков; вы провожали девушку домой из кафе без гангстеров, орущих на нее из машины; чернокожие жили в своей части города. Дети собирали старые газеты, вешалки для пальто и автомобильные покрышки и тащили их на своих тележках в пожарную часть для военных нужд. Враг был за океаном. Не на улицах твоего собственного города.


Случайная подружка Акселя, барменша по имени Черри Бутера, сказала, что он был в депрессии с тех пор, как Джимми Бергойн был убит в той перестрелке в Атчафалайе. Он взял пару дней отпуска, и они с подружкой поехали на Гранд-Айл. Шторм разрывал залив, и небо стало зеленым, а прибой был бурным и желтым от вспенивающегося песка.


"Там нацистская подлодка. Береговая охрана потопила ее самолетами в 42-м ", - сказал он. "Хотел бы я быть тогда живым".


"Зачем?" - спросила она.


"Я бы был там. Я был бы частью всего этого ", - ответил он.


Они поехали обратно в Новый Орлеан под дождем и выпили пива в маленькой пиццерии в двух кварталах от его дома. Банановые деревья бились о стену здания, и тени от неоновых вывесок в окнах каскадом падали на лицо Акселя, как вода.


"Кто-то преследует меня", - сказал он.


"Ты винишь себя, потому что тебя не было там, когда Джимми был убит", - сказала его девушка.


Он мгновение смотрел на нее, затем его глаза оторвались от ее глаз и смотрели в никуда. Он снял золотисто-зеленую этикетку со своей пивной бутылки и скатал ее в крошечные шарики.


"Я увидел кого-то за своим окном. Он был позади нас на дороге сегодня вечером ", - сказал он.


"Дорога была пуста, дорогая. Плохие парни боятся тебя. Все это знают ".


"Я бы хотел, чтобы Джимми был здесь. Я бы хотел, чтобы он не был мертв ", - сказал он.


В 11 часов вечера они вышли через заднюю часть кафе и пошли по аллее к его машине. Дождь вихрем хлестал из уличного фонаря у тротуара, и пальмы между гаражами наливались ветром и бились о деревянные стены.


На мужчине, ожидавшем в тени, была широкополая шляпа и черный плащ с поднятым воротником. Кусок дерева, который он держал в руках, был толстым и квадратным и, вероятно, трех футов длиной. Мокрые листья прилипли к его плечам и шляпе, так что он выглядел как продолжение живой изгороди, когда ступил на аллею. Он замахнулся куском дерева обеими руками, как бейсбольной битой, в лицо Акселю.


Аксель врезался задом в ряд мусорных баков, на его лбу выступили вены от крови и воды. Затем мужчина в широкополой шляпе наклонился и вогнал кусок дерева Акселю в горло и в висок сбоку.


Мужчина стоял прямо, вода стекала с полей его шляпы, его лицо казалось темным овалом на фоне уличного фонаря в конце переулка.


"Перевозите грузы, если вы не хотите того же", - сказал он женщине.


Она повернулась и побежала, поворачивая лицо к мужчине в шляпе, ее туфли шлепали по лужам, которые переливались от машинного масла. Мужчина в шляпе бросил кусок дерева в изгородь, затем поднял бутылку из-под виски и разбил ее о стену гаража.


Он склонился над телом Акселя, уличный фонарь отразился от зазубренной оболочки бутылки, его вытянутая рука беззвучно шарила в темноте, как человек, совершающий дело, которое он задумал в одиночестве, а теперь выполнил без жара или удивления.


"Нужно быть настоящим сукиным сыном, чтобы сделать что-то подобное, Дэйв", - сказал Магелли. "Это был не Клит".


"Откуда ты знаешь?"


"Посмотри на шофера Джима Гейбла. Он бывший участник карнавала по имени Мика. Его лицо изуродовано".


"Почему бы тебе для разнообразия не позволить Перселу прикрыть свою задницу?"


" Дженнингс - полицейский-мошенник. Он сам навлек это на себя. Отвяжись от Клета, - сказал я.


"Расскажи это Дженнингсу. Доктор приказал убрать зеркала из его больничной палаты."


18


Прошла НЕДЕЛЯ, и я больше ничего не слышал от Даны Магелли. В ночь нападения на Дженнингса Клит забирал квитанцию об освобождении под залог крошки Вилли Бимстайна и Ниг Розуотер в Батон-Руж, что не означало, что он не мог напасть на Дженнингса после того, как бросил квитанцию в офисе Вилли и Ниг. Но у Клита Персела были границы, даже если они были немного произвольными, и они не включали нанесение увечий человеку в полубессознательном состоянии, который уже лежал на земле.


Я хотел выбросить из головы все дела и поехать в Ки-Уэст с Бутси и Алафэр и порыбачить на три недели. Я устал от проблем других людей, от разрешения семейных споров, от смывания блевотины из шланга в машине, от смывания слюны с лица, от того, что давал слабину наркоманам, потому что у них был вирус, и только потом, когда один попытался укусить меня, когда я надел на него наручники.


Я устал видеть отчаяние на лицах чернокожих родителей, когда я говорил им, что у их детей передозировка метамфетамином или героином или что они были застрелены при ограблении. Или тщетные попытки убедить владельца магазина в его самооценке после того, как его заставили под дулом пистолета встать на колени и молить о пощаде. Я также никогда больше не хотела смотреть в лица женщин, которые были изнасилованы, подверглись содомии, были сожжены сигаретами и избиты кулаками, каждая унция достоинства и самоуважения, которыми они когда-то обладали, систематически вырвана из их тел.


Если вы встретите уличных копов со стажем, которые не пьют и не употребляют, они обычно либо проходят двенадцатиступенчатую программу, либо у них нет мозгов, либо они сами имеют криминальные наклонности.


Но каждый раз, когда я очищал голову и пытался сконцентрироваться на всем том потенциале, который мог принести каждый день - солнечные ливни, которые дули с залива, встреча Бутси со мной за ланчем у Виктора или в парке, долгие летние вечера и то, как свет поднимался высоко в небо на закате, забирал Алафер ночью в городской библиотеке и ходил за мороженым с ее школьной творческой группой - мой разум снова и снова возвращался к мыслям о судьбе моей матери, мольбах о помощи, которые она, должно быть, произносила, и о том факте, что ее убийцы все еще на свободе.


Но это было нечто большее, чем смерть моей матери, которая преследовала меня. Давным-давно я смирился с потерей своей родной семьи, своего детства и невинности каджунского мира, в котором я родился. Ты относишься к потере так же, как к смерти. Она посещает каждого, и вы не позволяете ей преобладать в вашей жизни.


То, что я чувствовал сейчас, было не потерей, а кражей и насилием. Память о моей матери, печальное уважение, которое я всегда испытывал к ней, были украдены у меня. Теперь записанная на пленку ложь, оставленная мертвым джиггером в тюрьме Морган-Сити, о том, что моя мать была шлюхой и воровкой, стала частью досье в полицейском управлении Нового Орлеана, и у меня не было возможности изменить это.


"Тебя что-то беспокоит?" Хелен Суало сказала в моем офисе.


"Нет, не совсем", - ответил я.


Она стояла у окна, потирала затылок и смотрела на улицу.


"Конни Дешотель просто как бы исчезла? То, что ее сфотографировали с парой сводников, не напугало ее? " она сказала.


"Не то чтобы я мог сказать", - сказал я, откидываясь на спинку стула.


"Она была в своем кабинете. Вся ее сила была прямо здесь, у нее под рукой. Не позволяй ей одурачить тебя, Дэйв. Эта баба держит тебя на прицеле".


Но был полдень пятницы, и я не хотел больше думать о Конни Дешотель. Я выписался из офиса, купил на рынке буханку французского хлеба и поехал по грунтовой дороге к своему дому, солнце сверкало, как куски кованой меди, на дубовых ветвях над головой.


Алафэр, Бутси и я ужинали за кухонным столом. За окном вечернее небо было затянуто дождевыми облаками, и столбы солнечного света пробивались сквозь облака на сахарный тростник моего соседа. Алафэр ела, держа сумку с книгами у ноги. В нем она хранила свои рассказы, блокноты, фломастеры и руководство по написанию сценариев. У ее локтя лежала толстая книга в мягкой обложке с черно-белой фотографией бревенчатого домика на обложке.


"Что ты читаешь?" Я спросил.


"В Камберленд приходит ночь. Это от адвоката по имени Гарри Кодилл. Это история южных гор ", - сказала она.


"Для вашей творческой писательской группы?" Я спросил.


"Нет, мальчик в библиотеке сказал, что я должен это прочитать. Это лучшая книга, когда-либо написанная о людях Аппалачей ", - ответила она.


"Ты собираешься прочитать свой новый рассказ сегодня вечером?" Я сказал.


"Да", - сказала она, улыбаясь. "Кстати, возможно, меня подвезут домой сегодня вечером".


"С кем?" Бутси сказал.


"Этот мальчик".


"Какой мальчик?" Я спросил.


"Тот, кто рассказал мне о Ночи, приходит в Камберленд".


"Это все объясняет", - сказал я.


"Дэйв, мне сейчас шестнадцать… Почему ты корчишь такое лицо?"


"Без причины. Извини, - сказал я.


"Я имею в виду, расслабься", - сказала она.


"Еще бы", - сказал я, глядя прямо перед собой.


Несколько минут спустя Алафер сел в машину вместе с Бутси, чтобы поехать в город. Под деревьями солнечный свет окрашивал землю в красный цвет, и я чувствовал запах перегноя и влажный, густой теплый запах болота и пойманной рыбы на ветру.


"Никаких поездок домой с парнями, которых мы не знаем, Алафэр. Мы договорились?" Я сказал.


"Нет", - сказала она.


"Альф?" Я сказал.


"Ты должен перестать разговаривать со мной, как с ребенком. Пока ты не сделаешь этого, я просто не собираюсь ничего говорить ".


Из-за угла зрения Алафэр Бутси покачала мне головой, затем сказала: "Я вернусь через некоторое время, Дэйв", и я смотрел, как они едут по дороге в сторону Нью-Иберии.


Я не знаю, насколько хорошим отцом я был, но я усвоил, что, когда твоей дочери от тринадцати до семнадцати лет, ты никогда не выиграешь с ней в споре, и если ты прибегнешь к гневу, взаимным обвинениям и принуждению, чтобы одержать над ней верх, ты возненавидишь свой триумф и слабость, которую он скрывает, и тебе будет нелегко найти за это прощение ни у нее, ни у себя.


Я читал газету на галерее, затем сумерки сгустились внутри деревьев, листья на земле потемнели и стали неразличимыми, и по дороге проехала машина с включенными фарами. Я видел, как Батист вышел из магазина с приманками, зачерпнул горячую золу из барбекю в ведро и выбросил ее в виде горящих углей на поверхность протоки.


Я зашел внутрь, лег на диван, накрыл лицо газетой и заснул. Во сне я увидел скульптурные ветви дерева без листьев на щелочной равнине, а вдалеке пурпурные холмы, пиноны, кедры и кактусы, и дождь, струящийся из облаков, как дым. Затем стая разноцветных птиц опустилась на затвердевшую и шероховатую поверхность голого дерева, и зеленые усики начали расти из кожуры дерева и обвиваться вокруг его ветвей, а молодые листья и цветы с внезапной хрусткостью папиросной бумаги развернулись на концах веток, так что дерево выглядело как человек, возносящий к небу цветочный подношение.


Но на дерево опустилась птица-падальщик, ее когти и клюв были покрыты пятнами от проделанной работы, перья блестели, глаза напоминали идеально круглые капли черных чернил, высохших на меди. Он расправил крылья и громко каркнул, белые насекомые ползали по его перьям, его дыхание наполняло воздух золотушным запахом, который окутывал дерево и обитающих в нем тропических птиц, как влажная сеть.


Я села на диване, и газета, закрывавшая мое лицо, каскадом упала на пол. Я закрыл и открыл глаза и попытался вытрясти сон из головы, хотя понятия не имел, что это значит. Я услышал шум машины Бутси снаружи, и мгновение спустя она открыла переднюю дверь и вошла внутрь.


"Я уснула", - сказала я, комната все еще не в фокусе.


"Ты в порядке?" она сказала.


"Да, конечно". Я пошла в ванную, умыла лицо и причесалась. Когда я вернулся, Бутси была на кухне.


"Мне приснился ужасный сон", - сказал я.


"По поводу чего?"


"Я не знаю. С Альфом все в порядке?"


"Она в библиотеке. Она обещала мне, что позвонит или кого-нибудь из наших знакомых подвезет ".


Я достал два стакана из шкафчика над сушилкой и наполнил их чаем из кувшина в холодильнике.


"Почему она не сказала мне, кто этот мальчик?" Я спросил.


"Тот, кто порекомендовал книгу об Аппалачах?"


"Да".


"Потому что ей шестнадцать. Дэйв, не во всем вижу сюжет. Парень, о котором она говорит, учится на художника ".


"Сказать еще раз?"


"Алафер сказал, что он художник. Он рисует керамику. По-твоему, это похоже на Джека Потрошителя?"


Я тупо уставился на Бутси, и мысленным взором увидел горбатую черную фигуру птицы-падальщика посреди цветущего дерева.


Я набрал 911 и дозвонился до городского диспетчера, затем вышел через заднюю дверь и сел в грузовик, который с ревом помчался по подъездной дорожке задним ходом, оставляя за собой шлейф пыли на дороге. Пыль оседала в сиянии электрических фонарей над причалом, светясь так же ярко, как порошкообразная щелочь под луной.


Я проехал по Ист-Мейн, под дубами, которые аркой нависали над улицей, и заехал в Городскую библиотеку. Снаружи горели прожекторы, и дубы на лужайке были наполнены белым светом и тенями, которые колыхались от ветра, а рядом с парковкой я мог видеть стену из зеленого бамбука и каменный грот, в котором находилась статуя матери Иисуса.


Патрульная машина городской полиции была припаркована под деревом у грота, и полный рыжеволосый полицейский в фуражке, сдвинутой набекрень, прислонился к каминному крылу, куря сигарету. Он был отставным сержантом морской пехоты по прозвищу Топ, хотя в корпусе был поваром и никогда не был первым сержантом.


"Я уже был внутри, Дэйв. Твоя дочь с кучей детей наверху. Я не вижу здесь ничего необычного ", - сказал он.


"Вы не видели высокого парня, с широкими плечами, темными волосами, настоящей белой кожей, возможно, в очках в черной оправе?"


"Сколько лет?"


"Трудно определить его возраст. Он не всегда выглядит одинаково ".


Он вынул сигарету изо рта и, не гася ее, бросил в цветочную клумбу.


"Это то, что мне нужно. Охотиться на Пластикового человека ", - сказал он.


Мы вошли в здание и прошли через большой читальный зал, затем поднялись по лестнице. Я увидел Алафера, сидящего с пятью или шестью другими старшеклассниками за столом в боковой комнате. Я стоял прямо за дверью, пока она не заметила меня. Ее внимание переключалось с меня на преподавателя творческого письма, чернокожего писателя, проживающего в USL в Лафайете, который добровольно проводил свое время в библиотеке. Алафэр встала из-за стола и подошла к двери, ее глаза сияли.


"Дэйв..." сказала она, слово почти искривилось, когда оно слетело с ее губ.


"Парень, который рисует керамику? Он здесь сегодня вечером?" Я сказал.


Она зажмурила глаза, как будто от боли, и снова открыла их. "Я знал, что это все".


"Альф, этот парень не тот, за кого ты его принимаешь. Он наемный убийца. Это тот парень, который сбежал из-под стражи во время перестрелки на Атчафалайе ".


"Нет, ты ошибаешься. Его зовут Джек О'Рорк. Он не преступник. Он рисует красивые вещи. Он показал мне фотографии того, что он сделал ".


"Это тот самый парень. О'Рорк - так звали его отца. Где он?"


За ее головой покачивался веер; ее глаза были влажными и темными под прядью волос, которые развевались вокруг ее лица.


"Это какая-то ошибка. Он художник. Он мягкий человек. Джек бы никому не причинил вреда ", - сказала она.


"Альф, пойдем со мной", - сказал я и положил руку на ее предплечье, мои пальцы сомкнулись на коже сильнее, чем я хотел.


"Нет, я никуда с тобой не пойду. Ты унижаешь меня ".


Я мог видеть вены на ее предплечье, вздувшиеся под кожей, как голубые нити, я отпустил ее и понял, что моя рука теперь дрожит.


"Мне жаль", - сказал я.


"Все смотрят на нас. Просто иди, - сказала она, понизив голос, как будто могла удержать свои слова в пространстве между нами двумя.


"Он здесь, не так ли?"


"Я никогда не прощу тебя за это".


"Алафэр, я офицер полиции. Меня чуть не убили из-за этого человека ".


Она снова зажмурилась, и я увидел, как слезы выступили на ее веках и заблестели на ресницах. Затем она невольно посмотрела мимо меня.


"В туалет?" Я сказал. Но она не ответила.


Я подождал, пока территория вокруг двери мужского туалета опустеет, затем вытащил свой 45-й калибр из пристегнутой кобуры под пальто, прижимая его к бедру, и вошел внутрь.


Никого не было ни у писсуаров, ни в туалетах. Я толкнула каждую из дверей кабинки, отступая назад, когда они опустели, упираясь в перегородки. Я убрал 45-й калибр обратно в кобуру, вышел на улицу и жестом показал городскому копу следовать за мной. Я увидел, что Алафэр смотрит на меня с пустыми глазами с другого конца комнаты.


Мы спустились на первый этаж, и я описал Джонни Ремету библиотекарю за столом распространения. Она сняла очки с лица, повесила их на бархатную ленту на шею и задумчиво уставилась в пространство.


"На нем была соломенная шляпа?" - спросила она. "Может быть… Я не знаю, - сказал я. "Он прошел мимо меня несколько минут назад. Я думаю, он в исторической коллекции. Та комната в задней части, - сказала она и указала мимо книжных полок.


Я прошел между стеллажами, городской полицейский следовал за мной, к серой металлической двери, вставленной в маленький прямоугольник из армированного стекла. Я попытался рассмотреть через стекло всю комнату, но увидел только книжные полки и строгий письменный стол, освещенный настольной лампой. Я вытащил свой 45-го калибра и прижал его к бедру, затем толкнул дверь и шагнул внутрь.


Боковое окно было открыто, и соломенная шляпа с черной лентой вокруг тульи лежала полями вниз на полу. На узком столе лежала раскрытая коллекция фотографий времен Гражданской войны в переплете. На фотографиях на двух открытых страницах были изображены тела погибших членов Конфедерации и Союза в церкви Данкер и Кровавый угол.


"Это место похоже на мясной склад", - сказал городской полицейский.


Я выглянул из окна в летнюю ночь, на звуки сверчков и лягушек на протоке и легкий скрип ветра в дубах. Но воздух в комнате был как пар от сухого льда.


"Ты веришь в ангела смерти, Топ?" Я сказал.


"Да, я хорошо ее знал. Моя бывшая жена. Или, может быть, она была Антихристом. Я никогда не был уверен", - ответил он.


Я вылез через окно и спрыгнул на лужайку. Я вышел на улицу, затем через парковку и спустился к протоке. Я услышал вдалеке гудки буксира, затем подъемный мост на Берк-стрит с тяжелым лязгом взлетел в воздух. Не было никаких признаков Джонни Реметы. Небо очистилось и было черным, как бархат, и усыпано звездами, словно тысячи глаз смотрели на меня со всех сторон по компасу.


Позже, когда МЫ ехали домой, Алафэр сидела на дальнем сиденье грузовика, уставившись в окно, ее гнев, сожаление, унижение или любые другие эмоции, которыми она обладала, были нейтрализованы усталостью и отложены на следующий день.


"Ты хочешь поговорить с Бутси?" Я сказал.


"Нет. Ты такой, какой ты есть, Дэйв. Ты не собираешься меняться."


"В какую сторону это?" Сказал я и попытался улыбнуться в темноте.


"Я не хочу об этом говорить".


После того, как я заехал на подъездную дорожку и заглушил двигатель, она вышла, прошла на передний двор и вошла в дом через гостиную, чтобы ей не пришлось видеть меня снова той ночью.


"Что происходит, Дэйв?" Бутси сказала на кухне.


"Это была Ремета. Я пытался уложить его в библиотеке. Он сбежал."


Зазвонил телефон. Я услышал, как Алафэр идет к удлинителю, который был в коридоре рядом с ее комнатой. Я снял трубку с настенного крючка на кухне, мое сердце колотилось.


"Алло?" Я сказал.


"Ты преследовал меня, как будто я была микробом", - сказала Ремета.


"Откуда у тебя этот номер?" Я сказал.


"Какое тебе дело? Я понял."


"Держись, блядь, подальше от моей дочери", - сказал я.


"Что с тобой? Не говори со мной в таком тоне ".


В висках у меня стучало, внутренняя сторона рубашки похолодела от пота, дыхание было кислым, когда оно отражалось от трубки.


"Пока что я ничего не имею против тебя лично. Вмешивай свое сумасшедшее дерьмо в мою семейную жизнь, и ты пожалеешь, что не был еще чьим-то горбом там, в Рейфорде ".


Я могла слышать его дыхание в телефоне, почти ощутимое физическое присутствие, как будто по трубке прошлись наждачной бумагой.


Когда он заговорил снова, его голос был не тот. Он вышел из бочки, погруженный во тьму, юное лицо, растворяющееся перед моим мысленным взором.


Его слова были медленными и обдуманными, как будто он выбирал их одно за другим из картонной коробки. "В конце концов, вы не очень умный человек, мистер Робишо. Но у меня есть обязательства перед тобой. Это заставляет тебя… счастливый человек. Хочу предупредить, сэр. Не морочь мне голову", - сказал он.


В горле у него что-то щелкнуло, затем он выдохнул, словно вспыхнула отсыревшая спичка.


19


Прошло полторы НЕДЕЛИ, а я больше ничего не слышал ни от Джонни Реметы, ни об Акселе Дженнингсе, ни о шофере Мике, ни о Джиме и Коре Гейбл, и я начал чувствовать, что, возможно, они просто исчезнут из моей жизни.


Но мои выводы были примерно такими же мудрыми, как у человека, плывущего по широкому ровному потоку в погожий день, когда разум не хочет слушать нарастающий шум воды, низвергающейся каскадом через водопад сразу за лесистой излучиной.


"Тебе следовало бы поосторожнее относиться к фруктовому соку, дорогой", - сказал ему Черри Бутера.


Аксель Дженнингс сидел за кухонным столом в майке, камуфляжных штанах и домашних тапочках без носков, перед ним на блюдце стояла бутылка текилы и нарезанный лайм. Он налил в джиггер, опрокинул его, слизал соль между большим и указательным пальцами и пососал лайм. Его плечи были темными, как красное дерево, твердыми и бугристыми вдоль хребтов, кожа упругой, теплой и гладкой, усыпанной солнечными веснушками. Он не был красивым мужчиной, не в обычном смысле этого слова, но у него была прекрасная кожа, и ей нравилось прикасаться к ней и чувствовать, что она ощущает его силу и твердость внутри себя, когда она проводила пальцами по его плечам и спускалась к пояснице.


Барменши, с которыми она работала, сказали, что она могла бы приготовить намного лучше. Они сказали, что у Акселя была жестокая история. Они должны поговорить. Их парни били их, развешивали газеты и выпрашивали напитки в баре, и обычно у них был кто-то на стороне. Он убил тех парней при исполнении служебных обязанностей; это то, за что копам платили. Кроме того, он не говорил об этой части своей жизни, и люди, которым он причинил боль, заслужили это. Никто не приставал к ней и не обращался с ней неуважительно, когда она была с Акселем.


Но все пошло наперекосяк с тех пор, как Джимми Бергойн был убит атчафалайей. Аксель все время был погружен в раздумья, как будто он был ответственен за то, что Джимми убили. Теперь возникла проблема еще хуже, и на нее у нее тоже не было ответа.


"Выпивка ничему не вредит", - сказал он. "Мужчина сам решает, сколько он выпьет из бутылки. Затем он вставляет в нее пробку. Он контролирует ситуацию. Так сказал мой отец ".


Он снял бинты и лежал на заднем дворе в жокейских трусах, прижав к глазам мокрую мочалку, и полчаса разговаривал по удаленному телефону с другим полицейским. Когда он пришел, он запустил все свои электропоезда, налил себе выпить и не сменил повязки. Коллективный гул электропоездов заставлял дом вибрировать, как огромную швейную машину.


"Может быть, мне лучше вернуться домой. Я имею в виду, чтобы ты мог отдохнуть ", - сказала она.


"Подойди сюда", - сказал он.


Он протянул к ней руку, ожидая, что она возьмет ее и сядет к нему на колени. Она вложила свои пальцы в его, но осталась стоять, ее взгляд был прикован к нему, так что его лицо не попадало в фокус.


"Доктор говорит, что ты должен беречь себя", - сказала она.


"У тебя с этим какие-то проблемы, Черри?" сказал он, поднимая палец к своему лицу.


"Нет, детка", - сказала она.


Он отпустил ее руку и наблюдал за двумя ситцевыми котятами из окна. Котята гонялись друг за другом по цветочной клумбе, их мех пестрел среди слоновьих ушей.


"Почему ты набросился на меня?" сказал он, его взгляд все еще был сосредоточен на окне.


"Наброситься на тебя?"


"В переулке. Когда преступник сказал тебе танцевать буги-вуги, ты сделал это с размахом ".


"Я позвонил в 911. Я получил помощь."


"Ты не кричал. Это то, что женщины всегда делают, когда они в опасности. Ты этого не делала, Черри."


"Ты думаешь, я был в этом замешан?"


"Ты знала, что была в безопасности, пока не закричала. Забавно, как быстро люди могут подсчитывать очки, когда им страшно ".


Она долго стояла неподвижно, ее мысли вернулись в тот переулок, в водоворот дождя. Она видела себя бегущей по лужам, которые были залиты машинным маслом, ее трахея была сжата, груди бесстыдно подпрыгивали под блузкой, и она знала, что то, что он сказал, было правдой, и что еще большая, уродливая правда вот-вот всплывет в ее сознании, что она была рада, что это случилось с ним, а не с ней.


В доме было жарко, утреннее солнце заливало его сквозь стекло и свежевыкрашенные пожелтевшие стены.


Электрические поезда, мчащиеся по рельсам, выезжающие из туннелей, щелкающие переключателями, казалось, усиливались в ее голове. Она заставила себя посмотреть Акселю прямо в лицо. Челюсти, линия подбородка и брови выглядели так, словно их разобрали, а затем соединили и запечатали вместе, как впалые и неровные части глиняного горшка.


Он дотронулся до кончика клыка и посмотрел на слюну на подушечке своего пальца, точно так же, как он однажды сделал, прямо перед тем, как ударить мужчину в баре. Она увидела, как сеть красных линий на его лице перешла к ней, и ей захотелось плакать.


"Я ухожу, Аксель. Я имею в виду, если это то, чего ты хочешь, - сказала она и внезапно скрестила руки на груди, сжимая локти, как будто ей было холодно.


Он сжимал и разжимал руку и наблюдал, как вены наполняются кровью на его предплечье. Затем он взял яблоко из вазы с фруктами и начал снимать кожуру ножом для чистки овощей, наблюдая, как оно скручивается, словно красно-белая древесная стружка, на большом пальце большого пальца.


"У меня будет много денег. Я думаю, что поеду в Южную Америку и открою бизнес. Ты можешь прийти", - сказал он.


"Конечно, детка", - сказала она и поняла, что внутри у нее все дрожит.


"Так что иди домой и подумай об этом. Войди в контакт со своим внутренним "я". Тогда приходи завтра и дай мне знать… Хочешь сходить в ванную перед уходом? Ты выглядишь так, словно, возможно, собираешься попасть в аварию ".


Клит сдал свою квартиру в субаренду у пары, которая хотела ее вернуть, очевидно, после того, как менеджер позвонил им во Флориду и сказал, что Клет иногда паркует "кадиллак" перед домом, а на заднем сиденье к нему пристегивают скипса залога, пристегнутого наручниками к металлическому кольцу, пока он принимает душ и переодевается или готовит обед в квартире. Во время одного из пропусков я кричал из окна в течение пятнадцати минут, объявляя на всю округу, что ему нужно в туалет. Я


В субботу днем Бутси поехала навестить свою сестру Я в Лафайет, и мы с Алафэр помогли Клиту переехать в оштукатуренный коттедж коричневого цвета в автомобильной стоянке 1930-х годов на берегу Байю-Тек. Автодром был окружен живыми дубами, бананами и пальмами, и ближе к вечеру люди из рабочего класса готовили барбекю на решетках возле коттеджей. Солнечный свет с байю пробивался сквозь туннель деревьев, как янтарное сияние виски, отраженное от огня.


После того, как мы закончили выгружать вещи Клита из моего грузовика, мы с Клетом разорвали упаковочные коробки и засунули их в мусорный бак, пока Алафер убирал свою кухонную утварь внутрь.


"Я собираюсь раздобыть для нас парней из полиции", - сказал он.


"Нам лучше уйти", - сказал я.


"Вам всем нужно поесть. Расслабься, большой друг. Клетус за главного, - сказал он, затем сел в свой кадиллак и выехал на Ист-Мэйн, прежде чем я успела возразить.


Алафэр вышла из коттеджа и посмотрела в обе стороны. На ней были голубые джинсовые шорты, высоко закатанные на бедрах, и футболка цвета лаванды, испачканная "Клороксом", которая, казалось, свисала с кончиков ее грудей. Мужчина, играющий на гитаре перед соседним коттеджем, позволил своему взгляду блуждать по задней части ее ног. Я уставилась на него, а он отвернулся.


"Где Клит?" она спросила.


"Он пошел за какой-нибудь едой".


Она надула губы и выдохнула через нос. "У меня свидание, Дэйв".


"С кем?"


"Это тот, с кем я хожу в школу. У него нет двух голов. Он в полной безопасности. На самом деле, он гей. Как тебе это?"


"Я бы не хотел, чтобы было по-другому, Альф".


"Меня зовут Алафэр. Если ты не хочешь называть меня так, почему ты не дал мне другое имя?"


"Возьми грузовик. Меня может подвезти Клит, - сказала я.


Она вздернула подбородок, постучала ногой, уперла руки в бедра и посмотрела на дым барбекю, плывущий над деревьями. "Это не так уж и важно", - сказала она.


Я покачал головой, вышел на улицу и стал ждать Клита. Он свернул на автосалон, заглушил двигатель, затем вернулся ко входу и посмотрел на Ист-Мейн.


"Что это?" Я спросил.


"Я бы поклялся, что кто-то наблюдал за мной в бинокль со стоянки Уинн-Дикси", - сказал он.


"Кто?"


"Ты меня достал. Я сделал круг, чтобы посмотреть, а он уже скрылся ".


"Ты снова связался с Риттером или этим парнем Дженнингсом?" Я сказал.


"Я полагаю, Дженнингс уже получил свое. Я догоню Риттера по дороге ".


Мы пошли обратно к коттеджу, но он продолжал оглядываться через плечо.


"Алафэр, отвези грузовик домой, будь добр". Я сказал.


"Просто перестань указывать мне, что делать, пожалуйста", - сказала она.


Клит поднял брови и посмотрел вверх на пересмешников на деревьях, как будто у него внезапно появился интерес к орнитологии.


"Вы все хотите поесть на том столике у воды?" - сказал он и достал из "кадиллака" пакет "По бойз" и упаковку из шести банок "Доктора Пеппера", изо рта у него свисала незажженная "Лаки Страйк". Он подождал, пока Алафер не окажется вне пределов слышимости, сунул сигарету за ухо и сказал: "Скажи мне, Стрик, если я брошу пить сок и начну ходить на собрания, смогу ли я наслаждаться спокойствием, подобным твоему?"


Пока мы ели за столиком среди сосен, высокий, жилистый мужчина в маленьком красном японском универсале проехал дальше на юг от города, пересек подъемный мост, затем поехал по дороге обратно вверх по Тече к травянистому склону прямо напротив автомобильной площадки.


Он спустил свою машину со склона, припарковался у зарослей тростника и спустился к кромке воды с удочкой, ведерком для наживки и складным парусиновым стулом, который он раскрыл и сел на него.


Пожилой чернокожий мужчина, который не поймал ни одной рыбы, поднимался по склону к дороге. Он взглянул в лицо высокого мужчины, затем быстро отвел взгляд, скрывая потрясение, которое, как он надеялся, не отразилось на его собственном лице.


Высокий мужчина казался смущенным, слегка раздраженным или злым из-за того, что кто-то на него посмотрел. Он посмотрел на свой поплавок, плывущий среди листьев кувшинок, спиной к чернокожему мужчине, и сказал, как будто обращаясь к протоке: "Тебе повезло?"


"Ни капельки. Вода слишком высока", - сказал чернокожий мужчина.


Высокий мужчина кивнул и больше ничего не сказал, а чернокожий человек вышел на дорогу и направился к далеким очертаниям дома, в котором он жил.


Уже смеркалось. На другой стороне протоки Клит Персел зажег химически обработанную свечу, которая отпугивала комаров. Рыбак, сидевший на парусиновом стуле, наблюдал в театральный бинокль с края тростника, как наши лица светились, как кусочки желтого пергамента в свете свечей.


Он вернулся к своему универсалу и открыл переднюю и заднюю двери со стороны водителя, создав что-то вроде шторки, которая скрывала его от посторонних глаз. Он поднял с пола винтовку, завернутую в одеяло, отнес ее к протоке и положил на траву у своих ног.


Все дело было в дыхании. и сердцебиении, наведении на цель, запоминании того, что оружие - твой друг, продолжение углов и линий, пересечение которых создал твой разум. Так сказал его отец.


Он начал чувствовать, как внутри него закипает прежнее возбуждение, и ему пришлось воздержаться от того, чтобы стучать кулаками. Это было слишком хорошо, три лица, склонившиеся над пламенем свечи, ниша тени, окружающая их головы. Теперь это было не просто попадание, а идеальный вызов - нанести точный удар по цели, перерезать все провода и оставить людей вокруг него невредимыми, с ошеломленными, недоверчивыми взглядами на лицах и внезапным желеобразным налетом на коже, к которой они боялись прикасаться.


Прелесть этого была в том, что они никогда не услышат выстрела. Пока люди бегали кругами, кричали, заползали под столы и прятались за припаркованными машинами, он забирал свои деньги, садился обратно в свой универсал и уезжал. Люди, говорящие по мусорному телевидению об использовании политики и секса для власти и контроля? Забудь об этом.


Близнецы Бобби из отдела по расследованию убийств. Что за шутка. Пьяница и куча китовой спермы с лицензией частного детектива. Он слегка прикусил нижнюю губу в предвкушении грядущих моментов.


Затем, всего на секунду, он увидел, как взрываются мозги Джимми Бергойна во время того неудачного концерта в Атчафалае, и ему пришлось зажмурить глаза, пока образ не исчез из его головы.


Начинало накрапывать. Протока внезапно покрылась дождевыми кольцами, и лещ начал всплывать на поверхность среди гиацинтов. Он открыл глаза, как будто пробуждаясь ото сна, глубоко вздохнул и решил заказать еще цветов для могилы Джимми, отправить еще одну открытку семье, продолжать делать те постепенные жесты, которые временно сняли вину за смерть Джимми с его души.


Затем гнев расцвел в его груди, как старый друг, очищая его разум от всех мыслей о самообвинении.


Время представления, мальчики и девочки.


Он откинул одеяло, которым была обернута винтовка М-1А, полуавтоматический гражданский эквивалент старой М-14. Это было гораздо лучшее оружие, чем любое другое модифицированное военное оружие, с глушителем и прицелом, смертельно точное, скорострельное, с магазином на двадцать патронов, плотно набитым 308-м калибром с мягким носиком. Он вытащил одеяло из-под винтовки и натянул его на голову, как палатку. Затем он перенес вес винтовки, опустился на одно колено и приставил приклад к плечу и щеке.


Голова мужчины проплыла в объектив его оптического прицела, и рот Акселя влажно приоткрылся напротив приклада, почти так же, как его губы прижимались под искривленным углом к горлу женщины. Он медленно выдохнул и сжал палец внутри спусковой скобы. Это для нас с Джимми, для обоих, подумал он.


"Я слышал, ты был странной приманкой для Vice, прежде чем NOPD позволил тебе начать сносить головы", - произнес голос позади него.


Аксель резко обернулся, одеяло соскользнуло с его головы и плеч, и уставился в лицо ребенка, который выглядел как смазчик 1950-х. Где он видел это лицо раньше? На композите? Парень коротко улыбнулся, как будто собирался представиться, затем выстрелил Акселю из автоматического пистолета "Ругер" 22 калибра между глаз. Парень наблюдал, как Аксель рухнул в тростник, затем толкнул голову Акселя ботинком в бок, наклонился и выпустил вторую пулю ему в ухо, а третью - в висок.


Брызги попали на ствол его пистолета, и он вытер их одеялом.


Когда прогремели выстрелы, пожилой чернокожий мужчина возвращался по берегу, чтобы поискать перочинный нож, который он потерял. Он стоял совершенно неподвижно, его сердце бешено колотилось, и наблюдал, как молодой темноволосый мужчина с белой кожей, который всего мгновение назад казался парнем, вышедшим на прогулку, отрывается от своей работы и поднимается по склону с пистолетом, свисающим с его руки.


Черный человек думал, что ему следует бежать, но его ноги не двигались. Он собирался сказать: "Драться с белыми людьми - не мое дело", но у него не было шанса.


"Как дела, Кэппи?" - спросил молодой человек и прошел мимо него, вытряхнув пару очков в черной оправе из футляра и надев их ему на лицо.


Чернокожий мужчина наблюдал, как он завернул свой пистолет в бумажный пакет, перешел дорогу, бросил пистолет на сиденье своей машины и уехал, его указатель поворота щелкал, предупреждая встречный транспорт о его присутствии.


20


НОЧЬ БЫЛА АБСОЛЮТНО черной, когда мы с Алафэр вернулись домой два часа спустя. В свете приборной панели ее лицо было осунувшимся, глаза полны вопросов, для которых у нее не было подходящих слов. И я был одновременно подавлен и зол на себя за то, что отвел ее к Клиту, когда знал, что Аксель Дженнингс, возможно, придет за ним.


Я заехал на подъездную дорожку и припарковался рядом с галереей.


"Я должен помочь Батисту закрыть дело. Увидимся в доме, хорошо?" Я сказал.


Но она не двигалась. Свет на галерее пробивался сквозь деревья и отбрасывал тени внутри грузовика. Она смотрела в никуда, ее глаза почти светились от одинокой озабоченности.


"Ты уверен, что это был Джонни?" она сказала.


"Этот старый чернокожий парень выбрал свою фотографию из пяти других", - ответил я.


"Он выстрелил в упор мужчине в ухо? Это не было самообороной или что-то вроде того?"


"Это была казнь, Алафэр".


"Но ты сказал, что это спасло Клету жизнь".


"Ремета думал, что он у меня в долгу, и я предполагаю, что вот как он его заплатил".


"Тогда он не так уж плох, Дэйв".


"Когда люди убивают других людей, они находят какой-нибудь флаг, чтобы делать это под ним. Но их мотивация всегда одна и та же. Им это нравится ".


"Я не верю в это насчет Джонни".


Она вышла из грузовика и прошла через двор к входной двери. Но она остановилась, прежде чем зайти внутрь, и оглянулась на меня, как будто ища одобрения или просто знания, что я не осуждаю ее за человечность.


"Альф?" Я сказал.


Она открыла ширму и вошла внутрь.


Я спустился к причалу и помог Батисту подсчитать квитанции и смыть из шланга засохшую рыбью кровь и разделанную наживку с причала.


"Кадиллак" Клита Персела мчался по дороге, подпрыгивая в дождевых лужах. Затем Клит подъехал под углом к цементному трапу, заглушил двигатель, вышел и оставил дверь открытой. Он шел ко мне с банкой пива в одной руке и пинтовой бутылкой, завернутой в коричневый пакет, в другой. В свете электрических фонарей его лицо было маслянистым и искаженным, рот неестественно красным.


"Не могу поверить, что я позволил этому придурку увязаться за нами", - сказал он.


"Я люблю тебя, Клетус, но ты не воспользуешься моим магазином, чтобы напиться сегодня вечером", - сказал я.


"Теперь у меня статус местного прокаженного?"


"У тебя мурашки по коже, потому что какой-то говнюк держал тебя на прицеле. Выпивка только нагоняет страх на твой сон. Ты это знаешь."


"Ты злишься, потому что думаешь, что я подвергаю риску твою дочь".


"Ты не имеешь к этому никакого отношения".


Я использовал напорную насадку на шланге, чтобы продуть док и перила. Когда я отпустил ручку, я услышал, как вода стекает между досками в темноту внизу. Клит молча стоял и ждал, держа в каждой руке по выпивке, на его лице едва скрывалась обида.


"Позволь мне подержать это для тебя", - сказала я и забрала пинтовую бутылку у него из рук.


"Как ты думаешь, что ты делаешь?" он сказал.


"У меня есть пара стейков в холодильнике. Ты съешь одно, а я съем другое, - сказал я.


"Я не могу голосовать за свою собственную жизнь?" он спросил.


"Я сделаю это для тебя".


Я зажгла газовую плиту в магазине bait shop, заправила стейки T-bone специями и выложила их на гриль. Клит сидел за стойкой, пил пиво и наблюдал за мной. Он продолжал трогать свой лоб, как будто насекомое было на его коже.


"Что с этим парнем Реметой?" - спросил он, заставляя себя сосредоточиться на чем-то другом, а не на своем самоощущении неудачи.


"Ты был прав в первый раз. Он сумасшедший ".


"Он приставал к Алафэр?"


"Кто знает?"


Зазвонил телефон на стойке. Я нетерпеливо поднял трубку, ожидая еще раз услышать голос Джонни Реметы. Но это был шериф.


"Я подумал, что это не должно ждать до завтра", - сказал он. "Леви и Бадо разнесли в клочья универсал Акселя Дженнингса. В багажнике было спрятано четырнадцать тысяч долларов новыми купюрами. У него также был паспорт и карта округа Иберия с нарисованной чернилами линией от I-10 примерно до того места, где находится ваш дом."


"Мой дом?" Я сказал.


"Ваша фотография и статья о перестрелке в Атчафалайе были в газете на полу. Он нарисовал круг вокруг твоей головы. Персел не был целью."


Я чувствовал тепло и влагу, застрявшие между моей ладонью и телефонной трубкой. Капля пота скатилась с моей подмышки вниз по боку.


Клит оторвал банку пива ото рта и с любопытством посмотрел на выражение моего лица.


Позже я лежал в темноте рядом с Бутси, вентилятор обдувал нас, и я пытался собрать воедино события дня. Коп-мошенник, совершающий наемное убийство другого полицейского? Такое случалось иногда, но обычно жертва была грязной и участвовала в коррупционном предприятии вместе со стрелком. Кто бы мог стоять за этим, в любом случае? Джим Гейбл был несносным и, на мой взгляд, сексуальным дегенератом, но почему он хотел моей смерти?


Контракт мог быть расторгнут обидчиком, но большинство преступников считали копов, прокуроров и судей функционерами системы, которые лично не виноваты в своем горе; их настоящий гнев обычно был направлен на подставных партнеров, которые их предали, и адвокатов защиты, которые приговаривали их к двузначным срокам заключения.


Единственным человеком, с которым у меня в настоящее время были проблемы, была Конни Дешотель. Генеральный прокурор избивает полицейского?


Но все силлогизмы, которые я прокручивал в голове, были лишь средством избежать кошмарного образа, который я не мог выбросить из головы. Я увидел Алафэр, сидящую рядом со мной за дощатым столом и гладящую кошку при свете свечи, которую только что зажег Клет. Затем, в моем воображении, я увидел вспышку дула над протокой, короткий язык желтого пламени на фоне бамбука, а мгновением позже я услышал звук, который издает пуля с мягким наконечником, когда она ударяется о кость, и я понял, что только что вступил в мир раскаяния и печали, из которого нет выхода.


Я взял свою подушку и пошел в комнату Алафэр. На ней была хлопчатобумажная ночная рубашка, и она спала на животе, повернувшись лицом к стене, ее черные волосы веером разметались по подушке. Луна вышла из-за облаков, и я мог видеть приоткрытую ширму и треножник, свернувшийся в клубок на заднице Алафэр. Он поднял нос и понюхал воздух, затем зевнул и снова погрузился в сон.


Я лег на пол, поверх ковра Алафэр из племени Навахо, и положил подушку под голову. Ее полки были уставлены книгами, мягкими игрушками животных, фотографиями в рамках и сертификатами о членстве в "Мадригалах", "Женском штате" и "Обществе школьной чести". В сундуке, который я сделал из восстановленного кипариса, лежали все ее вещи, которые мы сберегали годами: футболка с детенышем косатки, красные теннисные туфли с тиснением "Слева" и "Справа" на соответствующей обуви, кепка Дональда Дака с крякающим клювом, ее книги об индейцах "Любопытный Джордж" и "Бэби Скванто", коричневая матерчатая сумка Sodality scapular, детективные рассказы, которые она писала в начальной школе, с названиями вроде "Случай голодной гусеницы", "Червяк, который потерял способность шевелиться" и, что самое пугающее, "История голодной гусеницы". Убийства на роликовых коньках".


Снаружи ветер шевелил мох на деревьях, и я погрузился в сон.


Было около 3 часов ночи, когда я услышал, как она зашевелилась в постели. Я открыл глаза и посмотрел в ее лицо, которое свисало с края матраса.


"Почему ты спишь там, внизу?" прошептала она.


"Мне так захотелось".


"Ты думал, что со мной что-то случится?"


"Конечно, нет".


Она издала языком одинокий щелкающий звук, затем встала с кровати, вышла в шкаф в прихожей, вернулась, развернула простыню и накрыла меня ею.


"Ты иногда такой ненормальный", - сказала она и вернулась в кровать, держа складной штатив на сгибе руки. Она снова перегнулась через край кровати и сказала: "Дэйв?"


"Да?"


"Я люблю тебя".


Я прикрыл глаза рукой, чтобы она не увидела, как в них набухает вода.


На следующее утро было воскресенье, и Бутси, Алафэр и я вместе пошли на мессу. После того, как мы вернулись домой, я спустился на пристань и помог Батисту в магазине наживок. Было необычно прохладно, прекрасный день для охоты на леща и выпуклого окуня с лопающимися жуками, и мы взяли напрокат большую часть наших лодок. Сразу после обеда пошел дождь, и несколько рыбаков зашли выпить пива и съесть стейки и курицу за нашими столиками на катушках под навесом. Но, несмотря на приятную погоду и веселое настроение на пристани, я знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем Джонни Ремета вернется в нашу жизнь.


Звонок поступил в середине дня.


"Я полагаю, мы в расчете", - сказал он.


"Ты понял", - сказал я.


Он на мгновение замолчал. Я взял пустую банку из-под кока-колы и посмотрел на этикетку на ней, пытаясь замедлить ход своих мыслей и избежать гнева, который всегда меня губил.


"Когда ты пришел за мной в библиотеку? Как далеко ты был готов зайти?" он сказал.


"Это зависело бы от тебя, Джонни".


"У меня плохое предчувствие, мистер Робишо".


"Думаю, так оно и есть".


Он снова замолчал. Затем он сказал. "Те вещи, которые ты сказал мне по телефону той ночью? Мой отец так со мной разговаривал ".


"Я не могу оказать тебе ту помощь, в которой ты нуждаешься, партнер. Но независимо от того, как ты это сделаешь, ты должен держаться от нас подальше. Я говорю это со всем уважением ".


"Все закончится, когда я доберусь до людей, которые в меня стреляли".


"Это касается только тебя и других. Мы не участвуем ".


"Ты подумал, может быть, у меня было неподобающее отношение к Алафэр?"


Услышав, как он произносит ее имя, у меня перехватило дыхание.


"У меня выходной. Я тоже не разговариваю по телефону. Хорошей жизни, Джонни, - сказал я и осторожно положил трубку на рычаг.


Я уставилась на телефон, как на живую змею, ожидая, что он перезвонит. Я объявила распродажу, подала покупателю заказанный боден на бумажной тарелке и протерла прилавок мокрой тряпкой, от напряжения в моих ушах потрескивал звук, похожий на смятый целлофан.


Когда телефон все-таки зазвонил, это был Бутси, просивший меня принести кварту молока из холодильника в дом.


Джонни Ремета, возможно, и был временно устранен с дороги, но возможная связь Конни Дешотель с Акселем Дженнингсом - нет.


Во Вьетнаме я знал самопровозглашенного буддиста и квазипсихотичного уоррент-офицера, который летал на "Хьюи" в места, куда не сунулся бы и дьявол. Он обычно говорил: "Способ уберечь свой дом от тигров - это вернуть тигра в дом его владельца".


Я узнал адрес Конни Дешотель у нашего представителя в местном штате, а затем поехал в Батон-Руж поздно вечером в воскресенье. Она жила недалеко от Далримпла, в озерном крае, к северу от кампуса ЛГУ, в двухэтажном белом доме с остроконечной крышей, во дворе которого росли азалии, ивы и креповый мирт. Ее воскресная газета все еще лежала на крыльце, плотно завернутая в пластиковый пакет от дождя.


Я не пытался позвонить до того, как приехал. Даже если бы ее не было дома, я чувствовал, что моя визитная карточка в ее почтовом ящике указала бы, если она действительно стояла за деньгами Акселя Дженнингса, что ее намерения известны, и еще один визит одного из ее эмиссаров приведет прямо к ее двери.


Я поднял медный дверной молоток и услышал звон в глубине дома. Но никто не подошел к двери. Я опустила свою открытку в почтовое отделение и направлялась обратно по дорожке, когда услышала скрип доски для прыжков в воду и громкий всплеск с задней стороны дома.


Я шел по боковому двору под длинной решеткой, обвитой трубчатой лозой. Я открыл калитку на задний двор и увидел Конни Дешотель в фиолетовом купальнике-двойке, поднимающуюся по выложенным плиткой ступенькам на мелководье ее бассейна.


Она взяла полотенце с шезлонга и встряхнула волосами, затем вытерла лицо и шею и промокнула полотенцем бедра и заднюю часть ног. Она сунула ноги в сандалии и налила "Кровавую Мэри" из кувшина в бокал с красными прожилками и палочкой цветущего изо льда сельдерея.


Я начал говорить, затем понял, что она заметила меня краем глаза.


"На этот раз ты привел с собой Бутси?" она спросила.


"Нет, это все еще бизнес", - ответил я.


"Что ж", - сказала она, прикасаясь полотенцем ко лбу, ее подбородок был приподнят, как будто она делала паузу в связи с неприемлемым вторжением, а не позволяла ему разрушить ее. "Что же так сильно беспокоит нас в этот воскресный день?"


"Могу я присесть?"


"Пожалуйста, сделай. Да, действительно", - сказала она.


Она сидела напротив меня за столом со стеклянной столешницей под зонтиком, который был сделан из широких разноцветных полосок жести.


"В пятницу мы с шерифом говорили об интересном свойстве, которое, похоже, присуще всем представителям нашего поколения", - сказал я.


"О?" - спросила она, ее интерес переместился во двор.


"Что вы делали, когда услышали, что Джона Кеннеди застрелили?"


"Я выходил с урока физкультуры. Несколько девушек плакали в коридоре ".


"Видишь?" Сказал я, улыбаясь. "Каждый помнит именно этот момент в своей жизни. Они никогда не колеблются, когда их спрашивают ".


"В чем смысл?"


"Это та фотография, на которой ты снят с родителями девочек Лабиш. Это чертовски беспокоит меня. Вот, я захватил это с собой, - сказал я и достал из кармана своего пальто конверт из манильской бумаги.


Но прежде чем я смог вытащить фотографию, она наклонилась вперед и взяла обе мои руки в свои, сильно надавив большими пальцами, ее глаза были прикованы к моим.


"Дэйв, брось это. Ты хороший человек. Но у тебя развилась фиксация на чем-то, что абсолютно ничего не значит ", - сказала она.


Я отнял свои руки от ее, вытащил фотографию из конверта и положил ее плашмя на стол.


"Ты помнишь, как был с Лабишами?" Я спросил.


"Нет, я не знаю".


"Смотрите, здесь, в углу, кто-то написал: "Рождество 1967 года". Итак, вот вы в ночном клубе, в эпоху гражданских прав, в вечернем платье, с корсажем, на Рождество, с печально известной парой мулатов, которые зарабатывали на жизнь сутенерством, и у вас нет никаких воспоминаний об этом. Тебе это не кажется странным?"


Она подняла с каменных плит большую кожаную сумку с завязками, вытащила из нее пачку сигарет и золотую зажигалку и положила их на стол.


"Мне действительно больше нечего сказать по этому поводу. Хотите диетическую колу, или лимонад, или кофе без кофеина, или воду со льдом, или что вы там пьете?"


"В 67-м ты не слишком долго выпускался из полицейской академии. Имеет ли смысл, что молодой полицейский мог быть рядом с Лабишами, возможно, в канун Рождества, и не помнить этого? Посмотри мне в лицо и скажи мне это."


"Сделай мне большое одолжение, Дэйв. Иди домой к своей жене. Продавайте червей своим друзьям. Играйте в интеллектуальные игры со своим шерифом. Просто... иди".


"На свободе разгуливает плохой чувак по имени Джонни Ремета. На случай, если вы не слышали, это тот же преступник, который перерезал шнур воздушного змея Акселя Дженнингса. У него железный болт в голове, и он думает, что он мой ангел-хранитель. Я бы не хотел, чтобы Ремета занимался моим делом. Ты понимаешь, к чему я клоню, Конни?"


Она не ответила. Вместо этого, казалось, в ней произошла странная трансформация. Она поднялась со стула, между ее пальцев болталась незажженная сигарета, в другой руке была золотая зажигалка, и изучала тени, которые создавали банановые деревья и пальмовые листья на кирпичной стене ее дома. На ее лице играли блики послеполуденного солнца, отражавшиеся от бассейна; ее глаза были узкими и жесткими, губы сжимали кончик незажженной сигареты, когда она несколько раз щелкнула зажигалкой, но кремень не разжег пламени. Ее кожа выглядела грубой и зернистой, как у деревенской женщины или кого-то, кто вышел на холодный ветер.


Я вложил фотографию обратно в конверт, положил в карман и пошел по каменным плитам к воротам. Я обернулся и посмотрел на нее еще раз, прежде чем войти в боковой двор.


Золотая зажигалка. Это был архаичный тип, тонкий и легкий, с полосками вен, вставками из темной кожи в окошке и горизонтальным рычажком, которым курильщик опускается сверху, и крошечным колпачком, который автоматически убирается с пламени.


Это была стильная золотая зажигалка того же типа, которую Джим Гейбл использовал для прикуривания своих сигар.


Она прикурила сигарету и выпустила струю дыма под углом вверх, ее ноги в сандалиях слегка расставлены, одна рука на бедре, в глазах скрыта какая-то сокровенная мысль.


21


M В тот день УТРОМ МАЛЕНЬКАЯ МОРДАШКА Даутрив пришла навестить меня в моем офисе. На ней было темное платье с принтом в виде зеленых цветов, в волосах - гибискус, а также чулки и туфли-лодочки цвета лаванды.


"Ты собираешься сегодня куда-нибудь особенное?" Я сказал.


"Да, ты везешь меня и себя в Новый Орлеан", - ответила она.


"Это правда?"


"Причина, по которой я называю тебя "Грустный человек", не в том, как ты выглядишь. Это потому, что ты позволил Зипперу Кламу держать тебя за дурака, - сказала она.


"Сказать еще раз?"


"Молнии нравилось заставлять других людей ненавидеть себя. Вот как он заставил таких людей, как я, работать на него. Это и камень, который он мне дал ".


"В твоих словах не так уж много смысла, Маленькое Личико".


"Ты никогда не спрашивал меня, чего я добился в жизни. Это было с моей тетей в Новом Орлеане. Она знала застежку-молнию. В эти выходные я навестил свою тетушку. Она сказала, что Молния наплела тебе кучу лжи о твоей матери ".


Я нанял патрульную машину, и мы с Личиком поехали по четырехполосной через Морган-Сити в Новый Орлеан. Сахарный тростник на полях был высоким, густо заросшим и бледно-зеленым, а крейсер покачивался на ветру с залива.


"Зачем ты это делаешь?" Я спросил.


"Я видел статью в газете. Люди пытаются стрелять в тебя и Толстяка. С ним все в порядке?"


"Конечно".


"Скажи толстяку, что я ходила на собрания", - сказала она, ее лицо было направлено прямо вперед, чтобы скрыть любые эмоции, которые были на нем.


"Ты все еще не доверяешь мне настолько, чтобы рассказать, как умер Вашель Кармуш?"


"В Лу'сане убили представителя закона, кто-то заплатит. Неважно, кто. Дай этим долбоебам шанс, и они прикончат еще одного вместе с ней. Скажи мне, что я ошибаюсь, Грустный человек ".


Тетя жила на Сент-Эндрю, в белом доме, построенном из дробовика, между трамвайной линией и дамбой на реке Миссисипи. Тридцать лет назад она была проституткой, но ее кожа была гладкой, без морщин, как желтое сало, волосы с проседью расчесаны по плечам, бирюзовые глаза и алый рот все еще соблазнительны. По крайней мере, до тех пор, пока она не открыла рот, чтобы заговорить, и вы не увидели ее плохие зубы и десны, которые были черными и изъеденными нюхательным табаком.


Она сидела на мягком диване в своей маленькой гостиной, сцепив руки чуть ниже колен, чтобы напольный вентилятор не раздувал ее платье. Снаружи я мог слышать, как трамваи скрежещут вверх и вниз по рельсам на Сент-Чарльз.


"Вы знали Мэй Гиллори?" Я спросил.


"Я работал в клубе в округе Лафурш. Вниз по Пурпурной тростниковой дороге, почти к соленой воде ", - сказала она.


Я повторил свой вопрос. Тетя, которую звали Каледония Патут, посмотрела на Личико.


"Робишо был добр ко мне, Келли", - сказала Личико, избегая моего взгляда, как будто она нарушила самоналоженное правило.


"Тогда клуб все еще был для белых. Я работал в кроватках на заднем дворе. Так я и познакомился с Мэй Гиллори", - сказал Каледония.


"Моя мать работала в детских кроватках?" - Сказала я и слегка кашлянула в ладонь, как будто у меня была легкая простуда или аллергия.


"Нет, твоя мать не была работающей девушкой. Молния просто засовывает в тебя немного стекла. Ты видел этот ожог, похожий на большой стригущий лишай на его щеке? Это сделали копы. Мэй Гиллори обслуживала столики, закусывала в баре и иногда готовила. Она сказала мне, что приезжала туда двадцать лет назад с мужчиной, занимавшимся бури. Мужчина из Бури заболел туберкулезом и умер. Так что она просто работает там время от времени. В остальное время она работает в местах вокруг Морган-Сити и Тибодо."


"Что с ней случилось, Каледония?"


Вот что она мне сказала.


Это был 1967 год, глубокая осень, ураганная погода. Небо к вечеру позеленело, и в воздухе ощутимо запахло тяжелыми влажными водорослями, наполненными рыбьей икрой, и португальскими военными, чьи воздушные мешки лопнули и высохли в паутинной корке на пляже; такая погода пахла штормовым приливом, нахлынувшим на барьерные острова, бьющим гейзерами у причалов и песчаных кос.


Прежний владелец ночного клуба умер и оставил свою собственность своему сводному брату, безрассудному, непочтительному мяснику со скотобойни по имени Ладрин Терио. Ладрин всегда хотел стать профессиональным поваром, и он реконструировал кухню клуба и начал подавать на ужин гамбо, курицу и грязный рис. Он любил готовить; он любил женщин, и, как мой отец, он любил драться с любым, кто был достаточно глуп, чтобы принять его вызов.


Для Мэй Гиллори Ладрин вышла прямо из своего прошлого. Но, в отличие от моего отца, Ладрин не был алкоголиком.


Мэй работала в баре в ту ночь, когда двое полицейских подъехали на автомобиле без опознавательных знаков к задней двери, выключили фары и вышли из темноты в дождевиках и шляпах. Через дверь она могла видеть Ладрина в нижней рубашке и фартуке, разделывающего свинью тесаком на огромном деревянном чурбане, перерубающего ребра и позвонки, его руки и плечи обрамлены черными волосами, в которых виднелись крошечные кусочки розового мяса. Она не видела лиц офицеров, только их тени, которые падали поперек мясницкого квартала, но она ясно слышала разговор между одним офицером и Ладрин.


"Скажи этим даго в Новом Орлеане, что я больше у них ничего не покупаю. Один человек сказал мне, что резина, которую он достал из машины, была с дырками. Их пиво выдохлось, а музыкальный автомат полон рок-н-ролла. У этих людей в Новом Орлеане нет каджунской музыки?" Сказал Ладрин. "Вы хотите использовать другого дистрибьютора, это нормально". Ладрин начал снимать кожуру со стопки отбивных, его длинный заточенный нож отбрасывал серые кусочки жира в сторону, в мусорный бак.


"Есть еще один вариант", - сказал он. "Я закрываю эти кроватки, я. Не отправляй больше сюда девушек, нет ".


Его нож замер над мясом, и он поднял глаза, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.


"Это не проблема, Ладрин", - сказал офицер. "Но ваш брат задолжал людям в Новом Орлеане сорок триста долларов с мелочью. Долг приходит вместе с клубом. То, что они называют виг, точки, интерес, - это бег, тик-так, тик-так, весь день, всю ночь. На твоем месте я бы заплатил ".


"О, тебе нужны твои деньги? Идите на кладбище. У моего брата в кармане куча золотых монет. Ты можешь забрать их. Он не возражает ", - сказал Ладрин.


Он возобновил свою работу, его нож стучал чоп, чоп, чик, чик по дереву.


Две ночи спустя они вернулись. Шторм обрушился на берег непосредственно на юге, приливная волна искривляла лодочные причалы, расшатывая доски, как клавиши пианино, а тростник на полях побелел от молний, метавшихся взад и вперед, как будто ветер дул сразу с четырех направлений.


Двое полицейских убежали от дождя в сухость кухни, и один из них вывернул лампочку из розетки, которая висела над разделочной доской, погрузив кухню в темноту.


Ночной клуб был почти безлюден. Мэй стояла за стойкой бара на дощатых досках и смотрела на кухонную дверь, пульс у нее подскакивал на шее. "Нам с Келли нужно, чтобы ты вышел отсюда, Ладрин", - сказала она.


"С ним все в порядке. Занимайтесь своими делами", - сказал один из полицейских. "Ты можешь приготовить нам кофе, если хочешь. Положи его на стул у двери. Я достану это ".


"Ладрин не причинил никаких неприятностей", - сказала Мэй.


"Он хороший мальчик. Он останется хорошим мальчиком ", - сказал офицер. "Это верно, не так ли, Ладрин?"


"Держись подальше от этого, Мэй", - прошептала Келли ей на ухо.


Мэй могла слышать их разговор из темноты, молнии в полях дрожали, как пламя свечи на их телах. Ладрин был нехарактерно подавлен, возможно, даже съежился от того, что ему говорили, его фигура напоминала стог сена в полумраке.


"В этом нет ничего личного. Долги должны быть оплачены. Мы уважаем тебя. Но вы должны уважать нас ", - сказал офицер.


Офицер взял чашку с кофе, блюдце, ложку и кусочек сахара, которые Мэй поставила для него на стул. Он стоял в дверном проеме и потягивал из него, повернувшись спиной к Мэй, его маленькие ручки торчали из черных складок его дождевика. Его ногти были чистыми, а лицо выглядело розовым и красивым, когда на нем играл свет.


"Эти Джакано довольно грубые, да?" Сказал Ладрин.


"Я бы не знал. Я остаюсь на их стороне ", - сказал офицер.


"Я подумаю об этом, я", - сказал Ладрин.


"Я знал, что ты это скажешь", - сказал офицер и положил ладонь на руку Ладрина, затем поставил пустую чашку с блюдцем и вышел за дверь со своим напарником в вихрь дождя и ветра.


"Ты в порядке, Ладрин? Они не причинили тебе вреда, да?" Спросила Мэй.


"Со мной все в порядке", - ответил он, его лицо было бескровным.


Буря прошла, но другая была на подходе. Следующее утро было мрачным. Небо было цвета картона, поля затоплены, грунтовая дорога напоминала длинный мокрый желтый шрам через тростник, а мокасины толщиной с руки Мэй вылезали из канав и врезались в ее шины, когда она ехала на работу. Она мыла полы и таскала мусор в ржавые металлические бочки на заднем дворе до 10 утра, когда увидела, как Ладрин заезжает на парковку на пикапе с гидравлическим подъемником сзади. Он вышел, захлопнул дверцу такси и покатил ручную тележку вверх по деревянным ступенькам в бар.


Позже, сзади, она услышала, как он возится с тяжелым предметом, затем она услышала, как взвыл гидравлический подъемник и его пикап отъехал.


Он вернулся в полдень, открыл кассовый аппарат и отсчитал на стойку несколько банкнот и серебряных монет. Подумав, он вернулся к кассе, достал еще одну десятидолларовую купюру и добавил ее к стопке на стойке.


"Я должен отпустить тебя, Мэй", - сказал он.


"Что ты собираешься делать?" - спросила она.


Он разбил сырое яйцо в кока-колу и выпил его.


"Я ничего не сделал", - сказал он.


"У тебя, большого дурака, нет никого, кто бы присмотрел за ним. Я никуда не пойду", - сказала она.


Он ухмыльнулся ей, уголок его рта был измазан яичным желтком, и в этот момент она вспомнила мужа, чье безрассудство, смелость и безответственность сделали его одновременно проклятием и естественной жертвой своих врагов.


Ладрин открыл телефонный справочник Нового Орлеана и пролистал белые страницы до списков, начинающихся с буквы "Г".


Он сунул руку под стойку, поднял телефон, тяжело опустил его перед собой и набрал номер.


"Как дела, сэр? Это Ладрин Терио. Я все обдумал. Я позвонил своему кузену в законодательном органе и рассказал ему, чем вы, гангстеры, занимались здесь, в округе Лафурш. Он сказал, что это неудивительно, потому что никто из вас никогда в жизни не работал, и если вы не сутенерите, то воруете друг у друга. Кстати, если хочешь вернуть свой музыкальный автомат, пусть он плывет по протоке. Если вы поторопитесь, вы можете успеть на нее до того, как она упадет в залив. Спасибо. До свидания".


Он повесил трубку и мгновение смотрел на нее, затем тихо закрыл ящик кассы и уставился на дождь, барабанящий по окнам, и красно-белую вывеску пива "Джакс", позвякивающую цепями, его глаза остекленели от мыслей, которых он не разделял.


"Ладрин, Ладрин, что ты сделала?" Сказала Мэй.


Мэй жила в двадцати милях вверх по шоссе штата в домике, который она снимала на территории фермы корпорации. Все хижины были абсолютно одинаковыми, с жестяными крышами, некрашеные, покрытые пятнами сажи, которые зимой уносило ветром от костров на стерне, узкие, как спичечные коробки, с маленькими галереями спереди и уборными сзади. Раз в неделю "магазин на колесиках", старый школьный автобус, оборудованный полками и набитый консервами, метлами, спецодеждой, рабочей обувью, пробковыми шлемами, соломенными шляпами, патентованными лекарствами, женскими платьями, гитарными струнами, охлажденным молоком и мясом для ланча,.Патроны 22-го и двенадцатого калибров, квартовые банки арахисового масла и буханки хлеба с грохотом проносились вверх и вниз по шоссе и тормозили со скрежетом и лязгом передач в кварталах. Люди выходили из своих домиков и покупали то, что им было нужно на неделю, а иногда "с большим волнением получали специальный заказ - возможно, пластиковую гитару, костюм для первого причастия, машинку для скручивания сигарет - из Нового Орлеана или Мемфиса.


Была суббота, и Мэй купила в магазине на колесиках расческу с блестками, чтобы уложить волосы, затем выкупалась в железной ванне, напудрилась и надела свое лучшее нижнее белье, обвязав вокруг бедер шнурок, чтобы не было видно трусиков, как это делают негритянки. Она надела свой фиолетовый костюм и туфли на каблуках, втянув живот, когда стояла боком перед зеркалом в своей спальне, в то время как Келли сидела и наблюдала за ней.


"Ты думаешь, я слишком толстая?" - спросила она, решительно прижимая руку к животу.


"То, что у тебя на уме, никогда не случится", - сказала Келли.


"Ладрин собирается сводить меня в кино в Морган-Сити. Это все, что мы делаем ".


"Он попал в лицо дагосам, Мэй".


"Ты околачивался поблизости, не так ли?"


"Зиппер Клам нашел для меня новую площадку в Новом Орлеане. Белый человек хочет то, что есть у меня, он заплатит за это ", - сказала Кэлли.


"Может быть, мы с Ладрин собираемся сбежать".


"Что ты говоришь себе? Он вырос здесь. Енотовидные задницы никуда не денутся. Ты умрешь, женщина ".


Мэй отвернулась от зеркала и посмотрела на Келли, ее лицо было пустым, слова самоуверенности, которые она хотела произнести, замерли у нее на губах.


Ладрин не пришел за ней в тот день. Она дождалась почти темноты, затем поехала в клуб на своем древнем "Форде", и бармен сказал ей, что Ладрин оставил для нее записку. Это было написано на линованной бумаге, вырванной из блокнота и сложенной в маленький квадратик, и бармен, зажав его двумя пальцами, передал ей и вернулся к мытью столового серебра. Она разложила лист бумаги на стойке и опустила на него пустой взгляд, как будто, сосредоточившись на завитушках и косых чертах каллиграфии Ладрин, она могла экстраполировать смысл слов, которые она никогда не училась читать.


"У меня нет с собой очков, я. Ты можешь разобрать, что здесь написано? - спросила она.


Бармен снова вытер руки, взял лист бумаги и поднес его к свету. "Дорогая Мэй, я отправляюсь в плавание на своей лодке. Больше не возвращайся в клуб. Извини, я не смог позвонить, но у тебя нет телефона. С любовью, Ладрин", - прочитал бармен и вернул ей листок бумаги.


Запястья бармена теперь были глубоко в раковине, и она могла видеть только его сияющую макушку, когда он заговорил снова. "Я бы послушал его, Мэй", - сказал он. "Что-то случилось?"


"Здесь были какие-то люди из Нового Орлеана. Знаешь, как обходятся нам, маленьким людям? Что ты видишь, что ты слышишь, ты делаешь это остроумно ", - сказал он и сделал скручивающее движение пальцами перед губами, как будто поворачивая ключ в замке.


"Ты сказал им, где был Ладрин?" "Я в этом не участвую", - сказал он и прошел по доскам для утят в противоположный конец бара.


Она поехала под дождем в лодочный сарай Ладрин на протоке. Бледно-желтый луч западного солнца повис на горизонте, затем погас, и поля внезапно погрузились во тьму. Но фонарь, прикрепленный к столбу над сараем, ярко горел, освещая четыре или пять машин, которые были припаркованы полукругом вокруг сарая, как стрелы, нацеленные в цель.


Шоссе штата находилось не более чем в пятидесяти ярдах, и по нему регулярно проезжали легковые и грузовые автомобили. Внутри тепла и сухости этих грузовиков и легковушек были обычные люди, такие же, как она. Они не были преступниками. Они знали, что их единственными друзьями были себе подобные. Те, кому повезло, получили работу на фабрике и, следовательно, получали минимальную зарплату в размере одного доллара двадцати пяти центов в час. Остальные работали практически даром на тростниковых полях. Но шоссе было туннелем дождя и темноты, и что бы ни происходило там, у протоки, не имело никакого отношения к тем, кто находился внутри туннеля. Их способность видеть была избирательной, судьба друга и соседа никогда не появлялась на периферии их зрения. Это была та деталь, которую она не смогла бы забыть.


Доски на дощатой дороге, которая вела к сараю для лодок, были расколоты и сломаны и наполовину ушли под воду, и машина Мэй начала буксовать, когда ее передние колеса провалились в затопленное углубление, а из блока двигателя с шипением вырвался пар. Она дала задний ход и выехала на шоссе, затем заглушила двигатель и фары, вышла и пошла вниз по склону, все еще одетая в свой фиолетовый костюм, дождь скользил, как стекло, по конусу света, который падал с шеста над навесом.


Она могла видеть их сквозь щели в сарае и заднюю дверь, которая была открыта над заляпанным грязью деревянным поддоном: Ладрин и двое мужчин в костюмах и двое полицейских в черных дождевиках, те самые офицеры, которые пытались вымогать деньги у Ладрин; и местный констебль, крупный, полный мужчина, одетый в синие джинсы, ковбойскую шляпу и рубашку цвета хаки с американским флагом, вышитым на рукаве.


Ладрин был в комбинезоне без рубашки и обуви, и его обнаженные плечи светились, как слоновая кость, во влажном воздухе. Он качал головой и спорил, когда ему показалось, что он выглянул за пределы круга голов вокруг него и увидел Мэй в темноте.


Затем он крикнул: "Я больше не собираюсь с вами разговаривать. Я возвращаюсь домой. Я собираюсь приготовить ужин. Я собираюсь позвонить своим внукам. Завтра я собираюсь поработать в своем саду. Я собираюсь все это переделать ".


Он начал отступать в противоположном направлении, медленно пятясь по мосткам, быстро вышел с дальней стороны сарая в темноту, затем побежал по илистому берегу, его босые ноги шлепали, как оладьи, по кромке воды.


Кто-то включил большой фонарик, и один из полицейских в плащах присел на корточки в позиции стрелка под навесом, вытянув руки двуручным хватом, и дважды выстрелил из никелированного револьвера.


Голова Ладрина дернулась вверх, затем он повалился вперед, его левая рука вывернулась ладонью наружу в центре спины, как будто он потянул мышцу во время бега.


Группа из пяти человек под навесом вышла под дождь, луч фонарика увеличивался по окружности по мере того, как они приближались к Ладрину. У него начались конвульсии, его запястья неконтролируемо тряслись, как будто по его телу пробегало электричество.


Стрелок выстрелил в третий раз, и грудь Ладрина, казалось, сдулась, почти как воздушный шарик, его подбородок откинулся назад, рот приоткрылся, как будто он хотел выпить небо.


Другой офицер в плаще наклонился, держа в руке завернутый в носовой платок пистолет, вложил его в ладонь Ладрина и обхватил пальцами Ладрина рукоятки, стальную раму и внутреннюю часть спусковой скобы. Офицер жестом приказал остальным отойти назад, затем нажал на спусковой крючок и произвел одиночный выстрел в протоку как раз в тот момент, когда молния ударила в поле сахарного тростника на противоположной стороне шоссе.


Тогда они увидели, как она бежит к своей машине.


Она проехала двадцать миль по шоссе в шторм, ее машину трясло на ветру. Они не пытались следовать за ней, но ее сердце продолжало бешено колотиться в груди, дыхание судорожно вырывалось из горла, как будто она плакала. Кварталы, где она жила, вырисовывались на фоне черно-зеленых зарослей тростника на полях, и она увидела огни в двух хижинах. Она хотела съехать с дороги, упаковать чемодан и немногочисленные пожитки и забрать семьдесят долларов, которые она прятала в альбоме для вырезок, а затем попытаться добраться до Нового Орлеана или Морган-Сити.


Но в квартире не было телефона, и не было гарантии, что люди, стрелявшие в Ладрин, не появятся до того, как она снова сможет вернуться на дорогу.


Она продолжала ехать под дождем, хотя в кошельке у нее было всего три доллара и меньше четверти бака бензина. Она останавливалась на следующей заправочной станции на шоссе и использовала все свои деньги, чтобы купить бензин. При необходимости она могла спать в машине и обходиться без еды, но каждая унция топлива, которую она заливала в бак, увеличивала расстояние между ней и людьми, убившими Ладрина.


Затем она свернула за поворот и поняла, что все ее решения, планы и попытки контролировать были плодом тщеславия. То ли сильный ветер, то ли торнадо повалили телефонные столбы и линии электропередач, насколько она могла видеть, и они прочно лежали на ее пути, протянувшись, как пешеходные мостики, через асфальт и набухшие от дождя канавы.


Она поехала обратно в каюту и остаток ночи просидела на краю своей кровати. Возможно, на следующий день шоссе расчистят, и она сможет поехать в Морган-Сити и рассказать кому-нибудь, что она видела. Если бы она только могла оставаться в сознании и не поддаваться своему страху и звукам ветра, которые были похожи на удары кулаков по стенам и дверям ее каюты.


Утро выдалось холодным и серым, и в полусне она услышала шум грузовиков на шоссе. Когда она посмотрела в окно, она увидела людей в грузовиках, с мебелью, матрасами, домашними животными и с фермы в кузове.


Она сняла одежду с вешалок в шкафу и запихнула ее в свой чемодан, рассовала туфли по углам чемодана, вытащила семьдесят долларов из папки с вырезками и положила их поверх своей одежды. Она подняла чемодан и выбежала на грязный двор, ключи от машины уже были у нее в руке.


Она остановилась и тупо уставилась на свою машину. Она была наклонена вбок на раме. Правые передние и задние шины были раздавлены на стальных ободах, воздушные стержни разрезаны пополам.


Час спустя чернокожий мужчина повез ее по грунтовой дороге через поле с тростником к ветхой лачуге с засохшим ореховым деревом пекан во дворе. На нем были фланелевая рубашка и парусиновый плащ, а кожаная кепка на голове была завязана длинной полосой муслина.


"Это то, куда ты хочешь пойти?" он спросил.


"Да. Ты можешь подождать, чтобы я мог убедиться, что она дома? " Сказала Мэй.


"Ты не сказал мне, что это была Келли Патут. Мэм, она работает в ночном клубе. В кроватках."


"Я дам тебе дополнительные полдоллара, если ты подождешь. Тогда еще пятьдесят центов, если тебе придется отвезти меня обратно."


"Ладрин Терио погибла, перестрелявшись с констеблем. У меня не будет грузовика с таким барахлом. Смотри, из трубы идет дым. Видишь? Не о чем беспокоиться ".


Затем она стояла одна перед лачугой, наблюдая, как пикап чернокожего мужчины исчезает на грунтовой дороге между тростниковыми полями, огромная серая чаша неба над ее головой.


Келли сидела на деревянной скамеечке для ног у камина, держа в руках чашку кофе, и не смотрела на нее.


"Что я должен делать? У меня нет машины", - сказала она.


"Ты единственная, Келли".


"На государственной дороге полно грузовиков. Мимо все время проходят люди ".


"Если я буду стоять там, они меня достанут".


Келли засунула руки в рукава и уставилась в огонь.


"Это проблема белых людей, Мэй. нехорошо втягивать в это цветных людей ".


"Куда я собираюсь пойти, а?"


"Это просто неправильно. Что у меня есть такого, что может вызвать гепатит? У меня даже нет работы. Я тут ни при чем", - сказала Келли.


Мэй долго стояла в тишине, наблюдая, как отблески огня отражаются на отвернутом лице Келли, смущенная стыдом и трусостью, которые, казалось, были ее наследием и наследием всех, к кому она прикасалась.


Мэй вышла из хижины и зашагала по грунтовой дороге. Она услышала, как позади нее открылась дверь домика.


"Зиппер Клам, полагаю, заедет за мной сегодня днем или завтра утром и отвезет в Новый Орлеан. Где твой чемодан?"


"У меня дома".


"Ты должна была пойти по ней, Мэй. Они бы подумали, что ты ушел ".


Они ждали Зиппер Клам весь день, но ни одна машина не появилась на дороге. День, казалось, прошел без восхода или захода солнца, отмеченный только ветром и серостью, которая, как дым, поднималась над заболоченными землями. Но в тот вечер температура упала, высасывая влагу из воздуха, обрамляя грязевые лужи льдом, похожим на зубы барсука, и зелено-золотой свет начал окантовывать горизонт.


Мэй и Келли ели крекеры с содовой и венскую колбасу из банок перед камином, затем Келли вытерла руки тряпкой, надела мужской пиджак поверх свитера и вышла на улицу в уборную. Когда она вернулась, ее лицо и глаза выглядели обожженными ветром.


"Их машина приближается, Мэй. Господь Бог, они приближаются", - сказала она.


Мэй повернулась и посмотрела в окно, затем медленно поднялась со стула, отблеск камина отступал от ее тела, словно тепло уходило из ее жизни. Она закрыла глаза и прижала ко рту скомканный носовой платок, сглатывая, ее лоб нахмурился от раздумий, или молитвы, или, возможно, жалости к себе и горя, которые были такого уровня, что ей больше не нужно было бороться или винить себя за это.


"Залезай под кровать, ты. Тоже не выходи. Что бы ты там ни услышал. Все это началось, когда я сбежала с Маком. Концовка не изменится ", - сказала она.


Четырехдверный автомобиль, серый от грязи, проехал по дороге и остановился перед входом, и двое полицейских вышли и встали во дворе, не заходя на маленькую галерею и не стуча или даже не окликая, а просто залезли обратно в машину и подули в клаксон, как будто их унизило бы указание на то, что дом мулата требует такого же уважения и протокола, как дом белого человека.


Мэй поправила фиолетовый костюм, который все еще была на ней, и вышла наружу, кожа на ее лице стянулась от холода, уши наполнились криками чаек, которые кружили над сахарным тростником.


"Где Келли?" сказал тот, что повыше, из двух офицеров.


"Она уехала в Морган-Сити с цветным мужчиной. Она не вернется, - ответила Мэй.


"Не могли бы вы выйти сюда, пожалуйста? Не бойтесь ", - сказал офицер.


"Люди называют меня Мэй Гиллори. Но моя фамилия по мужу Робишо", - сказала она.


"Мы знаем это, мэм. Вы видели то, чего, как мы думаем, вы не понимаете. Мы хотим объяснить, что произошло там, на протоке", - сказал он.


Она провела языком по губам, чтобы заговорить, затем ничего не сказала, ее желание уважать себя было таким же сильным, как и желание жить, ее пульс был таким бешеным, что она думала, что вена лопнет у нее на горле.


"Ладрин Терио пыталась убить констебля. Итак, констеблю пришлось застрелить его. Это был констебль. Вы видели это, не так ли? " - сказал офицер. Затем он начал говорить очень медленно, его глаза задерживались на ней с каждым словом, ожидая момента согласия, который так и не наступил. "Констебль застрелил Ладрина Терио. Это то, что ты видел. В том, что произошло, не было ошибки… Хорошо?"


Она сошла с крошечной галереи во двор, как будто была во сне, не делая сейчас сознательного выбора, ступая в зеленый свет, который, казалось, исходил от полей в небо.


"Ладрин был хорошим человеком. Он не был похож на своего брата, нет. Он поступил правильно по отношению к людям. Вы все убили его", - сказала она.


"Да. Потому что нам пришлось… Разве это не так?" он сказал.


"Меня зовут Мэй Робишо. Мой мальчик воевал во Вьетнаме. Моим мужем был Большой Олдос Робишо. Никто на нефтяном месторождении не связывается с Большим Олдосом ".


"Мы отведем вас туда, где погиб Ладрин, и объясним, как это произошло. Садитесь в машину, мэм."


"Я знаю, что вы все собираетесь делать. Я вас всех больше не боюсь. Мой мальчик найдет тебя. Ты увидишь, ты. Ты убежишь и спрячешься, когда увидишь моего мальчика ".


"Ты просто невежественная сука, не так ли?" - сказал офицер и повалил ее на землю.


Он расстегнул свой плащ и обнажил пистолет в кобуре. Он упер кулаки в бедра, его челюсть напряглась, плащ развевался на ветру. Затем в его глазах появилось решение, и он выдохнул воздух через нос, как человек, смиряющийся с миром, который он одновременно презирал и которому служил.


"Помоги мне с этим", - сказал он другому офицеру. Лицо Мэй было белым и круглым, когда два офицера высунулись из вечерней зелени, из скрипа и кружения выброшенных на берег чаек и положили на нее свои руки с милосердием гигантских крабов.


22


На СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Департамент шерифа округа Лафурш переслал мне по факсу все свои материалы по делу о расстреле Ладрин Терио в 1967 году. Отчет о месте преступления был заполнен орфографическими ошибками и многоточными предложениями, но в нем указывалось имя стрелявшего как некоего Бобби Кейла, констебля на полставки, вышибалы в баре и коллектора финансового агентства.


Я позвонил шерифу в Лафурш.


"Стрелявший не был констеблем", - сказал я.


"Кто сказал?" он ответил.


"Женщина по имени Мэй Гиллори видела, как это произошло".


"Ты о чем-то беспокоишься?"


Когда я не ответил, он сказал: "Послушай, я прочитал это досье. Констебль пытался выдать судебный ордер на арест Ладрина Терио, и Терио вытащил пистолет. Почему констебль взял на себя ответственность за стрельбу, которой он не совершал?"


"Потому что ему так сказали. Там были еще двое полицейских. Они положили на тело покрывало ".


"Я не мог тебе сказать. Мне было десять лет, когда все это случилось. У вас, ребята, не хватает открытых дел в Новой Иберии?"


"Где сейчас Бобби Кейл?"


"Если ты готов, я покажу тебе, как добраться до его дома. Или вы можете получить их в Департаменте здравоохранения и больницах."


"Что ты имеешь в виду "если я справлюсь с этим"?"


"Может быть, из-за его грехов ему в задницу пнули столб забора. Зацени это. Спросите себя, хотели бы вы поменяться с ним местами ", - сказал шериф округа Лафурш.


Я ПОЕХАЛ на СВОЕМ пикапе в Морган-Сити, затем вглубь округа Терребонн, в сторону залива, почти до мыса о-Фер. Небо было серым, затянутым облаками, и я чувствовал запах соленых брызг на ветру. Я шел по грунтовой дороге, полной провалов, между густо покрытыми деревьями, увитыми воздушными лозами, усеянными пальметтами и усыпанными серыми листьями. Дорога закончилась у неосвещенной кипарисовой хижины с жестяной крышей, почерневшей от дождевой воды. Мужчина сидел в кресле на переднем крыльце, его живот выпирал из-под рубашки, как раздавленный белый пирог, гитара лежала плашмя у него на коленях.


Когда я вышел из грузовика, мужчина наклонился вперед, взял соломенную шляпу с качелей на крыльце и низко нахлобучил ее на голову. В тени его кожа приобрела бескровный оттенок, который мог бы быть у альбиноса, если бы он искупался в синих чернилах. На пальцах правой руки он носил стальные кирки, а на указательном пальце левой - отпиленное, отполированное на станке горлышко стеклянной бутылки. Он водил горлышком бутылки вверх и вниз по струнам гитары и пел: "Я иду туда, где вода на вкус как вишневое вино, потому что вода из Джорджии на вкус как скипидар".


Мулатка или индианка, по форме напоминающая утку, с готтентотскими ягодицами и слоновьими ногами, развешивала белье сзади. Она повернулась и посмотрела на меня пустым взглядом сковородки, затем плюнула в сорняки и тяжело зашагала к уборной, вошла внутрь и закрыла за собой дверь, просунув руку через отверстие в доске.


"Она не грубая. Она просто слепа. Проповедник расскажи мне, как только у каждого кто-нибудь появится ", - сказал мужчина на крыльце. Он взял с перил крыльца горящую сигарету и поднес ее ко рту. Его рука была иссохшей, пальцы скрючены вместе, как высохшая лапа животного.


"Ты Бобби Кейл?" Я спросил.


Он сдвинул шляпу на лоб и поднял лицо, повернув его под небольшим углом, как будто для того, чтобы почувствовать дуновение ветра.


"Я выгляжу так, будто могу быть кем-то другим?" он сказал.


"Нет, сэр".


"Я прожил в Карвилле пятнадцать лет. Это было в те дни, когда такие люди, как я, были отгорожены от всех вас стеной. Я сбежал и жил в Неваде. Бродил по пустыне, ел кузнечиков, не принимал лекарства и убедил себя, что я Иоанн Креститель, вернувшийся в современные времена. Я до чертиков напугал людей, которые свернули не на ту грунтовую дорогу ".


Я начал открывать свой значок.


"Я знаю, кто ты. Я тоже знаю, почему ты здесь. Это не принесет тебе никакой пользы", - сказал он.


"Ты не стрелял в Ладрин Терио", - сказал я.


"Документы говорят об обратном".


"Двое других полицейских там были в форме. На них были черные дождевики. Они заставили тебя принять удар на себя, потому что они были из другого прихода и вне их юрисдикции ".


Он выбросил сигарету во двор и уставился в пространство. Его нос был съеден, кожа на лице стянута до кости, щеки изборождены морщинами, похожими на кошачьи усы.


"Ты знаешь слишком много для человека, которого там не было", - сказал он.


"Был свидетель. Она использовала имя Мэй Гиллори, - сказал я.


"У каждого в жизни есть хотя бы одна ночь, которую он хочет отнести на лопате в глубокую яму в лесу и закопать под тонной земли. Тогда для пущей убедительности сожгите лес поверх нее. Хотел бы я быть пьяницей и мог бы просто встать и сказать, что мне, наверное, все это приснилось. Я не помню никакого свидетеля."


"Двое других полицейских убили ее. За исключением того, что проститутка видела, как они это делали ".


Его глаза задержались на мне надолго. Они были зелеными, незамысловатыми и, казалось, все еще принадлежали круглому деревенскому лицу толстого констебля тридцатилетней давности.


"У вас есть честный свидетель, который может подержать их над огнем?" сказал он, его глаза задержались на мне.


"Она никогда не знала их имен. Она тоже плохо видела их лица."


Момент исчез из его глаз. "Этот мир состоит из шиповника и ежевики, не так ли?" он сказал.


"Вы ходите в церковь, мистер Кейл?"


"Больше нет".


"Почему бы не разобраться и не начать все сначала? Люди не будут к тебе суровы ".


"Они убили Мэй Гиллори? Я всегда думал, что она просто сбежала, - сказал он с неожиданной ноткой грусти в голосе.


Я не ответил. Его глаза были прикрыты, его вздернутый книзу нос напоминал зазубренный клюв птицы. Он прижал горлышко бутылки к ладам гитары и провел своими стальными медиаторами по струнам. Но он был сосредоточен на чем-то другом, и его медиаторы издавали диссонирующий звук, похожий на удары кулаком по клавишам пианино.


"Когда-то у меня были жена и маленький мальчик. Владел домом и грузовиком, и к концу месяца у него оставались деньги. Теперь все это ушло ", - сказал он.


"Мэй Гиллори была моей матерью, мистер Кейл. Ни она, ни я не успокоимся, пока счет не будет оплачен ".


Он поставил гитару на качели, положил шляпу тульей вниз рядом с ней, снял с пальцев горлышко бутылки и стальные отмычки и бросил их, позвякивая, внутрь шляпы.


"Мы со старухой собираемся съесть немного супа из лимской фасоли. Ты можешь остаться, если хочешь. Но мы закончили говорить на эту конкретную тему ", - сказал он.


"Эти копы все еще на свободе, не так ли?" Я сказал.


"До свидания, сэр. Прежде чем ты осудишь меня, ты мог бы быть благодарен, что получил то, что получил ", - сказал он и вошел в темноту салона, позволив ширме захлопнуться за ним.


Члены братства анонимных алкоголиков утверждают, что алкоголь - это всего лишь симптом болезни. Это звучит эгоистично. Это не так.


В тот вечер я сидел за прилавком в магазине "Наживка" и наблюдал, как Клит Персел одним большим пальцем откручивает крышку с пинтовой бутылки виски, затем наливает два дюйма в стеклянную кружку и открывает "Дикси" для чейзера. Он говорил о рыбалке, или об отпуске на Гавайях, или о своем времени в корпусе, я не помню. Бутылка из-под пива была темно-зеленой, с просачивающейся влагой, виски в кружке - коричневато-золотистым, как осенний свет, пойманный в ловушку в лиственном лесу.


Воздух снаружи был влажным и кишел крылатыми насекомыми, а от прожекторов поднимались струйки дыма. Я открыла банку "Доктора Пеппера", но не стала ее пить. Моя рука крепко сжимала банку, в голове гудело от звука, похожего на звук оборванного провода в дождевой луже.


Клит поднес стеклянную кружку ко рту и выпил виски со дна, затем запил его пивом и вытер рот ладонью. Его глаза остановились на моих, затем отвели от меня и вернулись.


"Ты снова погрузился в ту историю, которую тебе рассказала черная проститутка", - сказал он.


"Моя мама сказала, что ее звали Мэй Робишо", - сказал я.


"Что?"


"Перед смертью она сказала, что ее звали Робишо. Она вернула себе фамилию по мужу ".


"Я собираюсь использовать твой собственный аргумент против тебя, Дэйв. Сукины дети, которые убили твою мать, - чистое зло. Не позволяй им продолжать причинять тебе боль ".


"Я собираюсь выяснить, кто они, выследить их и убить".


Он завинтил крышку на своей бутылке виски и завернул содержимое в бумажный пакет, затем допил пиво, поднялся с табурета у стойки и сунул бутылку виски в боковой карман.


"Что ты делаешь?" Я спросил.


"Возвращаюсь в мотель. Оставляю тебя с твоей семьей. Забираю свою выпивку отсюда ".


"Проблема не в этом".


"Она не главная, но тебе бы хотелось, чтобы она была. Увидимся завтра, Стрик", - сказал он.


Он надел свою шляпу с рисунком из свинины и вышел за дверь, затем я услышал, как его "кадиллак" завелся и тяжело покатил по грунтовой дороге.


Я заперла на ночь арендованные лодки и уже выключала фары, когда "Кадиллак" Клита вернулся по дороге и припарковался у цементного трапа для лодок. Он встретил меня в конце причала с упаковкой из фольги для микроволнового попкорна в руке.


"Я ненавижу смотреть телевизор в номере мотеля в одиночестве", - сказал он, положил свою большую руку мне на плечи и пошел со мной вверх по склону к дому.


Рано на следующее утро я положил все фотографии с места преступления, сделанные в отделе убийств Вашеля Кармуша, в конверт и поехал в его заброшенный дом на Байю-Тек. Я толкнула заднюю дверь и еще раз вошла в жаркий запах дома. Пурпурные мартини, вероятно, из дымохода, слепо бились о стены и окна, разбрызгивая свой помет по полу и прилавкам. Я смахнула их с лица газетой и закрыла кухню, чтобы изолировать птиц от остальной части дома.


Почему я вообще был там? Я спросил себя. Я понятия не имел, что ищу.


Я присел на корточки и дотронулся шариковой ручкой до коричневатых хлопьев крови на линолеуме. Она рассыпалась на мельчайшие частицы, и я вытерла ручку кусочком бумажной салфетки, затем отложила ручку и вытерла рукавом пот со лба.


Все, что я хотел сделать, это вернуться на улицу, на ветер, в тень дерева, подальше от запаха, который, казалось, впитал Вашель Кармуш в деревянную обшивку, когда умер. Может быть, мне нужно было перестать думать о Страсти и Летти Лабич как о жертвах. Я пытался убедить себя, что иногда требуется больше мужества, чтобы отстраниться от горя другого, чем участвовать в нем.


Я почувствовал, как от пола поднялось дуновение прохладного воздуха, и я посмотрел вниз сквозь трещину в линолеуме, сквозь прогнившую доску, на лужу воды под домом, в которой трепетали крыльями пурпурные мартышки. Затем я понял, что птицы в доме прилетели не из дымохода. Но не птицы привлекли мое внимание. Одна из свай из шлакоблоков была оранжевой от ржавчины, которая просочилась с поперечной балки на камень.


Я вернулся на улицу, лег плашмя на живот и заполз под дом. В трех футах от задней стены, зажатый между поперечной балкой и сваей из шлакоблоков, был одноручный серп для сорняков. Я высвободил его и выполз обратно на солнечный свет. Короткая деревянная рукоятка была цела, но лезвие в форме полумесяца заржавело, превратившись в кружево.


Я положила серповидную ручку в сумку на молнии и постучала в дверь Passion.


"Это инструмент, который разбрызгивал кровь по потолку и стенам. Летти ударила его мотыгой, а ты воспользовался этим, - сказала я, когда Страсть подошла к двери. "Для меня это выглядит как кусок хлама", - сказала она. "Я пришел сюда, потому что чувствую себя обязанным твоей сестре. Но у меня больше нет времени на всякую вашу ерунду. Я собираюсь арестовать Личико Дотрив как важного свидетеля и сделать ее жизнь невыносимой. Она останется в тюрьме, пока не расскажет мне, что произошло, а тем временем социальные службы заберут ее ребенка. Ты хочешь, чтобы все было именно так?"


"Ты видел сегодняшнюю газету?" она спросила. "Нет".


"Верховный суд больше не будет рассматривать апелляции Летти. Если Белмонт Пью не смягчит приговор, она умрет. Вы хотите знать, что произошло? Я собираюсь рассказать тебе. Затем ты можешь отнести его к себе в офис и делать с ним все, что захочешь ".


Ее лицо было бледным, глаза расфокусированными в полумраке дома, как будто она не узнала слов, которые только что произнесла. Но внезапно я почувствовал, что моя победа вот-вот превратится в пепел у меня во рту. Она изучала мое лицо через экран, затем толкнула дверь и подождала, пока я войду внутрь.


Восемь ЛЕТ назад Пассион и Летти в смятении смотрели в боковое окно, когда вернулся их сосед Вашель Кармуш. В их сознании он был привязан к их прошлому, к миру грез и искаженных воспоминаний, которые со временем рассеялись и не нашли применения в их взрослой жизни. Теперь они смотрели, как он очищает свою галерею от птичьих гнезд с помощью напорного шланга, раздавливая крошечные яйца резиновыми сапогами; они смотрели, как он снимает фанерную обшивку с окон, вспахивает грядку для овощей и пьет лимонад в тени, маленькими глотками за раз, как человек, который скуп даже на собственное удовольствие, его накрахмаленная и отглаженная серая рабочая одежда и серая матерчатая кепка не запачканы потом, как будто жесткость, которая характеризовала его жизнь, позволяла ему контролировать секрецию в его железах.


Они вышли из дома и отправились за продуктами, надеясь, что когда они вернутся, его уже не будет, а во дворе будет стоять знак аренды. Вместо этого они увидели, как он заносит свои вещи в дом, игнорируя Пассию и Летти, как будто их там не было. Они видели, как он разрезал спелый арбуз и отправил в рот кусочки с лезвия ножа, его лицо озарилось сдержанным чувственным сиянием. В вечерних сумерках они видели, как он выпалывал сорняки у себя во дворе, разжигал барбекю и запекал свинину на вертеле; они видели, как он засыпал каменную соль и лед в ручную мороженицу, а затем дал четвертак двенадцатилетней чернокожей девочке, чтобы она повернула ручку для него. Они видели, как он вложил монету в ее ладонь, сложил пальцы поверх ее кулака и улыбнулся ей сверху вниз, ее поднятые глаза были всего в нескольких дюймах от его блестящей пряжки ковбойского ремня, и плоский живот, и сухое тепло, исходившее от его одежды.


Летти вышла во двор с бумажным пакетом и прошлась среди деревьев перед домом, собирая обрывки бумаги, которые сдуло ветром с дороги. Она подождала, пока Кар-муш зайдет в свой дом, затем подозвала маленькую девочку.


"Что ты здесь делаешь?" она спросила.


"Навещаю свою тетушку по дороге", - ответила Мордашка.


"Возвращайся домой. Держись подальше от этого белого человека ".


"Моя тетя оставила меня здесь. Она арендовала у мистера Вашеля." Летти присела на корточки и посмотрела прямо в глаза Личику.


"Он прикасался к тебе? Сунул руку куда не следовало?" она сказала.


"Нет, мэм. Он не такой ".


"Ты послушай меня..." - начала Летти, сжимая руку девушки. Затем она посмотрела мимо головы Личика на силуэт Вашеля Кармуша, который сейчас стоял на подъездной дорожке, листья кружились вокруг его ботинок, ранняя луна казалась розовой вафлей в небе позади него.


Он двумя пальцами сжал козырек своей матерчатой кепки.


"Прошло много времени. Вы выросли в красивую женщину, мисс Летти, - сказал он.


"Почему ты вернулся?" - спросила она.


"Продолжается большое строительство. Человек, разбирающийся в электрике, может прямо сейчас заработать много денег ".


"Убери свои чертовы ноги с моей территории", - сказала она.


"Возможно, сейчас ты праведен. Но вы с твоей сестрой всегда менялись местами, когда вам что-то было нужно."


"Я не могу выразить тебе, как сильно я тебя ненавижу", - сказала Летти, поднимаясь на ноги.


"То, что ты ненавидишь, - это твои собственные грехи. Вспомни прошлое, Летти. Помнишь, как ты кувыркался на лужайке, ухмыляясь и хихикая надо мной? Тебе было тринадцать лет, когда ты это сделал. Теперь ты делаешь мне выговор и хулишь имя Бога в присутствии ребенка ".


Кармуш вложил свою руку в руку Личика и повел ее обратно на свою территорию. Белые полосы кукурузного крахмала, которыми была отутюжена его серая одежда, вызвали в памяти Летти образ из памяти, который заставил ее закрыть глаза.


Летти работала на заднем дворе, сгребая зимнюю солому со своего огорода, глубоко вонзая лопату в черную почву, испытывая странное удовольствие, когда лезвие раздавливало слизняка или разрезало тело ночного краулера. Ее фланелевая рубашка отяжелела от пота, она бросила лопату на землю, вошла в дом и принимала душ с горячей водой, пока ее кожа не стала красной и зернистой, как старый кирпич.


"Мы попытаемся что-нибудь с ним сделать завтра", - сказал Пассион.


"Сделать что?" Сказала Летти, завязывая пояс на своем махровом халате.


"Позвоните в социальную службу. Расскажи им о маленькой девочке ".


"Может быть, они отделают ее так же, как отделали нас, а?"


"Что еще ты хочешь сделать, убить его?" Страсть сказала.


"Я бы хотел. Я действительно хочу." Пассион подошла к своей сестре и обняла ее. Она чувствовала аромат клубники в своих волосах.


"Все будет хорошо. Мы можем заставить его уехать. Теперь мы взрослые. Он больше не причинит нам вреда ", - сказала она.


"Я хочу, чтобы он заплатил".


Страсть прижимала к себе сестру, гладила ее по спине, ощущая дыхание сестры на своей шее. Через окно второго этажа она могла видеть задний двор Вашеля Кармуша. Ее лицо покалывало, а во рту появился желчный привкус.


"Что это?" Сказала Летти, отступая назад и глядя на выражение лица своей сестры. Затем она обернулась и посмотрела вниз, во двор Вашеля Кармуша.


Он положил Мордашку себе на колено и кормил ее мороженым с ложечки. Каждый раз, когда он подносил ложку к ее губам, он приглаживал ее волосы, затем тыльной стороной пальцев вытирал капли с уголков ее рта. Он поцеловал ее в лоб, насыпал еще ложку мороженого и положил на нее свежую клубнику. Она открыла рот, как птичка, но он быстро убрал ложку, предлагая и забирая ее снова и снова, и, наконец, положил ее ей в рот и поднял ручку ложки так, чтобы растаявшее мороженое не попало ей на подбородок.


Летти бросилась босиком вниз по лестнице, оторвав подошву одной ноги о торчащую головку гвоздя. Она нашла пару рабочих туфель в шкафу на первом этаже, оперлась одной рукой о стену и натянула их. "Раньше у него был дробовик", - сказала Пассион. "Если он положит на это руку, я засуну это ему в задницу. Ты идешь или нет?" Сказала Летти.


Они вышли через заднюю дверь, в сумерки, на запах весны, скошенной травы, свежевспаханной земли и ночных цветов, раскрывающихся в вечерней прохладе. Они пересекли территорию собственности Вашеля Кармуша, ожидая увидеть его на заднем крыльце с маленькой девочкой, ожидая встретиться с ним лицом к лицу и словесно истерзать его за поступок, который он совершил открыто, в отношении третьей жертвы, поступок, который он не мог отрицать, как будто знание Пассией и Летти о собственном домогательстве давно утратило свою жизнеспособность и должно было быть подтверждено страданиями другого, чтобы сделать это правдоподобным.


Но Кармуша нигде не было видно. Маленькая девочка сидела на задней ступеньке, раскрашивая в альбоме мелками. "Что он с тобой сделал, милая?" Сказала Летти.


"Ничего не сделал. Он зашел внутрь, чтобы поужинать, - ответила девушка.


"Он прикасался к тебе?" Страсть сказала. Маленькая девочка не оглянулась на них. Блестящая серебряная монета в десять центов лежала на ступеньке рядом с ее туфлей.


"Мистер Вашель отвезет меня в видеомагазин купить несколько мультфильмов", - сказала она.


"Ты возвращаешься домой с нами. Мы позвоним твоей тете, - сказала Летти.


"Она на работе. Предполагается, что я никуда не пойду, кроме как к мистеру Вашелю ".


Летти поднялась по ступенькам и толкнула заднюю дверь. Кармуш сидел за кухонным столом, выпрямив спину, вся его поза была прямоугольной, как его стул, вилка застыла у его рта. Он отложил вилку и взял бокал желтого вина.


"Я был бы признателен, если бы вы проявили некоторое уважение к моему дому", - сказал он.


"Ты сукин сын", - сказала она и вошла в комнату. Когда она это сделала, пояс на ее талии развязался, и махровый халат распахнулся на ее теле.


Глаза Кармуша скользнули по ее груди, животу и бедрам. Он отпил вина, отодвинул стул и скрестил ноги.


"Некоторые говорят, что любовь - это обратная сторона ненависти. Ты красивая женщина, Летти. Мужчина постарше может доставить женщине удовольствие, а мужчина помоложе - нет, - сказал он, его голос становился все более хриплым с каждым словом.


Он поднялся со стула и подошел к ней, его глаза были влажными и теплыми в слабом электрическом свете. Она схватилась за халат одной рукой и отступила назад, затем почувствовала, как ее рабочая туфля опустилась на железный наконечник мотыги, который был прислонен к стене, и ручка врезалась ей в спину.


Она потянулась за спину и подняла мотыгу обеими руками, ее халат снова распахнулся, и замахнулась ею ему в лицо.


Его нос был сломан, и струйка крови тянулась через плечо. Он уставился на нее, не веря своим глазам, и она снова ударила его, на этот раз прямо по неправильному прикусу, сломав верхние зубы у десен. Его лицо задрожало, как будто его ударило электрическим током, затем тысячи крошечных морщинок на его лице разгладились от ярости, и он набросился на нее с кулаками.


Он бешено размахивался, как девчонка, но он был силен и движим своей болью и тем, что она уже изуродовала его лицо, и она знала, что это только вопрос времени, когда он вырвет у нее мотыгу.


Его руки сомкнулись на рукоятке, изо рта текла кровь из носа, в деснах торчали сломанные зубы, похожие на осколки керамики. Она закрыла глаза от зловония его дыхания.


Страсть подобрала серп для сорняков со ступеньки крыльца, вошла в дверь и вонзила изогнутое острие в спину Кармуша, надавив тыльной стороной ладони на тупую сторону лезвия. Его рот открылся, а подбородок вздернулся вверх, как у человека, которого задушили. Он упал навзничь, спотыкаясь, потянувшись одной рукой за спину, как будто мог вставить большой палец в дыру, которая забирала воздух из его легкого. Он рухнул на одно колено, его глаза внезапно засияли, как у человека, стоящего на коленях в пещере, наполненной призраками, о существовании которых он давным-давно забыл.


Летти била его мотыгой снова и снова, пока Пассион закрывал заднюю дверь, чтобы маленькая девочка не могла заглянуть в дом. Халат Летти, рабочие туфли, руки и бедра были забрызганы кровью Кармуша, но ее жестокость и гнев не находили удовлетворения, и приглушенный, бессильный крик вырывался у нее сквозь зубы каждый раз, когда она замахивалась мотыгой.


Страсть положила руку на плечо своей сестры и отодвинула ее от тела Кармуша.


"Что? Что это?" Сказала Летти, как будто очнувшись от транса.


Страсть не ответила. Вместо этого она подняла серп над головой и посмотрела в глаза Кармушу.


"Не… пожалуйста, - сказал он, его рука потянулась к пряжке ковбойского ремня.


Затем рука Страсти опустилась, и Летти прижала оба предплечья к ушам, чтобы не слышать звука, вырвавшегося из его горла.


23


Я ПОШЕЛ ДОМОЙ вместо того, чтобы вернуться в офис. Я сидел за одним из катушечных столиков на причале, зонтик от Cinzano хлопал на ветру у меня над головой, и смотрел на голубых соек, порхающих между кипарисами и ивами. Я наблюдал, как облака окрашивают болото в тени и свете, а ветер с залива приглаживает мох на мертвых корягах. Я оставался там долгое время, хотя и не смотрел на часы, как человек, который по незнанию попал на показ порнографического фильма и хотел бы избавиться от нового и нежелательного осознания человеческого поведения.


История смерти Кармуша была отталкивающей. Я хотел бы, чтобы я этого не слышал, и я хотел бы, чтобы мне не приходилось принимать решения по этому поводу.


Я подошел к дому и рассказал Бутси о моем утре с Passion Labiche.


Она ничего не говорила, наверное, целую минуту. Она встала из-за кухонного стола, встала у раковины и посмотрела во двор.


"Что ты собираешься делать?" - спросила она, повернувшись ко мне спиной.


"Ничто из того, что она рассказала мне, не может помочь ее сестре".


"Серп у тебя в грузовике?"


"Я положил его обратно под дом". Я подошел к плите и налил чашку кофе. Она обернулась и проследила за мной взглядом.


"Ты переходишь черту, Дэйв", - сказала она.


"Я фактически вынудил ее признаться. Я не знаю, заслуживал ли Кармуш такой смерти, но я знаю, что девочки не заслуживали того, что с ними случилось." Она подошла к плите, скользнула рукой по моему предплечью и просунула пальцы под мою ладонь.


"Знаешь, что бы я сделала?" - сказала она.


"Что?" Сказал я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее.


"Начни день сначала. Ты решил помочь Пассии и Летти. Зачем причинять им еще больше вреда? Если бы Летти судили сегодня, она могла бы выйти на свободу. Вы хотите включить процесс, который уже проигнорировал травму, нанесенную двум невинным детям? "


Бутси всегда был моим верным другом и знал, что сказать, чтобы мне стало лучше. Но настоящая проблема заключалась в том, что она выходила за рамки сокрытия неисключающих улик в преступлении восьмилетней давности. Я устал ежедневно убеждать себя, что то, чем я зарабатываю на жизнь, имеет значение.


Я приготовила себе сэндвич с ветчиной и луком и съела его на столе для пикника на заднем дворе. Несколько минут спустя Бутси вышла на улицу и села напротив меня, держа в руке маленькую картонную коробку.


"Мне неприятно поражать тебя этим прямо сейчас, но это пришло с утренней почтой. Алафэр оставила это на своей кровати. Мне не следовало читать письмо, но я прочитала, когда увидела название внизу ", - сказала она.


Коробка была упакована в папиросную бумагу и содержала керамическую вазу высотой шесть дюймов, на которой были нарисованы миниатюрные вьющиеся розы и солдат Конфедерации и женщина в платье с обручем, держащие друг друга за руки в дубовой беседке. Детали и контраст серого, красного и зеленого были прекрасны внутри глазурованной отделки.


Письмо, написанное от руки на дорогой бумаге и сложенное в аккуратный квадратик, гласило:


Дорогая Алафэр,


Надеюсь, к этому времени ты не будешь думать обо мне слишком плохо. Твой отец заботится о тебе и хочет защитить тебя, поэтому я не держу против него его чувства ко мне. Это ваза, над которой я работал. Я пытался сделать девушку похожей на тебя. Что ты думаешь? Вы не можете видеть лицо солдата Конфедерации. Я позволю тебе представить, кто он такой.


Хотел бы я жить в то время, как жили солдат и девушка на вазе. Люди тогда были порядочными, имели честь и заботились друг о друге.


Ты один из лучших людей, которых я когда-либо встречал. Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь, я обещаю, что буду рядом с тобой. Никто никогда не заставит меня нарушить это обещание.


Твой преданный друг из библиотеки,


Джонни


"Где она?" Я спросил.


"У плавательного бассейна". Бутси наблюдал за моим лицом. "О чем ты думаешь?"


"Этот парень определенно не умеет слушать".


Я вернулся в офис и сделал еще один звонок психологу в пенитенциарном учреждении штата Флорида в Рейфорде. Прошло совсем немного времени, прежде чем я понял, что разговариваю с одним из тех снисходительных, некомпетентных бюрократов, единственная цель которых - держаться за свои рабочие места и скрывать недостаток полномочий.


"Ты спрашиваешь меня, есть ли у него навязчивые идеи?" психолог сказал.


"Одним словом, да".


"У нас нет достаточного словарного запаса, чтобы описать, что есть у некоторых из этих людей".


"Тебе не нужно убеждать меня в этом", - сказал я. "Он был подозреваемым в убийстве здесь. Бомба с бензином, брошенная в камеру другого заключенного. Ваш мужчина, вероятно, был изнасилован. Тебе отправили по факсу все, что у нас есть. Я не знаю, что еще рассказать тебе о нем ".


"Подожди минутку. Ты не знал его?"


"Нет. Я думал, вы все это понимаете. Доктор Лувас работал с О'Рорком, или Реметой, как вы его называете. Доктор Лувас сейчас в Мэрион."


"Простите, что кажусь нетерпеливым, но почему вы мне этого не сказали?"


"Ты не спрашивал. Есть что-нибудь еще?" Я позвонил в федеральную тюрьму в Марионе, штат Иллинойс, и дозвонился до доктора Луваса. Его стрижка отличалась от стрижки его коллеги из Флориды.


"Да, я хорошо помню Джонни. На самом деле он мне нравился. Однако я бы не советовал приглашать его на ужин, - сказал он.


"Как это?"


"У него две или три личности. О, я не имею в виду, что он страдает диссоциацией или чем-то вроде этих трех лиц Евы . У него постоянное чувство гнева, с которым он отказывается иметь дело. Если бы он получил помощь раньше, он мог бы стать писателем или художником, а не кандидатом на лоботомию ".


"Потому что его изнасиловали в тюрьме?"


"Его отец водил его в "слепую свинью" на скид-роу. Так в Детройте называют места после работы. По словам Джонни, пара педофилов использовали его, пока старик напивался за их счет. Семейные ценности еще не произвели большого фурора в районе Детройта."


"Значит, он помешан на своем отце?"


"Вы все неправильно поняли, мистер Робишо. Он не винит отца за то, что с ним случилось. Он думает, что мать предала его. Он так и не смог смириться с тем, что воспринимает как ее неудачу ".


"Он заигрывает с моей дочерью".


Ответа не последовало.


"Ты здесь?" Я спросил.


"Ты просишь меня рассказать тебе о его будущем? Держу пари, Джонни сделает себя сам за один день. Но он, вероятно, возьмет с собой других ", - сказал психолог.


На следующее утро я поехал в Батон-Руж и зашел в офис Конни Дешель. Секретарша сказала мне, что Конни использовала свой обеденный перерыв по четвергам, чтобы поиграть в ракетки в ближайшем клубе.


Клуб был ослепительно белым, его окружали пальмы, посаженные на белый гравий; бассейн на заднем дворе был ярко-голубым под лучами полуденного солнца. Внутри здания я посмотрел вниз через смотровое стекло на деревянный пол площадки для игры в сквош и увидел, как Конни разносит своего противника мужского пола. На ней были теннисные туфли с зелеными трубками сжатого воздуха, вставленными в резиновую подошву, плиссированная теннисная юбка и желтая майка без рукавов, на которой под шеей и на руках образовались кольца от пота. Ее загорелые икры налились мускулами, когда она наклонилась, чтобы нанести смертельный удар.


Ее оппонент, высокий, седеющий мужчина спортивного телосложения, сдался, добродушно пожал руку и ушел. Она отбила резиновый мяч один раз, подала мяч себе от стены, затем пустила его в низкий рикошет, который отправил его по дуге над ее головой, как будто она была вовлечена в частное празднование своей победы. Ее глаза следили за траекторией мяча, пока не встретились с моими. Затем ее лицо напряглось, она откинула волосы с глаз и покинула корт через дверь в задней стене, захлопнув ее за собой. Я спустился по лестнице и перехватил ее в гостиной.


"У меня есть кое-какая информация о смерти моей матери",


Я сказал.


"Не здесь".


"Ты не оттолкнешь меня, Конни".


"Что это?"


Я указал на столик.


"Я уезжаю отсюда через две минуты. Но я дам тебе обещание. Еще раз пойдешь за мной куда-нибудь, и я тебя арестую ", - сказала она.


"У меня есть свидетель".


"К чему?"


"Убийство моей матери. Двое полицейских в форме сделали это. Перед коттеджем в нескольких милях от дороги Пурпурного тростника в округе Лафурш. Один из них назвал ее невежественной сукой, прежде чем сбил ее с ног ".


Ее глаза смотрели в мои, не мигая, ее ресницы были похожи на черную проволоку. Затем они разошлись, и она, глядя в никуда, стянула влажную майку с верхней части грудей.


"Приведите своего свидетеля вперед", - сказала она.


"Нет".


"Почему бы и нет?"


"Я думаю, что человек в конечном итоге был бы мертв", - сказал я.


"Вы не хотите указать мне пол человека? Я генеральный прокурор штата. Что с тобой такое?"


"Ты доверяешь Дону Риттеру. Я не знаю. Я думаю, он пытался убить и меня, и Джонни Ремету ".


Она жестом подозвала чернокожего официанта в белой куртке. Он кивнул и начал наливать содовую в стакан со льдом для нее. Она вытерла полотенцем пот с глаз и повесила полотенце на шею.


"Я скажу это снова. Мой офис в вашем распоряжении. Но многое из этого звучит как паранойя и одержимость заговорами ", - сказала она.


"Копы были из полиции Нью-Йорка". "Откуда ты это знаешь?"


"Они убили владельца ночного клуба округа Лафурш по имени Ладрин Терио и заставили местного констебля взять на себя ответственность. Они тоже не были задницами из лесной глуши. Они были силовиками и бэгменами у Джакано. Итак, если они не были копами Нового Орлеана, откуда они взялись?"


Она взяла содовую из рук официанта и выпила ее наполовину пустой. Жар, казалось, ушел с ее лица, но не из глаз.


"У тебя более масштабные планы, Дэйв. Я думаю, это как-то связано со мной ", - сказала она.


"Не я. Между прочим, для курящей женщины ты играешь в рэкетбол подло ".


"Как мило".


"На днях я обратил внимание на твою зажигалку из золота и кожи. Это тебе Джим Гейбл подарил? Вы все, должно быть, очень напряжены ".


Она встала из-за стола со стаканом содовой в руке.


"Приношу извинения Бутси за эти слова, но ты самый раздражающий человек, которого я когда-либо встречала", - сказала она и направилась в сторону примерочной, ее плиссированная юбка шуршала по верхней части бедер.


"Ты ЧИТАЛ мою почту?" Сказал Алафер. Был вечер, солнце уже скрылось за деревьями, и она ухаживала за Тексом, своей Аппалузой, на огороженной стоянке у его сарая. Она уставилась на меня через его спину.


"Письмо лежало на твоей кровати. Бутси увидел на ней имя Джонни. Это было непреднамеренно, - ответил я.


"У тебя не было права читать это". "Может быть, и нет. Может быть, ты знаешь, что делаешь. Но я считаю, что он опасный человек ".


"Не тот Джонни О'Рорк, которого я знал".


"Ты всегда заступался за своих друзей, Алафэр. Но этот парень мне не друг. Тюремный психолог сказал, что он больной человек, который, вероятно, умрет от собственной руки и заберет с собой других людей ".


"Чушь собачья, чушь собачья".


"Как насчет этого с точки зрения языка?"


"Ты признаешь, что он спас наши жизни, но ты сбил его с ног и размозжил ему голову, человеку, о котором ты ничего не знаешь, затем ты говоришь мне следить за своим языком. Я просто не ожидал подобного дерьма от своего отца ".


"Он пытался увидеться с тобой?"


"Я не собираюсь тебе рассказывать. Это не твое дело ".


"Ремета - это катастрофа, Альф".


"Не называй меня этим дурацким именем! Боже!" - сказала она, отбросила кисть, которой пользовалась для текса, и ворвалась в дом.


Той ночью мне приснился урожай сахара поздней осенью и повозки, запряженные мулами, груженные тростником, движущиеся сквозь туман к мельнице. Грунтовая дорога сильно замерзла и была усеяна стеблями сахарного тростника, а туман поднимался из неубранного тростника по обе стороны дороги, как бесцветная сахарная вата, и покрывал спины мулов и погонщиков влагой. Впереди на фоне серого неба вырисовывались жестяные очертания мельницы, а изнутри я мог слышать звуки перегревающихся котлов и железных машин, которые измельчали тростник в кашицу. Сразу за мельницей в поле горел костер из стерни, змеящимися красными линиями пробивавшийся сквозь туман.


Сон наполнил меня страхом, который я не мог объяснить. Но я знал, что с ужасным чувством срочности я не мог позволить себе идти дальше по дороге, к мельнице, к скрежещущим звукам ее механизмов, к огню и клубам желтого дыма, которые поднимались с поля за ней.


Сцена изменилась, и на рассвете я был на борту своей каюты-катера в заливе Западный Кот-Бланш, а полоса тумана была тяжелой и холодила кожу, сползая с приливом на береговую линию. На севере я мог видеть остров Эйвери, похожий на два зеленых горба в тумане, гладкий и упругий на вид, как женская грудь. Волны вспенивались на белой гладкости носа, и я чувствовал запах соленых брызг у себя в голове, и наживки в ведерке, и пестрой форели, которая выгибалась из волн и оставляла круги, похожие на дождевые кольца, в неподвижности волн.


Когда я проснулся, я пошел на кухню и сел в темноте, мои поясницы болели, а ладони на бедрах покалывало. Я поднесла влажное полотенце для рук к глазам и попыталась подумать, но не смогла. Даже при том, что я сейчас бодрствовал, я не хотел смотреть на значение, стоящее за снами. Я вернулся в постель и почувствовал, как Бутси пошевелилась, затем коснулась моей груди, повернулась на бедре и прижалась ко мне всем телом. Она была уже влажной, когда я вошел в нее, и она раздвинула бедра и свободно просунула ступни между моих ног, скользнув одной рукой вниз к пояснице, в то время как она двигалась подо мной медленными круговыми движениями, как она всегда делала, когда хотела сохранить этот момент для нас обоих как можно дольше.


Но я почувствовал, как во мне поднимается жар, как огонь поднимается вверх по твердой, голой поверхности, затем мой рот непроизвольно открылся, и я закрыл глаза и прижался лицом к ее грудям.


Я сидел на краю кровати, истощенный, мое лицо в тени, одна рука все еще прикрывала кончики пальцев Бутси, мне было стыдно, что я использовал свою жену, чтобы спрятаться от насильственного акта, который, я знал, планировал мой алкогольный разум.


24


E Однажды воскресным УТРОМ я услышал, как машина с перегоревшим глушителем въехала на подъездную дорожку и проехала к задней части дома, прежде чем водитель заглушил двигатель. Я надел брюки цвета хаки, прошел на кухню, выглянул на задний двор и увидел Клета Персела, одиноко сидящего за столом для пикника из красного дерева, на голове у него была служебная фуражка морской пехоты. В руках у него была чашка кофе навынос, и он продолжал смотреть через плечо на грунтовую дорогу.


Я вышел на улицу и слегка задернул ширму, чтобы не разбудить Бутси и Алафэр.


"Что ты делаешь?" Я спросил.


Он посмотрел вбок, затем потянул себя за нос и выдохнул.


"Я пошел за Риттером. Никто не проходил мимо?"


"Нет".


"Дерьмо прошло через вентилятор".


"Я не хочу об этом знать".


"Я пытался помочь. У тебя есть кто-то еще, готовый прикрывать твою спину на ежедневной основе?"


Он выглядел несчастным. Он потер лицо, затем опрокинул бумажный стаканчик и пролил кофе на руки.


"Скажи мне", - попросил я.


"У Риттера были контакты с этой стриптизершей, Джанет Гиш. Она отмывала украденные деньги в индийских казино для каких-то умников из Джерси. Риттер прибил умников, но оставил ее за бортом. Сделка заключалась в том, что она должна была приходить за ним по крайней мере раз в месяц. Угадай что? Джанет запала на Риттера, ты можешь в это поверить? Итак, он знал, что у него все хорошо, и он подыграл ей и сказал, что собирается жениться на ней, как только сможет бросить свою жену. Тем временем он трахался с Джанет каждую пятницу днем в мотеле на авиалинии.


"На прошлой неделе она была в супермаркете, и кого она увидела? Риттер и его пожилая дама. Риттер смотрит сквозь Джанет и изучает банки с фасолью на полке, как будто никогда раньше их не видел. Но что Риттер должен делать? спрашивает она себя. Представить ее? За исключением того, что сейчас она в соседнем проходе и слышит, как пожилая леди Риттера говорит: "Ты это видел? У нее кувшины, похожие на галлоновые бутылки из-под молока. Пока с татуировками. Ты не заметил?'


"Риттер говорит: "Меня никогда не привлекали коровьи типы Элси". Они оба думали, что это был настоящий смех.


"Джанет решает, что пришло время расплаты. У нее есть поручительство по обвинению в домогательствах с Нигом и Крошкой Вилли, и она звонит мне и спрашивает, могу ли я обратиться к прокурору, чтобы он освободил ее от обвинения в домогательствах, если она сдаст Риттера. Я сказал ей, что это возможно, но окружной прокурор, вероятно, заставит ее взвалить на себя ответственность за сделку по отмыванию денег, и, возможно, есть лучший способ пронзить пушку Риттера.


"Я заставил ее позвонить старушке Риттера в полночь и сказать ей, что ей жаль, что Дон не познакомил их двоих в супермаркете, потому что у них, вероятно, много общего. Затем Джанет подробно рассказывает о сексуальных привычках Риттера и говорит, что очень плохо, что Риттер использует одну и ту же старую заезженную фразу со всеми своими бабами, а именно, что его жена - зануда дома и позор на общественных мероприятиях департамента, и он избавляется от нее, как только может убедиться, что все счета выписаны на ее имя.


"Риттеру потребовалось около десяти минут, чтобы примчаться через мост к дому Джанет на Западном берегу. Она намертво заперла за ним заднюю дверь, и он достал из своего кабриолета отбойный молоток и начал выбивать стекло из двери и пытаться добраться рукой до замка. Именно тогда я засек его с купальней для птиц ".


"Ты ударил его цементной поилкой для птиц?" Я сказал.


"Выслушай меня, хорошо? Брат Джанет владеет автомойкой за квартирой. Риттер наполовину в себе, поэтому я посадил его на пассажирское сиденье его автомобиля с откидным верхом, пристегнул наручниками к дверной ручке и подвез ко входу в автомойку.


"Я говорю: "Дон, ты грязный полицейский. Сейчас самое время смыть свои грехи, начать все сначала, попробуй для разнообразия держать свой флоппер в штанах. Ты организовал тот концерт в Атчафалайе и чуть не убил моего поджо, Дэйва, не так ли?'


"Он говорит: "Неважно, как это выйдет, ты все равно скелл, Персел ".


"Итак, я поставил его кабриолет на конвейер и нажал все кнопки для суперчистой работы горячим воском. Включились шланги высокого давления, и эти большие щетки опустились внутрь машины и втерли грязь в сиденья. Я выключил его и дал ему еще один шанс, но он начал кричать и дуть в клаксон, поэтому я снова включил все, остановил конвейер и оставил его там, где пар валил с обоих концов здания ".


"Ты хочешь сказать, что Риттер все еще там?" Я сказал.


"И да, и нет". Его рот имел форму конуса, когда он дышал через него. "У меня было полно дел. Джанет впадала в истерику, ломала вещи и бросала свою одежду в чемодан. Затем я услышал два хлопающих звука, похожих на хлопки петард под дождем. Я вернулся на автомойку, но вокруг никого не было. Кроме Риттера, плавающего лицом вниз во всем этом мыле и воске. Он получил одну пулю в ухо и одну в рот ".


Я встал из-за стола и посмотрел на поле моего соседа и на туман, поднимающийся из ущелья, повернувшись спиной к Клиту, чтобы он не мог видеть моего лица.


Когда я снова обернулся, в глазах Клита дрожал огонек, его губы неуверенно шевелились, как у пьяницы, выходящего из запоя, когда он не знает, смеяться ему над тем, что он сделал, или нет.


Затем его глаза остановились на мне, и выражение его лица стало бесстрастным, и он сказал, как бы объясняя: "Этот парень напал на меня".


"Да, я думаю, так и было, Клит".


"Это все, что ты собираешься сказать?"


"Заходи внутрь. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть, - сказала я, проходя мимо него к дому.


"Полоса?… Черт возьми, не смотри на меня так ".


Но я прошел через кухню в ванну, почистил зубы, ополоснул лицо холодной водой и попытался не думать о том, что у меня в голове, и не вымещать свой гнев на друге, который из-за меня подвергся опасности. Но я верила, что Риттер знал о смерти моей матери, и теперь это исчезло.


Я вытерла лицо и вернулась на кухню.


"Ты хочешь, чтобы я танцевал буги-вуги?" Сказал Клит.


"Достань сковородку из шкафа, затем позвони Нигу и Крошке Вилли и скажи им, что тебе понадобится закуска", - сказала я, доставая из холодильника упаковку яиц и ломтик бекона.


После того, как мы позавтракали, Бутси, Алафэр и я отправились на мессу. Когда мы вернулись, Клит был на причале, сидел за катушечным столиком под зонтиком и читал газету. Издалека он выглядел как расслабленный и довольный человек, наслаждающийся погожим днем, но я знала лучше. Клит не сомневался в серьезности своих действий. И снова его безрассудство придало сил его врагам, и теперь он висел на паутинке над пасти системы.


Телевизионные программы рассматривают судебный процесс как продуманную и упорядоченную последовательность событий, которая в конечном итоге наказывает виновных и оправдывает невиновных. Реальность иная. В тот день, когда ты связываешься с законом, ты теряешь всякий контроль над своей жизнью. То, что непосвященные называют "ночью в тюрьме", означает сидеть неопределенное количество времени в камере предварительного заключения со сливным отверстием в полу, смотреть на испачканные стены, исписанные изображениями гениталий, слушать, как другие заключенные бессвязно кричат в коридорах, в то время как копы орут в ответ и лязгают дубинками по решеткам.


Вы просите разрешения воспользоваться туалетом. Когда у тебя заканчиваются сигареты или спички, ты выпрашиваешь их у шурупа через решетку. Ваша личность, ваше самосознание и вся светская вежливость, которые вы считаете само собой разумеющимися, удалены из вашего существования, как кожура, которую снимают с банана. Когда вы смотрите через окно на улицу, вы понимаете, что не принадлежите к числу тех, кого называют свободными людьми. Ваша лучшая надежда вернуться на свободу связана с поручителем, который выделяет Виталис через свои поры, или с круглосуточным юристом из "Желтых страниц", который носит кольца с цирконом на пальцах и держит на языке мятный леденец. Мы говорим только о первом дне.


В тот день я, наконец, дозвонился до Даны Магелли.


"Клит говорит, что входные отверстия выглядят так, как будто они нанесены калибром 22 или 25", - сказала я.


"Спасибо ему за отзыв об этом".


"Он этого не делал, Дана. Это был профессиональный хит. Я думаю, мы говорим о Джонни Ремете ".


"За исключением того, что Персел имеет обыкновение повсюду натягивать за собой слоновье дерьмо".


"Ты хочешь, чтобы я привел его сюда?"


"Попробуй угадать".


"Мы будем там через три часа".


Последовало долгое молчание, и я понял, что элементарная порядочность Магелли взяла свое.


"IAD присматривается к Риттеру уже месяц. Скажи Перселу, чтобы он пришел и дал показания. Тогда увези его из города ", - сказал он.


"Прошу прощения?"


"Джанет Гиш подтверждает его историю. Нам не нужны существа из зоопарка, которые мутят воду прямо сейчас. Ты меня слышишь?"


"Ты смотришь на каких-то других копов?"


Он проигнорировал мой вопрос. "Я серьезно говорю о Перселе. Он не просто заноза в заднице. На мой взгляд, он на голову выше клиентуры в Анголе. Он снова вмешивается в наш бизнес, я сам поверну к нему ключ ", - сказал Магелли.


Я вставил трубку в телефонную подставку на прилавке в магазине наживок. Через экранное окно я мог видеть Клита за катушечным столом, наблюдающего за проходом подвесного мотора по протоке, его лицо было разделено солнечным светом и тенью. Я вышел из магазина с приманками и посмотрел на него сверху вниз.


"Это была Дана Магелли. Ты собираешься кататься на коньках, - сказал я.


Он лучезарно улыбнулся мне, и я поняла, что все уроки, которые он должен был усвоить, просто унесло ветром.


На следующий день полиция Нью-Йорка сравнила патроны 25-го калибра, найденные на теле Дона Риттера, с патроном 25-го калибра, который был выпущен в лоб Зипперу Кламу.


В тот вечер Алафер пошел с друзьями в McDonald's на East Main. Она вернулась домой позже, чем мы ожидали, и не дала никаких объяснений. Я последовал за ней в ее спальню. Треножник стоял за ширмой на подоконнике, но она не предприняла никаких усилий, чтобы впустить его. Свет в комнате был выключен, и лицо Алафэр было скрыто тенью.


"Что случилось сегодня вечером?" Я спросил.


"Всякий раз, когда я говорю тебе правду о чем-то, это сводит тебя с ума".


"Я проявил недальновидность, Алафэр. Просто иногда я плохо учусь ".


"Я видел Джонни. Я прокатился с ним ".


Я провел рукой по своей голове. Я чувствовал, как сжимаются мои вены, как будто на мне была шляпа. Я перевел дыхание, прежде чем заговорить.


"С Реметой?" Я сказал.


"Да".


"Он разыскивается для участия в другой перестрелке. Расстрел в упор на автомойке."


"Я сказал ему, что не могу больше с ним встречаться. Теперь я собираюсь спать, Дэйв. Я больше не хочу говорить о Джонни ", - сказала она.


Она сидела на краю своей кровати и ждала, когда я выйду из комнаты. На полке над ее кроватью я увидел керамическую вазу с росписью, которую Ремета подарила ей, изображавшую солдата Конфедерации и его довоенную подружку, сияющую в лунном свете.


Звонок поступил в четыре утра.


"Вы сказали своей дочери больше не встречаться со мной?" - спросил голос.


"Не так многословно", - ответил я.


"Это был дерьмовый поступок с моей стороны".


"Ты слишком стар для нее, Джонни".


"Люди не могут быть друзьями, потому что они годами не вместе? Переложи свою ложь на кого-нибудь другого ".


"Твои проблемы начались задолго до того, как мы встретились. Не вымещай их на нас ".


"Что ты знаешь о моих проблемах?"


"Я разговаривал с тюремным психологом".


"Я начинаю создавать новый образ вас, мистер Робишо. Это не очень хорошая дорога ".


Я не ответил. Кожа моего лица казалась вялой и полной иголок. Затем, чтобы сменить тему, я сказал: "Тебе следовало потерять 25-й калибр, который ты использовал на молнии Clum. Полиция Нью-Йорка выбрала тебя для убийства Риттера ".


"Риттер выдал убийц вашей матери, мистер Робишо. Я собирался назвать тебе их имена. Может быть, даже накроем их для тебя. Но ты ведешь себя так, будто я воняю дерьмом. Теперь я говорю, пошел ты", - сказал он и повесил трубку.


В 9 утра я сидел в офисе шерифа и наблюдал, как шериф вырезает сердцевину из своей трубки перочинным ножом.


"Значит, ты должен увидеть другую сторону Джонни Реметы?" сказал он и стряхнул черный налет пепла с лезвия своего ножа в мусорную корзину.


"Он выкачал из Риттера информацию, затем задул его фонарь", - сказал я.


"Этот парень выставляет нас сборищем деревенщин с перепончатыми пальцами, Дэйв. Он приходит и уходит, когда ему этого хочется. Он катает твою дочь. Он убивает полицейского, звонит тебе посреди ночи и рассказывает об этом. Прости меня за то, что я собираюсь сказать дальше."


"Сэр?"


"Ты хочешь, чтобы этот парень спустился на землю? Похоже, у тебя, у него и Персела одни и те же враги."


"Я не думаю, что это крутое предположение, шериф".


"Позвольте мне сформулировать это так. В следующий раз, когда я услышу имя этого парня, лучше бы это было связано либо с его арестом, либо со смертью. Я не хочу, чтобы один из моих детективов рассказывал мне о своих телефонных разговорах с психопатом или о причастности его семьи к тому же. Между нами все ясно?"


"У тебя на ботинке пепел от трубки", - сказал я и вышел из комнаты.


Десять минут спустя мне позвонила женщина, которая не назвала себя, а просто начала говорить так, как будто я уже знал, кто она такая. У нее был сильный каджунский акцент, а в ее голосе звучали гнев, смятение и желание причинить боль.


"Я подумал, ты хотел бы знать, что ты сделал. Не то чтобы это не имело значения для того, кто думает, что у него есть право извращать слова больного человека ", - сказала она.


"Кто это?" Я спросил.


Но она продолжала пробираться. "Ты был намного умнее его, ты. Ты знаешь, как вложить мысли в чью-то голову, наполнить его чувством вины, исправить это так, чтобы он не мог никуда идти в своей голове, кроме как через одну дверь. Так что недостаточно, чтобы проказа съела его и превратила его руки в ножки нутрии. Такой человек, как ты, должен подойти и давить на него, и давить на него, и давить на него, пока он не станет таким несчастным, что будет делать то, что ты хочешь ".


Затем я вспомнил слепую женщину в форме утки, которая развешивала белье за хижиной Бобби Кейла, бывшего констебля, в Пойнт-о-Фер.


"Что-то случилось с Бобби?" Я сказал.


Она не смогла ответить. Она начала плакать в трубку.


"Мэм, скажите мне, что это такое", - попросил я.


"Я почувствовал его запах на ветру. Среди деревьев хурмы. Его не было три дня, потом я нашла его и прикоснулась к нему, и он закачался в моих руках, легкий, как птичья скорлупа. Ты сделал это, сэр. Не говори себе, что ты невиновен, нет. Потому что это не так."


После того, как я повесил трубку, моя голова онемела, как будто мне на ухо только что прошептали грязное откровение о себе. Но я не был уверен, было ли мое чувство сожаления вызвано возможностью того, что я способствовал самоубийству Бобби Кейла, или тем фактом, что я только что потерял свою единственную ощутимую ниточку к убийцам моей матери.


25


ФЕСТИВАЛЬ КРЕВЕТОК проводился каждый год в конце лета на берегу залива. В пятницу, когда день остыл и летний свет разлился по вечернему небу, лодки с креветками, украшенные вымпелами и флагами, протрубили в канал, и священнослужитель благословил флот, в то время как тысячи людей бродили взад и вперед по карнавальной аллее, попивая пиво из кружек и поедая креветок с бумажных тарелок. В ней приняли участие студенты колледжей, представители рабочего класса и политики со всего штата. Внутри какофонии каллиоп и хлопков.22 винтовки в тирах и радостные вопли, которые каскадом спускались с колеса обозрения, участники праздника приобрели черты персонажей с картины Брейгеля, любые намеки на смертность, которыми они, возможно, обладали, теперь утрачены в бальзаме сезона.


Там были Белмонт Пью, Джим Гейбл и его жена, и в кадре я увидел Конни Дешотель в вечернем платье, в одной руке она несла пару серебристых туфель, другая опиралась на руку своего спутника для равновесия, ее декольте было глубоко затенено.


Но фигура, привлекшая мое внимание, находилась за пределами круга шума и света, который поднимался в небо с середины дороги. Мика, шофер Коры Гейбл, сидел рядом с лимузином Гейблов на складном брезентовом стуле, бросая кусочки грязи в банку из-под пива, его челюсти отвисли, как у человека, которому все равно, что другие думают о его внешности или душевном состоянии. Из бокового кармана его черного пальто торчал свернутый комикс.


Я оставил Бутси в павильоне с напитками, зашел на парковку и остановился не более чем в трех футах перед ним. Он поднял глаза, затем стукнул комком грязи о банку из-под пива с безразличным выражением лица.


"Похоже, ты в полном упадке, напарник", - сказал я.


Он скривил рот, как будто вытаскивал кусочек пищи из десен. "Я заканчиваю свою последнюю неделю", - ответил он.


"Ты больше не работаешь на мисс Гейбл?"


"Она думает, что я ее оскорбил. Это было недоразумение. Но, я думаю, это помогло ее мужу ".


"Дерзил ей?"


"Мы проезжали мимо всех этих лачуг, где раньше жили работники сахарного тростника. Мисс Перес говорит себе: "Слава, которой был Рим".


"Итак, я говорю: "Это точно не было никакой славой, не так ли?"


"Она говорит: "Прошу прощения?"


"Я говорю: "Богатый человек заставил бедных белых сражаться с цветными, чтобы вся компания работала почти даром, в то время как богатый человек становился еще богаче". В машине стало очень тихо ".


"Звучит так, будто ты приложил к этому руку, Мика", - сказал я.


"Расскажи мне об этом", - сказал он обиженно. "Я посмотрел в зеркало заднего вида, и ее лицо было напряженным, как бумага, как будто ей дали пощечину. Она говорит: "Эта земля принадлежала моей семье. Поэтому я советую вам держать язык за зубами".


Он достал из кармана книжку комиксов и постучал ею по ладони, его гнев, казалось, поднимался и спадал, как будто он не мог найти приемлемую цель.


"Не похоже, что этого достаточно, чтобы человека уволили", - сказал я.


"Гейбл в последнее время хорошо к ней относится. Я думаю, она даст ему деньги на строительство ипподрома в Нью-Мексико. Мне пришлось проявить смекалку в неподходящий момент и дать ему то, что ему было нужно, чтобы меня уволили ".


"Ты зарезал Акселя Дженнингса, Мика?"


Он открыл свой комикс и, задумавшись, положил страницы обратно на колено, его изуродованное лицо было похоже на растопленное засахаренное яблоко в свете с середины.


"Ты всегда пытаешься продвинуться еще на дюйм, не так ли? Я дам тебе пожевать что-нибудь получше, - сказал он. "Ты знаешь женщину по имени Мэгги Глик, которая держит бар, полный цветных шлюх в Алжире? Это Джим Гейбл вытащил ее из тюрьмы. У Гейбла целая сеть шлюх и торговцев наркотиками, работающих на него. Этот человек будет главой полиции вашего штата, мистер Робишо. Разыграй свои карты правильно, и, возможно, где-нибудь в этом найдется для тебя небольшая паршивая работенка ".


Он улыбнулся уголком рта, в его здоровом глазу появился блеск.


"Некоторым людям нравится роль жертвы. Может быть, ты все-таки нашел то, что искал, - сказала я и пошла прочь, задаваясь вопросом, не обладаю ли я тоже потенциалом жестокости, который предпочла не признавать.


Когда я вернулся в павильон, я понял, что совершил ошибку. Белмонт Пью загнал Конни Дешотель и Бутси в угол, и не было простого способа выйти из ситуации. Бельмонт пустился в одно из своих ораторских выступлений, хохоча, жестикулируя в воздухе, как Хьюи Лонг, швыряя в темноту креветочные хвосты, влажная сырость его тела тянулась наружу, как кулак. Он сжал Конни одной рукой, в то время как его жена, черноволосая женщина с запавшими темными глазами и шеей, как у борова, строго смотрела на это, как будто ее неодобрение поведения Бельмонта каким-то образом удаляло ее от всех махинаций и карнавальной вульгарности, которые привели ее и ее мужа в особняк губернатора.


Сьюки Мотри стояла у локтя Бельмонта, одетая в двухцветные сапоги и костюм продавца лошадей на западном ипподроме, его усы цвета соли с перцем были подстрижены, а вздернутый ястребиный нос двигался, как флюгер. В течение многих лет он был преследователем скорой помощи в Батон-Руж и самостоятельно опубликовал детективный роман, который он пытался донести до каждого представителя киноиндустрии, посещавшего этот район. Но он обрел свой истинный уровень, а также успех, когда стал лоббистом игорных заведений Вегаса и Чикаго. Несмотря на то, что ему дважды предъявлялись обвинения по делу RICO, ни одна дверь в законодательном собрании штата или в каком-либо из регулирующих органов не была закрыта для него.


Он смеялся, когда это делал Бельмонт, и внимательно слушал грубые шутки Бельмонта, но при этом умудрялся наблюдать за каждым проходящим мимо и пожимать руку, пусть и быстро, любому, кого считал важным.


Джим и Кора Гейбл стояли у импровизированного бара plank, где продавали мятный джулеп в пластиковых стаканчиках по три доллара. На нем была бледно-розовая рубашка, темный галстук с розами и белый спортивный пиджак, его лицо сияло от совершенства вечера. Нет, это слишком просто. Я должен был передать это Гейблу. Он излучал уверенность и самодовольство тех, кто знает, что настоящая сила заключается в том, чтобы не демонстрировать свое обладание. Каждый жест, каждая манера поведения были как бы продолжением его воли и способности очаровывать, заявлением о дотошной личности, которая не допускала исключений из своих собственных правил. Он подошел к "Бельмонт серкл", взял веточку мяты из своего напитка и стряхнул капли с листьев, слегка наклонившись, чтобы не запачкать свои ботинки.


Кора Гейбл начала поднимать руку, ее накрашенный рот тревожно скривился, как будто кто-то неожиданно остался на автобусной остановке. Но почти по сигналу, как будто Гейбл был посвящен во все бессознательные тревоги, которые управляли ее жизнью, он повернулся и сказал: "Я отойду на минутку, милая. Закажи еще джулеп."


Бельмонт спросил Конни, знает ли она Джима Гейбла.


"Я не уверен. Может быть, мы встречались много лет назад ", - ответила она.


"Как поживаете, мисс Конни? Рад тебя видеть ", - сказал Гейбл.


Они больше не смотрели друг на друга прямо; они даже одновременно отступили назад, как люди, у которых нет ничего общего.


Я уставился на них двоих, как будто этот момент был запечатлен на обрезанной фотографии, смысл которой лежал за пределами объектива камеры. И Гейбл, и Конни продвинулись по служебной лестнице в полиции Нью-Йорка еще в конце 1960-х годов. Как у них могло не быть особых воспоминаний друг о друге?


Затем Конни Дешотель закурила сигарету, как будто ее отвлекли мысли, которые никак не могли собраться у нее в голове. Но у нее не было зажигалки, которую я видел, как она использовала у бассейна, той, что была идентична тонкой кожано-золотой зажигалке, принадлежавшей Джиму Гейблу.


Его лицо расплылось в беззубой улыбке.


"Это Давестер", - сказал он.


"Я только что говорил с твоим водителем о твоей дружбе с Мэгги Глик", - сказал я.


"Мэгги, моя любимая мадам", - сказал он.


"Ты вытащил ее из тюрьмы?" Я сказал.


"Снова прав, Дейвестр. Не тот нарк подбросил ей кристалл. В департаменте начался новый день. Жаль, что ты больше не с нами ", - ответил он.


Начался дождь, он барабанил по крышам палаток, запотевал на неоновых вывесках и гирляндах электрических огней над аттракционами. Бармен натянул брезент с одной стороны павильона для напитков, и воздух в сухом помещении был сладким и прохладным, и я почувствовал запах разливного пива, виски, мяты, сладкого сиропа и растаявшего льда в пластиковых стаканчиках, расставленных вдоль стойки.


"Помнишь меня, Дэйв?" Сказал Сьюки Мотри и протянул руку. После того, как моя рука крепко сжала его, он сомкнулся на моих пальцах, подмигнул и сказал: "Когда я выписывал облигации для Крошки Вилли Бимстайна, я однажды навестил тебя в тюрьме. Я думаю, ты проводил внеклассное исследование. Вернемся в твои дни вина и роз.


Я убрала свою руку из его и посмотрела на дождь, затем сказала Бутси: "Я обещала Альфу, что мы вернемся пораньше. Я возьму машину и поверну за павильон."


Я не стал дожидаться ее ответа. Я вышел под дождь, подальше от шума гуляк в палатках и аттракционов, чьи ведра и гондолы вращались и опустели под электрическими огнями.


Ты просто уходишь. Я думал, это просто. Ты не провоцируешь, ты не вовлекаешь. Будь проще, и у твоих противников никогда не будет власти над тобой.


Я завел машину Бутси и поехал по грязи к павильону с напитками. Кора Гейбл исчезла, но Джим Гейбл был в баре "Планк", стоя прямо за Бутси.


Я продолжал прорабатывать в голове свою программу из двенадцати шагов, подобно тому, как пловец на длинные океанские дистанции дышит с сосредоточенным усилием, чтобы убедиться, что он не наглотается воды из волны и не утонет. Я сказал себе, что мне не обязательно жить так, как я жил когда-то. Мне не нужно было воссоздавать жестокие моменты, которые обычно возникали, как угрюмая спичка, вспыхивающая от большого пальца.


Сквозь дождь и стук дворников на ветровом стекле я увидел Джима Гейбла, стоявшего так близко позади Бутси, что его тень, казалось, окутывала ее тело. Она промокала салфеткой место на дощатой стойке, где пролила напиток, и, очевидно, не осознавала его близости или того, как его чресла нависали прямо над ее ягодицами, глазури, которая была на его лице.


Я остановил машину и вышел под дождь, дверца машины открылась позади меня.


Ноздри Гейбла расширились, когда он вдохнул запах шампуня Бутси, духов за ее ушами, мыла из ее ванны, тепла ее кожи, намека на ее секс в ее нижнем белье. Я могла видеть, как ткань его брюк натягивается на чреслах.


Затем я бежала от дождя к нему. Я ударил его так сильно, что слюна и кровь вылетели у него изо рта на блузку женщины в четырех футах от меня. Я заехал кулаком ему в почку, удар, от которого его спина выгнулась дугой, как будто у него был сломан позвоночник, затем я подсек его левой под глазом и нанес правый кросс в челюсть, который отбросил его через складной стол.


Незнакомый мужчина схватил меня за руку, а крупный полицейский в форме врезался в меня с другой стороны, борясь обеими своими большими мясистыми руками, чтобы обхватить меня и прижать к своему животу. Но даже когда двое мужчин пытались оттащить меня от Гейбла, я пнул его сбоку по голове и пнул еще раз, промахнувшись мимо его лица и разбив его часы о цемент.


Я споткнулся о стул и тупо уставился на лица, смотрящие на меня сверху вниз, как бродяга, который рухнул на тротуар и должен видеть с цементного пола жалость и отвращение, которые он вызывает в своих ближних. Бутси теперь стояла между мной и Гейблом, на ее лице было недоверие. Мокрый окурок прилипал к моей щеке, как раздавленный таракан. Я чувствовал запах виски и пива от своей одежды и крови Гейбла на костяшках пальцев, и я клялся, что чувствовал вкус виски, переливающегося из моего желудка в горло, как старого друга, который вернулся в трудную минуту.


Сквозь пот и воду, которые капали с моих волос, я видел, как губернатор и люди из толпы поднимают Джима Гейбла на ноги. Он улыбался мне, его зубы были похожи на розовые надгробия во рту.


26


У меня на следующее утро ВСЕ еще БОЛЕЛИ РУКИ. Я полила их холодной водой в кухонной раковине, затем выпила кофе на столе для пикника в голубизне рассвета и попыталась не думать о прошлой ночи. Я шел по оврагу, который пересекал заднюю часть нашего участка, и смотрел на барвинок вдоль берега, каладиумы и слоновьи уши, покрытые капельками влаги, ивы, раздувающиеся на ветру. Я хотел остаться на этом месте навсегда и не заходить в департамент в понедельник утром, не смотреть ранний выпуск Daily Iberian, не общайся с людьми, которые вежливо разговаривают со мной на тротуаре или в коридоре здания суда, а затем шепчутся друг с другом, думая, что я вне пределов слышимости.


Я пошел обратно к дому, как раз когда солнце поднялось из-за кипарисов и, казалось, расплющилось, как огонь внутри болота. Задняя часть дома все еще была в глубокой тени, но я смогла разглядеть белый конверт, приклеенный скотчем к экрану Алафэр. Я вытащил его и посмотрел на ее имя, написанное спереди плавным каллиграфическим почерком. Клапан был приклеен, с крошечными отметинами фломастером, которые пересекали как клапан, так и основную часть конверта, так что высохший клей нельзя было разорвать без ведома адресата.


Я открыла свой перочинный нож, разрезала конверт по всей поверхности и достала из него сложенный листок бумаги, лежавший внутри.


Я спустился в магазин наживок и позвонил Уолли, нашему диспетчеру в департаменте весом 275 фунтов, и сказал ему, что в понедельник беру отпуск и не приду.


"Ты зарубил старика топором?" он сказал.


"У меня такое чувство, что он свяжется", - сказал я.


"Эй, Дэйв, если я сдам экзамен на детектива, могу я поболтаться с вами, раскрыть важные дела, смахнуть креветочные хвосты с пола с копами Нового Орлеана?"


Но, возвращаясь на пристань, я думал не о сардоническом юморе Уолли или о моей возможной встрече с шерифом. Я сел за раскладной столик и снова перечитал письмо, написанное с симметрией и барочными завитушками эгоцентричного художника или того, кого психолог просто назвал бы страдающим манией величия.


Она гласила:


Дорогая Алафэр,


У меня был резкий разговор с твоим отцом. Но он пытался разрушить нашу дружбу, а также расспрашивал людей о моей личной жизни, о вещах, которые его не касаются.


Сначала я не мог поверить твоим словам, когда ты сказал, что больше не сможешь меня видеть. Ты действительно это имел в виду? Я бы никогда не предал тебя. Ты бы сделал это со мной? Я уже знаю, каков ответ.


Помнишь все наши тайные места встреч? Просто будь на любом из них, и я найду тебя. Ты лучший человек, которого я когда-либо знал, Алафэр. Мы как солдат и девушка на вазе. Несмотря на то, что они жили давным-давно и, вероятно, истлели в могиле, они все еще живы внутри беседки на вазе. Смерть может быть прекрасна, как искусство, и как только ты оказываешься внутри любого из них, ты остаешься молодым навсегда, и твоя любовь никогда не умирает. Скоро увидимся.


Как всегда, Твой верный друг, Джонни


Я поднялся по склону к дому, зашел в спальню с письмом и показал его Бутси.


"Боже мой", - сказала она.


"Я в недоумении по этому поводу".


"Где она?"


"Все еще спит. Я бы хотел..."


"Что?" Бутси сказал. Она все еще была в ночной рубашке, опершись на локоть.


"Ничего", - сказал я.


Она села и взяла обе мои руки в свои. "Мы не можем решить все наши проблемы насилием. Ремета - больной человек ", - сказала она.


"Звучит так, будто мы говорим о прошлой ночи, а не о Ремете".


Она откинулась на подушку, затем повернула голову и посмотрела в окно на орехи пекан и дубы во дворе, как будто опасаясь, что все, что она скажет дальше, будет неправильным.


"Знаешь, почему я не верю в смертную казнь?" она сказала. "Это придает сил людям, которых мы казним. Мы позволяем им переделывать нас по своему образу и подобию ".


"Гейблз - дегенерат. Ты его не видел. Надеюсь, я повредил его селезенку ".


"Я не могу выносить это дерьмо. Я не могу, я не могу, я не могу, - сказала она и села на край кровати, ее спина напряглась от гнева.


Я НАШЕЛ Клита в тот день, когда он пил пиво, наполовину оставшееся в пакете, в баре Сент-Мартинвилля. В баре были решетчатые стены и высокий штампованный потолок, а поскольку на улице шел дождь, кто-то открыл заднюю дверь, чтобы впустить прохладный воздух, и я мог видеть, как капли дождя стекают по банановому дереву, которое росло у кирпичной стены. Группа байкеров и их подружек стреляли в бильярд сзади, крича каждый раз, когда кто-то из них делал сложный бросок, ударяя прикладами своих кий по полу.


"Страсть сказала тебе, что я был здесь?" Сказал Клит. Его колени и пространство вокруг табурета были усеяны попкорном.


"Да. Вы все в аутах?"


"Она все время погружена в свои мысли. Я устал гадать, что происходит. Я имею в виду, кому это нужно, верно?"


"Если бы я хотел, чтобы кому-нибудь надели шапку, кому бы я позвонил?"


"Пара придурков за бильярдным столом сделали бы это за работу руками".


"Я серьезно".


"Главный талант все еще за пределами Майами. Ты на самом деле говоришь о том, чтобы кто-то курил? У тебя, должно быть, был плохой день, Полоса."


"Это тоже становится хуже".


"Что это значит?"


"Ничего. Я хочу накинуть стальную сеть на Джонни Ремету. Большинство мужчин с пуговицами знают друг друга."


"Я уже пытался. Каменный убийца в Маленькой Гаване, парень, который возвращается ко временам Джонни Розелли? Он повесил трубку, как только я упомянул имя Реметы. Что Ремета натворила на этот раз?"


"У него есть желание умереть. Я думаю, он хочет забрать Алафэр с собой ".


Лицо Клита раскраснелось, и он вытер огонь и жир с глаз бумажной салфеткой. Игроки в пул завопили при очередном необычном броске.


"Как насчет того, чтобы положить его под стеклянный колокольчик, Джек?" Сказал им Клит, затем снова посмотрел на меня с полуулыбкой на лице, его глаза слегка расфокусировались. "Сказать все это снова?"


"Я поймаю тебя в другой раз, Клетус".


Он достал листок бумаги из кармана рубашки и уставился на него.


"Что означает scareoderm? Я не смог найти это в словаре ", - сказал он.


"Я не знаю. Почему?"


"Вчера я отвел Пассию к врачу. Я слышал, как медсестры говорили о ней. Я записал это слово ".


"Ты имеешь в виду склеродермию?" Я спросил.


"Вот и все. Это то, что у нее есть. Что это?"


Его рот был выжидательно приоткрыт, зеленые глаза затуманены алкоголем, пока он ждал моего ответа.


Дождь продолжался с полудня до самой ночи. Личико Даутрив уложила своего ребенка спать в его кроватку и до полуночи смотрела телевизор в гостиной своего домика в квартале Лоревиль. Затем она разделась, надела пижамную рубашку, легла на кровать под вентилятором и слушала, как дождь барабанит по жестяной крыше. Ветер сильно бил в дощатые стены, и она знала, что шторм будет долгим. Редкие фары на государственной дороге выглядели как паутина, вспыхивающая на оконном стекле.


На грани сна она услышала грубый скребущий звук, как будто крыса царапала когтями стены. Когда она подняла голову с подушки, она увидела, что засов на задней двери вращается в своем гнезде, а затем выскальзывает из дверной коробки.


Мужчина, которого другие люди называли Джонни Ремета, вошел в комнату, вода стекала с его шляпы и черного плаща, в правой руке блестела металлическая пилочка для ногтей.


"Я думал, ты моя тетя. Она собирается быть здесь с минуты на минуту, - сказала Мордашка.


"Долгая поездка от Лейк-Чарльза. Потому что именно туда она переехала ".


Ремета сел на стул рядом с кроватью и наклонился вперед, опершись на руки, его профиль в шляпе выделялся силуэтом на фоне молнии, которая прыгала над деревьями на протоке.


"Могу я снять свои вещи? Они мокрые", - сказал он.


"У нас нет ничего из того, что тебе нужно, Человек дождя. У моего ребенка круп. Я растопила Вики в горячей воде. Вот почему в комнате так пахнет. Если ты останешься здесь, ты заболеешь ".


Он снял шляпу и положил ее тульей вниз на пол, затем стянул с плеч плащ, и тот мокрой стороной повис на спинке стула. Его глаза остановились на ее лице и рте, и она увидела, как он сглотнул. Она натянула простыню до живота.


"Я больше не в той жизни", - сказала она.


Он сжимал и разжимал руки на своих бедрах, его вены вздулись под кожей.


"Ты была с белыми мужчинами?" он спросил.


"На юге цветовая линия так и не была проведена, когда дело дошло до спальни".


Затем он сказал что-то, что потонуло в раскатах грома или густоте, из-за чего слова застряли у него в горле.


"Я не могу тебя слышать", - сказала она.


"Какая разница, что делает еще один?"


"Мне не нужны твои деньги. Я не хочу тебя, Человек дождя. Ты должен вернуться туда, откуда ты пришел ".


"Не говори со мной так", - сказал он. Дождь барабанил по крыше и стекал по окнам. Маленькая Мордашка чувствовала, как бьется ее сердце под тонкой пижамной рубашкой. Резинка ее нейлоновых трусиков врезалась в кожу, но она знала, что не должна двигаться, чтобы устроиться поудобнее, хотя и не могла объяснить, почему она это знала.


Дыхание Реметы превратилось в неровный выдох, прежде чем он заговорил.


"Я использовал трюк, чтобы напугать людей, чтобы мне не пришлось причинять им боль. Я покажу тебе", - сказал он.


Он вытащил иссиня-черный револьвер с курносым дулом из кобуры, которая была прикреплена к его лодыжке ремешком на липучке. Он вынул барабан из рамки и выбросил все шесть патронов в ладонь. Они были толстыми, в латунном корпусе и казались слишком большими для размера револьвера. Он вставил один обратно в патронник и провернул цилиндр, затем вставил цилиндр обратно в рамку, не глядя на то, куда попала заряженная камера.


"Когда-нибудь читал о Доке Холлидее? Его преимущество было в том, что все знали, что ему все равно, будет он жить или умрет. Так что я иногда делаю это, и это заставляет людей рыться в своих ящиках ", - сказала Ремета.


Он взвел курок револьвера, прижал дуло к виску и нажал на спусковой крючок.


"Видишь, твое лицо перепрыгнуло. Как будто это ты, а не я собиралась схлопотать пулю. Но я могу определить по весу, где находится патрон ", - сказал он.


Она приподнялась на руках, так что ее спина оказалась у изголовья кровати. Она думала, что потеряет контроль над своим мочевым пузырем. Она посмотрела на своего ребенка в кроватке и на свет телевизора в домике соседки, которая работала по ночам, и на свою пластиковую карточку социального обеспечения на столе, а рядом с ней тринадцать долларов, которых ей нужно было заработать, чтобы хватило до конца недели, и на дешевую одежду, которая висела на вешалках в ее шкафу. Она дышала вонью, которая поднималась от ее подмышек, и мыльным запахом, который исходил то ли от ее постельного белья, то ли от пижамной рубашки, и ее груди, казалось, свисали со скелета, как кувшины старой женщины. На животе у нее были растяжки, она чувствовала себя вялой и в то же время похожей на наполненный водой воздушный шарик, и она поняла, что у нее нет абсолютно ничего ценного в этом мире, даже в ее собственной личности, и она не могла обратиться ни к одному другу или ресурсу, чтобы выторговать жизнь у нее и ее ребенка, что, если ей повезет, мир просто возьмет у нее то, что ему нужно, и оставит кусочек чего-то позади.


"Я больше не собираюсь с тобой драться, Человек дождя. Я всего лишь ниггер ".


Она стянула с себя простыню и села на край кровати, ее ноги не совсем касались пола, глаза были опущены.


"Тебе не следует так использовать расовые слова. Это то, чему белые научили вас, людей, делать. Чувствовать себя плохо из-за себя, - сказал он и сел рядом с ней. Он обнял ее за талию, но не посмотрел на нее. Вместо этого его губы беззвучно шевелились, как будто он разговаривал с другими людьми в комнате.


"Ты распадаешься на части, Человек дождя?" - сказала она.


"Ты не могла догадаться, что у меня в голове, девочка".


Она расстегнула его ремень, верхнюю пуговицу на брюках и частично расстегнула молнию. Она запустила одну руку ему в нижнее белье и посмотрела в его глаза. Они были черными, затем внезапно стали тревожными во вспышках света через окно, как будто он наблюдал за своим поведением со стороны и не был уверен, кем он был.


Ее рука двигалась механически, как будто была отделена от нее. Она наблюдала за его лицом.


Она убрала руку и оставила ее лежать на его бедре.


"Ты хочешь не меня", - сказала она.


"Да, это так".


"Тот, кого ты хочешь, - это тот, кого у тебя не может быть".


Он встал с кровати и встал перед ней, слегка расставив ноги, его расстегнутые брюки обнажали верх его жокейского нижнего белья. Его живот был плоским, как у пловца, гладким, как жир, при вспышках молнии за окном.


"Сними свою одежду", - сказал он.


"Это ни к чему хорошему не приведет, Человек дождя. Может убить меня и моего ребенка, обоих. Но это не принесет тебе никакого удовлетворения ".


Он издал звук, который она не смогла истолковать, как человек, который знал, что его гнев всегда должен проявляться постепенно и никогда не должен иметь полного выражения.


Он заправил рубашку, застегнул молнию на брюках, застегнул верхнюю пуговицу и начал застегивать ремень. Но его пальцы начали дрожать, и он не мог совместить отверстие в коже с металлическим язычком в пряжке.


Она протянула руку, чтобы помочь ему. В этот момент его кулак взорвался на ее лице.


Она нашла нас с Бутси в тот воскресный вечер на острове Джефферсон, когда мы ужинали в ресторане на берегу озера, солнце светило сквозь дубы и испанский мох. Я наблюдал, как она поднимается по извилистой дорожке через цветочные сады и группы туристов, держа на руке младенца в пеленках, ее шорты из голубых джинсов высоко закатаны на бедрах, ее лицо в синяках, как у перезрелого баклажана.


Она вошла в ресторан и остановилась перед нашим столиком.


"Кто-то насрал в мозг этому белому парню. Это тоже не я сделал. Тебе лучше убрать его из нашей жизни, Грустный человек. Я имею в виду сейчас. Потому что он вернулся, у меня теперь есть пистолет, и я разнесу его гребаную башку ", - сказала она.


Я вышел с ней в сад, и мы сели на изогнутую железную скамейку. Через окна ресторана я мог видеть Бутси в одиночестве за нашим столиком, она смотрела на озеро, ее кофе остыл, а десерт остался нетронутым.


"Вы подали рапорт в департамент?" Я спросил.


"Они были действительно веселыми. Мужчина все время заглядывал мне под топ, чтобы убедиться, что Джонни Ремета там не прячется ".


"Я сомневаюсь, что Ремета снова побеспокоит тебя".


"Где толстяк?"


"Почему?" Я спросил.


"Потому что он не такой, как ты. Потому что он не обманывает себя. Потому что люди связываются с ним только один раз ".


"Ремета может попытаться убить мою дочь, Личико. Я сожалею о том, что с тобой случилось. Но я устал от твоего гнева, - сказал я.


Я оставил ее на скамейке с ребенком. Когда я вернулся в ресторан, Бутси уже не было.


Шериф был в магазине наживки до рассвета в понедельник утром, но он не сразу вошел в здание. Он оперся руками о перила причала и уставился через протоку на кипарисы в тумане. В своих ковбойских сапогах, костюме в тонкую полоску и стетсоновской шляпе он был похож на скотовода, который только что увидел, как все его стадо разбежалось при ударе молнии. Он снял шляпу, прошел сквозь конус света над сетчатой дверью и вошел в магазин.


"Ты устроил Джиму Гейблу сотрясение мозга в пятницу вечером. Теперь ты берешь отпуск и даже не имеешь любезности позвонить мне?" он сказал.


"Джонни Ремета преследует мою дочь и оставляет записки в моем доме. Мне все равно, что будет с Гейблом, - ответила я.


"У тебя все личное, Дэйв. Ты используешь отдел так, как боксер использует коробку из-под канифоли. Ты служащий прихода. Это значит, что я твой начальник, а не парень, который повсюду ходит за тобой с совком и метелкой. Мне не нравится приходить сюда, чтобы объяснять это ".


"Гейбл выдвинул обвинения?"


"Нет".


"Тогда это личное дело".


"С этого момента ты отстранен от работы".


"Это перерывы".


"Это небрежно, да?"


"Как тебе понравилось, что Ремета ползает по твоему дому?"


"Делай, что думаешь, и у меня есть твой мобильный, который уже ждет тебя".


"Я не позвонил вам, потому что не могу доказать, что Гейбл делал за спиной моей жены в том павильоне. Это только поставило бы ее в неловкое положение ".


"За ее спиной? Что, черт возьми, это значит?"


"Конец разговора".


"Ты прав. Бесполезно с тобой разговаривать. Лучше бы я сюда не приезжал ", - сказал он. Он похлопал своим "Стетсоном" по ноге и вышел в туман, его рот был плотно сжат.


Я весь день работал с Батистом в доке, затем поехал в Уинн-Дикси в городе, наполнил кузов пикапа газировкой и загрузил ящик со льдом мясом для ланча в холодильнике bait shop. Прямо по улице был старинный мотель, где жил Клит. Я не видел его с субботнего полудня, когда я оставил его с затуманенными глазами и без сознания с клочком бумаги в руке, который мог быть вырван из Книги Судного дня.


Я подъехала ко входу в мотель и поехала под сенью дубов к оштукатуренному коттеджу, который он снимал в конце ряда. Листья срывались с ветвей дуба над головой, и он протирал тряпкой внешний вид своего кадиллака, стряхивая листья с отделки, как будто другие не могли упасть с дерева, волосы на его обнаженных плечах сияли, как у белокурой обезьяны в столбе солнечного света.


"Как дела, Стрик?" - спросил он, не отрываясь от своей работы.


"У тебя все в порядке?" Я сказал.


"Я воспользовался медицинским словарем в городской библиотеке. Судя по тому, что там написано, это все равно что попасть в ад, не умерев ".


"Есть способы лечения".


"Жертвы выглядят так, как будто они завернуты в листы пластика?"


"Как там страсть?"


"Она не говорит об этом. По крайней мере, не для меня." Его голос был без интонации. "Это правда, что ты разорвал Джима Гейбла на фестивале креветок?"


"Думаю, мне приходится выходить из себя примерно каждые шесть месяцев, чтобы напомнить себе, что я все еще пьяница".


"Оставь полоскание посуды. Ты не потерял это. Он забрал это у тебя ".


"Что?"


"Гейбл никогда ничего не делает без причины. Ты пытаешься его унизить. Теперь никто не поверит ничему, что ты скажешь о нем ".


Я уставилась на него. Я чувствовал себя как уверенный игрок Марк, который осознает, что у его легковерия нет дна. Клит бросил свою тряпку для пыли через открытое переднее окно кадиллака на переднее сиденье и подошел к моему грузовику.


"Ты такой же, как я, Стрик. Ты никогда не покидал зону свободного огня. Ты думаешь, что аспирин, собрания и холодный душ прочистят тебе мозги. Чего ты хочешь, так это Божьего разрешения нарисовать деревья с плохими парнями. Этого не случится, большой мон", - сказал он.


"Я сожалею о Страсти".


"Жизнь - сука, а потом ты умираешь", - ответил он.


27


Б ЭД ЧЕК ЧАРЛИ все еще посещал меня в моих снах, ползая на животе по рисовым полям, его черная пижама скручивалась, как жидкий шелк, на его обезвоженном теле. Он использовал французскую винтовку с металлическим прицелом и японские машинки для измельчения картофеля, которыми он ударил по корню баньяна, преждевременно воспламенив предохранитель, прежде чем швырнуть одну из них в нашу гущу. Но даже при том, что его снаряжение было устаревшим, Постельный Чек был пунктуален и хорошо выполнял свою работу. В свое время мы использовали его как часы.


Мы были почти разочарованы, когда случайный вертолет поймал его при полной луне, когда он бежал по рисовому полю, и произвольно убрал его.


Предсказуемый враг - ценный враг.


Я знал, что Ремета вернется. И я знал, откуда он придет.


Он вернулся через три дня после того, как шериф временно отстранил меня от работы в департаменте.


Я услышал шум подвесного мотора глубоко в болоте, затем двигатель заглох. Я надел брюки цвета хаки и туфли, достал AR-15 из-под кровати, вышел на улицу и пересек лужайку. С деревьев капала ночная сырость, и я едва мог разглядеть магазин наживки в тумане.


Но я мог слышать, как лодочное весло погружается в воду, ударяется о корень кипариса, мягко скользит по изношенному борту пироги.


Я спустился по бетонному трапу в воду, ступил под причал и стал ждать. Протока двигалась на север, поднимаясь вместе с приливом, и я увидел в течении мертвую нутрию с синепоинтовым крабом, зацепившимся за ее борт.


Под причалом было душно, вода под моей одеждой была теплой, и я чувствовал запах дохлой рыбы среди свай. Затем поднялся ветерок, и я увидел, как туман клубами ваты стелется по поверхности протоки, и нос пироги показался из болота в двадцати ярдах от магазина с наживкой.


Я вставил в винтовку магазин на тридцать патронов. Нос пироги въехал в протоку, и теперь я мог разглядеть очертания коленопреклоненного мужчины, который водил веслом по воде тихими гребками. Дальше по протоке, на четырех углах, владелец универсального магазина оставил включенным фонарь на крыльце, и человек в пироге теперь освещался сзади, черты его лица искажались, как у фигуры, движущейся под фосфоресцирующим светом пистолетной вспышки.


Я прислонил винтовку к свае и прицелился вдоль ствола, больше не видя силуэта, но мысленным взором представляя человеческое лицо, с зубами, выступающей челюстью, глазом, поблескивающим в профиль, черепом с кожей, натянутой на лезвия.


По моей брови пробежала струйка пота. Ты просто выжимаешь из себя и не думаешь об этом, сказал я себе. Сколько раз ты делал это раньше с людьми, которых ты даже не знал? Вы просто переступаете черту, переходя в ми-мажорный рок-н-ролл, и угрызения совести быстро исчезают в приливе адреналина, когда проигрываешь один раунд за другим. Единственной реальностью становятся вспышки дульных выстрелов в темноте, чистый запах бездымного пороха, глухота в ушах, которая позволяет отключиться от корчащейся фигуры вдалеке.


Но на самом деле я еще не видел лица Джонни Реметы.


Я нажал на электрический выключатель, установленный на свае причала. Внезапно протоку залил свет.


"Ты, должно быть, здорово устаешь, если каждую ночь торчишь здесь среди москитов", - сказал он. Он ухмылялся, его лицо было залито белым светом, рот странно обесцвечен в ярком свете прожекторов, как будто он был накрашен фиолетовой помадой.


Я почувствовал, как мой палец напрягся внутри спусковой скобы.


"Ты придурок, Джонни", - сказал я.


"Я все это уже слышал раньше, мистер Робишо. Мой отец сказал, что моя мать избавилась бы от меня, когда я был в утробе матери, но она не хотела тратить вешалку для пальто ", - ответил он.


Затем он раскрыл ладони, как будто принимая милость свыше, его голова наклонилась, оценивая меня.


"Используй левую руку и брось оружие за борт", - сказал я.


"У меня его нет".


Я выбрался из-под причала, чтобы он мог меня видеть.


"Вы арестованы. Вытаскивай пирогу на берег, - сказал я.


"Ты же не мог меня прихлопнуть, правда?"


Я слышал свое дыхание и чувствовал масло и влагу на пальце внутри спусковой скобы. Он встал в пироге, балансируя, его руки были вытянуты вперед. Он уставился на дуло винтовки, поджав губы, ожидая.


"Пока, мистер Робишо. Передай Алафэр от меня привет".


Он врезался в воду в длинном, пологом прыжке, его вес перевернул пирогу. Двумя взмахами он оказался среди кипарисов, перебегая песчаные косы и топи, паутина и воздушные лианы раскачивались у него за спиной.


Я весь дрожал, как будто у меня малярия. В голове у меня стучало, а ладони на пластиковом прикладе винтовки были мокрыми. Я наклонился, и меня вырвало в воду.


Я поднялся по трапу, затем на причал, снял футболку, сел на доски, подтянул колени перед собой и уткнулся в них лицом.


Я оставался там до восхода солнца, затем встал, закинул AR-15 дулом вниз на плечо и пошел вверх по склону между деревьями, зная, что я намеренно намеревался убить другого человека и одновременно потерпел неудачу как убийца и офицер полиции.


28


Сегодня ДНЕМ мне позвонил Уолли, комик нашего департамента.


"Наслаждаешься своими выходными?" он спросил.


"Прямо сейчас я чищу жироуловитель. Приходи ко мне.


"У меня небольшая проблема. Я бы хотел закончить свою смену без того, чтобы меня вывезли отсюда в коробке. Мое систолическое давление 190. Мне не нужны расовые беспорядки. Мне не нужны чернокожие люди, орущие на меня в телефон. Мне не нужна сумасшедшая белая лесбиянка, устраивающая толпу на Хопкинс ".


"Ты говоришь об Элен Суало?"


"Я знал, что ты сможешь это продумать. Так держать, Дэйв."


Я поехал в город, затем на западную сторону, к Хопкинс-стрит, на которой, наряду с железной дорогой, раньше располагался район красных фонарей в Нью-Иберии. Хелен Суало только что надела наручники на двух чернокожих подростков, примерно пятнадцати лет, через цепь на пожарном гидранте.


Я припарковал пикап перед винным магазином и прошел сквозь толпу, которая образовалась на тротуаре и лужайке у двух домов. Хелен согнулась в талии, уперев руки в бедра, выплескивая свою злобу на двух детей, сидящих на цементе. Городской полицейский в форме нервно оглядывался по сторонам.


Хелен поднялась и уставилась на меня, ее лицо все еще пылало. Ее брюки были порваны на бедре, а белая рубашка была измазана грязью. "Что ты здесь делаешь?" она сказала.


"Я просто случайно проходил мимо. Что сделали эти парни?"


"Не очень. Один выстрелил из пневматического пистолета в проезжающую машину и сбил шестинедельного ребенка. Этот другой маленький ублюдок подложил М-80 под пол в спальне пожилой женщины ".


"Я думаю, нам нужно уменьшить количество бутана".


"Они собираются сказать мне, где этот пневматический пистолет, или оставаться здесь, пока им не придется съесть краску на этом гидранте. Вы слышали это, вы, маленькие блевотины?"


"Иди сюда со мной, Хелен", - сказал я.


"Ты не имеешь права указывать мне, что делать", - ответила она.


"Я не могу с этим спорить. Но мы на городской территории. Пусть они сами разбираются с этим ".


Она подняла свое лицо ко мне. Ее глаза сверкали, ее мощные руки качались.


"Я бы хотел врезать тебе, Дэйв. Все, что нужно шкиперу, - это извинения, и вы возвращаетесь к работе ", - сказала она.


"Так что позвольте городскому парню делать свою работу и разбираться с детьми".


"Да, мне не насрать", - сказала она, наклонилась и расстегнула наручники на запястьях мальчиков, затем снова надела на них наручники и проводила их до городской машины, запихнула внутрь и захлопнула за ними дверь. Затем она вернулась ко мне и сказала: "Купи мне кофе, папаша".


Я ожидал ОДНОЙ из разглагольствований Хелен, но я ошибался. Мы зашли в Макдональдс на Ист-Мейн и сели у окна. Небо стало зеленым, и ветер колыхал дубы на улице, и листья поднимались с крон деревьев высоко в воздух.


"Я был в Лафайетте этим утром. Ты знаешь это место для татуировок и гаданий сразу за четырехполосной дорогой? " - сказала она.


"Старая хижина из кипариса с бусами и разноцветными гирляндами, развешанными по всей галерее?"


"Я видел, как туда заходила Passion Labiche. Эта девушка беспокоит меня ".


"Как?"


"Вашель Кармуш был говнюком, и все это знали. Весь этот процесс - отстой. Я злюсь каждый раз, когда кто-то говорит мне, что Кармуш был законником… Почему такое лицо?"


"Я нашел доказательства, что она сделала это не сама".


"Ты хочешь сказать, что Страсть помогла ей?"


"Да, я такой".


"Большое откровение", - сказала Хелен. "Что еще беспокоит тебя сегодня?"


"Прошлой ночью я устроил засаду на Джонни Ремету".


"Что ты сделал?"


"Я собирался промыть его крупу. Я не смог нажать на курок ".


Она убрала наш беспорядок со стола, подошла к корзине для мусора, засунула его внутрь и вернулась к столу.


"Это шумное место, полное подростков, эха и воплей поваров, и я не совсем разобрал, что вы говорили. Увидимся, бвана, - сказала она.


Она вышла к своей патрульной машине и уехала.


В ТУ ночь я СПАЛ с дистанционным телефоном под кроватью. Он зазвонил сразу после 11 вечера, я поднял трубку и пошел на кухню, прежде чем включить его.


"Ты в этом надолго", - сказала я, не дожидаясь, пока он заговорит.


"Я неправильно понял тебя прошлой ночью. Я думал, честь требует, чтобы я сказал вам это, мистер Робишо."


"Честь?"


"Я сказал, что в этом не было необходимости, чтобы ты бросал на меня молоток. Я знаю, кто убил твою мать. Вот почему ты позволил мне жить ".


"Ты даже не приблизился к этому, партнер".


Я слышал, как он дышит в трубку. "Мы похожи. Я видел это в твоих глазах", - сказал он.


"Я всегда думал, что моя мать предала меня, Джонни. Но я научился прощать ее. Я сделал это, чтобы больше не быть пьяницей ".


"Ты сейчас что-то говоришь о моей матери?"


"Ты умный. Прочитайте историю Чосера о трех парнях, которые отправились на поиски Смерти и убили ее раз и навсегда. Они нашли его, все в порядке. Но все получилось не так, как они ожидали ".


"Позволь мне рассказать тебе, что такое настоящая месть. Я собираюсь вытрясти из людей, которые убили твою мать, затем я собираюсь уехать из страны и поручить их убийство кому-нибудь другому. Но вы никогда не узнаете наверняка, кем они были ".


"Тяни свой собственный пудинг, Джонни. Эта штука действительно затягивает, - сказал я и отключил телефон. Затем я прошелся по дому и выдернул телефонные соединения из всех настенных разъемов.


Шериф жил на Байу Тек в желто-сером каркасном доме с широкой галереей, расположенном в тени огромных кедров и дубов. Когда я приехал туда в субботу днем, он подрезал вьющиеся розы на своей клумбе, пока его внуки играли во дворе. Он носил потрепанную соломенную шляпу, чтобы защитить голову от шипов, а его живот тяжело нависал над ремнем. В домашней обстановке, собирая цветы в банки и осторожно ставя их в миску с водой, в одежде, испачканной фунгицидом и краской для дома, шериф выглядел намного старше, чем в департаменте, и совсем не походил на представителя закона.


Я села на ступеньки перед домом, взяла несколько кусочков коры из мешка с мульчей и выбросила их в траву.


"Я выставил себя полным идиотом, когда напал на Джима Гейбла. Я также навлек позор на департамент. Я хочу извиниться, - сказал я.


"Ты должен обуздать это, Дэйв".


"Я верю тебе".


"Пятидневное отстранение от работы без сохранения заработной платы, вступающее в силу в прошлый понедельник. Письмо с выговором в твоей куртке. Это справедливо?"


"Есть еще кое-что, что я должен тебе сказать", - сказал я. "Пассия Лабиш сказала мне, что она помогла своей сестре убить Вашеля Кармуша". Я ждал, что он заговорит, но он этого не сделал. "Во-вторых, у меня была возможность посадить один из них в цветную капусту Джонни Реметы, но я этого не сделал".


Он сделал паузу в своей работе, но его лицо ничего не выражало.


"Ты застыл?" он спросил.


"Я его подставил. Я собирался отключить все его моторы ".


Комар жужжал у его лица, и он потер щеку тыльной стороной запястья.


"Я скоро собираюсь уйти на пенсию. Я рад, что ты рассказал мне, что ты сделал ".


"Сэр?"


"Я бы хотел, чтобы ты стал моим преемником", - сказал он.


"Придешь еще?"


"Что ты собираешься делать с "Исповедью страсти"?" спросил он, игнорируя мое недоверие.


"Это будет отклонено как длящаяся одиннадцать часов попытка остановить казнь Летти", - сказал я.


"Может быть, так оно и есть. Ты думаешь об этом? Где сейчас Ремета?"


"Он, в частности, сказал мне, что убийцы моей матери - те же самые люди, которые пытались убить его на Атчафалайе. Он говорит, что собирается вымогать у них деньги, а затем нанять пуговичного агента, чтобы убрать их ".


"Ты действительно держал этого парня на прицеле? Значит, ничего не говорил об этом до сегодняшнего дня?"


"Это все, более или менее".


Он застегнул застежку на своих кусачках, опустил их в карман брюк и посмотрел на играющих внуков.


"Ремета собирается отвести тебя к убийцам твоей матери, не так ли?" он сказал.


"Причина была не в этом, шериф".


"Да, я знаю", - сказал он, почесывая под рубашкой. "Да ..." Но он не потрудился продолжить, как будто устал бороться с корыстными махинациями других.


Я съел ранний ужин с Бутси, затем поехал в Новый Орлеан через Морган-Сити. Вечерний свет все еще проникал высоко в купол неба над головой, когда я припарковал свой пикап в квартале от бара Мэгги Глик на другом берегу реки в Алжире. Улица была заполнена людьми того типа, чьи субботние вечера проводились в местах, которые любили посещать их соотечественники: пожилые пенсионеры, которые ели в обшарпанных закусочных, где к фирменному блюду подавали бесплатный бокал местного вина; молодые белые пары без географического происхождения или средств к существованию, которые жили в подъездах без кондиционеров и прогуливались по тротуарам без видимой цели; и мужчины, чьи мысли заставляли их просыпаться каждое утро с тоской, которая редко находила удовлетворение.


Я прошел по аллее и вошел в заведение Мэгги Глик через заднюю дверь. Внутри было людно, темно и невыносимо холодно. Она стояла за стойкой бара, наливала напиток в стакан "Коллинз" и разговаривала с белым мужчиной в деловом костюме. Она вплела в волосы стеклянные бусины для Марди Гра и была одета в белую трикотажную блузку, из-под которой виднелись розы, вытатуированные на верхней части ее груди. Мужчина не сидел, а стоял и ухмылялся, пока она говорила, его спина была напряжена, взгляд скользил вдоль стойки к девушке-мулатке, которой на вид было не больше восемнадцати.


Его глаза встретились с моими, и он поиграл с каким-то кольцом колледжа или братства на пальце и отвернулся, как будто услышал внезапный шум снаружи, и прошел в дальний конец бара, затем снова оглянулся на меня и вышел за дверь.


"Мои конкуренты посылают тебя в обход?" Спросила Мэгги.


"Джонни Ремета говорит, что он никогда здесь не был. Он говорит, что ты лгал", - сказал я.


"Теперь ты трезвый, думающий человек. Позвольте задать вам вопрос. Зачем мне лгать и говорить вам, что такой человек был нашим клиентом? Потому что это пойдет на пользу моей заявке?"


"Вот почему я тебе верю".


"Действительно говоришь?"


"Где я могу его найти?" Я спросил.


"Он раньше сюда заходил. Сейчас он этого не делает. Мужской магазин для торговли здесь должен быть функциональным, понимаете, что я имею в виду ”.


“Нет".


"Этот парень отделался пистолетом. И это не у него в штанах. На вот, выпей бесплатной содовой. Я возьму его с собой в дорогу ".


"Джим Гейбл вытащил тебя из Сент-Гэбриела, Мэгги?"


"Меня освободили, потому что я был невиновен. Спокойной ночи, дорогая", - сказала она и повернулась ко мне спиной, закуривая сигарету. Ее волосы были черными как смоль, а кожа золотистой, как монета во вспышке света.


Я подошел к фасаду здания и собирался толкнуть дверь на улицу, когда увидел мускулистого блондина в бледно-голубом костюме с белым кантом на лацканах в углу бара. Его волосы были подстрижены и аккуратно причесаны на затылке, один глаз был похож на маленький шарик внутри узловатого кожного нароста на правой стороне лица.


"Я подумала, может быть, ты вернулся в Нью-Мексико, Мика", - сказала я.


Перед ним стояли бутылка пива с длинным горлышком и стопка, и он отпил из стопки, а затем выпил небольшое количество пива, как человек, который так сильно любит порок, что боится, что его аппетит к нему однажды заставит его отказаться от него.


"Чемпион фестиваля креветок в тяжелом весе", - сказал он.


Я сел рядом с ним, взял арахис из пластиковой миски на стойке, расколол скорлупу и отправил орех в рот.


"Ты когда-нибудь видел здесь парня по имени Джонни Ремета?" Я спросил.


"Что бы ты отдал, чтобы узнать?"


"Не очень".


Он снова поднял рюмку и опрокинул ее в рот.


"Я мог бы купить половину карнавала. Что вы об этом думаете?" - сказал он.


"Может быть, ты сможешь дать мне работу. Меня выгнали из департамента после того, как я ударил Джима Гейбла ".


Он наблюдал, как полная девушка топлесс на каблуках и в расшитых блестками стрингах вышла на крошечную сцену за баром.


"Мисс Кора дала тебе выходное пособие?" Я сказал.


"Умный человек давит на человека, который доит корову. Для тебя это ничего не значит. Но, может быть, однажды так и будет ", - сказал он.


"Неужели?" Я сказал.


"Ты невежественный человек".


"Наверное, ты прав", - сказал я и хлопнул его по спине, из-за чего он пролил свой напиток на запястье.


Я вышел на улицу и спустился к старым докам и сваям на набережной. Уже стемнело, на реку падал дождь, и я мог видеть ночное сияние Нового Орлеана на дальнем берегу, а на юге - зеленые деревья, пригибаемые ветром, и коричневые завихрения течения, когда оно огибало широкую излучину в сторону Мексиканского залива.


Где-то там, на южном горизонте, у моего отца взорвалась буровая вышка, и он зацепил свой ремень безопасности за трос Geronimo и прыгнул с верхушки вышки в темноту. Его кости, каска и ботинки со стальными носками все еще были там, перемещаясь в приливных течениях, и я искренне верил, что так или иначе, его храбрый дух тоже был там.


Копы, убившие мою мать, выкатили ее тело в протоку, будучи столь же презрительными к ней после смерти, как и при жизни. Но в конце концов ее тело, должно быть, отнесло на юг, в соленую воду, и теперь мне хотелось верить, что она и Большой Эл были вместе под длинным зеленым валом Залива, все их недостатки были смыты, их души только начинали путешествие, которое они не могли совершить вместе на земле.


Когда я возвращался к своему грузовику, на улицах сильно лил дождь, и неоновые вывески над барами казались сине-красным дымом в тумане. Я слышал, как мужчины дерутся в бильярдной, и я подумал о Большом Олдосе Робишо и Мэй Гиллори и о невинности мира, в котором неразговорчивые люди не могли адекватно рассказать друг другу ни о своей боли, ни о стремлениях своих сердец.


29


В ТУ ЖЕ НОЧЬ мне СНИЛИСЬ розы. Я видел, как шериф подстригал их в своем саду, и я видел их татуировку на груди Мэгги Глик. Я видел их нарисованными в миниатюре на вазе, которую Джонни Ремета подарил Алафэр. Я также увидел розу с зелеными листьями, которая была вытатуирована на шее Летти Лабич.


Но как только я проснулся и на мгновение оказался между всеми яркими коридорами сна и серостью рассвета, цветы исчезли из сна, и я увидел коллекцию фотографий Гражданской войны на библиотечном столе, страницы перелистывались на ветру, который дул через открытое окно.


Я хотел выбросить из головы сон и его запутанные образы, но он преследовал меня весь день. И, может быть, из-за того, что приближалась смена сезона, я почти слышал, как тикают часы для женщины, подвергшейся сексуальному насилию, ожидающей смерти в тюрьме Сент-Гэбриел.


В понедельник утром я был на стрельбище с Хелен Суало. Я наблюдал, как она разрядила свой девятимиллиметровый пистолет в бумажную мишень, на голове у нее были защитные наушники. Когда затвор защелкнулся, она сняла защитные наушники, вставила новый магазин в приклад своего автоматического пистолета, убрала его в кобуру и начала подбирать свое оружие.


"Этим утром ты в ударе", - сказал я.


"Я рад, что хоть кто-то есть".


"Прошу прощения?"


"Ты с другой планеты. Я должна сказать тебе все дважды, прежде чем ты меня услышишь ", - сказала она, жуя резинку.


"Где ты видел Passion Labiche?"


"Я же говорил тебе. Собираюсь в то место для гадания и татуировок в Лафайете."


"Для чего?"


"Спроси ее".


"Ты затронула эту тему, Хелен".


"Да. И я уронил ее. Два дня назад, - сказала она. Я вернулся в офис и позвонил Дане Магелли в полицию Нью-Йорка.


"У меня есть для тебя зацепка", - сказал я.


"Я понимаю. Ты теперь осуществляешь общий надзор за нашими делами?" он ответил.


"Выслушай меня, Дана. Джонни Ремета сказал мне, что собирается прижать людей, которые убили мою мать ".


"Ты издеваешься надо мной? Вы поддерживаете личный контакт со мной, сбежавшим преступником, который убил двух полицейских?"


"Субботним вечером я был в баре Мэгги Глик в Алжире. Я столкнулся с бывшим шофером Джима Гейбла, парнем по имени Мика или как-то так. Он сказал, что собирается заработать немного денег, надавив на человека, который доил корову ".


"Что?"


"Это были его слова. Я думаю, он имел в виду, что Ремета вытряхивает Джима Гейбла ".


"Ты хочешь сказать, что Джим Гейбл убил твою мать?" он сказал.


"Ремета заставил Дона Риттера назвать имена убийц моей матери, прежде чем он казнил его. По крайней мере, так он говорит ".


"Что я должен делать с подобной информацией? Я не могу поверить, что веду этот разговор ", - сказал Магелли.


"Установи за Микой наблюдение".


"Избавиться от трех или четырех детективов и повсюду следовать за парнем, у которого нет фамилии? Звучит так, будто Персел что-то придумал, возможно, чтобы поквитаться с департаментом ".


"Я серьезно, Дана".


"Нет, ты одержим. Ты хороший парень. Я люблю тебя. Но ты совсем чокнутый. Это не шутка. Держись подальше от города."


На следующий ДЕНЬ я поехал в городскую библиотеку и нашел коллекцию фотографий времен Гражданской войны, которые Джонни Ремета рассматривал как раз перед тем, как выпрыгнуть из окна читального зала. Я воспользовался указателем, затем перешел к зернистым черно-белым снимкам, сделанным под Кровавым углом и в церкви Данкер.


Изображения на картинках не рассказали мне ничего нового о Ремете. Он был просто некромантом с осколками стекла в голове, пытающимся найти исторический контекст для ярости и боли, которые завещала ему его мать. Но если это было правдой, почему образ книги, ее страниц, переворачивающихся на ветру, беспокоил меня в моем сне?


Потому что я не подумал, что он смотрит на что-то еще в коллекции, а не только на фотографии погибших членов Союза и Конфедерации в Шарпсбурге и Спотсильвании?


Я перелистнул две страницы назад и внезапно увидел фотографию двухэтажного, узкого дома с колоннами, окруженного забором из остроконечного железа. Снимок был сделан в 1864 году в пригороде Нового Орлеана, после оккупации города союзом генералом Батлером.


Согласно историческим заметкам напротив фотографии, дом принадлежал молодой женщине, предположительно шпионке с Юга, которая прятала своего любовника, сбежавшего военнопленного конфедерации, от солдат генерала Батлера. Солдат была тяжело ранена, и когда она обнаружила, что ее собственный арест неизбежен, они вдвоем выпили яд и умерли наверху, в тестовой кровати.


Я вернулся в департамент и снова позвонил Дане Магелли в NOPD.


"Мы не нашли Ремету, потому что он прячется у всех на виду", - сказал я.


"Я знал, что это будет именно такой день".


"Оставь это в покое, Дана. Когда в Квартале у него на хвосте был полицейский, он припарковал свой грузовик и зашел в полицейский участок. У скольких преступников есть такая крутизна?"


"Дай мне адрес, и мы заскочим".


"Он проникнут идеей, что он в некотором роде герой Конфедерации, а моя дочь - его девушка. Он читал в нашей библиотеке рассказ о двух влюбленных, которые покончили с собой во время гражданской войны в доме на Кэмп-стрит."


"Это не значит, что он живет в Новом Орлеане".


"У тебя есть что предложить получше?"


"У каждого полицейского в городе есть фотография этого парня. Что еще мы можем сделать?"


"Достань для меня личные дела Джима Гейбла".


"Забудь об этом".


"Почему?"


"Мы сами разберемся со своими людьми. Я здесь общаюсь? Гейбл - не твое дело."


Это то, что ты думаешь, подумал я, когда опускал трубку в телефонную подставку.


В тот вечер я работал допоздна, затем в сумерках поехал домой по байу-роуд. Я чувствовал запах хризантем и бензина на ветру и видел светлячков, зажигающихся во мраке болота. Дом уже погрузился в тень, когда я свернул на подъездную дорожку, а телевизор в гостиной был включен, звуки консервированного смеха поднимались и опускались в воздухе, как оскорбление доверчивости слушателя. Я старался не думать о вечере, который ожидал нас с Бутси, как только я вошел в дом, о часах непрекращающегося напряжения, формальности, которая скрывала наш взаимный гнев, физическое отвращение и периоды молчания, которые были громче крика.


Я видел, как Батист нарезал мясо свиньи на мясном столе, который он установил у кули. Он снял рубашку и надел серый фартук, и я мог видеть, как вздуваются вены на его плече каждый раз, когда он поднимал тесак в воздух. Позади него небо все еще было голубым, на нем сияла вечерняя звезда и всходила луна, а его голова была обрамлена на свету, как блестящее пушечное ядро.


"Сегодня продано тридцать пять обедов. У нас закончились отбивные для поке ", - сказал он.


В картонной коробке у его ног лежала голова свиньи и петли из синих внутренностей.


"У тебя все в порядке?" Я спросил.


"Погода забавная. С запада дует сильный ветер. Прошлой ночью я видел тингса, светящегося на болоте. Моя жена говорила, что это был лупгару ".


"Это воспламенение болотного газа или шаровая молния, подна. Ты это знаешь. Забудь об оборотнях."


"Сегодня утром я бегаю свою беговую дорожку. На ней был большой желтый грязевик. Когда я разрезал его, у него в животе была змея ".


"Увидимся позже", - сказал я.


"Когда придут лупгару , кто-нибудь умрет. Старики сжигают кровь, чтобы вернуть ее на деревья ".


"Спасибо, что приготовил мясо, Батист", - сказал я и вошел в дом.


Бутси сидел за кухонным столом и читал с двух листов линованной бумаги. На ней были синие джинсы, мокасины и джинсовая рубашка с рукавами, обрезанными на плечах; пряди ее волос выбились из-под заколки и свисали на затылок. Ее пальцы были прижаты к вискам, пока она читала.


"Это из Реметы?" Я сказал.


"Нет. Сегодня я был на собрании Ал-Анона. Джуди Териот, мой спонсор, была там. Она сказала, что у меня проблемы с гневом ".


"Она сделала?" Сказала я, мой голос был нейтральным.


"Она заставила меня сделать четвертый шаг и составить опись. Теперь, когда я прочитал это снова, я хотел бы скомкать это и выбросить ".


Я подошел к холодильнику, достал кувшин с чаем со льдом и налил стакан в раковину. Я поднес стакан ко рту, затем опустил его и поставил обратно на сливную доску.


"Не желаете ли одну?" Я спросил.


"Ты хочешь знать, что у меня в инвентаре?" - Спросил Бутси.


"Я немного боюсь того, что грядет".


"Мое первое заявление связано с абсолютной яростью".


"Это понятно".


"Придержи язык, Стрик, пока я снова не подзарядился. Джуди заставила меня написать список всех твоих поступков, которые меня разозлили. Она довольно длинная."


Я смотрел в окно, как Батист рубит мясо на деревянном столе у кухни. Он устроил пожар из листьев, и дым уносило на тростниковое поле моего соседа. Я чувствовал, как у меня сводит кожу головы, пока я ждал, когда Бутси зачитает свою письменную жалобу, и мне захотелось оказаться снаружи, на ветру, в осеннем запахе тлеющих листьев, подальше от слов, которые заставили бы меня снова взглянуть на продолжающееся безумие моего поведения.


Затем, вместо того чтобы ждать, пока она снова заговорит и спокойно примет критику, я выбрал более легкий и мягкий способ и попытался упредить ее. "Ты не обязан мне говорить. Это насилие. Никто не должен жить рядом с ней. Я тащу его с собой домой, как животное на цепи, - сказал я.


"Джуди заставила меня посмотреть на то, чего я не хотел видеть. Я часто злился, когда ты защищал кого-то другого. Ты избил Гейбла, потому что думал, что он неуважительно обращался со мной на публике. Затем я прочитал тебе лекцию о твоих жестоких чувствах к Ремете."


"Ты не ошибся", - сказал я.


"Что?"


"Я устроил Ремету прошлой ночью. Я собирался стереть его в порошок и вычеркнуть из жизни Алафэр ".


Она долго молчала, уставившись в пространство, ее щеки покрылись пятнами румянца. Ее рот был слегка приоткрыт, и я продолжал ждать, когда она заговорит.


"Сапоги?" Я сказал.


"Ты действительно собирался убить его?"


"Да".


Я мог видеть, как гнев поднимается по ее лицу. "Прямо перед нашим домом, просто взорвать его?" - спросила она.


"Я не мог этого сделать. Значит, он вернется. Мы можем на это рассчитывать ".


В тишине я мог слышать тиканье настенных часов. Ее лицо было скрыто тенью, и я не мог видеть ее выражения. Я подождал еще немного, затем сполоснул свой стакан, вытер его, поставил в буфет и вышел на переднюю галерею. Экран открылся позади меня.


"Он возвращается?" - спросила она.


Я не ответил.


"Я бы хотел, чтобы ты убил его. Это то, что я действительно чувствую. Я бы хотел, чтобы Джонни Ремета был мертв. Если он снова появится в Алафэре, я сделаю это сам. Либо вступай в игру, либо выходи из нее, Стрик ", - сказала она.


"Ваш спонсор назвал бы это безукоризненной честностью", - сказал я.


Она попыталась скрыть гнев на своем лице, затем наступила своей ногой на мою.


Спальня была наполнена тенями, а занавески скручивались и хлопали на ветру, когда Бутси села мне на бедра и опустила руку, затем приподнялась и поместила меня в себя. Несколько минут спустя ее рот беззвучно открылся, глаза расфокусировались, волосы упали на лицо, и она начала говорить что-то, что оборвалось и растворилось у нее в горле; затем я почувствовал, что присоединяюсь к ней, мои руки соскользнули с ее грудей на спину, и мысленным взором я увидел водопад, низвергающийся с розовых скал, и мраморный валун, отрывающийся от своего причала, тяжело катящийся, все быстрее и быстрее по течению, его вес глубоко вдавливается в мягкое галечное дно ручья.


Она поцеловала меня и положила ладонь мне на лоб, как будто проверяла, нет ли у меня температуры, затем подняла волосы у меня на голове.


"Алафэр скоро будет дома. Давай отведем ее на ужин во внутренний дворик. Мы можем позволить себе дополнительную ночь, не так ли? " - сказала она.


"Конечно".


Я наблюдал за ней, когда она надевала трусики и лифчик; ее спина была упругой, с мускулами, на коже не было морщин, как у молодой женщины. Она потянулась за своей рубашкой, лежащей на стуле, когда ей в лицо ударил запах паленых волос и горящего мусора.


"Боже милостивый, что это такое?" - спросила она.


Я надел свои брюки цвета хаки, и мы вдвоем пошли на кухню и посмотрели через окно на задний двор. Солнце опустилось за горизонт, но свет с неба не исчез, и полная луна висела, как кусочек частично растаявшего льда, над тростью моего соседа. Батист бросил ведро, наполненное свиной кровью, в костер для мусора, и облако черного дыма с огнем внутри поднялось по ветру и отнесло обратно к дому.


"Что делает Батист? Он что, сошел с ума?" Бутси сказал.


Я погладил ее поясницу, мои пальцы коснулись линии резинки на верхней части ее трусиков.


"Это примитивная форма жертвоприношения. Он считает, что видел лупгару на болоте, - сказал я.


"Жертвоприношение?"


"Это удерживает монстра на деревьях".


"Ты думаешь о Летти Лабич?"


"Наверное, обо всех нас", - сказал я.


30


НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ была среда. Не знаю почему, но я проснулся с чувством потери и пустоты, которых не испытывал много лет. Это было похоже на чувства, которые я испытывал в детстве, и которые я никогда не мог объяснить священникам, монахиням или любым другим взрослым, которые пытались мне помочь. Но когда это странное химическое присутствие проникло в мое сердце, подобно червям-долгоносикам, которые вторглись в мою кровь, я был убежден, что мир превратился в серое, пустынное место без цели, без источника тепла, кроме вечного зимнего солнца.


Я спустился сквозь туман среди деревьев к дороге, достал газету из металлического цилиндра и развернул ее на кухонном столе.


Заголовок главной статьи в три колонки гласил: "Губернатор назначил казнь Лабишу".


Если Бельмонт Пью не смягчит приговор, Летти оставалось жить ровно три недели.


Я поехал в департамент под дождем и поговорил с шерифом, затем отправился в прокуратуру.


Окружного прокурора не было в городе, и он должен был уехать на неделю, а помощником прокурора, которого я поймал, была Барбара Шанахан, иногда известная как Таран Шанахан. Она была выше шести футов ростом, у нее были веснушки, светло-рыжие волосы были коротко подстрижены, на ней был синий костюм с белыми колготками. Она много работала и была хорошим прокурором, и я всегда хотел, чтобы она мне нравилась. Но она редко улыбалась и выполняла свою работу со скрупулезностью плотника, строящего гробы с помощью гвоздодера.


"Пассия Лабиш призналась, что участвовала в убийстве Вашеля Кармуша?" она сказала.


"Да".


"Где это?" - спросила она.


"Где что?"


"Заявление, запись, что угодно".


"Я не принимал от нее официальных заявлений".


"Так чего же вы хотите от нас?" она спросила.


"Я информирую вас о ситуации".


"Звучит так, будто у тебя дергают за цепь".


"Серп для сорняков, которым она пользовалась, все еще под домом".


"Я думаю, тебе следует уйти из правоохранительных органов. Стань общественным защитником. Тогда ты сможешь убирать за этими людьми на регулярной основе. Поговори с окружным прокурором, когда он вернется. Он собирается сказать вам, что нужному человеку сделают инъекцию через три недели с этого момента. Я предлагаю тебе научиться жить с этим ", - сказала она.


На улице все еще шел дождь, и через окно я мог видеть старые склепы на кладбище Святого Петра и капли дождя, танцующие на кирпичах и штукатурке. "Страсть говорила правду", - сказал я.


"Хорошо. Возбудите дело, и мы предъявим обвинение в убийстве, караемом смертной казнью. Что-нибудь еще хочешь?" - ответила она и начала складывать папки в шкаф, повернувшись ко мне спиной.


Но Барбара Шанахан удивила меня. Как и Конни Дешотель, которая позвонила мне на телефон незадолго до 5 часов вечера.


"Мне звонила твоя ада. Она говорит, что у вас есть новые улики по делу Кармуша ", - сказала она.


"Его убили обе сестры", - сказал я.


"Ты знаешь это точно?"


"Да".


"Собери что-нибудь вместе. Я передам это губернатору ".


"Зачем ты это делаешь?" Я спросил.


"Потому что я генеральный прокурор Луизианы. Потому что я не хочу упускать из виду смягчающие обстоятельства при вынесении приговора к высшей мере наказания ".


"Я хочу предложить Passion Labiche иммунитет", - сказал я.


"Это касается только вас и прокуратуры".


" Бельмонт думает, что он собирается стать кандидатом в вице-президенты. Его будет нелегко сдвинуть с места ".


"Расскажи мне об этом", - попросила она.


После того, как она повесила трубку, я надел пальто, чтобы выйти из офиса. Через окно я мог видеть дождь и листья, развевающиеся на кладбище. Хелен Суало открыла дверь моего офиса и заглянула внутрь.


"Подвезешь меня, босс?"


"Конечно. Почему Конни Дешотель захотела помочь Летти Лабиш?"


"Все просто. Она гуманитарий и всегда готова рискнуть своей задницей ради убийцы полицейского ", - сказала Хелен.


"Верно", - сказал я.


Утром я поехал к дому Пассии Лабиш, но ее не было дома. Я ехал по дороге вдоль Байю к ее ночному клубу за пределами Сент-Мартинвилля и увидел ее пикап, припаркованный у задней двери под деревом, с которого капала вода. Она выгружала продукты с кровати и несла их, по два мешка за раз, через лужу воды в маленькую кухню в задней части дома. На ней был мешковатый комбинезон с ремешками, серая футболка и красная бандана, повязанная вокруг шеи. Ее ноги были мокрыми по щиколотки.


"Нужна помощь?" Я спросил.


"Я понял. Чего ты хочешь, Дейв?" - спросила она.


Я последовал за ней через сетчатую дверь на кухню.


"Я разговаривал с генеральным прокурором. Она хочет передать ваше заявление о смерти Кармуша губернатору, - сказал я.


"Какое заявление?"


"Прошу прощения?"


"Я спросил, о каком утверждении ты говоришь?"


Она поставила огромную кастрюлю для гамбо на газовую плиту, положила пакет с бамией на сушилку и начала промывать бамию под струей горячей воды и растирать кухонным полотенцем. Ее волосы выглядели жирными и немытыми, и я чувствовал кислый запах от ее одежды.


"Если вы хотите неприкосновенности, мы должны подождать, пока прокурор не вернется из Вашингтона", - сказал я.


"У меня склеродермия. Он может дать иммунитет от этого?"


"Я говорю тебе, что доступно".


"Не имеет значения, что я делаю. Они собираются убить мою сестру. Твои друзья, генеральный прокурор и Белмонт Пью? Я бы хотел, чтобы это они были привязаны к тому столу. Хотел бы я, чтобы они знали, каково это - сидеть в клетке и ждать, пока люди воткнут тебе иглу в руку и лишат дыхания твою грудь. Ты не умрешь легко на этом столе, нет. Ты задыхаешься до смерти ". Она оторвала одну руку от своей работы, все еще стоя ко мне спиной, и вытерла уголок лица. "Все кончено, Дэйв. Не приставай больше ко мне и Летти ".


Когда я ехал обратно в офис, сахарный тростник на полях колыхался на фоне серого неба, я продолжал думать о словах Passion. Было ли это просто из-за ее необычного обращения ко второму лицу, или она описала казнь так, как будто говорила о своей собственной судьбе, а не о судьбе Летти?


В следующий понедельник мне позвонила Дана Магелли из Нового Орлеана.


"Я застрял на Кэмп-стрит. Мы получили сообщение о "911 выстрелах" полчаса назад. Соседи говорят, что блондин подъехал на "Хонде", зашел внутрь, затем внезапно бах, бах, и "Хонда" отъезжает, мы показали соседям фотографию Реметы. Говорят, он похож на парня, который жил наверху ".


"Кто-то сбил Ремету?"


"Я не уверен", - сказал Магелли.


"Ты не заходил в дом?"


"Она горит. Есть и другая проблема. Из окна верхнего этажа доносится стрельба. Кто бы там ни был, он пойдет ко дну вместе с кораблем ".


Мы с Хелен проверили патрульную машину, включили мигалку и поехали по четырехполосной через Морган-Сити в Новый Орлеан. Мы сделали это менее чем за два часа. Мы свернули с 1-10 на Сент-Чарльз-авеню, миновали Ли-Серкл и направились в сторону Гарден-Дистрикт. Когда мы свернули на Кэмп, улица была перекрыта машинами скорой помощи, а столбы черного дыма все еще поднимались от обгоревшей кирпичной кладки и покрытой кратерами крыши здания, которое я видел на исторической фотографии.


Магелли стоял за патрульной машиной полиции, глядя на разрушенное здание, его лицо слегка вздрогнуло, когда в "жаре" лопнула боевая пуля.


"Ты прижал его?" Сказала Хелен.


"Мы его никогда не видели", - сказал Магелли.


"Ты не мог никого провести на первый этаж?" Я спросил.


"Мы держались в пределах нашего периметра. У нас никто не ранен. Тебя это устраивает?" - спросил он.


"Еще бы", - ответил я.


Оборонительное выражение исчезло с его лица.


"Мы слышали разрывы боеприпасов в течение двух часов. Сколько их было в оружии, можно только догадываться. По меньшей мере две пули попали в пожарную машину. Еще один влетел в окно соседа ", - сказал он.


Ветер переменился, и он повернул голову, слегка откашлялся и сплюнул в канаву.


"Ну, ты знаешь, что внутри. Хочешь взглянуть?" он сказал.


"Думаю, сегодня на обед у нас не будет ребрышек", - сказала Хелен.


Магелли, двое полицейских в форме и мы с Хелен прошли через ворота с пикировкой и начали подниматься по лестнице на второй этаж, обнажив оружие. Но верхняя часть лестницы была частично завалена кучей обгоревших планок и штукатурки. Пожарный в плаще протолкался мимо нас и расчистил проход, затем пинком выбил дверь из косяка.


Запах внутри не соответствовал времени и месту; вместо этого я подумал о деревне за морями, и я услышал кряканье уток в ужасе и скрежещущие звуки стальных гусениц бронированной машины.


Вероятно, пожар начался на газовой плите или рядом с ней, и вся кухня выглядела как комната, вырезанная из мягкого угля. Консервы в кладовой перегрелись, и лопнувшее стекло из-под консервов или желе врезалось в стенки, как зубы. Часть крыши обрушилась в гостиную, наполовину накрыв письменный стол у окна. На полу, среди сотен латунных гильз, осколков разбитого оконного стекла и сети сгоревших волокон ковра, лежали останки двух винтовок с затворами, магазины к которым были заполнены расплавленным свинцом, и .45-й и девятимиллиметровый пистолет, затворы отодвинуты назад и защемлены.


Мы приблизились к передним окнам, и пожарный заткнул рот кляпом, прикрыв лицо маской. Я прижал носовой платок ко рту и носу и подумал о водяных буйволах, хижинах из травы, рисе в плетеных корзинах и свиньях, запертых в загоне, и похожем на керосин запахе пламени, вырывающегося в город из автомобиля, который мы называли zippo tracks, и еще одном запахе, похожем на сладковатую, тошнотворную вонь, издаваемую перерабатывающим заводом. Пожарный использовал острие своего топора, чтобы убрать кучу намокшего мусора со стола, и зловоние поднималось от стола так же ощутимо и густо, как облако насекомых.


"Извините за замечание снаружи", - сказала Хелен, ее глаза намеренно расфокусировались, когда она посмотрела вниз на фигуру, свернувшуюся внутри колодца.


"Это Ремета?" Спросил Магелли.


От черт мертвеца мало что осталось. Голова была безволосой, кожа обгорела до черноты. Его предплечья были прижаты к ушам, как будто пламя содержало звук, который он не хотел слышать. Ткань вокруг его правого глаза была похожа на подгоревшее и сморщенное печенье.


"Он был гиком. Я ошибался на его счет, - сказал я.


Магелли поднял на меня глаза, не понимая.


"Это Мика, шофер Джима Гейбла. Раньше он был фанатом карнавала. Он сказал мне, что люди платили, чтобы увидеть уродство на его лице, чтобы им не пришлось смотреть на уродство внутри себя ".


"И что?" Магелли сказал.


"Он был любителем развлечений. Он знал, что лучше не трясти такого человека, как Ремета. Его послали сюда, чтобы убить его, - сказал я.


"Ты хочешь сказать, что Гейбл нанял его?" Магелли сказал.


"Полицейский, у которого была целая семья в шапках? Ни за что. Не могу поверить, что я была здесь подсчетной горничной", - сказала Хелен.


31


СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ я позвонил в мотель Клита, но никто не ответил. Позже я попробовал еще раз, и трубку взяла женщина.


"Страсть?" Я сказал.


"Чего ты хочешь?"


"Где Клит?"


"Спит. Оставь его в покое ".


"Как насчет небольшой демонстрации хороших манер?" Я сказал.


"Я скажу ему, что ты звонил. Прямо сейчас ему нужен отдых, - сказала она и повесила трубку.


В тот вечер я поехал в мотель. Весь день было жарко, небо на западе было пурпурно-красным, и только что начался дождь. Когда Клит открыл дверь, его одежда выглядела так, словно в ней спали, и я почувствовала запах алкоголя глубоко в его легких.


"Как дела, Полоса?" - спросил он.


"Страсть сказала тебе, что я звонил?"


"Должно быть, она забыла".


Он закрыл за мной дверь. В комнате было темно и царил беспорядок. Красная бандана, похожая на ту, что я видел, как Пассион носила на шее, лежала на прикроватной тумбочке.


Он достал открытую банку пива из холодильника, выпил ее до дна и выбросил в корзину для мусора.


"Шофер Джима Гейбла пытался сбить Ремету. Ремета всадил в него одну из них, а затем поджег его собственную квартиру, - сказал я. Я посмотрела на его лицо, на его взгляд, который был сосредоточен ни на чем. "Клит?"


"Ремета хотел, чтобы все думали, что шофером был он?"


"Или чтобы выиграть время, пока он не сможет найти Гейбла и приготовить ему хэш".


"Гейбл организовал убийство, да?"


"Это мое предположение".


Он открыл кран в раковине и вымыл лицо руками. "У меня закончился самогон. Мне нужно чего-нибудь выпить", - сказал он.


"Я думал, ты порвал со страстью".


"Она совсем одна. Ее сестру собираются казнить. У нее неизлечимая болезнь. Что я должен был сказать? Ты был хорошим ударом, но отправился в путь?"


Затем он начал открывать и закрывать шкафы, рыться в своем чемодане, снова открывать холодильник, хотя он уже знал, что в коттедже больше нет выпивки.


"Страсть хочет, чтобы я пошел с ней на казнь Летти. Она уговорила Летти внести мое имя в список ", - сказал он. "Ты когда-нибудь видел Кол в Сайгоне? Я не готов к этому дерьму ".


Он взмахнул мясистой рукой в воздухе, как бы предупреждая воображаемого противника. Я присел на край его кровати и подождал, пока пройдет его гнев. Затем мой взгляд остановился на одной из подушек у изголовья.


"У кого была кровь?" Я спросил.


"Иди домой, Дэйв. Оставь меня в покое на некоторое время. Со мной все будет в порядке. Я обещаю, - сказал он и тяжело оперся на раковину, его спина раздувалась от дыхания, как у выброшенного на берег кита.


На следующий день мне снова позвонила Конни Дешотель.


"Я не смогла добиться никакого прогресса с Belmont", - сказала она.


"Я понимаю".


"Он зажат между своими собственными склонностями и тем, чего хочет его избиратель. Для него это нелегко ", - сказала она.


"Его наклонности? Я поставлю это Летти Лабич, если у меня будет шанс ".


"Я пытался помочь. Я не знаю, чего еще ты хочешь."


"Где сейчас Бельмонт?"


"Я бы не знал. Попробуй его офис. Но я завязал с этим. Ты понимаешь? Честно говоря, я просто не хочу больше твоей грубости ", - сказала она.


"Какие у тебя отношения с Джимом Гейблом, Конни?" Я сказал.


Но связь уже оборвалась.


Конни Дешотель сказала, что не знает о местонахождении Бельмонта Пью. Но сегодня была среда, и я знала, где его найти. Когда Бельмонт был странствующим проповедником и продавцом метел, он регулярно останавливался посреди недели в фундаменталистской церкви из досок за пределами маленького поселения Лотти, в центре бассейна реки Атчафалая. Прихожане платили тридцать пять долларов за каждую проповедь Бельмонта, и сегодня, то ли из благодарности, то ли из ауры смирения, которую приносило ему постоянное присутствие в церкви, Бельмонт по-прежнему регулярно посещал собрания по средам вечером.


В тот вечер я проехал через Опелусас и поехал по шоссе 190 в сторону Батон-Руж, затем свернул на сланцевую дорогу, пересек железнодорожное полотно и углубился в котловину, мимо сообщества маленьких домиков с ржавыми сетками, к зданию церкви с голубым неоновым крестом на крыше.


Прихожане накрыли ужин на дощатых столах в кедровой роще. Среди скопления пикапов и заправщиков 1970-х годов я увидел черный Chrysler Бельмонта с налетом серой грязи на крыльях.


Окна в "Крайслере" были опущены, и когда я проходил мимо, то увидел скучающего полицейского за рулем и женщину сзади, которая курила сигарету. Она выглядела так, словно ее реконструировали в лаборатории доктора Франкенштейна, с силиконовыми имплантатами, подтяжкой лица, химически окрашенной кожей и промышленными духами. Она высморкалась в салфетку и выбросила ее из окна на траву.


Рот Бельмонта был набит едой, его Стетсон сдвинут на затылок так, что кончики волос прилипли ко лбу, как у маленького мальчика.


"Ты же не собираешься никого избивать, правда, сынок?" он сказал.


"Мне нужно поговорить с тобой о Летти Лабич".


"Я так и знал".


"У нее есть две недели".


"Тебе не нужно напоминать мне об этом. Я вижу людей, марширующих с плакатами перед капитолием. Мне звонят итальянцы из Ватикана ".


"Ты же не хочешь, чтобы это было на твоей совести, Бельмонт".


Он бросил куриную косточку через плечо и встал из-за стола.


"Пойдем со мной", - сказал он.


Мы вошли в кедровую рощу; небо теперь было пурпурным и наполненным гудением саранчи. На его руках был жир, и он продолжал открывать и закрывать их и смотреть на блеск, который жир оставлял на его коже.


"Я буду прямо у телефона в ночь, когда будет зачитан смертный приговор. Я получу новые доказательства или выслушаю федеральный суд, я остановлю это. В противном случае, это продолжается", - сказал он.


"Это неправильно. Ты это знаешь."


"Я губернатор. Я не судья. Не присяжные. Я не имел ни малейшего отношения к тому испытанию. Это на вашей совести, прямо там, в приходе Иберия. Ты прекрати нести свою вину в Батон-Руж и вываливать ее на мой порог, ты слышишь?"


Он отвернулся от меня и выдохнул. Кудри у него на затылке шевелились, как куриные перья на ветру. Вдалеке на фоне заходящего солнца его черный "Крайслер" был выкрашен в красный цвет. Кто-то внутри церкви включил неоновый крест.


"Кто эта дама в машине?" - спросил я. Я спросил.


"Она миссионерка, как в "миссионерской позе". Я грешник. Я этого не скрываю. Прекрати карабкаться мне на спину, Дэйв."


"Конни Дешотель предупреждала меня".


"Что?"


"Она сказала, что с тобой у нее ничего не получилось. Я не знаю, почему я думал, что смогу ".


"Это Конни Дешотель сказала мне, что Летти Лабиш возьмет иглу, или я вернусь к продаже метел и дезинфицирующего средства для ванных комнат. Откуда, во имя всего Святого, ты берешь свою информацию, сынок?"


Он вернулся на пикник и остановился у крана с водой. Он включил его и вымыл руки, протирая их под струей воды, как будто непристойное присутствие проникло в его кожу. Затем он оторвал от рулона по меньшей мере три фута бумажного полотенца, вытер руки, предплечья и рот, скомкал бумагу и выбросил ее в мусорный бак. Его стетсоновская шляпа приобрела нежно-голубой оттенок в свете неонового креста на церкви.


В субботу днем Дана Магелли зашла в мой магазин наживок, неся коробку со снастями и спиннинговое удилище. Его синие джинсы и теннисные туфли выглядели так, словно их только что достали из коробки.


"Есть какие-нибудь лодки напрокат?" он спросил.


"Выбирай сам", - сказал я.


Он достал содовую из холодильника, вытер растаявший лед с банки, положил доллар на стойку и сел на табурет. Покупатель зачерпывал чистящие средства сеткой из аэратора в задней части и бросал их в ведро для чистки. Дана подождал, пока клиент закончит и выйдет на улицу, затем он сказал: "Вы с Перселом не проводили игру с Джимом Гейблом, не так ли?"


"В какую игру?"


"Он говорит, что нашел стекло в своем супе в ресторане. Он говорит, что люди следуют за ним. Он говорит, что видел в окне то, что, по его мнению, было винтовкой с оптическим прицелом."


"Ну и дела, это очень плохо".


"Очевидно, у него есть ебаный блокнот с незарегистрированным номером. Одной из его баб поступают звонки, которые пугают ее до смерти ".


"Ты думаешь, за этим стоим мы с Клитом?"


"Персел - животное. Он способен на все. Прошлой ночью кто-то вышиб окно машины Гейбла на двукратные баксы и промахнулся примерно на два дюйма от его головы."


"Это Ремета".


"Ты не участвуешь? У меня есть твое слово?"


"Я ни в чем не замешан, Дана".


"Ты в порядке?" он сказал.


"Почему?"


"Потому что ты так не выглядишь".


"Должно быть, из-за погоды".


Он смотрел на солнечный свет и тени на бамбуке и ивах, сгибающихся под бризом с залива.


"У тебя, должно быть, странный метаболизм", - сказал он.


Я дал слово Дане, что я не причастен к преследованию Джима Гейбла или нападению на него с дробовиком. Я ничего не сказал о будущих возможностях.


Рано утром в воскресенье я поехал в приход Лафурш и направился на юг через тростниковые поля к заливу. Дул сильный ветер, небо почернело, и я чувствовал, как падает барометр. Я ехал по Пурпурной Тростниковой дороге мимо универсального магазина и танцевального зала, где раньше работала моя мать, в то время как капли дождя размером с мрамор разбивались о мое лобовое стекло. Вдалеке я мог видеть трехэтажный оштукатуренный дом кофейного цвета, где жили Джим и Кора Гейбл, пальмы, развевающиеся над крышей.


Но никто не подошел к двери. Я ждал в своем грузовике почти до полудня под небом, затянутым облаками, которые выглядели как черные чернила, плавающие в перевернутой чаше. Я не знаю, что я ожидал сделать или найти, но я знал, что убийцы моей матери никогда не будут задержаны, если я просто позволю системе двигаться вперед по собственному желанию. Температура, должно быть, упала градусов на пятнадцать, и через окно я чувствовал запах пятнистой форели, стайками плывущей по заливу, и прохладный, влажный запах пыли, поднимающийся от тростника, и когда я закрыл глаза, я снова был маленьким мальчиком, который ехал по Пурпурной Тростниковой дороге со своей матерью и мужчиной из бури по имени Мак, задаваясь вопросом, что случилось с моим отцом, Большим Олдосом, и нашим домом на байю к югу от Новой Иберии.


Затем открылась входная дверь, и Кора Гейбл выглянула на мой грузовик, ее лицо было белым и испещренным морщинами, как старая штукатурка, ее скальп был виден, когда ветер развевал ее волосы. Я вышел из грузовика и направился к ней. В полумраке ее рот казался ярко-красным, и она попыталась улыбнуться, но конфликт на ее лице заставил меня подумать о гитарной струне, намотанной на колок так туго, что, кажется, она дрожит от собственного напряжения.


"О, мистер Робишо", - сказала она.


"Джим дома?"


"Сэр, это меня расстраивает. Ты напал на моего мужа. Теперь ты здесь ".


"Я думаю, что ваш муж ответственен за смерть Мики, мисс Кора".


"Мика вернулся в Нью-Мексико. Джим дал ему денег на дорогу. Что ты мне хочешь сказать?"


"Могу я войти?"


"Нет, ты не можешь. Джим сказал, что ты сделаешь что-то вроде этого. Кажется, у меня есть кое-какие вещи твоей матери. Разве ее не звали Гиллори? Они были в сарае. Может быть, тебе стоит взять их и уйти ".


"У вас есть вещи моей матери?"


"Да, я думаю, что знаю". Ее лицо стало смущенным, погруженным в противоречивые мысли, как будто она одновременно задавала вопросы и отвечала на них в своей собственной голове. "Я не знаю, где они сейчас. Я не могу нести ответственность за вещи других людей ".


Я подошел ближе к двери. Дождь косо лил с неба, стекал по черепице на крыше, стучал по кустам филодендронов и каладиума, которые обрамляли кирпичную дорожку.


"Уходи, пока я не вызвала полицию", - сказала она, закрыла тяжелую дверь обеими руками и задвинула засов изнутри.


Я ПОЕХАЛ ОБРАТНО по грунтовой дороге. Как только я добрался до универсального магазина, я почувствовал, что мое левое переднее колесо спустило по ободу. Я заехал на парковку магазина, достал из багажника домкрат, гаечный ключ, пару матерчатых перчаток и запасную, присел на корточки у переднего крыла и начал откручивать гайки с плоской. Я услышал, как рядом со мной остановилась машина и кто-то направился ко входу в магазин, затем остановился.


"О чудо, это Давестер", - произнес мужской голос.


Я поднял глаза и увидел ухмыляющееся лицо Джима Гейбла. На нем был спортивный пиджак из твида, коричневые слаксы, начищенные мокасины и розовая рубашка с монограммой в виде серебряной лошади на кармане. У него было только желтое пятно вокруг одного глаза и в уголке рта от ударов, которые он получил на фестивале креветок.


Он посмотрел на галерею, где старик в комбинезоне и маленький мальчик сидели на деревянной скамейке, пили газировку и грызли арахис.


"У тебя в руке отвратительно выглядящий гаечный ключ. У тебя ведь не переменчивое настроение, правда? " - спросил он.


"Ни в малейшей степени, Джим".


"Не вставай. Я подозреваю, что вы уже побеспокоили мою жену. Я получу от нее отзыв позже ", - сказал он.


Он прошел мимо меня, поднялся по ступенькам и пересек галерею, прошел через сетчатую дверь в магазин. Он пожал руки людям, затем снова открыл ширму в джентльменской манере, чтобы впустить пожилую леди. Я установил запаску на ось, затянул колесные гайки и опустил домкрат, затем зашел в магазин.


Гейбл сидел за столом, на котором была нарисована шахматная доска, и пил кофе из бумажного стаканчика. Внутри магазина пахло сыром, мясом для ланча, разогретым в микроволновке бужениной и зелеными опилками, которые были разбросаны по полу. Я развернул стул и сел лицом к Гейблу.


Он улыбнулся мне, как и на улице, но его глаза не задержались на моих.


"Ремета скучала по тебе с удвоенной суммой баксов? Может быть, он оступается. Я бы не хотел, чтобы он занимался моим делом, - сказал я.


Он оттянул воротник и искоса посмотрел в окно на заброшенный ночной клуб по соседству и старую вывеску Jax beer, раскачивающуюся на цепях.


"Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что происходит, не так ли?" - сказал он.


"Я не обязан. Время и Ремета на моей стороне ".


Вошла семья, одетая по-воскресному, складывая зонтики, дуя и смеясь над дождем.


"Я снял с тебя простыню. У тебя бурная история с алкоголем. Ты потратил целую карьеру, дискредитируя себя ", - сказал он.


Я смотрела прямо в глаза Гейблу.


"Я знаю, что ты убил мою мать. Я знаю слова, которые она произнесла как раз перед тем, как вы и ваш напарник убили ее. "Меня зовут Мэй Робишо. Мой мальчик воевал во Вьетнаме. Моим мужем был Большой Олдос Робишо. "Я собираюсь выкурить тебя сам или быть там, когда ты сядешь на иглу, Джим", - сказала я.


Теперь он не сводил с меня глаз, чтобы ему не приходилось смотреть на людей, которые пялились на нас с продуктового прилавка.


"Я собираюсь сейчас уйти отсюда. Это мои соседи. Ты ничего не собираешься делать. У меня есть оружие, но мои руки лежат на столе. Это может видеть каждый ", - сказал он.


"Я обещал Бутсу, что не повторю своего старого поведения. Обычно я довольно хорошо держу свое слово, Джим, но я всего лишь человек. Кроме того, я хочу, чтобы вы поняли природу наших отношений и составили представление о том, что, вероятно, произойдет, когда мы встретимся. Итак, в таком духе ... - сказал я, сжал кулак в матерчатой перчатке, перегнулся через стол, заехал ему в глаз и сбил на стопку овощных консервов.


32


В среду ВЕЧЕРОМ АЛАФЭР ела за столиком на открытом воздухе в McDonald's на Ист-Мейн, когда на парковку въехала красная машина, из которой вышел молодой человек в свежевыглаженной белой рубашке, накрахмаленных брюках цвета хаки, солнцезащитных очках и соломенной шляпе и направился к ней.


Он стоял перед ней, пальцы одной руки касались столешницы, его лицо за солнцезащитными очками ничего не выражало.


"Могу я присесть?" он спросил.


"Ты не должен быть здесь, Джонни. Люди ищут тебя", - ответила она.


"В этом нет ничего нового". Он оглянулся через плечо на "Чероки", набитый старшеклассниками на парковке. Они слушали белую рэп-музыку, которая колотила, как кулак, по стенам ресторана. Он сел за стол. "Прокатись со мной".


"Дейв говорит, что ты избил чернокожую женщину в квартале Лоревиль. Без всякой причины", - сказала она.


"Я сожалею об этом. Иногда у меня в голове возникают странные вещи. Я сказал это женщине. Вот так она иногда и смывается".


Рэп-музыка из "Чероки" стала более интенсивной. Он раздраженно повернулся и уставился на детей внутри автомобиля. Один из них выбросил коробку с мусором на тротуар. Алафэр посмотрела на руки Реметы. По какой-то причине они больше не были похожи на рисунки художника. В них были костяные выступы, и они судорожно сжимались в кулаки, как будто он хотел что-то раздавить в них. Он повернулся к ней и уставился на выражение ее лица.


"У тебя что-то на уме?" он спросил.


"Твои руки загорели", - сказала она.


"Я был на озере Фосс-Пойнт. Здесь полно цапель, журавлей и затопленных кипарисов. Она прекрасна".


"Мне нужно идти сейчас".


"Нет", - сказал он и положил руку ей на запястье. Он наклонился к ней, приоткрыв рот, чтобы заговорить, но ребята в "Чероки" включили стерео еще громче, и он снова посмотрел на них через плечо. Из окна "Чероки" вылетела банка из-под газировки и с грохотом покатилась по тротуару.


"Подожди здесь минутку", - сказала Ремета и встала из-за стола.


Он подошел к "Чероки", собрал все пластиковые стаканчики, упаковки от гамбургеров и грязные салфетки, которые были разбросаны по тротуару, и встал с ними у окна водителя.


"Выключи радио", - сказал он.


Старшеклассник за рулем перестал разговаривать с другими пассажирами и тупо посмотрел на Ремету, затем начал уменьшать громкость стереосистемы, пока звук не растворился в тишине.


"Вы, ребята, серьезно выводите меня из себя", - сказала Ремета, выкидывая мусор в окно. "В следующий раз, когда я увижу, как ты разбрасываешь мусор по земле, я собираюсь выбить из тебя все дерьмо. И если я еще раз услышу этот рэп, я вырву твою стереосистему из приборной панели и засуну ее тебе в задницу. А теперь убирайся отсюда ".


Водитель завел "Чероки", скрежеща стартером, и выскочил на улицу, в то время как его пассажиры с побелевшими лицами оглядывались на Ремету.


Он снова сел за стол, его глаза следили за "Чероки", удаляющимся по улице.


"Это было подло", - сказала она.


"Они заслуживают худшего".


"Я сейчас иду в библиотеку".


"Я отвезу тебя туда. Мы можем встретиться позже ".


"Нет".


"Мне пришлось застрелить того парня. Та, что сгорела в Новом Орлеане. Его послали убить меня ".


"Не рассказывай мне об этом. Это отвратительно ".


На его щеках и горле были пятна краски.


"Я не могу поверить, что ты так со мной разговариваешь. Кто сделал это с нами, Алафер?" - сказал он.


"Ты сделал. Уходи, Джонни".


Она не могла видеть его глаз сквозь темные очки, но его голова вытянулась на шее в ее сторону, и его дыхание, казалось, дотягивалось и касалось ее щеки, как грязный палец.


Затем он убрал руку со стола, его кожа заскрипела на поверхности.


"Ваза, которую я тебе подарил? Я хочу, чтобы ты ее сломал. Ты больше не один из людей на этой картине, Алафер ", - сказал он.


Он встал со своего места и уставился на нее сверху вниз, его силуэт неподвижен на фоне заходящего солнца. Она могла видеть свое отражение в его очках. Она выглядела маленькой и уменьшенной, ее изображение было искажено, как будто это она была морально ослаблена, а не он.


После долгой паузы, как будто он пересмотрел свое суждение, он сказал: "Ты просто маленький предатель. Это все, чем ты когда-либо был ".


Она подождала, пока он выедет со стоянки, затем подошла к телефону-автомату и набрала 911.


Два ДНЯ спустя Уолли, диспетчер, позвонил мне на рабочий телефон.


"Здесь есть парень, который говорит, что он Голди Бирбаум из Нового Орлеана", - сказал он.


"Отправь его обратно".


"Разве он не дрался с Кливлендом Уильямсом?"


"Голди дралась со всеми".


Минуту спустя я увидел Голди у своей двери. Несмотря на то, что ему было почти семьдесят, его грудь все еще была плоской, а мускулистые бедра шире талии. До того, как он открыл свой салон в журнале в 1960-х годах, он дрался в трех весовых категориях и был соперником в двух.


Голди сел и положил жвачку в рот, а оставшуюся на ладони протянул мне.


"Не прямо сейчас", - сказал я.


"Тот человек с пуговицами, которого ты искал, тот, кто застегнул молнию Неуклюже, ты все еще преследуешь его?" - спросил он. Его несколько прядей волос были покрыты гелем и выглядели как медная проволока, натянутая на кожу головы.


"Да, он настоящая головная боль", - сказал я.


"Я слышал, он жил на Кэмп-стрит. Он разгоняет машины по всему району, как будто Гарден Дистрикт принадлежит компании Hertz ".


"В любом случае, спасибо, Голди. Это место сгорело дотла на прошлой неделе. Наш человек двинулся дальше ".


"Ты шутишь?"


"Почему вы не сообщили о нем в полицию Нью-Йорка?"


"У меня не очень хорошая история с этими парнями".


"Скажи мне, ты помнишь полицейского по имени Джим Гейбл, из шестидесятых?"


"Конечно. Он был бездельником ".


"Каким образом?"


"Он выполнял грязную работу для Джакано".


"Ты уверен в этом?"


"Эй, Дэйв, я купил "Дидони Джиакано" на десять больших. Выручка составляла четыреста долларов в неделю. Ты знаешь, как это работает. Директор никогда не опускается. Я пару раз опаздывал, и Гейбл приходил и забирал его. Он оставлял женщину в машине, пил кофе на заднем сиденье и разговаривал о погоде, как будто мы были старыми друзьями. Но он был бездельником ".


"Какая женщина?"


"Она была новичком. Может быть, она не знала, что происходит. Она большая шишка в Батон-Руже. Ты знаешь, как-там-ее-зовут, Дешотель, она теперь генеральный прокурор."


В тот же вечер Джим Гейбл сказал своей жене, что собирается сократить свои убытки, досрочно уйти на пенсию и переехать с ними обоими в Нью-Мексико. Дана Магелли на самом деле натравила на него ОВР. Вы могли бы в это поверить? Двое в штатском подобрали его в офисе мэра и допрашивали в округе как преступника. Пара настольных пилотов из полиэстера, которые пахли маслом для волос и добились успеха, заглушив других полицейских.


"Какая у вас связь с Мэгги Глик?" - спросил один из них.


"У меня его нет".


"Это не то, что она говорит".


"Позвольте мне преподать вам, ребята, краткий урок истории", - сказал Гейбл. "Раньше это был хороший город. Мы знали, кто и где все были. Люди говорят, что им не нравится порок. Они имеют в виду, что им не нравится бесконтрольность. Мы бы сказали даго, что кто-то перегнул палку, и они сбросили бы его с крыши. Грабителям разбивали носы дубинкой. Шлюхи не распространяли хлопок через торговлю туристами. Так было в старые времена, ребята. Возвращайся к Дане Магелли и скажи ему, чтобы он открыл фруктовый киоск ".


Джим Гейбл стоял в своем кабинете, окруженный своей коллекцией боеприпасов, и пил из стакана виски со льдом. Он открыл хьюмидор из красного дерева, достал из него пухлую сигару, осторожно откусил кончик и закурил.


Вероятно, он мог бы обойти расследование IAD. Он был слишком высоко в департаменте, слишком долго проработал и знал слишком много секретов о злодеяниях других, чтобы сейчас приносить их в жертву. Когда полицейское управление облили из шланга, несколько уличных копов и функционеров среднего звена приняли удар на себя и отсидели срок, если таковой вообще когда-либо предстоял.


Настоящей проблемой был этот парень, Джонни Ремета. Как он, Джим Гейбл, связался с психопатом, особенно с тем, кто мог разгонять машины по всему штату, окурить двух полицейских и проходить сквозь стены, как будто он невидим?


Ему не нравилось думать о Ремете. Преступники и подонки были предсказуемы как класс. Большинство из них были тупицами и делали все, что в их силах, чтобы попасться. Они искали власти в своей жизни и внимания от отцов и были слишком глупы, чтобы знать это. Ремета была другой. Он привнес в свою работу интеллект и подлинный психоз - сочетание, которое заставляло Гейбла неосознанно сглатывать, когда он думал об этом.


Он взял со стола банку с головой вьетконговца и поставил ее на каминную полку перед зеркалом. Голова слегка покачивалась в желтой жидкости и прижималась к стеклу, прищуренные глаза смотрели на Гейбла. Ему было комфортно от того, что он мог взять банку и перенести ее туда, куда ему хотелось, хотя он и не был уверен, почему. Он смотрел в окно на осенние краски на деревьях и блеск заката на заливе, и ему хотелось засунуть револьвер в рот Джонни Ремете и разнести ему затылок.


Его настроение было испорчено звуком, когда его жена что-то уронила в спальне.


"Дорогая, не могла бы ты зайти, пожалуйста? Я не могу наклониться, чтобы взять свою трость, - крикнула она.


Он зашел в ее спальню и поднял это для нее, затем должен был помочь ей встать с кровати. В тот день она не оделась и все еще была в ночной рубашке, и от нее пахло Vicks VapoRub и кислым молоком. Ее рука вцепилась в его запястье после того, как она была на ногах и в своих тапочках.


"Давай поужинаем на террасе. Такой чудесный вечер. Я сделаю заказ в ресторане и попрошу, чтобы его принесли вниз ", - сказала она.


"Все будет хорошо, Кора".


"Не могли бы вы оказать мне услугу?" спросила она, задумчиво улыбаясь. Она не пользовалась косметикой, но на ее щеках были розовые пятна от джина, а в глазах горел веселый огонек. Он кивнул, затем вздрогнул при мысли о том, что она может спросить.


"Не могли бы вы потереть мои ноги? Они ужасно болят, когда меняется время года ", - сказала она.


Но он знал, что это значит. Сначала это были бы ее ноги, затем спина и шея, и в какой-то момент она коснулась бы его щеки и позволила своим пальцам пройтись по его грудине и остановиться на бедре. Внутреннее ощущение пронзило его и заставило кожу головы напрячься до костей.


"Сейчас я просматриваю счета. Могу я приготовить тебе еще выпить и присоединиться к тебе позже на террасе?" он сказал.


Это было умно, подумал он. Она не могла ожидать от него романтического выступления на террасе.


Но когда он посмотрел на ее лицо, сжатый рот, глаза, которые внезапно закрылись маской, он понял, что она видела его насквозь.


"Я сейчас позвоню в ресторан. Но приготовь мне выпить и принеси мое лекарство из шкафчика, будь добр, пожалуйста. Ненавижу доставлять неудобства. Я доставляю хлопоты, не так ли? " - сказала она.


Он ненавидел тон ее голоса. Теперь она была приторной жертвой и мученицей, в этой роли она была мастером. Вся ее личность была змеиной ямой невротических отклонений. Он никогда не знал, какая из них выскользнет на пол.


Он достал бутылку водки из холодильника, поставил ее на серебряный поднос вместе со стаканом Гибсона, баночкой с крошечным перламутровым луком и ложечкой для демитасса и поставил поднос на террасу. Вдалеке он мог видеть лодку с красным парусом, исчезающую за горизонтом, и ему захотелось оказаться на лодке, ощутить соленый бриз в лицо, новую жизнь, ожидающую его где-нибудь на Карибах.


Ему просто нужно было набраться терпения. Каждая выпитая ею кварта джина или водки была подобна зажиганию китайской хлопушки в ее сердце. В ее портфеле в Piper, Джеффри, вероятно, было больше девяти миллионов. Даже после того, как он заплатил налог на прирост капитала, он мог начать строительство своего ипподрома quarter horse в Нью-Мексико и по-прежнему иметь возможность жить на ранчо в высокогорной пустыне и содержать катер на колесах на побережье Техаса.


Неплохо для парня из рабочего класса, который действительно прогулялся ночью по Ирландскому каналу.


Он вернулся в кабинет, взял свой стакан виски со льдом и отхлебнул из него. Через окно он услышал, как Кора разговаривает по удаленному телефону, вызывая ресторан для доставки. Он просто не знал, сможет ли вынести еще один вечер дома с ней. Он выдвинул боковой ящик на своем столе из вишневого дерева, достал адресную книгу и пролистал имена внутри. Он вписал только инициалы рядом с номерами телефонов мексиканских, пуэрториканских и чернокожих девушек, которые так или иначе попали под его влияние. В книге было более трех дюжин наборов инициалов.


Некоторые могли бы посчитать его распутником, подумал он. Ну и что с того? Давным-давно он узнал, что большинство людей восхищаются языческими добродетелями, а не христианскими, особенно в своих лидерах, что бы они ни говорили. Либидо и власть, успех и креативность были взаимозаменяемыми характеристиками человеческой личности. Спросите любую женщину, предпочитала ли она любовника, излучавшего спокойное чувство силы и уверенности, или того, кто был скромным и податливым. Если ему повезет, Кора напьется до потери сознания, и он сможет позвонить и встретиться с женщиной в мотеле на Гранд-Айл. Почему бы и нет? Он может вернуться через три часа.


Но учащенное сердцебиение уже подсказало ему, почему нет.


Мысленным взором он увидел себя на пустом участке шоссе, в темноте, по обе стороны от него стены из сахарного тростника высотой в двенадцать футов. Затем спустила шина или порвался ремень вентилятора, и, пока он заводил машину или смотрел на дымящийся радиатор, за ним притормозила машина с включенным дальним светом, но водитель оставался за рулем, безликий, позволяя ему гореть от страха в свете фар.


На его лбу выступила испарина, и он отпил виски. Но лед растаял, и у виски был такой вкус, как будто его выдерживали внутри промасленного дерева. Почему его сердце билось так быстро? Был ли он трусом, боявшимся пойти по дороге из-за этого ребенка Реметы?


Нет. Он просто использовал свое суждение. Ремета был убийцей полицейского. Были хорошие шансы, что, если загнать Ремету в угол, она никогда не попадет в тюрьму. Все, что Джим Гейбл должен был делать, это ждать.


Он был голоден. Он вымыл лицо и руки, причесался перед зеркалом в ванной, пошел на кухню и открыл холодильник. Она была практически пуста. Он отодвинул раздвижную дверь на террасу и вышел наружу. Она лежала навзничь на кресле с откидной спинкой, ее лицо порозовело от водки, зубы пожелтели в тусклом свете.


"Проголодался, дорогой?" - спросила она.


"Да".


"Ты всегда был голодным маленьким мальчиком, не так ли?"


"Я был бы признателен, если бы ты не разговаривала со мной в таком тоне, Кора".


"Что ж, ваш ужин скоро будет здесь. Ты увидишь".


"Спасибо", - сказал он, вернулся внутрь и закрыл стеклянную дверь.


Как долго прожила ее мать? Девяносто шесть лет? Боже милостивый! Возможно, даже кварта выпивки в день не смогла бы убить такие гены. Какая ужасная мысль. Нет, у него не должно было возникнуть подобных мыслей.


К черту Джонни Ремету, сказал он себе. Он набрал номер пейджера женщины в Новом Орлеане, и полчаса спустя она перезвонила ему. Ее прозвищем была английская булавка Сью, безмозглая, полностью зависимая наркоманка, получавшая нарциссическое удовольствие от собственного саморазрушения.


"Встретимся вечером на Гранд-Айле", - сказал он.


"Для тебя, Джим, в любом месте и в любое время", - сказала она, ее голос был теплым с хрипотцой.


Это было больше похоже на правду, подумал он.


Он положил кусочек свежего льда в свой напиток и посмотрел в высокое окно на темнеющую зелень суши, золотой свет, пойманный в ловушку на горизонте залива, парусник, который развернулся и направлялся домой. Он поднял свой бокал, приветствуя вечер.


Именно тогда он услышал шум автомобиля под воротами. Он открыл средний ящик своего стола и достал иссиня-черный.револьвер 38-го калибра и пусть он свободно свисает с его руки.


Дом надулся от ветра, когда Кора открыла боковую дверь на подъездную дорожку.


"Пахнет восхитительно. Принеси это на кухню, хорошо? Моя сумочка на столе, - послышался голос Коры.


Джим Гейбл убрал револьвер в ящик стола, закрыл его и допил свой коктейль. Ветер усиливался, и красный лист сорвался с клена и прилепился к окну. По какой-то причине лист, его симметричное совершенство, произвольно прерванное порывом холодного воздуха, заставило Джима Гейбла задуматься о старой перспективе, которую он много лет пытался похоронить на задворках своего сознания. Была ли это просто смертность? Нет, это была тьма, которая лежала за ней, и возможности, которые содержала темнота.


Не допускай таких мыслей. Это плод женских сказок, сказал он себе, повернулся к зеркалу над камином и начал расчесывать волосы, затем понял, что только что их причесал.


Он услышал, как трость Коры с пробкой мягко шуршит по полу позади него.


"Это мой муж", - сказала она. "Джим, это молодой человек, который доставил наш ужин. Я не могу найти свою чековую книжку. У тебя есть немного наличных?"


Гейбл посмотрел в зеркало и увидел собственное испуганное выражение, плавающую голову вьетнамского солдата и отраженное лицо Джонни Реметы, словно трое друзей собрались вместе, чтобы сфотографироваться. Зубы мертвого вьетнамца были обнажены в уголках его рта, как будто он пытался улыбнуться.


33


O В СЛЕДУЮЩИЙ ВТОРНИК ранний выпуск Daily Iberian сообщил, что Летти Лабиш была переведена из тюрьмы Святого Гавриила в Дом смерти в Анголе. Белмонт Пью провел, по его словам, свою "последнюю телевизионную пресс-конференцию по этому вопросу" на ступенях здания капитолия. Он использовал страдательный залог и сказал журналистам: "смертный приговор подписан и будет приведен в исполнение завтра в полночь. Это не в моей власти. Но я буду ждать у телефона до последней секунды ". Он повернулся лицом к восходу солнца и представил камере торжественный профиль.


Мы с Хелен вместе пошли на ланч и возвращались со стоянки в департамент, когда мимо нас прошел помощник шерифа в форме.


"Старик ищет тебя", - сказал он.


"Что случилось?"


"Ничего особенного. Ваш человек Персел пытается уничтожить Сент-Мартинвилл. Они стреляют в людей дротиками в виде животных?" он ответил.


Зайдя внутрь, я остановился у своего почтового ящика. Она была заполнена розовыми листками с сообщениями. Трое из них были из Сент.


Департамент шерифа округа Мартин. Два других были от Даны Магелли. Другая просто гласила заглавными буквами: "СМОТРИ на МЕНЯ!" Внизу были инициалы шерифа. Я спустился в его кабинет и открыл дверь.


"Что происходит?" Я спросил.


"Я не совсем знаю, с чего начать. Где твой пейджер?"


"Уолли сел на нее. Это не шутка ".


"Звонила Дана Магелли. Ремета проник в дом Джима Гейбла, запер жену в гараже и похитил Гейбла."


"Очень жаль. Что за дела с Перселем?"


"Я знал, что ты разорвешься из-за Гейбла".


"Давай, шкипер. Что натворил Клит?"


"Он в баре в Сент-Мартинвилле. Трое байкеров уже в больнице ". Я начала говорить, но он поднял руку. "Он сломал бильярдный кий о лицо городского полицейского. Это больше не безумства в баре, Дэйв. У него может перегорать фонарь. Всех здесь, включая меня, тошнит от этого парня ".


Мы с Хелен Суало проехали девять миль до Сент-Мартинвилля менее чем за десять минут. Площадь у старой французской церкви и дуба Эванджелины была запружена машинами скорой помощи, а примыкающие улицы были перекрыты, чтобы не допустить движения. Мы припарковали патрульную машину в сотне футов от бара, где забаррикадировался Клит, и подошли к чернокожему лейтенанту полиции с тонкими усиками, который стоял с мегафоном за открытой дверцей своего автомобиля. Окна бара были разбиты, а стена над одним из них была выжжена до черноты и покрыта антипиреном.


Я отмахнулась от запаха слезоточивого газа, которым пахло мне в лицо.


"Снаряд попал в подоконник и вызвал пожар. Ты дружишь с этим персонажем?" сказал лейтенант.


"Да. В целом он безобиден, - сказал я.


"О, я вижу это", - сказал лейтенант. Его звали Пикард, и он был ветераном Вьетнама, который ушел в школу по контракту с солдатами и получил степень в области уголовного правосудия. "У меня офицер в больнице. Внутри этого бара все полностью разрушено. Он избивал тех байкеров, пока они не заплакали и не опустились на колени. Либо ты вытаскиваешь своего друга оттуда, и я имею в виду в наручниках, либо мы его охлаждаем ".


"Я думаю, мы слишком остро реагируем на ситуацию, Лут", - сказал я.


"Ты слышишь что-нибудь, что я говорю? У него дробовик бармена, - ответил Пикард.


"Чушь собачья", - сказала Хелен и вырвала мегафон из рук Пикарда. "Привет, Клит. Это Хелен Суало. Мы с Дейвом заходим, - сказала она в рупор, и его эхо резонировало под колоннадой бара. Затем она бросила рог обратно в руки Пикарда.


Мы толкнули входную дверь и вошли внутрь. Стулья и столы были сломаны; на полу валялось стекло; бутылки из-под спиртного на стойке за баром были разбиты на зазубренные осколки. В одном углу, у бильярдного стола, лежал без сознания мужчина с бритой головой и татуировками, одетый в джинсы и кожаный жилет без рубашки под ними.


Клит сидел в конце стойки, ухмыляясь, на лице у него была кровоточащая кожа, брюки и тропическая рубашка в пятнах табачного сока и талька, в руках банка "Будвайзера". Однозарядный дробовик двадцатого калибра лежал на внутренней стороне его бедра, ствол был направлен ему в грудь.


"На этой штуке есть предохранитель?" Я спросил.


"Я не проверял", - ответил он.


"Что, черт возьми, с тобой происходит?" Сказала Хелен, стекло хрустнуло под ее ботинками.


"Просто это было такое утро", - сказал он.


"Нам нужно тебя подцепить", - сказал я.


"Плохая идея, Стрик".


"Лучше быть мертвым. Это маршрут снаружи", - сказала Хелен.


Он коснулся уголка рта подушечкой пальца и посмотрел на мокрое пятно на своей коже. Его глаза загорелись, щеки налились румянцем.


"Полицейский, которого я уложил кием? Он пытался оторвать мне голову дубинкой ", - сказал он.


Хелен сняла наручники с кожаного чехла на поясе, не сводя глаз с Клита, и бросила их на стойку.


"Прихвати себя с собой, красавчик", - сказала она.


"Неа", - сказал он, улыбнулся ей глазами и поднес банку пива ко рту.


Я вышла за пределы поля зрения Клита и сделала движение головой в сторону фасада здания. Хелен шла со мной по битому стеклу, пока мы не оказались у двери. Клит посыпал солью банку из-под пива, дробовик все еще лежал у него между ног, как будто события, происходящие вокруг него, не имели никакого отношения к его жизни.


"Когда услышишь, что это начинается, беги. Скажи местным, что мы окружаем его. Если один из них достанет оружие, я собираюсь засунуть его ему в глотку сбоку, - сказал я.


Я зашел за стойку, прошел по дощатым доскам, открыл бутылку газированной воды и сел рядом с Клетом. Я взглянул на байкера, который лежал без сознания в углу.


"Ты ведь не убивал его, не так ли?" Я сказал.


"Они ели красное в сортире. Это было похоже на избиение калек. Я не вижу в этом ничего особенного ", - сказал Клит.


"Дело в том, что я думаю, ты хочешь сесть в тюрьму. Ты пытаешься исправить это, чтобы тебя тоже не выпустили под залог ".


На его лице был самодовольный огонек. "Прибереги психоболтовню для собраний", - сказал он.


"Ты будешь за решеткой. Что означает, что завтра вечером никакой поездки в Дом смерти."


Он опустил голову и ногтями зачесал волосы назад.


"Я уже был там. В эти выходные. Я взял страсть. Летти собралась поужинать с кем-то из своих родственников ", - сказал он.


Белки его глаз казались желтыми, как будто у него была желтуха. Я ждал, когда он продолжит. Он поднял свою банку из-под пива, но она была пуста.


"Мне нужно немного виски", - сказал он.


"Возьми это сам".


Он встал и споткнулся, наткнувшись дробовиком на табуретку. Неосознанно он начал протягивать мне пистолет, затем сонно улыбнулся и забрал его с собой за барную стойку.


"На верхней полке. Ты все сломал внизу, - сказал я.


Он втащил стул на дощатый настил. Когда он сел на стул, он прислонил дробовик к жестяной раковине. Я перегнулся через стойку, схватился за ствол и рывком поднял дробовик над раковиной. Он с любопытством посмотрел на меня сверху вниз.


"Как ты думаешь, что ты делаешь, Дэйв?" он спросил.


Я открыл затвор, вытащил гильзу двадцатого калибра и выбросил дробовик через парадную дверь на тротуар.


Хелен вошла в дверь с одним городским полицейским и двумя помощниками шерифа. Я перелез через стойку как раз в тот момент, когда Клит слезал со стула, и обхватил руками его грудную клетку. Я чувствовала запах пота и пива от его одежды, маслянистый жар от его кожи и кровь в его волосах. Я боролся с ним всю длину досок, затем мы оба упали на пол, и остальные набросились на него. Даже пьяный и рассеянный, его сила была огромной. Хелен держала свое колено поперек его шеи сзади, в то время как остальные из нас согнули его руки в центре спины. Но у меня было чувство, что, если бы он захотел, он мог бы стряхнуть с себя всех нас пятерых, как слона в муте.


Двадцать минут спустя я сидел с ним в камере предварительного заключения в городском полицейском участке. Его рубашка была разорвана на спине, и одного ботинка не было, но он выглядел странно безмятежным.


Тогда я сказал: "Это не просто казнь, не так ли?"


"Нет", - сказал он.


"Что это?"


"Я пьяница. Мне снятся малярийные сны. Меня все еще навещает по ночам мамасан, которую я случайно убил. Что парень с моим послужным списком может знать о чем-либо?" он ответил.


В среду, последний запланированный день в жизни Летти Лабич, я проснулся до рассвета и спустился по склону между деревьями, чтобы помочь Батисту открыть магазин. "Линкольн" был припаркован у лодочного трапа в тумане, его двери были заперты.


"Чья это машина там, наверху?" Я спросил Батиста.


"Это было здесь, когда я приходил на работу", - сказал он.


Я снял цепи с наших лодок, взятых напрокат, промыл причал из шланга и разжег огонь в яме для барбекю. Солнечный свет пробился сквозь деревья и окрасил "Линкольн" в цвет перезрелой сливы. Из ствола начала вытекать вода. Я прикоснулся к воде, которая на ощупь была как из холодильника, и понюхал свою руку. В 8 утра я позвонил в департамент и попросил Хелен Суало провести проверку.


Она перезвонила через десять минут.


"Его украли со стоянки в Метэйри два дня назад", - сказала она.


"Свяжись, пожалуйста, со слесарем и спроси шерифа, не возражает ли он зайти ко мне домой", - сказал я.


"Это как-то связано с Реметой?" - спросила она.


Солнце было жарким и ярким к тому времени, когда шериф, слесарь и эвакуатор добрались до причала. Мы с шерифом стояли у багажника "Линкольна", пока слесарь чинил его. Затем шериф высморкался и подставил лицо ветру.


"Я надеюсь, мы будем смеяться над группой большеротых окуней", - сказал он.


Слесарь открыл люк, но не стал его поднимать.


"Будьте моими гостями", - сказал он и направился к своему автомобилю.


Я поднял крышку люка в воздух.


Джим Гейбл покоился на бедре в прозрачной пластиковой сумке для одежды, на дне которой скопилась вода и кусочки тающего льда размером с десятицентовик. Его лодыжки и руки были заведены за спину и привязаны к струне от пианино, которая была обмотана вокруг его горла. Он вдохнул пакетик в рот, так что стал похож на гуппи, пытающегося вдохнуть воздух на верхушке аквариума.


"Почему Ремета оставила его здесь?" спросил шериф.


"Чтобы показать мне дорогу".


"Гейбл был одним из копов, которые убили твою мать?"


"Он сказал мне, что я не знаю, что происходит. Он знал, что Джонни заключил с кем-то сделку ".


"С кем?"


Когда я не ответил, шериф сказал: "Что за день. Подвергшуюся насилию девушку собираются казнить, и нужен психопат, чтобы избавиться от плохого полицейского. Имеет ли что-нибудь из этого для тебя смысл?"


Я захлопнул крышку багажника.


"Да, если вы думаете о планете как о большом голубом сумасшедшем доме", - сказал я.


34


Будучи ОФИЦЕРОМ полиции, я много лет назад усвоил основную истину обо всех ненормальных людях: они предсказуемы. Их заклятый враг - это не недостаток интеллекта или креативности. Подобно мотыльку, который хочет жить внутри пламени, одержимость, которая движет им, никогда не бывает насыщенной, месть миру никогда не бывает адекватной.


Джонни Ремета позвонил в офис в два часа дня того же дня.


"Как тебе понравился твой мальчик?" он спросил.


"Ты убил трех полицейских, Джонни. Я не думаю, что ты попадешь в тюрьму ".


"Они все этого ждали. Скажи мне, что я неправ."


"Тебя подставили, парень".


После паузы он сказал: "Алафер хочет стать сценаристом. Скажи ей, чтобы она написала для тебя строчки получше ".


"Ты заключил сделку. Ты думал, что прихлопнешь Гейбла и получишь все, - сказал я.


"Хорошая попытка", - сказал он. Но уверенности в его голосе не было.


"Да? Тот же человек, который послал вас убить Гейбла, отдал приказ полиции штата Луизиана застрелить вас на месте. Прямо сейчас у моего офиса сидят два техасских рейнджера. Почему это? ты спрашиваешь себя. Потому что ты замочил пару человек в Хьюстоне, а эти два рейнджера - подлые деревенщины, которым не терпится взорвать твое дерьмо. Ты удивляешься, почему твоя мать тебя бросила? В этом нет никакой тайны. Ты прирожденный неудачник, парень."


"Ты послушай..." - сказал он, его голос начал дрожать.


"Думаешь, я лгу? Спроси себя, откуда я все это знаю. Я просто не настолько умен ".


Он начал проклинать и угрожать мне, но передача прерывалась, и его голос звучал как у человека, пытающегося перекричать грозу.


Я повесил трубку и посмотрел через стеклянную перегородку в моем кабинете на пустой коридор, затем начал заполнять некоторые из бесконечных документов, которые попадали в мою корзину на ежечасной основе.


Остаток дня я пытался ДЕРЖАТЬ голову пустой или занять себя любой задачей, которая отвлекала бы мои мысли от судьбы Летти Лабич или колючей проволоки, которую я намеренно обмотал вокруг души Джонни Реметы. Я позвонил в тюрьму в Сент-Мартинвилле, и мне сказали, что Клет Персел швырнул поднос с едой в лицо наемному убийце и был переведен в изолятор.


"Ему уже предъявили обвинение?" Я спросил.


"Предъявлено обвинение?" сказал помощник шерифа. "Нам пришлось надеть на него булаву, наручники и приковать к ногам, чтобы произвести личный досмотр. Ты хочешь этот член? Мы переведем его в тюрьму Иберия ".


В 4:30 я вышел на улицу и прошел через кладбище Святого Петра. В голове у меня стучало, вены на голове напряглись. Небо было похоже на бронзовую чашу, и темные ширококрылые птицы, которые не издавали ни звука, парили по нему. Я хотел, чтобы этот день поскорее закончился; я хотел взглянуть на вытертые дождем надгробия восьмого и восемнадцатого луизианских пехотинцев, сражавшихся в церкви Шайло; Я хотел оставаться в вакууме, пока Летти Лабич не казнят; Я хотел умертвить свою совесть.


Я вернулся в департамент и позвонил в офис Конни Дешель в Батон-Руж.


"Она взяла несколько дней отпуска, мистер Робишо. Что с демонстрациями и всем остальным снаружи", - сказал госсекретарь.


"Она на озере Фосс-Пойнт?"


"Мне жаль. Я не имею права говорить, - ответила секретарша.


"Ты позвонишь ей от моего имени и попросишь ее позвонить мне?"


Последовала долгая пауза.


"Ее телефон вышел из строя. Я сообщила об этом в телефонную компанию, - сказала секретарша.


"Как давно он вышел из строя?"


"Я не знаю. Я не понимаю, почему вы задаете мне эти вопросы. Это чрезвычайная ситуация?"


Я подумал об этом, затем сказал: "Спасибо, что уделили мне время".


Я спустился в офис Хелен Суало и открыл ее дверь без стука. Она подняла взгляд от своих бумаг и посмотрела мне в лицо. Она жевала резинку, и ее глаза были яркими и сосредоточенными с интенсивностью кофеина на моих. Затем один палец указал на пустой стул сбоку от ее стола.


Несколько минут спустя она сказала: "Пройди это снова. Как ты узнал, что Ремета работала на Конни Дешотель?"


"Когда Алафер видела его в последний раз, он был загорелым. Он сказал, что был на озере Фосс-Пойнт. Там находится лагерь Конни. Конни была партнером Джима Гейбла в полиции Нью-Йорка еще в шестидесятых. Когда Ремета попытался стряхнуть ее с ног, она заставила его ударить Гейбла."


"Как?"


"Он безнадежен. Он всегда ищет утробу ".


"Ты уверен во всем этом, Дэйв?"


"Нет. Но Джонни сошел с ума, когда я убедил его, что его предали ".


"Так ты подставил Конни?" Прежде чем я успел ответить, она взяла шариковую ручку, нарисовала линии на листе бумаги и сказала: "Ты никогда не докажешь, что она была одним из копов, убивших твою мать".


"Это правда".


"Может быть, нам стоит просто позволить всему идти своим чередом", - сказала она. Ее глаза снова встретились с моими.


Я выглянул в окно. Небо было цвета меди и дыма, а на улицах дул порывистый ветер.


"Надвигается шторм. Мне нужно выбраться на озеро, - сказал я.


Хелен осталась сидеть в своем кресле.


"Ты не убивал Гейбла. Ты сам хочешь прижать Конни Дешотель", - сказала она.


"Другая сторона всегда ведет игру. Ты идешь или нет?"


"Позволь мне быть честным с тобой, бвана. Прошлой ночью у меня была плохая ночь. Я не мог выбросить Летти Лабич из головы. Я думаю, это потому, что ко мне самому приставали. Так что забудь о своем отношении ".


Уолли, диспетчер, остановил нас на выходе из офиса. В руке у него была розовая памятка.


"Тебя не было в твоем офисе. Я собирался положить это в твой ящик", - сказал он мне.


"Что это?"


"Коп в Сент-Мартинвилле сказал, что Клит Персел хочет с тобой поговорить. Предполагается, что это важно", - сказал Уолли.


"Я позабочусь об этом позже", - сказал я.


Уолли пожал плечами и позволил записке выпасть из его пальцев в мою коробку.


Мы с Хелен отбуксировали подвесной мотор департамента в кузове моего грузовика в Лоревиль, в нескольких милях вверх по Течу, затем проехали через поля сахарного тростника к пристани на озере Фосс-Пойнт. Теперь дул сильный ветер, и я мог видеть волны, набегающие на озеро, и красные листья, поднимающиеся в воздух на фоне золотого солнца.


Хелен надела спасательный жилет и уселась на носу лодки, и я вручил ей выпускаемый в департаменте урезанный двенадцатизарядный пистолет, заряженный дробью двойного калибра. Она продолжала изучать мое лицо, как будто оценивала мужчину, которого не знала.


"Ты должен сказать мне, Дэйв", - сказала она.


"Что?" Я добродушно улыбнулся.


"Не освещай меня".


"Если Ремета там, мы вызовем подкрепление и уничтожим его".


"Это все?"


"Она генеральный прокурор Луизианы. Как ты думаешь, что я собираюсь сделать, хладнокровно убить ее?"


"Я знаю тебя, Дэйв. Ты придумываешь, как заставить вещи происходить ".


"Неужели?" Я сказал.


"Давайте кое-что проясним. Мне не нравится эта высокомерная пизда. Я сказал, что она была грязной с самого начала. Но не морочь мне голову ".


Я начал что-то говорить, затем отпустил это и завел двигатель. Мы направились вниз по каналу, окаймленному кипарисами, ивами и камедными деревьями, затем вышли на обширную, усеянную лилиями гладь самого озера.


Это был странный вечер. На востоке и юге небо было похоже на размытую черную краску, но облака над головой были пронизаны сернисто-желтым светом. Вдалеке я мог видеть травянистый склон дамбы и живые дубы, которые затеняли дом на сваях Конни Дешель, и волны с озера, набегающие на траву и полевые цветы у подножия ее участка. Подвесной мотор, привязанный к ее причалу, натягивался на свой маляр, ударяясь об одну из свай. Хелен сидела, наклонившись вперед, ствол ее дробовика был наклонен в сторону от брызг воды с носа.


Я заглушил двигатель, и нас вынесло на мелководье, затем я проткнул дно лодочным веслом, и корпус прижался к берегу.


В доме горел свет, и я слышал музыку, играющую по радио. Тень пересекла экранное окно. Хелен вышла на мелководье, добралась вброд до пришвартованной лодки и положила руку на кожух двигателя.


"Все еще тепло", - сказала она, направляясь ко мне с двенадцатым калибром в обеих руках. Она изучала дом, кожа под ее левым глазом слегка подергивалась.


"Вы хотите вызвать подкрепление?" Я спросил.


"Это кажется неправильным", - сказала она.


"Ты называешь это, Хелен".


Она задумалась об этом. "К черту это", - сказала она и дослала патрон в патронник, затем большим пальцем вставила новый патрон в магазин.


Но она была на взводе. Она убила троих преступников на работе, всех троих в ситуациях, когда она неожиданно попала под огонь противника.


Мы поднимались по склону в тени живых дубов. Воздух был прохладным и танинным от осеннего запаха затопленного леса, окна дома отливали золотом в лучах заходящего солнца. Я достал свой 45 калибра, мы поднялись по ступенькам и встали по обе стороны от двери.


" Департамент шерифа Иберии, мисс Дешель. Пожалуйста, выйдите на галерею", - сказал я.


Ответа не последовало. Я слышал, как в душе бежит вода сзади. Я отодвинул ширму, и мы с Хелен вошли внутрь, пересекли маленькую гостиную и заглянули на кухню и на заднее крыльцо. Затем Хелен перешла в коридор и заднюю спальню. Я увидел, как она остановилась и подняла ствол дробовика так, чтобы он был направлен в потолок.


"Тебе лучше зайти сюда, Дэйв. Смотри, куда ступаешь", - сказала она.


Джонни Ремета лежал поверх белого коврика в своих жокейских трусах, его грудь, одна щека и рука были усеяны пятью входными ранами. Обрезанный Ремингтон двенадцатого калибра был прислонен в углу. Это было то же помповое ружье, которое было у него с собой, когда он впервые посетил мой док. Он упал не сразу. Брызги крови были на стенах, полу и простынях, и он разорвал одну из занавесок на дверях, которые вели на крытую террасу.


Двери были открыты, и я мог видеть стол из красного дерева на террасе, а на нем зеленую бутылку вина, блюдо с бутербродами, пачку сигарет с фильтром, зажигалку Конни в золотом кожаном футляре и большую коробку кухонных спичек с лежащим на ней автоматом "Глок". Стреляные гильзы от "Глока" были алюминиевыми и блестели на палубе, как толстые серебряные зубы.


Я услышал, как в ванной заскрипел кран, затем звук льющейся воды в душе стих в кабинке. Хелен толкнула дверь ванной, и я увидел, как ее глаза прошлись вверх и вниз по фигуре кого-то внутри.


"Надевайте халат и выходите сюда, мэм", - сказала она.


"Не волнуйся. Я услышал тебя задолго до того, как ты начал стучать внутри. Подготовьте для меня отчет, пожалуйста. Мой телефон вышел из строя", - сказал голос Конни Дешотель.


Хелен подняла розовый халат с туалетного бачка и швырнула его в Конни.


"Тащите свою задницу сюда, мэм", - сказала она.


Мгновение спустя Конни появилась в спальне, приглаживая расческой мокрые волосы на голове. Она не пользовалась косметикой, но ее лицо было спокойным, бесстрастным, румяным после теплого душа.


"Я не знаю, смогу ли я это доказать, Дэйв, но я думаю, что ты послал этого человека за мной", - сказала она.


"Ты уговорил Ремету уволиться, а потом напоил его", - сказал я.


"Он пытался изнасиловать меня, ты идиот. Я достала пистолет из сумки и выстрелила в него через дверь. Иначе я был бы мертв ". Затем она сказала "Боже!" сквозь зубы и пошла мимо нас, как будто мы были лишь второстепенными элементами в ее жизни. Ее тапочки оставили следы крови Реметы на полу.


Хелен толкнула ее в грудь пальцами. "Ты загрязняешь место преступления. Ты ничего не предпринимай, пока мы тебе не скажем ", - сказала она.


"Прикоснись ко мне еще раз, и тебе зарядят батарейку", - сказала Конни.


"Что?"


"Я главный юрисконсульт Луизианы. Тебе это вообще знакомо? Психопат пытался изнасиловать и содомизировать меня. Ты думаешь, я позволю тебе прийти сюда и обращаться со мной как с преступником? А теперь убирайся с моего пути ".


Лицо Хелен пылало от гнева, кусок хряща выступал на ее челюсти. Но ни слова не слетело с ее губ.


"Ты что, не только глуп, но и глух? Я сказала тебе убраться с моего пути", - сказала Конни.


Хелен держала дробовик наготове и вытолкнула Конни через боковую дверь на палубу. "Сядь на этот стул, ты, чопорная сучка", - сказала она и, защелкнув наручник на левом запястье Конни, зацепила другой конец за ручку огромного глиняного горшка, в котором была посажена бугенвиллея.


"Вы помещаете меня под арест? Я надеюсь, что это так, потому что я собираюсь гарантировать, что ты будешь жить в нужде всю оставшуюся жизнь ", - сказала Конни.


"Нет, я запрещаю вам посещать место преступления. Ты хочешь мою работу, ты можешь ее получить", - сказала Хелен.


Я слышал, как в болоте сверкает молния и капли дождя барабанят по жестяной крыше. Хелен начала набирать цифры на своем мобильном телефоне, затем она ударила телефон о стену.


"Я не могу дозвониться. Я выйду на улицу", - сказала она.


Я последовал за ней в гостиную.


"Успокойся", - сказал я.


"Она собирается идти".


"По убийству нет срока давности. Рано или поздно мы ее поймаем ".


"Этого недостаточно. Когда они разносят кого-то на части, принимают душ, а потом набивают тебе морду, этого недостаточно. Этого и близко недостаточно", - сказала она.


Я положил руку ей на плечо, но она отступила от меня. "Просто позволь мне делать мою работу. Не все в этом мире являются членами "ходячих раненых", - сказала она, вскинула ствол дробовика к плечу, толкнула сетчатую дверь и вышла на крыльцо, набирая большим пальцем цифры на своем мобильном телефоне.


Я вернулся через спальню на террасу. Конни Дешель смотрела вдаль, возможно, на цаплю, или на свои планы на будущее, или, возможно, ни на что.


"Когда вы с Джимом Гейблом убили мою мать, она вернула себе фамилию по мужу", - сказал я.


"Прошу прощения?" Сказала Конни.


"Прямо перед смертью она сказала вам, что ее звали Мэй Робишо. Вы все забрали ее жизнь, Конни, но она вернула свою душу. У нее было такое мужество, о котором вы с Джимом Гейблом и мечтать не могли ".


"Если вы хотите обвинить меня в преступлении, это ваша прерогатива. В противном случае, пожалуйста, заткнись ".


"Ты когда-нибудь задумывался о том, что лежит за гробом?"


"Да. Черви. Не могли бы вы снять наручники и держать эту нелепую женщину подальше от меня?"


Я смотрел в ее глаза, на выгоревшие на солнце кончики ее мокрых волос, на здоровый блеск ее кожи. Не было никакой темной ауры, окружающей голову, никакого бугристого нароста, обвивающего своими щупальцами дух, никакой виноватой попытки избежать обвинительного заключения в моем взгляде. Она была одной из тех, кто мог вставать рано и отдохнувшим по утрам, готовить чай и тосты с маслом и разжигать печи в Дахау.


Я отказался от этого. Я больше не мог смотреть на ее лицо. В глазах Конни Дешотель когда-то отразился образ моей матери, умирающей на полоске замерзшей земли между полями сахарного тростника, поскрипывающего ото льда, чей стук на ветру был, вероятно, последним звуком, который когда-либо слышала моя мать. Что бы Конни ни делала или ни видела тем зимним днем давным-давно, для нее ничего не значило, и когда я посмотрел в ее моральную пустоту, мне захотелось убить ее.


Я повернулся к ней спиной, облокотился на перила террасы и посмотрел на дождь, падающий на озеро. Краем глаза я увидел, как она вытряхнула сигарету из пачки и сунула ее в рот. Затем она взяла свою зажигалку, ту, которую, вероятно, подарил ей Джим Гейбл, и несколько раз сухо щелкнула ею. Она положила его на стол и наклонилась вперед, ее стул из красного дерева заскрипел под ней, и потянулась за коробком кухонных спичек, на котором лежал автоматический "Глок", из которого она убила Джонни Ремету.


Одновременно я услышал, как Хелен Суало сказала: "Эй, Дэйв, офис шерифа Сент-Мартина пытается подключиться к тебе. Клит уходит в эру..."


Это было все, что она смогла сделать. Когда она подошла к двери, то увидела, как рука Конни Дешотель подняла "Глок", чтобы дотянуться до коробки кухонных спичек.


Незажженная сигарета с фильтром все еще торчала у Конни изо рта, когда Хелен снесла ей большую часть головы.


Эпилог


Дж ОННИ РЕМЕТА взял вину за смерть Конни Дешотел. Это было нетрудно устроить. На самом деле, Джонни упростил задачу. Его урезанный Ремингтон уже был набит вдвое большими баксами. Я выпустил одну пулю в деревья, сунул дробовик ему под грудь, и пусть коронер, полиция штата и помощники шерифа из прихода Святого Мартина приходят к своим собственным выводам.


Это было нечестно, конечно, но я не думаю, что это было бесчестно. На самом деле, это, вероятно, спасло карьеру Хелен Суало. Кроме того, печатным и электронным СМИ понравилась история, которую мы создали для них, и кто мог быть настолько недобрым, чтобы разубедить их в их романтических фантазиях? Конни Дешотель была гораздо симпатичнее в роли героини "синих воротничков" в смерти, чем корыстного политического функционера, которым она была при жизни.


Моя собственная роль в ее смерти была не из тех, о которых мне хотелось думать. Я задавался вопросом, почему я не снял наручники с Конни и не позволил ей выйти на улицу, подальше от места преступления, подальше от любых других столкновений с Хелен. Не было никаких доказательств, опровергающих ее утверждение о том, что Ремета пыталась напасть на нее. На самом деле, в то время я верил, как верю и сейчас, что она, возможно, сказала правду.


Было ли естественно повернуться спиной к убийце моей матери, зная, что пистолет лежит в десяти дюймах от ее руки? Или я был намеренно неосторожен? Возраст принес мне несколько даров, но одним из них была степень смирения, по крайней мере, достаточная для того, чтобы я больше не чувствовал себя обязанным вести свой собственный учет и мог передать это ужасное бремя своей Высшей Силе.


Было уже поздно, когда парамедики, коронер, приходские помощники шерифа и полиция штата наконец завершили свою работу в лагере Конни Дешотель на озере Фосс-Пойнт. Солнце опустилось за горизонт на западе, и зеленая аура над лесистым краем болота поднималась в небо. Я слышал, как шлепаются аллигаторы и кричат нутрии в ответ на затопленных деревьях, а когда взошла луна, окуни начали нападать на насекомых в центре озера, покрывая поверхность озера водяными кольцами.


Я совсем забыл о звонке из Департамента шерифа округа Сент-Мартин. Я воспользовался мобильным телефоном Хелен и связался с ночным помощником шерифа в тюрьме.


"Кто-то звонил ранее. Проблема с Клетом Перселом, - сказал я.


"Сукин сын сеет хаос по всему изолятору. Либо ты его утихомириваешь, либо он попадет в аварию с бейсбольной битой ".


"Соедини его", - сказал я.


"Ты что, спятил?"


"Как бы вы отнеслись к тому, чтобы он провел шесть месяцев с вами, ребята?" Я спросил.


Последовала короткая пауза. "Подождите", - ответил помощник шерифа.


Несколько мгновений спустя я услышал, как открылась дверь камеры и звякнули цепи на поясе или ногах.


"Алло?" Хрипло сказал Клит.


"Ты собираешься сказать мне, что это сейчас?" Я сказал.


"Когда я брал Passion в Анголу на прошлых выходных? На ужин с Летти и их родственниками? На ней был плащ и эта бандана вокруг шеи. Снаружи было два бандита, а внутри сидела матрона, но никто особо не соображал. Летти и Пассион заходили в туалет и выходили из него. Ты понимаешь, к чему я клоню?"


"Что ты хочешь мне сказать, Клит?"


"На обратном пути домой Страсть была похожа на кого-то, кого я не знал. Сбитый с толку. Плачет. Смотрю в боковое окно в темноту. Я сказал ей, что буду там, когда Летти подойдет к столу. Она сказала, что не собирается возвращаться в Дом смерти. Просто так. Никаких объяснений."


Я слышал, как он дышит в трубку, как позвякивают его цепи.


"Я думаю, они оба сделали свой выбор. Я думаю, пришло время оставить это в покое", - сказал я.


"Ты должен дать мне ответ получше этого", - сказал он.


Но у меня не было лучшего ответа. Я услышал, как Клит уронил трубку и позволил ей раскачиваться на шнуре у стены. Затем кто-то собрал его и положил обратно в подставку.


После того, как я вернулся домой, снова пошел дождь. В тот вечер я не слушал ни радио, ни телевизор, и в десять минут первого после полуночи надел плащ и шляпу, спустился в магазин "Наживка" и включил гирлянду огней над причалом, а также прожекторы, освещавшие протоку, и все лампы в каждом уголке магазина. Я варила кофе, мыла полы, нарезала хлеб для сэндвичей, перебирала четки на пальцах и слушала, как дождь барабанит по крыше, пока он не стал единственным звуком в моей голове. Потом я понял, что слушаю больше не дождь, а град, который отскакивал и дымился на причале и таял в белых нитях прожекторов, и мне захотелось навсегда остаться в освещенном, прохладном блеске магазина "Док и приманки", и оставить Бутси и Алафэр там, со мной, и позволить остальному миру продолжать свою моду, свои города, торговлю и бесчеловечность, пойманные в ловушку между утром и чернотой деревьев.


Но это был я, кто не оставил бы мир в покое. На следующий день я поехал к дому Лабишей, и высокий мулат с ярко-желтыми волосами, которого я никогда раньше не видел, сказал мне, что Passion находится в ночном клубе, готовящемся к открытию. На нем были усы и двухцветные ботинки с кисточками, темно-синие брюки zoot с белой строчкой, черная ковбойская рубашка на пуговицах с красными цветами и соломенная шляпа плантатора, сдвинутая набекрень на голове. "Как она себя чувствует?" Я сказал.


"Зарубите ее", - сказал он.


"Простите, но кто вы такой?"


"Какое тебе дело, Джек?" - сказал он и закрыл дверь у меня перед носом.


Пикап Passion был единственным транспортным средством на парковке ночного клуба. Я вошел в боковую дверь и увидел женщину за антикварным пианино у задней стены. Она была полностью поглощена своей музыкой и не знала, что в здании был кто-то еще. Ее мощные руки поднялись и расширились в силуэте, когда она водила пальцами вверх и вниз по пожелтевшим клавишам. Я не мог определить пьесу, которую она играла, но стиль был безошибочным. Это были Альберт Аммонс, Джерри Ли Льюис и Мун Маллиган; это было в казематах к югу от пятьдесят лет назад; это были мемфисские и техасские R & B, которые могли разбить ваше сердце.


Женщина за пианино была одета в джинсы и футболку LSU. Полоса золотого солнечного света упала на ее шею, как меч, и на ее шее была вытатуирована красная роза внутри пучка зеленых листьев.


Она закончила свою песню, затем, казалось, осознала, что кто-то стоит у нее за спиной. Она оставалась очень неподвижной, ее волосы поднимались на шее от дуновения вентилятора, затем закрыла крышку на клавишах пианино.


"Ты чего-нибудь хочешь?" сказала она, не оборачиваясь.


"Нет. Не совсем, - ответил я.


"Ты понял это?"


"Как говорит Клит Персел: "Что я знаю?"


"Ты плохо думаешь обо мне?"


"Нет".


"Моя сестра была храброй. Намного храбрее меня ", - сказала она.


"Чувак у твоего дома выглядит так, как будто он в жизни".


"Это жизнь, не так ли?"


"Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь исполнял "Pine Top's Boogie" так хорошо, как ты. Не недооценивай себя, детка, - сказал я, сжал ее плечо и вышел на улицу, на солнечный свет.


У этой истории есть только краткий постскриптум, и он не очень драматичный. Вчера по почте пришла посылка, завернутая в белую мясницкую бумагу. В нем был старый альбом для вырезок в выцветшей от воды фиолетовой обложке и конверт, приклеенный скотчем поперек обложки. В письме говорилось следующее:


Дорогой мистер Робишо,


В приложении, пожалуйста, найдите предмет, который, очевидно, принадлежал вашей матери. Когда кварталы снесли, мой отец, который был добр и вдумчив по отношению к своим рабочим, как белым, так и неграм, поместил некоторое количество таких личных вещей в сарай для хранения, независимо от того, что писали о нем его недоброжелатели.


В мои обязанности не входит хранить выброшенные памятные вещи людей, для которых они, очевидно, не имели большого значения. Честно говоря, вы оказались большим разочарованием. Вы запятнали имя моего мужа, и меня не удивит, что вы ответственны за слух о том, что я намеренно впустила убийцу в свой дом, чтобы избавиться от своего мужа. Я понимаю, ты потратил большую часть своей жизни на пьянство. Возможно, вам следует обратиться за помощью.


С уважением, Кора Гейбл


Я пролистала страницы альбома для вырезок, набитые фотографиями, открытками, корешками билетов, запечатанными прядями волос и прессованными цветами, которые были приклеены на место с помощью кисточки и банки. Там была свадебная фотография ее и Большого Олдоса, сделанная перед кирпичным собором в Аббевилле; меню из ресторана в старом отеле Jung в Новом Орлеане, где они с Большим Элом провели медовый месяц; газетная статья из Daily Iberian о моем возвращении из Вьетнама; еще одна статья о моем окончании Полицейской академии Нового Орлеана.


Следующие десять страниц, единственные оставшиеся в книге, были заполнены статьями из Times-Picayune и Daily Iberian о моей карьере. На обратной стороне папки она вклеила мою газетную фотографию в форме, опирающуюся на трость, а под ней мою фотографию, сделанную в третьем классе католической начальной школы. Она создала рамку вокруг двух фотографий, приклеив полоски розовой ленты по краям папки.


Моя мать была практически неграмотной и, вероятно, не была уверена в содержании многих статей, которые она сохранила. Она также не смогла сделать пометки в своем альбоме для вырезок, чтобы указать, что эти статьи значат для нее. Но я знала, кем была моя мать. Она сказала это своим убийцам перед смертью. Ее звали Мэй Робишо.


И я был ее сыном.


ОБ АВТОРЕ


Обладатель двух премий "Эдгар" ДЖЕЙМС ЛИ БЕРК является автором девятнадцати романов, в том числе бестселлеров "Нью-Йорк Таймс " "Сансет Лимитед", "Симаррон Роуз", "Музыкальный автомат Кадиллак", "Горящий ангел" и , издаваемых в "Джем". Он живет со своей женой в Миссуле, штат Монтана, и Новой Иберии, штат Луизиана.


***