# Обманщик

Фредерик Форсайт

ОБМАНЩИК


Фредерик Форсайт


Пролог


Летом 1983 года тогдашний шеф британской секретной разведывательной службы санкционировал формирование, вопреки определенной внутренней оппозиции, нового отдела.


Оппозиция исходила в основном от устоявшихся отделений, почти у всех из которых были территориальные владения, разбросанные по всему миру, поскольку новое отделение было спроектировано так, чтобы иметь широкую юрисдикцию, которая охватывала бы традиционные границы.


Толчком к созданию послужили два источника. Одним из них было бурное настроение в Вестминстере и Уайтхолле, и особенно внутри правящего консервативного правительства, после успеха Великобритании в Фолклендской войне в прошлом году. Несмотря на военный успех, этот эпизод оставил после себя один из тех беспорядочных, а иногда и оскорбительных споров по этому вопросу: почему мы были так застигнуты врасплох, когда аргентинские войска генерала Гальтьери высадились в Порт-Стэнли?


Спор между департаментами продолжался более года, неизбежно сведясь к обвинениям и встречным обвинениям на уровне "нас-не-предупреждали-да-вас-предупреждали". Министр иностранных дел лорд Кэррингтон счел себя обязанным подать в отставку. Несколько лет спустя Соединенные Штаты будут охвачены аналогичным скандалом после уничтожения рейса Pan American над Локерби, когда одно агентство заявило, что оно выпустило предупреждение, а другое заявило, что оно его не получало.


Вторым толчком стало недавнее прибытие к власти, на пост генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза, Юрия В. Андропова, который в течение пятнадцати лет был председателем КГБ. Благоприятствуя своему старому ведомству, правление Андропова вызвало всплеск все более агрессивного шпионажа и “активных мер” КГБ против Запада. Было известно, что Андропов высоко ценил среди активных мер использование дезинформации — распространение уныния и деморализации путем использования лжи, агентов влияния и покушения на репутацию, а также путем посева раздора среди союзников с помощью насаждаемой лжи.


Миссис Тэтчер, которая в то время заслужила присвоенный ей советами титул Железной леди, придерживалась мнения, что в эту игру могут играть двое, и указала, что она не побледнеет при мысли о том, что собственное разведывательное управление Великобритании предложит Советам небольшую ответную партию.


Новому разделу было присвоено многозначительное название: Обман, дезинформация и психологические операции. Конечно, название было сразу сокращено до Ди-Ди и Psy Ops, а оттуда просто до Ди-Ди.


В ноябре был назначен новый руководитель отдела. Точно так же, как человек, отвечающий за оборудование, был известен как Интендант, а человек, отвечающий за юридическое подразделение, как Юрист, новый глава Ди-Ди был назван каким-то остряком в столовой Обманщиком.


Оглядываясь назад — этот драгоценный дар, гораздо более распространенный, чем его аналог, предвидение, — шеф, сэр Артур, мог подвергнуться критике (и позже подвергся) за свой выбор: не карьерист из главного офиса, привыкший к осмотрительности, требуемой от настоящего государственного служащего, а бывший полевой агент, выхваченный из восточногерманского бюро.


Этим человеком был Сэм Маккриди, и он руководил отделом в течение семи лет. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Поздней весной 1991 года в центре Уайтхолла состоялся разговор. ...


Молодой помощник поднялся из-за своего стола в приемной с натренированной улыбкой. “Доброе утро, сэр Марк. Постоянный заместитель госсекретаря попросил, чтобы вас сразу провели внутрь ”.


Он открыл дверь в личный кабинет постоянного заместителя министра иностранных дел и по делам содружества — FCO — и провел посетителя через него, закрыв за ним дверь. Постоянный заместитель госсекретаря сэр Роберт Инглис поднялся с приветственной улыбкой.


“Заметьте, мой дорогой друг, как хорошо, что вы пришли”.


Вы не станете, пусть и недавно, шефом Секретной разведывательной службы, или SIS, без того, чтобы не развить в себе определенную настороженность, столкнувшись с такой теплотой со стороны относительно незнакомого человека, который явно собирается обращаться с вами, как с кровными братьями. Сэр Марк приготовился к трудной встрече.


Когда он сел, высокопоставленный государственный служащий Министерства иностранных дел страны открыл потрепанную красную коробку для отправки сообщений, лежащую на его столе, и достал папку цвета буйволовой кожи, отличающуюся красным диагональным крестом, идущим из угла в угол.


“Вы совершили обход своих станций и, несомненно, поделитесь со мной своими впечатлениями?” он спросил.


“Конечно, Роберт — в должное время”.


За сверхсекретным файлом сэра Роберта Инглиса последовала книга в красной бумажной обложке, скрепленная у корешка черным пластиковым спиральным переплетом.


“Я, ” начал он, “ прочитал ваши предложения, ‘Сестренка в девяностых’, в сочетании с последним списком покупок координатора разведки. Вы, кажется, самым тщательным образом выполнили его требования ”.


“Спасибо тебе, Роберт”, - сказал Шеф. “Тогда могу ли я рассчитывать на поддержку Министерства иностранных дел?”


Улыбка дипломата могла бы выиграть призы в американском игровом шоу.


“Мой дорогой Марк, у нас нет трудностей с подачей ваших предложений. Но есть всего несколько моментов, которые я хотел бы обсудить с вами.”


Вот оно, подумал Шеф SIS.


“Могу ли я считать, например, что эти дополнительные станции за границей, которые вы предлагаете, были согласованы с Казначейством, и необходимые денежные средства отложены в чьем-то бюджете?”


Оба мужчины хорошо знали, что бюджет для управления Секретной разведывательной службой не полностью поступает из Министерства иностранных дел. Действительно, из бюджета FCO выделяется лишь небольшая часть. Реальная стоимость почти невидимой SIS, которая, в отличие от американского ЦРУ, ведет себя крайне сдержанно, распределяется между всеми министерствами, занимающимися расходованием средств в правительстве. Распространение распространяется по всем направлениям, включая даже маловероятное Министерство сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия — возможно, на том основании, что однажды они могут захотеть узнать, сколько трески исландцы вывозят из Северной Атлантики.


Поскольку ее бюджет распределен так широко и так хорошо спрятан, Министерство внутренних дел не может “надавить” на SIS угрозой удержания средств, если пожелания Министерства внутренних дел не будут выполнены.


Сэр Марк кивнул. “Здесь нет никакой проблемы. Координатор и я увидели Казначейство, объяснили позицию (которую мы согласовали с Кабинетом министров), и Казначейство выделило необходимые денежные средства, спрятанные в бюджетах на исследования и разработки наименее вероятных министерств ”.


“Превосходно”, - просиял Постоянный заместитель госсекретаря, чувствовал он это или нет. “Тогда давайте обратимся к тому, что действительно входит в мою компетенцию. Я не знаю, какова ваша штатная позиция, но мы сталкиваемся с некоторыми трудностями в отношении укомплектования расширенной Службы, которая возникнет в результате окончания холодной войны и освобождения Центральной и Восточной Европы. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


Сэр Марк точно знал, что он имел в виду. Фактический крах коммунизма за предыдущие два года менял дипломатическую карту земного шара, и быстро. Дипломатический корпус рассчитывал на расширение возможностей прямо в Центральной Европе и на Балканах, возможно, даже на мини-базирование в Латвии, Литве и Эстонии, если они добьются независимости от Москвы. Исходя из этого, он предполагал, что, поскольку холодная война теперь лежит в морге, положение его коллеги в секретной разведке будет прямо противоположным: сокращение штата. Сэр Марк не потерпел ничего из этого.


“Как и у вас, у нас нет альтернативы, кроме как вербовать. Если оставить вербовку в стороне, то только обучение займет шесть месяцев, прежде чем мы сможем привести нового человека в Century House и отпустить опытного для службы за границей ”.


Дипломат перестал улыбаться и серьезно наклонился вперед. “Мой дорогой Марк, именно в этом суть дискуссии, которую я хотел провести с тобой. Распределение площадей в наших посольствах, и кому”.


Сэр Марк внутренне застонал. Ублюдок целился в пах. Хотя FCO не может “достать” SIS по бюджетным соображениям, у него всегда есть один козырь, готовый к игре. Подавляющее большинство офицеров разведки, работающих за границей, делают это под прикрытием посольства. Это делает посольство их хозяином. Нет распределения работы “для прикрытия” — нет публикации.


“И каков твой общий взгляд на будущее, Роберт?” он спросил.


“Боюсь, в будущем мы просто не сможем предлагать должности некоторым из ваших коллег... колоритные сотрудники. Офицеры, чье прикрытие явно раскрыто. Операторы с медными табличками. Во времена холодной войны это было приемлемо; в новой Европе они бы торчали, как больные пальцы. Нанести оскорбление. Я уверен, ты можешь это видеть ”.


Оба мужчины знали, что агенты за границей делятся на три категории. “Нелегальные” агенты не находились под прикрытием посольства и не были заботой сэра Роберта Инглиса. Сотрудники, служившие в посольстве, были либо “заявлены”, либо “необъявлены”.


Объявленный офицер, или оператор с медной табличкой, был тем, чья реальная функция была широко известна. В прошлом наличие такого офицера разведки в посольстве было похоже на мечту. По всему коммунистическому миру и странам Третьего мира диссиденты, недовольные и все остальные, кто хотел, точно знали, к кому прийти и излить свои горести, как к отцу-исповеднику. Это привело к богатому сбору информации и нескольким эффектным перебежчикам.


Высокопоставленный дипломат говорил о том, что ему больше не нужны такие офицеры и он не будет предлагать им места. Он посвятил себя поддержанию прекрасной традиции своего департамента по умиротворению любого, кто не родился британцем.


“Я слышу, что ты говоришь, Роберт, но я не могу и не буду начинать свой срок на посту главы SIS с чистки старших офицеров, которые служили долго, преданно и хорошо”.


“Найдите для них другие должности”, - предложил сэр Роберт. “Центральная и Южная Америка, Африка...”


“И я не могу отправить их в Бурунди, пока они не выйдут на пенсию”.


“Значит, кабинетная работа. Здесь, у себя дома”.


“Вы имеете в виду то, что называется "непривлекательные занятия", ” сказал Шеф. “Большинство не примет их”.


“Тогда они должны досрочно уйти в отставку”, - спокойно сказал дипломат. Он снова наклонился вперед. “Марк, мой дорогой друг, это не подлежит обсуждению. В этом со мной будут Пятеро Мудрецов, будьте уверены в этом, поскольку я сам один из них. Мы согласимся на солидную компенсацию, но ... ”


Пять мудрецов - постоянные заместители министров Кабинета министров, Министерства иностранных дел, Министерства внутренних дел, Министерства обороны и Казначейства. Среди них эти пятеро обладают огромной властью в коридорах правительства. Среди прочего они назначают (или рекомендуют премьер-министру, что почти одно и то же) начальника SIS и генерального директора Службы безопасности MI-5.


Сэр Марк был глубоко несчастен, но он достаточно хорошо знал реалии власти. Ему пришлось бы уступить. “Очень хорошо, но мне понадобится руководство по процедурам”.


Он имел в виду, что ради своего положения среди собственного персонала он хотел, чтобы его явно отвергли. Сэр Роберт Инглис был экспансивен; он мог себе это позволить.


“Руководство будет получено немедленно”, - сказал он. “Я попрошу других Мудрецов провести слушание, и мы установим новые правила для нового стечения обстоятельств. Что я предлагаю, так это то, что вы инициируете, в соответствии с новыми правилами, которые будут вынесены, то, что юристы называют "коллективным иском’ и, таким образом, устанавливаете количество образцов ”.


“Коллективный иск? Образец считается? О чем ты говоришь?” - спросил сэр Марк.


“Прецедент, мой дорогой Марк. Единственный прецедент, который затем будет действовать для всей группы ”.


“Козел отпущения?”


“Неприятное слово. Ранний выход на пенсию с широкими пенсионными правами вряд ли можно назвать виктимизацией. Вы берете одного офицера, чей досрочный уход можно было бы предусмотреть без возражений, проводите слушание и тем самым создаете свой прецедент ”.


“Один офицер? У тебя был кто-нибудь на примете?”


Сэр Роберт сцепил пальцы домиком и уставился в потолок.


“Ну, всегда есть Сэм Маккриди”.


Конечно. Обманщик. С момента своего последнего проявления энергичной, хотя и несанкционированной инициативы в Карибском бассейне тремя месяцами ранее сэр Марк знал, что Министерство иностранных дел рассматривает его как своего рода выпущенного на волю Чингисхана. Действительно, странно. Такой... помятый парень.


* * *


Сэра Марка отвезли обратно через Темзу в его штаб-квартиру, Сенчури-Хаус, в настроении глубокого самоанализа. Он знал, что старший государственный служащий в Министерстве иностранных дел не просто “предложил” уход Сэма Маккриди — он настаивал на этом. С точки зрения Шефа, он не мог бы выбрать более сложное требование.


В 1983 году, когда Сэма Маккриди выбрали главой нового отдела, сэр Марк был заместителем контролера, современником Маккриди и всего на один ранг выше его. Ему нравился изворотливый, непочтительный агент, которого сэр Артур назначил на новый пост, — впрочем, как и почти всем.


Вскоре после этого сэра Марка отправили на Дальний Восток на три года (он свободно говорил на китайском языке), и он вернулся в 1986 году, чтобы получить повышение до заместителя начальника. Сэр Артур ушел в отставку, и новый шеф сел в горячее кресло. Сэр Марк сменил него на этом посту в январе прошлого года.


Перед отъездом в Китай сэр Марк, как и другие, предположил, что Сэм Маккриди долго не протянет. Обманщик, по крайней мере, так гласила полученная мудрость, был слишком необработанным алмазом, чтобы легко справиться с внутренней политикой Century House.


Во-первых, он думал в то время, что ни одно из региональных отделений не отнесется благосклонно к новому человеку, пытающемуся действовать на их ревниво охраняемых территориях. Будут войны за территорию, справиться с которыми сможет только непревзойденный дипломат, и какими бы другими талантами он ни обладал, Маккриди никогда не считался таковым. С другой стороны, несколько неряшливый Сэм вряд ли вписался бы в мир безупречно скроенных старших офицеров, большинство из которых были выпускниками эксклюзивных государственных школ Великобритании.


К своему удивлению, сэр Марк, вернувшись, обнаружил Сэма Маккриди цветущим, как вошедшее в поговорку лавровое дерево. Казалось, он был способен снискать завидную и абсолютную лояльность своих сотрудников, не оскорбляя при этом даже самых несгибаемых руководителей территориальных отделов, когда просил об одолжении.


Он мог говорить на жаргоне с другими полевыми агентами, когда они приезжали домой в отпуск или на инструктаж, и от них он, казалось, собирал энциклопедию информации, большая часть которой, без сомнения, никогда не должна была разглашаться по принципу "необходимо знать".


Было известно, что он мог выпить пива с техническими кадрами, мужчинами и женщинами, помешанными на болтах, — дух товарищества, не всегда доступный старшим офицерам, — и от них время от времени получать прослушивание телефона, перехват почты или фальшивый паспорт, в то время как другие руководители бюро все еще заполняли формы.


Все это — и другие раздражающие слабости, такие как нарушение правил и исчезновение по собственному желанию, — вряд ли привели к тому, что Истеблишмент влюбился в него. Но то, что удерживало его на месте, было простым — он доставлял товары, он обеспечивал продукт, он руководил операцией, которая обеспечивала КГБ полным запасом таблеток от несварения желудка. Итак, он остался ... до сих пор.


Сэр Марк вздохнул, вылез из своего "Ягуара" на подземной автостоянке Сенчури Хаус и поднялся на лифте в свой офис на верхнем этаже. В данный момент ему ничего не нужно делать. Сэр Роберт Инглис совещался со своими коллегами и вырабатывал "новый свод правил”, “руководство”, которое позволило бы обеспокоенному начальнику честно, но с тяжелым сердцем, сказать: “У меня нет альтернативы”.


Только в начале июня из Министерства иностранных дел и по делам Содружества поступило “указание” — или, на самом деле, эдикт, — позволившее сэру Марку вызвать к себе двух своих заместителей.


“Это чертовски жестко”, - сказал Бэзил Грей. “Разве ты не можешь бороться с этим?”


“Не в этот раз”, - сказал Шеф. “Инглис зажал удила между зубами, и, как вы видите, с ним остальные четверо Мудрецов”.


Документ, который он дал изучить двум своим заместителям, был образцом ясности и безупречной логики. В нем указывалось, что к 3 октября Восточная Германия — некогда самое жесткое и эффективное из восточноевропейских коммунистических государств - буквально прекратила бы свое существование. В Восточном Берлине не было бы посольства, Стена уже была фарсом, грозная тайная полиция, ССД, или Штази, полностью отступала, и советские войска выводились. Область, которая когда-то требовала масштабной операции SIS в Лондоне, станет второстепенным шоу, если вообще будет какое-либо шоу.


Более того, продолжала газета, что славный мистер Вацлав Гавел захватывает власть в Чехословакии, и их шпионская служба, StB, скоро будет преподавать в воскресной школе. Добавьте к этому крах коммунистического правления в Польше, Венгрии и Румынии, его грядущий распад в Болгарии, и можно было бы представить приблизительные очертания будущего.


“Что ж, ” вздохнул Тимоти Эдвардс, - приходится признать, что у нас не будет операций, которые мы использовали в Восточной Европе, или нам не понадобится там рабочая сила. В их словах есть смысл.”


“Как любезно с вашей стороны так сказать”, - улыбнулся Шеф.


Бэзил Грей он повысил себя, это был его первый шаг после назначения шефом в январе. Тимоти Эдвардс достался ему в наследство. Он знал, что Эдвардс жаждал стать его преемником через три года; знал также, что у него не было ни малейшего намерения рекомендовать его. Не то чтобы Эдвардс был глуп. Далеко не так; он был великолепен, но ...


“Они не упоминают о других опасностях”, - проворчал Грей. “Ни слова о международном терроризме, подъеме наркокартелей, частных армиях — и ни слова о распространении”.


В своей собственной статье “SIS в девяностые”, которую сэр Роберт Инглис прочитал и, по-видимому, одобрил, сэр Марк сделал акцент на изменении, а не на уменьшении глобальных угроз. На вершине этого было распространение — постоянное приобретение диктаторами, некоторые из которых были крайне нестабильны, огромных арсеналов оружия; не военных излишков, как в старые времена, а высокотехнологичного современного оборудования, ракетостроения, химических и бактериологических боеголовок, даже доступа к ядерному оружию. Но бумага, лежащая перед ним сейчас, вероломно проскользнула мимо этих вопросов.


“И что теперь происходит?” - спросил Тимоти Эдвардс.


“Что происходит, - мягко сказал Шеф, - так это то, что мы предполагаем изменение численности населения — нашего населения. Возвращаемся из Восточной Европы на родную базу”.


Он имел в виду, что старые воины холодной войны, ветераны, которые руководили своими операциями, своими активными мерами, своими сетями местных агентов из посольств к востоку от "Железного занавеса", вернутся домой — без работы. Конечно, их заменили бы, но более молодыми людьми, чья истинная профессия не была бы известна и которые незаметно смешались бы с персоналом посольства, чтобы не обидеть зарождающиеся демократии по ту сторону Берлинской стены. Вербовка, конечно, продолжалась бы — Шефу нужно было руководить Службой. Но это оставило проблему ветеранов. Куда их девать? Был только один ответ—выйти на пастбище.


“Нам придется создать прецедент”, - сказал сэр Марк. “Один прецедент, который расчистит путь для беспрепятственного перехода к досрочному выходу на пенсию для остальных”.


“Есть кто-нибудь на примете?” - спросил Грей.


“Сэр Роберт Инглис знает. Сэм Маккриди.”


Бэзил Грей уставился на него с открытым ртом. “Шеф, вы не можете уволить Сэма”.


“Никто не увольняет Сэма”, - сказал сэр Марк. Он повторил слова Роберта Инглиса. “Досрочный выход на пенсию со щедрой компенсацией вряд ли можно назвать виктимизацией”.


Он задавался вопросом, насколько тяжелыми были эти тридцать сребреников, когда римляне передали их.


“Это печально, конечно, потому что нам всем нравится Сэм”, - предсказуемо сказал Эдвардс. “Но у Шефа действительно есть Служба, которой нужно управлять”.


“Именно. Благодарю вас”, - сказал сэр Марк.


Сидя там, он впервые осознал, почему он не рекомендовал бы Тимоти Эдвардса однажды стать его преемником. Он, Вождь, сделал бы то, что должно было быть сделано, потому что это должно было быть сделано, и он возненавидел бы это. Эдвардс сделал бы это, потому что это продвинуло бы его карьеру.


“Нам придется предложить ему три альтернативных занятия”, - указал Грей. “Возможно, он возьмет одну”. В глубине души он искренне надеялся на это.


“Возможно”, - проворчал сэр Марк.


“Что у вас на уме, шеф?” - спросил Эдвардс.


Сэр Марк открыл папку, содержимое которой было результатом совещания с директором по персоналу.


“Доступные лица - это комендант учебного заведения, глава администрации / учетных записей и глава центрального реестра”.


Эдвардс слабо улыбнулся. Это должно сработать, подумал он.


Две недели спустя тема всех этих конференций бродила по его офису, в то время как его заместитель, Денис Гонт, мрачно уставился на лист перед ним.


“Все не так уж плохо, Сэм”, - сказал он. “Они хотят, чтобы ты остался. Это просто вопрос работы ”.


“Кто-то хочет, чтобы я убрался”, - решительно сказал Маккриди.


Тем летом Лондон страдал от сильной жары. Окно офиса было открыто, и оба мужчины сняли свои куртки. Гонт был в элегантной бледно-голубой рубашке от Тернбулла и Ассера; у Маккриди было кондитерское изделие от Вийеллы, ставшее пушистым от частой стирки. Более того, пуговицы не были вставлены в правильные петлицы, так что она съехала набок. Гаунт подозревал, что к обеденному перерыву какая-нибудь секретарша заметила бы ошибку и исправила ее с большим придыханием. Женщины из "Сенчури Хаус", казалось, всегда хотели что-то сделать для Сэма Маккриди.


Это сбило Гонта с толку, дело Маккриди и дам. Это сбило с толку всех, если уж на то пошло. Он, Денис Гонт, при росте шесть футов, превосходил своего босса на два дюйма. Он был блондином, симпатичным и, как холостяк, не брезговал фиалкой, когда дело касалось дам.


Его начальник был среднего роста, среднего телосложения, с редеющими каштановыми волосами, обычно растрепанными, и в одежде, которая всегда выглядела так, как будто он в ней спал. Он знал, что Маккриди овдовел несколько лет назад, но так и не женился повторно, предпочитая, очевидно, жить одному в своей маленькой квартирке в Кенсингтоне.


Должен же быть кто-то, размышлял Гаунт, кто убирал бы его квартиру, мыл посуду и стирал белье. Возможно, поденщица. Но никто никогда не спрашивал, и никому никогда не говорили.


“Конечно, ты мог бы взяться за одну из этих работ”, - сказал Гонт. “Это выбило бы почву у них прямо из-под ног”.


“Денис”, - мягко ответил Маккриди, - “Я не школьный учитель, я не бухгалтер, и я не чертов библиотекарь. Я собираюсь заставить этих ублюдков выслушать меня ”.


“Это могло бы изменить ситуацию”, - согласился Гонт. “Правление не обязательно захочет согласиться с этим”.


Слушание в Сенчури Хаус началось, как всегда, в понедельник утром, и проходило в конференц-зале этажом ниже кабинета шефа.


В кресле сидел заместитель начальника Тимоти Эдвардс, безупречный, как всегда, в темном костюме "Блейдс" и галстуке колледжа, человек, которого шеф выбрал для вынесения требуемого вердикта. По бокам от него находились Контролер внутренних операций и Контролер Западного полушария. В одном конце комнаты сидел директор по персоналу, рядом с молодым клерком из отдела записей, перед которым лежала большая стопка папок.


Сэм Маккриди вошел последним и сел в кресло лицом к столу. В пятьдесят один год он все еще был стройным и выглядел подтянутым. В остальном он был из тех людей, которые могут пройти незамеченными. Это было то, что делало его в свое время таким хорошим, таким чертовски хорошим. Это, и то, что было у него в голове.


Они все знали правила. Откажитесь от трех “непривлекательных занятий”, и они имели право потребовать от вас досрочного выхода на пенсию. Но у него было право на слушание, чтобы привести доводы в пользу изменения.


Он привел с собой, чтобы выступить от его имени, Дениса Гонта, младше его на десять лет, которого он за пять лет поднял на второе место под своим началом. Он рассчитывал, что Денис, с его ослепительной улыбкой и школьным галстуком, сможет справиться с ними лучше, чем он сам.


Все мужчины в комнате знали друг друга и называли по имени, даже клерк из Архива. Это традиция Сенчури Хаус, возможно, потому, что это такой закрытый мир, что каждый может называть всех по именам, за исключением Шефа, которого называют “Сэр” или “Шеф” в лицо и “Мастер” или другими словами за его спиной. Дверь закрылась, и Эдвардс кашлянул, призывая к тишине. Он бы так и сделал.


“Хорошо. Мы здесь для того, чтобы изучить заявление Сэма об изменении приказа головного офиса, которое не равносильно удовлетворению жалобы. Согласен?”


Все согласились. Было установлено, что Сэм Маккриди не имел претензий, поскольку правила были соблюдены.


“Денис, я полагаю, ты собираешься говорить от имени Сэма?”


“Да, Тимоти”.


SIS была основана в ее нынешнем виде адмиралом сэром Мэнсфилдом Гуммингом, и многие из ее внутренних традиций (хотя и не фамильярность) все еще имеют смутный морской привкус. Одним из них является право мужчины перед слушанием дела попросить коллегу-офицера выступить за него, право, на которое часто ссылаются.


Заявление директора по персоналу было кратким и по существу. Власть имущие решили, что хотят перевести Сэма Маккриди из Ди-Ди на новые должности. Он отказался принять любое из трех предложенных. Это было равносильно досрочному выходу на пенсию. Маккриди спрашивал, не может ли он продолжить работу в качестве главы Dee-Dee, о возвращении на поле или в отдел, который занимался полевыми операциями. Такое размещение не предлагалось. КЭД.


Денис Гонт поднялся.


“Послушайте, мы все знаем правила. И мы все знаем реалии. Это правда, что Сэм попросил не направлять его в учебное заведение, или к учетным записям, или к файлам, потому что по образованию и инстинкту он оперативник. И один из лучших, если не самый лучший.”


“Не спорю”, - пробормотал Диспетчер Западного полушария. Эдвардс бросил на него предупреждающий взгляд.


“Суть в том, - предположил Гонт, - что, если бы Служба действительно захотела, она, вероятно, смогла бы найти место для Сэма. Россия, Восточная Европа, Северная Америка, Франция, Германия, Италия. Я полагаю, что Службе следует приложить эти усилия, потому что ...”


Он подошел к человеку из Отдела записей и взял папку.


“Потому что ему осталось четыре года, чтобы уйти на пенсию в пятьдесят пять лет на полную пенсию”.


“Была предложена достаточная компенсация”, - вмешался Эдвардс. “Кто-то мог бы сказать, что он чрезвычайно щедр”.


“Из-за, ” продолжил Гонт, “ многолетней службы, преданности, часто очень неудобной, а иногда и чрезвычайно опасной. Это не вопрос денег, это вопрос того, готова ли Служба приложить усилия для кого-то из своих ”.


Он, конечно, понятия не имел о разговоре, который состоялся в предыдущем месяце между сэром Марком и сэром Робертом Инглисом в Министерстве иностранных дел.


“Я хотел бы, чтобы мы рассмотрели несколько дел, которыми занимался Сэм за предыдущие шесть лет. Начиная с этого.”


Человек, о котором они говорили, бесстрастно смотрел со своего стула в дальнем конце комнаты. Никто из присутствующих не мог догадаться о гневе, даже отчаянии, скрывающемся за этим обветренным лицом.


Тимоти Эдвардс взглянул на свои часы. Он надеялся, что это дело можно будет прекратить в течение дня. Теперь он сомневался, что это возможно.


“Я думаю, мы все это помним”, - сказал Гонт. “Дело, касающееся покойного советского генерала Евгения Панкратина. ...”


Гордость и крайнее предубеждение


## Глава 1


Май 1983


Русский полковник медленно и осторожно вышел из тени, хотя он видел и узнал сигнал. Все встречи с его британским контролером были опасны, и их следовало по возможности избегать. Но этот он попросил для себя. Ему нужно было что-то сказать, потребовать, чего нельзя было вложить в сообщение, отправленное в почтовый ящик для просроченных писем. Незакрепленный лист металла на крыше сарая вдоль железнодорожной линии хлопал и скрипел под порывами предрассветного майского ветра в том 1983 году. Он повернулся, установил источник шума и снова уставился на пятно темноты возле поворотного стола локомотива.


“Сэм?” - тихо позвал он.


Сэм Маккриди тоже наблюдал за происходящим. Он пробыл там целый час, в темноте заброшенной железнодорожной станции на окраине Восточного Берлина. Он видел, или, скорее, слышал, как прибыл русский, и все же он ждал, чтобы убедиться, что среди пыли и обломков не слышно никаких других шагов. Сколько бы раз вы это ни делали, комок в основании живота так и не исчез.


В назначенный час, убедившись, что они одни и без сопровождения, он щелкнул спичкой ногтем большого пальца, так что она вспыхнула один раз, ненадолго, и погасла. Русский увидел это и вышел из-за старой ремонтной будки. У обоих мужчин были причины предпочитать мрак, ибо один был предателем, а другой шпионом.


Маккриди вышел из темноты, чтобы русский мог его видеть, остановился, чтобы убедиться, что он тоже один, и пошел вперед.


“Евгений. Прошло много времени, мой друг.”


С расстояния пяти шагов они могли ясно видеть друг друга, установить, что не было никакой подмены, никакого обмана. Это всегда было опасностью при встрече лицом к лицу. Русского могли схватить, а затем сломать в комнатах для допросов, что позволило КГБ и восточногерманскому ССД устроить ловушку для высокопоставленного офицера британской разведки. Или сообщение русского могло быть перехвачено, и, возможно, он двигался в ловушку, а оттуда к долгой темной ночи допрашивающих и последней пуле в затылке. Мать-Россия не знала пощады к своей предательской элите.


Маккриди не обнял и даже не пожал руку. Некоторые активы нуждались в этом: личный контакт, комфорт контакта. Но Евгений Панкратин, полковник Красной Армии, будучи прикрепленным к GSFG, был человеком холодным: отчужденным, замкнутым, уверенным в своем высокомерии.


Впервые он был замечен в Москве в 1980 году проницательным атташе в британском посольстве. Это была дипломатическая функция — вежливый, банальный разговор, затем внезапное едкое замечание русского о его собственном обществе. Дипломат не подал никакого знака, ничего не сказал. Но он заметил и сообщил. Возможное. Два месяца спустя был предпринят первый пробный подход. Полковник Панкратин был уклончив, но не дал отпора. Это было оценено как положительное. Затем его направили в Потсдам, в Группу советских войск Германия, GSFG, армию численностью в двадцать две дивизии численностью в 330 000 человек, которая держала восточных немцев в рабстве, марионетку Хонеккера у власти, жителей Западного Берлина в страхе, а НАТО - в готовности к сокрушительному прорыву через Центрально-Немецкую равнину.


Маккриди взял верх; это был его участок. В 1981 году он предложил свой собственный подход, и Панкратин был принят на работу. Никакой суеты, никаких излияний внутренних чувств, к которым нужно прислушиваться и с которыми нужно соглашаться — просто прямое требование денег.


Люди предают земли своих отцов по многим причинам: обида, идеология, отсутствие продвижения по службе, ненависть к единственному начальнику, стыд за свои причудливые сексуальные предпочтения, страх быть вызванными домой с позором. Что касается русских, то обычно это было глубокое разочарование коррупцией, ложью и кумовством, которые они видели повсюду вокруг себя. Но Панкратин был настоящим наемником — он просто хотел денег. Однажды он выйдет, сказал он, но когда он это сделает, он намеревался разбогатеть. Он созвал собрание на рассвете в Восточном Берлине, чтобы поднять ставки.


Панкратин сунул руку во внутренний карман своего плаща и достал объемистый коричневый конверт, который он протянул Маккриди. Без эмоций он описал, что было внутри конверта, поскольку Маккриди спрятал посылку в своем спортивном пальто. Имена, места, сроки, готовность дивизии, оперативные приказы, передвижения, размещения, модернизация вооружения. Ключевым, конечно, было то, что Панкратин сказал о SS-20, ужасной советской ракете средней дальности мобильного запуска, каждая из ее независимо управляемых трехъядерных боеголовок была нацелена на британский или европейский город. По словам Панкратина, они двигались в леса Саксонии и Тюрингии, ближе к границе, способные протянуться по дуге от Осло через Дублин до Палермо. На Западе огромные колонны искренних, наивных людей вышли на марш под социалистическими знаменами, требуя, чтобы их собственные правительства сняли с себя защиту в качестве жеста доброй воли во имя мира.


“За это, конечно, есть цена”, - сказал русский.


“Конечно”.


“Двести тысяч фунтов стерлингов”.


“Согласен”. Это не было согласовано, но Маккриди знал, что его правительство где-нибудь это найдет.


“Это еще не все. Я понимаю, что меня готовят к повышению. Генерал-майору. И перевод обратно в Москву”.


“Поздравляю. В качестве кого, Евгений?”


Панкратин сделал паузу, чтобы до него дошло. “Заместитель директора Объединенного штаба планирования Министерства обороны”.


Маккриди был впечатлен. Иметь мужчину в центре Москвы, на улице Фрунзе, 19, было бы ни с чем не сравнимо.


“И когда я выйду, я хочу многоквартирный дом. В Калифорнии. Действует от моего имени. Возможно, Санта-Барбара. Я слышал, что там красиво”.


“Это так”, - согласился Маккриди. “Вы не хотели бы поселиться в Британии? Мы бы позаботились о тебе”.


“Нет, я хочу солнца. Из Калифорнии. И один миллион долларов, США, на моем счету там ”.


“Квартиру можно устроить”, - сказал Маккриди. “И миллион долларов — если продукт правильный”.


“Это не квартира, Сэм. Многоквартирный дом. Жить за счет арендной платы.”


“Евгений, вы просите от пяти до восьми миллионов американских долларов. Я не думаю, что у моих людей есть такие деньги, даже на ваш продукт ”.


Зубы русского блеснули под его военными усами в короткой улыбке. “Когда я буду в Москве, продукт, который я вам привезу, превзойдет ваши самые смелые ожидания. Ты найдешь деньги”.


“Давай сначала подождем твоего повышения, Евгений. Тогда мы поговорим о многоквартирном доме в Калифорнии ”.


Они расстались пять минут спустя, русский, чтобы вернуться в форме к своему рабочему месту в Потсдаме, англичанин, чтобы проскользнуть обратно через Стену на стадион в Западном Берлине. Его бы обыскали на контрольно-пропускном пункте Чарли. Посылка пересекла бы стену другим, более безопасным, но более медленным путем. Только когда оно присоединится к нему на Западе, он улетит обратно в Лондон.


Октябрь 1983


Бруно Моренц постучал в дверь и вошел в ответ на веселое “Здесь”. Его начальник был один в офисе, в своем важном вращающемся кожаном кресле за своим важным письменным столом. Он аккуратно размешивал свою первую за день чашку настоящего кофе в чашечке из костяного фарфора, поставленной внимательной фрейлейн Кеппель, опрятной старой девой, которая выполняла все его законные прихоти.


Как и Моренц, герр директор принадлежал к поколению, которое помнило конец войны и последующие годы, когда немцы обходились экстрактом цикория и только американские оккупанты и изредка британцы могли достать настоящий кофе. Больше нет. Дитер Ауст оценил свой колумбийский кофе по утрам. Он не предлагал Моренцу ничего.


Обоим мужчинам было под пятьдесят, но на этом сходство заканчивалось. Ауст был невысоким, пухлым, с великолепно подстриженной стрижкой и директором всей Кельнской радиостанции. Моренц был выше, крепыш, седовласый. Но он сутулился и, казалось, ковылял при ходьбе, коренастый и неопрятный в своем твидовом костюме. Более того, он был государственным служащим низкого или среднего ранга, который никогда не стремился к званию директора и не имел собственного важного кабинета с фрейлейн Кеппель, которая приносила ему колумбийский кофе в костяном фарфоре перед началом рабочего дня.


Сцена, когда высокопоставленный мужчина вызывает сотрудника низшего звена к себе в офис для беседы, вероятно, разыгрывалась в то утро во многих офисах по всей Германии, но область работы этих двух мужчин не была бы воспроизведена во многих других местах. Как, впрочем, и последующий разговор. Ибо Дитер Ауст был директором Кельнского отделения западногерманской секретной разведывательной службы, БНД.


На самом деле штаб-квартира БНД находится в солидном обнесенном стеной комплексе недалеко от небольшой деревни Пуллах, примерно в шести милях к югу от Мюнхена, на реке Изар на юге Баварии. Это может показаться странным выбором, учитывая, что столица страны с 1949 года находится в Бонне, в сотнях миль отсюда, на Рейне. Причина историческая. Это были американцы, которые сразу после войны создали западногерманскую шпионскую службу, чтобы противодействовать усилиям нового врага, СССР. Они выбрали главой новой службы бывшего шефа немецкой разведки военного времени Рейнхарда Гелена, и сначала она была просто известна как Организация Гелена. Американцы хотели, чтобы Гелен находился в их собственной зоне оккупации, которой, как оказалось, были Бавария и юг.


Мэр Кельна Конрад Аденауэр был тогда довольно малоизвестным политиком. Когда союзники основали Федеративную Германскую Республику в 1949 году, Аденауэр, как ее первый канцлер, основал ее маловероятную столицу в своем родном городе Бонне, в пятнадцати милях вдоль Рейна от Кельна. Почти каждое федеральное учреждение поощрялось к созданию там, но Гелен удержался, и недавно названная BND осталась в Пуллахе, где она находится по сей день. Но BND имеет отделения в каждой из столиц земель или провинций Федеративной Республики, и одним из наиболее важных из них является отделение в Кельне. Ибо, хотя Кельн не является столицей Северного Рейна—Вестфалии, которой является Дюссельдорф, он ближе всего к Бонну, и, как столица республики, Бонн является нервным центром правительства. Там также полно иностранцев, а BND занимается иностранной разведкой.


Моренц принял приглашение Ауста сесть, и ему стало интересно, что он сделал не так, если вообще что-нибудь сделал. Ответ был: "ничего".


“Мой дорогой Моренц, я не буду ходить вокруг да около”. Ауст деликатно вытер губы свежим льняным носовым платком. “На следующей неделе наш коллега Дорн уходит в отставку. Ты знаешь, конечно. Его обязанности возьмет на себя его преемник. Но он гораздо моложе, посещает разные места — попомните мои слова. Однако есть один долг, который требует от мужчины более зрелых лет. Я бы хотел, чтобы ты взял это на себя ”.


Моренц кивнул, как будто понял. Он этого не сделал. Ауст сцепил свои пухлые пальцы домиком и уставился в окно, изобразив на лице сожаление по поводу капризов своих собратьев. Он тщательно подбирал слова.


“Время от времени в этой стране бывают гости, иностранные высокопоставленные лица, которые в конце дня переговоров или официальных встреч чувствуют необходимость отвлечься ... Развлечения. Конечно, наши различные министерства рады организовать посещение прекрасных ресторанов, концерта, оперы, балета. Ты понимаешь?”


Моренц снова кивнул. Это было ясно, как божий день.


“К сожалению, есть некоторые — обычно из арабских стран или Африки, иногда из Европы, — которые довольно решительно заявляют, что предпочли бы наслаждаться женской компанией. Оплаченная женская компания”.


“Девушки по вызову”, - сказал Моренц.


“Одним словом, да. Что ж, вместо того, чтобы важные иностранные гости приставали к носильщикам отелей или водителям такси, или маячили перед освещенными красным окнами Хорнштрассе, или попадали в неприятности в барах и ночных клубах, правительство предпочитает предлагать определенный номер телефона. Поверь мне, мой дорогой Моренц, это делается в каждой столице мира. Мы не исключение”.


“У нас работают девушки по вызову?” - спросил Моренц.


Ауст был потрясен. “Бежать? Конечно, нет. Мы ими не управляем. Мы им не платим. Клиент делает это. Я также должен подчеркнуть, что мы не используем какие-либо материалы, которые мы могли бы получить, касающиеся привычек некоторых наших высокопоставленных гостей. Так называемая ‘медовая ловушка’. Наши конституционные нормы совершенно ясны и не подлежат нарушению. Мы оставляем медовые ловушки русским и, — он фыркнул, - французам.”


Он взял три тонкие папки со своего стола и протянул их Моренцу.


“Там три девушки. Разные физические типы. Я прошу тебя взять это на себя, потому что ты зрелый женатый мужчина. Просто по-доброму присматривайте за ними. Убедитесь, что они регулярно получают медицинскую помощь, поддерживают презентабельный вид. Посмотрите, уехали ли они, или нездоровы, или в отпуске. Короче говоря, если они будут доступны.


“Теперь, наконец. Возможно, при случае вам позвонит герр Якобсен. Неважно, если голос по телефону изменится — это всегда будет герр Якобсен. В соответствии со вкусами посетительницы, о которых вам расскажет Якобсен, выберите один из трех, назначьте время посещения и убедитесь, что она свободна. Якобсен перезвонит вам, чтобы уточнить время и место, которые он затем сообщит посетителю. После этого мы оставляем это на усмотрение девушки по вызову и ее клиента. На самом деле, это не обременительная задача. Это не должно мешать вашим другим обязанностям ”.


Моренц неуклюже поднялся на ноги с папками. Отлично, подумал он, покидая офис. Тридцать лет преданной работы на Службе, пять лет до пенсии, и я добираюсь до проституток-нянек для иностранцев, которые хотят провести ночь в городе.


В начале следующего месяца Сэм Маккриди сидел в затемненной комнате глубоко в подвале Сенчури Хаус в Лондоне, штаб-квартире британской секретной разведывательной службы, или SIS, которую пресса обычно ошибочно называет МИ-6; инсайдеры называют “Фирмой”. Он наблюдал за мерцающим экраном, на котором сосредоточенная мощь (или ее часть) СССР бесконечно катилась по Красной площади. Советский Союз любит проводить на этой площади каждый год два грандиозных парада: один на Первомай, а другой в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Последний состоится 7 ноября, и сегодня был восьмой. Камера оставила панораму грохочущих танков и переместилась на ряд вырезов на вершине мавзолея Ленина.


“Притормози”, - сказал Маккриди. Техник рядом с ним провел рукой по кнопкам управления, и панорамирование замедлилось. “Империя зла” президента Рейгана (он использовал это выражение позже) больше походила на дом престарелых. На холодном ветру осунувшиеся, постаревшие лица почти исчезли в воротниках их пальто, чьи загнутые края доходили до серых фетровых шляпок или меховых кепок, надетых сверху.


Самого Генерального секретаря там даже не было. Юрий В. Андропов, председатель КГБ с 1963 по 1978 год, который пришел к власти в конце 1982 года после слишком долго откладываемой смерти Леонида Брежнева, сам понемногу умирал в клинике Политбюро в Кунцево. Его не видели на публике с августа прошлого года, и никогда больше не увидят.


Черненко (который через несколько месяцев сменил Андропова) был там, наверху, вместе с Громыко, Кириленко, Тихоновым и партийным теоретиком с острым лицом Сусловым. Министр обороны Устинов был закутан в свою маршальскую шинель с достаточным количеством медалей, чтобы служить защитой от ветра от подбородка до талии. Было несколько достаточно молодых, чтобы быть компетентными — Гришин, московский партийный руководитель, и Романов, босс Ленинграда. С одной стороны был самый молодой из них, все еще аутсайдер, коренастый мужчина по имени Горбачев.


Камера поднялась, чтобы сфокусировать группу офицеров позади маршала Устинова.


“Придержи это”, - сказал Маккриди. Картинка застыла. “Вон тот, третий слева. Можете ли вы улучшить? Приблизить это?”


Техник изучил свою консоль и тщательно ее настроил. Группа офицеров подходила все ближе и ближе. Некоторые пропали из поля зрения. Тот, на кого указал Маккриди, слишком сильно отклонился вправо. Техник отбежал назад на три или четыре кадра, пока не оказался полностью в центре, и продолжал закрывать. Офицер был наполовину скрыт полным генералом ракетных войск стратегического назначения, но это были необычные для советских офицеров усы, которые довершали дело. Погоны на шинели гласили "Генерал-майор".


“Черт возьми, ” прошептал Маккриди, “ он сделал это. Он там”. Он повернулся к бесстрастному технику. “Джимми, как, черт возьми, нам раздобыть многоквартирный дом в Калифорнии?”


“Ну, короткий ответ, мой дорогой Сэм, - сказал Тимоти Эдвардс два дня спустя, - заключается в том, что мы этого не делаем. Мы не можем. Я знаю, это сложно, но я проверил это у шефа и денежных парней, и ответ таков: он слишком богат для нас ”.


“Но его продукт бесценен”, - запротестовал Маккриди. “Этот человек не просто из золота. Он - материнская жилы из чистой платины”.


“Не спорю”, - спокойно сказал Эдвардс. Он был моложе Маккриди на десять лет, высокопоставленный человек с хорошей степенью и личным состоянием. Ему едва перевалило за тридцать, а он уже помощник шефа. Большинство мужчин его возраста были счастливы возглавить иностранную станцию, рады командовать отделом, мечтая подняться до ранга контролера. И Эдвардс был как раз под верхним этажом.


“Послушайте, ” сказал он, “ шеф был в Вашингтоне. Он упомянул вашего человека, на случай, если тот получит повышение. У наших кузенов всегда был его товар с тех пор, как вы его привезли. Они всегда были в восторге от этого. Теперь, кажется, они будут счастливы завладеть им, деньгами и всем прочим ”.


“Он раздражительный, колючий. Он знает меня. Возможно, он не работает ни на кого другого ”.


“Ну же, Сэм. Ты первый, кто согласился, что он наемник. Он отправится туда, где есть деньги. И мы получим продукт. Пожалуйста, убедитесь, что передача прошла гладко ”.


Он сделал паузу и сверкнул своей самой обаятельной улыбкой.


“Кстати, шеф хочет тебя видеть. Завтра утром, в десять утра, я не думаю, что нарушу порядок, сообщив вам, что он задумал новое назначение. Сделай шаг вперед, Сэм. Давайте посмотрим правде в глаза — иногда все складывается к лучшему. Панкратин вернулся в Москву, что затрудняет тебе доступ к нему; ты ужасно долго освещал Восточную Германию. Кузены готовы взять верх, и вы получите заслуженное повышение. Возможно, письменный стол.”


“Я оперативник”, - сказал Маккриди.


“Почему бы вам не послушать, что скажет шеф”, - предложил Эдвардс.


Двадцать четыре часа спустя Сэм Маккриди был назначен главой отдела Ди-Ди и Пси-операций. ЦРУ взяло на себя управление генералом Евгением Панкратиным и его оплату.


В том августе в Кельне было жарко. Те, кто мог, отослали жен и детей на озера, в горы, леса или даже на свои виллы в Средиземном море и должны были присоединиться к ним позже. У Бруно Моренца не было дома для отдыха. Он продолжал выполнять свою работу. Его зарплата была небольшой и вряд ли увеличится, поскольку до выхода на пенсию, когда ему исполнится пятьдесят пять, оставалось три года, дальнейшее продвижение по службе было крайне маловероятным.


Он сидел в кафе на открытой террасе и потягивал из высокого бокала бочковое пиво, его галстук был расстегнут, а пиджак перекинут через спинку стула. Никто не удостоил его мимолетным взглядом. Он отказался от своего зимнего твида в пользу костюма из прозрачной ткани, который был, если уж на то пошло, еще более бесформенным. Он сидел, сгорбившись над своим пивом, и время от времени проводил рукой по своим густым седым волосам, пока они не растрепались. Он был человеком, у которого не было тщеславия в области личной внешности, иначе он бы расчесал волосы, побрился немного тщательнее, воспользовался приличным одеколоном (в конце концов, он был в городе, который изобрел его) и купил хорошо сшитый костюм. Он бы сбросил рубашку со слегка потертыми манжетами и расправил плечи. Тогда он казался бы довольно авторитетной фигурой. У него не было личного тщеславия.


Но у него были свои мечты. Или, скорее, у него были свои сны, когда-то, давным-давно. И они не были исполнены. В возрасте пятидесяти двух лет, женатый, отец двоих взрослых детей, Бруно Моренц мрачно смотрел на прохожих на улице. Если бы он знал это, он страдал от того, что немцы называют Torschlusspanik. Это слово, которое не существует ни в одном другом языке, но означает панику перед закрывающимися дверями.


За маской большого дружелюбного человека, который выполнял свою работу, получал свою скромную зарплату в конце месяца и каждый вечер возвращался домой, в лоно своей семьи, Бруно Моренц был глубоко несчастным человеком.


Он был заключен в брак без любви со своей женой Ирмтраут, женщиной довольно бычьей глупости и картошкообразных очертаний, которая с годами даже перестала жаловаться на его низкую зарплату и отсутствие продвижения по службе. О его работе она знала только то, что он работал в одном из правительственных учреждений, связанных с гражданской службой, и ей было все равно, в каком именно. Если он и был неопрятен, с потертыми манжетами и в мешковатом костюме, то отчасти потому, что Ирмтраут и это перестало волновать. Она содержала их маленькую квартирку на безликой улице в пригороде Порца в более или менее опрятном виде, и его ужин был на столе через десять минут после того, как он приходил домой, полуприкрытый, если он опаздывал.


Его дочь Уте отвернулась от обоих родителей почти сразу после окончания школы, придерживалась различных левых взглядов (ему пришлось пройти положительную проверку в офисе из-за политики Уте) и жила на корточках в Дюссельдорфе с разными хиппи, бренчащими на гитаре — Бруно никогда не мог разобраться, с кем именно. Его сын Лутц все еще был дома, вечно ссутулившись перед телевизором. Прыщавый юноша, который завалил все экзамены, которые когда-либо сдавал, теперь он ненавидел образование и мир, который им дорожил, предпочитая носить панковскую прическу и одежду в качестве своего личного протеста против общества, но останавливаясь перед тем, чтобы на самом деле согласиться на любую работу, которую общество могло бы быть готово ему предложить.


Бруно пытался; что ж, он считал, что пытался. Он сделал все, что мог, таким, каким оно было. Усердно работал, платил налоги, содержал семью, как мог, и мало веселился в жизни. Через три года — всего тридцать шесть месяцев — они отправят его на пенсию. В офисе была небольшая вечеринка, Ост произносил речь, они чокались бокалами игристого вина, и он уходил. Для чего? Он получил бы свою пенсию и сбережения от своей “другой работы”, которые он тщательно хранил на множестве средних и мелких счетов по всей Германии под различными псевдонимами. Там было бы достаточно, больше, чем кто-либо думал или подозревал; достаточно, чтобы купить дом престарелых и делать то, чего он действительно хотел. ...


За своим дружелюбным фасадом Бруно Моренц был также очень скрытным человеком. Он никогда не рассказывал Аусту или кому-либо еще на Службе о своей “другой работе” — в любом случае, это было строго запрещено и привело бы к немедленному увольнению. Он никогда не рассказывал Ирмтраут ни о чем из своей работы, ни о своих тайных сбережениях. Но это не было его настоящей проблемой — такой, какой он ее видел.


Его настоящей проблемой было то, что он хотел быть свободным. Он хотел начать снова, и, как по команде, он мог видеть, как. Ибо Бруно Моренц, будучи уже в зрелом возрасте, влюбился. По уши, по уши влюбленный. И хорошей частью было то, что Ренате, потрясающая, милая, юная Ренате, была так же сильно влюблена в него, как и он в нее.


Там, в том кафе тем летним днем, Бруно, наконец, принял решение. Он сделает это; он скажет ей. Он сказал бы ей, что намерен уехать из Ирмтраута вполне обеспеченным, досрочно уйти на пенсию, уволиться с работы и увезти ее к новой жизни с собой в дом мечты, который у них будет на его родном севере у побережья.


Настоящая проблема Бруно Моренца, поскольку он не видел этого, заключалась в том, что он не приближался, а находился в самом разгаре по-настоящему масштабного кризиса среднего возраста. Поскольку он этого не видел и поскольку он был профессиональным лицемером, никто другой этого тоже не видел.


Ренате Хаймендорф было двадцать шесть, при росте пять футов семь дюймов она была высокой брюнеткой с прекрасными пропорциями. В возрасте восемнадцати лет она стала любовницей и игрушкой богатого бизнесмена, который был в три раза старше ее, и эти отношения длились пять лет. Когда мужчина скончался от сердечного приступа, вероятно, вызванного переизбытком еды, напитков, сигар и Ренаты, он неосмотрительно не предусмотрел ее в своем завещании, что его мстительная вдова не собиралась исправлять.


Девушке удалось разграбить их дорого обставленное любовное гнездышко, лишив его содержимого, которое вместе с драгоценностями и безделушками, которые он дарил ей на протяжении многих лет, обошлось на распродаже в кругленькую сумму.


Но недостаточно, чтобы уйти на пенсию; недостаточно, чтобы позволить ей продолжать вести образ жизни, к которому она привыкла и не собиралась уходить ради секретарской работы с крошечной зарплатой. Она решила заняться бизнесом. Искусная в том, чтобы вызвать возбуждение у мужчин среднего возраста с избыточным весом, не в форме, на самом деле было только одно дело, которым она могла заняться.


Она заключила долгосрочный договор аренды квартиры в тихом и респектабельном Ханвальде, зеленом и степенном пригороде Кельна. Дома там были добротной кирпичной или каменной постройки, в некоторых случаях переоборудованные в квартиры, подобные той, в которой она жила и работала. Это было четырехэтажное каменное здание с одной квартирой на каждом этаже. Ее снимок был на втором. После переезда она провела некоторую структурную реконструкцию.


В квартире были гостиная, кухня, ванная комната, две спальни, а также прихожая и коридор. Гостиная была слева от прихожей, кухня рядом с ней. За ними, слева от прохода, который поворачивал направо из холла, находились одна спальня и ванная комната. Спальня большего размера находилась в конце коридора, так что ванная комната находилась между двумя спальными комнатами. Прямо перед дверью в большую спальню, встроенную в стену слева, находился гардероб шириной в два ярда, который занимал место рядом с ванной.


Она спала в спальне поменьше, используя большую в конце коридора в качестве рабочей комнаты. Помимо постройки гардероба, ее ремонт включал звукоизоляцию главной спальни: внутренние стены были облицованы пробковыми блоками, оклеены обоями и декорированы, чтобы скрыть их присутствие, установлены окна с двойным остеклением и толстая обивка с внутренней стороны двери. Несколько звуков из комнаты могли проникнуть наружу, чтобы потревожить соседей, что было к лучшему. Комната, с ее необычным декором и снаряжением, всегда была заперта.


В шкафу в коридоре была только обычная зимняя одежда и плащи. В других шкафах внутри рабочей комнаты был представлен широкий ассортимент экзотического нижнего белья, широкий выбор нарядов от школьницы, горничной, невесты и официантки до няни, сиделки, гувернантки, школьной учительницы, стюардессы, женщины-полицейского, Мадхен нацистского бунда, лагерной охраны и лидера скаутов, наряду с обычным кожаным и ПВХ снаряжением, набедренными повязками, накидками и масками.


В комоде обнаружился небольшой набор облачений для клиентов, которые ничего с собой не привезли, таких как одежда бойскаута, школьника и римского раба. В углу были спрятаны табурет для наказания и колодки, в то время как в сундуке лежали цепи, наручники, ремни и хлысты для верховой езды, необходимые для сцены бондажа и дисциплины.


Она была хорошей шлюхой; успешной, во всяком случае. Многие из ее клиентов регулярно возвращались. Отчасти актриса — все шлюхи должны быть отчасти актрисами — она могла воплотить желаемую фантазию своего клиента с полной убежденностью. И все же часть ее разума всегда оставалась отстраненной — наблюдающей, отмечающей, презирающей. Ничто из ее работы не трогало ее — в любом случае, ее личные вкусы были совершенно иными.


Она была в игре три года и еще через два намеревалась уйти на пенсию, привести себя в порядок всего один раз довольно серьезным образом и жить на свои инвестиции в роскошь где-нибудь далеко.


В тот день раздался звонок в ее дверь. Она встала поздно и все еще была в неглиже и домашнем халате. Она нахмурилась; клиент приходил только по предварительной записи. Взгляд через глазок в ее входной двери показал, как в аквариуме с золотыми рыбками, взъерошенные седые волосы Бруно Моренца, ее помощника из Министерства иностранных дел. Она вздохнула, изобразила лучезарную улыбку восторженного приветствия на своем прекрасном лице и открыла дверь.


“Бруно, даааааарлинг...”


* * *


Два дня спустя Тимоти Эдвардс пригласил Сэма Маккриди на ланч в Brooks's Club в Сент-Джеймсе, Лондон. Из нескольких джентльменских клубов, членом которых был Эдвардс, "Брукс" был его любимым местом для ланча. Всегда был хороший шанс встретиться и перекинуться парой вежливых слов с Робертом Армстронгом, секретарем кабинета министров, которого считали, возможно, самым влиятельным человеком в Англии и, безусловно, председателем "Пяти мудрецов", которые однажды выберут нового главу SIS для утверждения премьер-министром.


Это было за кофе в библиотеке, под портретами той группы дилетантов из "баксов Регентства", когда Эдвардс затронул подробности.


“Как я сказал внизу, Сэм, все очень довольны, действительно очень довольны. Но наступает новая эра, Сэм. Эпоха, лейтмотивом которой вполне может быть фраза ‘по правилам". Вопрос о некоторых старых способах, нарушении правил, необходимости стать, как бы это сказать... сдержанный?”


“Сдержанный" - очень хорошее слово, ” согласился Сэм.


“Превосходно. Итак, просмотр записей показывает, что вы все еще сохраняете, по общему признанию, на разовой основе определенные активы, которые действительно перестали быть полезными. Возможно, старые друзья. Никаких проблем, если только они не находятся в щекотливом положении ... если только их обнаружение их собственными работодателями не может вызвать у фирмы реальные проблемы ”.


“Например?” - спросил Маккриди. В этом и заключалась проблема с записями — они всегда были там, в файле. Как только вы заплатили кому-то за выполнение поручения, была создана запись об оплате. Эдвардс отбросил свою неопределенную манеру.


“Полтергейст. Сэм, я не знаю, как это так долго не замечалось. Полтергейст - штатный сотрудник БНД. Здесь разразился бы настоящий ад, если бы Пуллах когда-нибудь узнал, что он подрабатывал у тебя. Это абсолютно против всех правил. Мы не, повторяю, не, ‘руководим’ сотрудниками дружественных агентств. Это далеко от суда. Избавься от него, Сэм. Остановите фиксатор. Немедленно.”


“Он друг”, - сказал Маккриди. “Мы прошли долгий путь назад. К возведению Берлинской стены. Тогда он преуспел, выполнял для нас опасные задания, когда мы нуждались в таких людях. Мы были застигнуты врасплох. У нас не было никого, или их было недостаточно, кто хотел бы и мог пойти наперекор подобным образом ”.


“Это не подлежит обсуждению, Сэм”.


“Я доверяю ему. Он доверяет мне. Он бы меня не подвел. Вы не можете купить такого рода вещи. На это уходят годы. Небольшой аванс - это крошечная цена ”.


Эдвардс встал, достал из рукава носовой платок и вытер портвейн с губ.


“Избавься от него, Сэм. Боюсь, я должен сделать это приказом. Полтергейст уходит”.


В конце той недели майор Людмила Ванавская вздохнула, потянулась и откинулась на спинку стула. Она устала. Это был долгий путь. Она потянулась за пачкой "Мальборо" советского производства, заметила полную пепельницу и нажала на звонок на своем столе.


Из приемной вошел молодой капрал. Она не обращалась к нему, просто указала на пепельницу кончиком пальца. Он быстро удалил его, вышел из офиса и вернул чистым через несколько секунд. Она кивнула. Он снова ушел и закрыл дверь.


Не было никаких разговоров, никаких подшучиваний. Майор Ванавская оказывала такое воздействие на людей. В прежние годы некоторые молодые парни заметили блестящие коротко остриженные светлые волосы над накрахмаленной рубашкой и узкой зеленой юбкой и попытали счастья. Никаких игральных костей. В двадцать пять лет она вышла замуж за полковника — карьерный шаг — и развелась с ним три года спустя. Его карьера зашла в тупик, ее пошла на спад. В тридцать пять лет она больше не носила униформу, только строгий угольно-серый костюм поверх белой блузки с широким бантом на шее.


Некоторые все еще думали, что с ней можно спать, пока они не поймали залп из этих ледяных голубых глаз. В КГБ, не организации либералов, майор Ванавская имела репутацию фанатички. Фанатики запугивают.


Фанатизм майора был ее работой — и предателей. Абсолютно преданная коммунистка, идеологически чистая от любых сомнений, она посвятила себя самонадеянному преследованию предателей. Она ненавидела их с холодной страстью. Она добилась перевода из Второго главного управления, где мишенями время от времени становились мятежные поэты или жалующиеся рабочие, в независимое Третье управление, также называемое Управлением вооруженных сил. Здесь предатели, если бы предатели были, были бы более высокопоставленными, более опасными.


Переход в Третье управление, организованный ее мужем—полковником в последние дни их брака, когда он все еще отчаянно пытался угодить ей, привел ее в это безымянное офисное здание недалеко от Садовой Спасской, Московской кольцевой автодороги, и к этому столу, и к папке, которая сейчас лежала открытой перед ней.


На это дело ушло два года работы, хотя ей приходилось втискивать эту работу в промежутки между другими обязанностями, пока люди выше не начали ей верить. Два года проверок, умоляя о сотрудничестве другие отделы, постоянно борясь с запутыванием этих ублюдков в армии, которые всегда были на стороне друг друга; два года сопоставления крошечных фрагментов информации, пока не начала вырисовываться картина.


Работой и призванием майора Людмилы Ванавской было выслеживать отступников, диверсантов или, иногда, полноценных предателей внутри армии, флота или ВВС. Потеря ценного государственного оборудования из-за грубой небрежности была достаточно серьезной; недостаток энергии в продолжении афганской войны был хуже; но досье на ее столе рассказывало ей другую историю. Она была убеждена, что где-то в армии произошла преднамеренная утечка. И он был под кайфом, чертовски под кайфом.


На верхнем листе папки перед ней был список из восьми имен. Пять были вычеркнуты. У двоих были вопросительные знаки. Но ее взгляд всегда возвращался к восьмому. Она сняла телефонную трубку, и ее соединили с мужчиной-секретарем генерального Шаляпина, главы Третьего управления.


“Да, майор. Личное интервью? Больше никто? Я понимаю. ... Проблема в том, что товарищ генерал находится на Дальнем Востоке. ... Не раньше следующего вторника. Тогда очень хорошо, в следующий вторник”.


Майор Ванавская положила трубку и нахмурилась. Четыре дня. Что ж, она уже ждала два года — она могла подождать еще четыре дня.


“Я думаю, что я победил”, - сказал Бруно Ренате с детским восторгом на следующее воскресное утро. “У меня как раз достаточно денег для покупки в собственность и еще немного осталось на отделку и оснащение. Это замечательный маленький бар”.


Они были в постели в ее собственной спальне — это была услуга, которую она иногда позволяла ему, потому что он ненавидел “рабочую” спальню так же сильно, как ненавидел ее работу.


“Расскажи мне еще раз”, - проворковала она. “Я люблю слушать об этом”.


Он ухмыльнулся. Он видел это всего один раз, но полностью попался на это. Это было то, чего он всегда хотел, и именно там, где он хотел — у открытого моря, где резкие северные ветры сохраняли бы воздух свежим. Зимой, конечно, было холодно, но там было центральное отопление, которое нужно было бы починить.


“Хорошо. Это место называется "Бар фонарей", а вывеска представляет собой старый корабельный фонарь. Он стоит на открытой набережной прямо напротив дока Бремерхафена. Из окон верхнего этажа виден весь остров Меллум — если дела пойдут хорошо, мы могли бы нанять парусную лодку и плыть туда летом.


“Здесь есть старомодный бар с латунной столешницей — мы будем за ним подавать напитки — и милая уютная квартира наверху. Не такой большой, как этот, но удобный, как только мы его починим. Я договорился о цене и внес задаток. Завершение в конце сентября. Тогда я смогу забрать тебя от всего этого”.


Она едва могла удержаться от громкого смеха. “Я не могу дождаться, моя дорогая. Это будет прекрасная жизнь. ... Ты хочешь попробовать еще раз? Возможно, на этот раз это сработает ”.


Если бы Ренате была другим человеком, она бы мягко подвела пожилого мужчину, объяснив, что у нее не было намерения отрываться от “всего этого”, и меньше всего на унылую, продуваемую всеми ветрами набережную в Бремерхафене. Но ее забавляло продлевать его заблуждение, чтобы в конечном итоге его страдания были еще большими.


Через час после разговора Бруно и Ренате в Кельне черный седан Jaguar съехал с автострады М3 и устремился в более тихие переулки Хэмпшира, недалеко от деревни Думмер. Это была личная машина Тимоти Эдвардса, и за рулем сидел его водитель. На заднем сиденье сидел Сэм Маккриди, которого оторвали от его обычных воскресных развлечений в его квартире в Абингдон Виллас, Кенсингтон, из-за телефонного обращения помощника шефа.


“Боюсь, у меня нет выбора, Сэм. Это срочно”.


Он наслаждался долгой, глубокой, горячей ванной, когда раздался звонок, с Вивальди на стереосистеме и воскресными газетами, великолепно разбросанными по полу в гостиной. У него было время надеть спортивную рубашку, вельветовые брюки и куртку к тому времени, когда Джон, забравший "Ягуар" в автопарке, был у двери.


Седан въехал на посыпанный гравием передний двор солидного загородного дома в георгианском стиле и остановился. Джон обошел машину, чтобы открыть заднюю пассажирскую дверь, но Маккриди опередил его. Он ненавидел, когда вокруг него суетились.


“Мне велели сказать, что они будут за домом, сэр, на террасе”, - сказал Джон.


Маккриди осмотрел особняк. Тимоти Эдвардс десятью годами ранее женился на дочери герцога, который был достаточно тактичен, чтобы покинуть свой пост в раннем среднем возрасте и оставить значительное состояние двум своим отпрыскам, новому герцогу и леди Маргарет. Она собрала около трех миллионов фунтов. Маккриди подсчитал, что примерно половина этой суммы сейчас вложена в элитную недвижимость в Хэмпшире. Он обошел дом сбоку, к патио с колоннадой в задней части.


В группе стояли четыре мягких плетеных стула. Три были заняты. Дальше белый чугунный стол был накрыт для ленча на троих, леди Маргарет, несомненно, останется внутри, а не будет обедать. Он тоже не стал бы. Двое мужчин в ротанговых креслах поднялись.


“Ах, Сэм”, - сказал Эдвардс. “Рад, что ты смог прийти”.


Это многовато, подумал Маккриди. Мне не дали никакого кровавого выбора.


Эдвардс посмотрел на Маккриди и не в первый раз задался вопросом, почему его чрезвычайно талантливый коллега настоял на том, чтобы прийти на вечеринку в загородном доме в Хэмпшире в таком виде, как будто он только что работал в саду, даже если он не собирался оставаться надолго. Сам Эдвардс был в блестящих башмаках, коричневых брюках с выглаженными складками и блейзере поверх шелковой рубашки и шейного платка.


Маккриди смотрел в ответ и удивлялся, почему Эдвардс всегда настаивал на том, чтобы держать носовой платок в левом рукаве. Это была армейская привычка, зародившаяся в кавалерийских полках, потому что во время ужинов кавалерийские офицеры носили брюки в обтяжку, настолько тесные, что скомканный носовой платок в кармане мог создать у дам впечатление, что они надушились слишком сильно. Но Эдвардс никогда не служил в кавалерии, ни в каком другом полку. Он приехал на Службу прямо из Оксфорда.


“Я не думаю, что вы знаете Криса Эпплярда”, - сказал Эдвардс, когда высокий американец протянул руку. У него был суровый вид техасского ковбоя. На самом деле, он был бостонцем. Кожистый вид исходил от Верблюдов, которых он курил одну за другой. Его лицо не было загорелым, просто средней прожарки. Вот почему они обедали на улице, размышлял Сэм. Эдвардс не хотел бы, чтобы "Каналетто" были пропитаны никотином.


“Думаю, что нет”, - сказал Эпплярд. “Приятно познакомиться с тобой, Сэм. Знай о своей репутации”.


Маккриди знал, кто он такой, по имени и фотографиям: заместитель главы Европейского отдела ЦРУ. Женщина на третьем стуле наклонилась вперед и протянула руку.


“Привет, Сэм, как у тебя дела в последнее время?”


Клаудия Стюарт, в свои сорок все еще великолепно выглядящая женщина. Она задержала его взгляд и его руку чуть дольше, чем это было необходимо.


“Прекрасно, спасибо, Клаудия. Просто отлично”.


Ее глаза говорили, что она ему не верит. Ни одной женщине не нравится думать, что мужчина, с которым она однажды предложила разделить ее постель, когда-либо полностью оправился от пережитого.


Несколькими годами ранее, в Берлине, Клаудия была серьезно влюблена в Сэма Маккриди. Ее озадачивало и расстраивало то, что она ничего не добилась. Тогда она не знала о жене Сэма, Мэй.


Клаудия работала в отделении ЦРУ в Западном Берлине; он был в гостях. Он никогда не говорил ей, что он там делал. На самом деле, он вербовал тогдашнего полковника Панкратина, как она узнала позже. Это была она, которая завладела им.


Эдвардс не пропустил язык тела. Он задавался вопросом, что за этим стоит, и угадал верно. Его никогда не переставало удивлять, что Сэм, казалось, нравился женщинам. Он был таким ... помятый. Ходили разговоры, что несколько женщин в "Сенчури Хаус" хотели бы поправить его галстук, пришить пуговицу или больше. Он нашел это необъяснимым.


“Жаль слышать о Мэй”, - сказала Клаудия.


“Спасибо”, - сказал Маккриди. Май. Милая, любящая и горячо любимая Мэй, его жена. Три года с тех пор, как она умерла. Мэй, которая ждала все долгие ночи в первые дни, всегда была рядом, когда он возвращался домой из-за Занавески, никогда не спрашивая, никогда не жалуясь. Рассеянный склероз может действовать быстро или медленно. С Мэй все произошло быстро. Через год она была в инвалидном кресле, а через два года ее не стало. С тех пор он жил один в квартире в Кенсингтоне. Слава Богу, их сын учился в колледже, его просто вызвали домой на похороны. Он не видел боли или отчаяния своего отца.


Дворецкий — должен был быть дворецкий, подумал Маккриди — появился с дополнительным бокалом шампанского на подносе. Маккриди поднял бровь. Эдвардс что-то прошептал на ухо дворецкому, и тот вернулся с кружкой пива. Маккриди сделал глоток. Они наблюдали за ним. Lager. Дизайнерское пиво. Иностранный ярлык. Он вздохнул. Он бы предпочел горький эль комнатной температуры, благоухающий шотландским солодом и кентишским хмелем.


“У нас проблема, Сэм”, - сказал Эпплярд. “Клаудия, ты скажи ему”.


“Панкратин”, - сказала Клаудия. “Помнишь его?”


Маккриди изучил свое пиво и кивнул.


“В Москве мы проверяли его в основном с помощью дропов. На расстоянии вытянутой руки. Очень мало контактов. Фантастический продукт и очень дорогие платежи. Но вряд ли какие-то личные встречи. Теперь он отправил сообщение. Срочное сообщение”.


Наступила тишина. Маккриди поднял глаза и уставился на Клаудию.


“Он говорит, что у него в руках незарегистрированный экземпляр Военной книги Советской Армии. Весь боевой порядок. Для всего Западного фронта. Мы хотим этого, Сэм. Мы этого очень сильно хотим ”.


“Так иди и возьми это”, - сказал Сэм.


“На этот раз он не воспользуется почтовым ящиком для просроченных писем. Говорит, что это слишком громоздко. Не подойдет. Слишком заметный. Он передаст это только тому, кого он знает и кому доверяет. Он хочет тебя”.


“В Москве?”


“Нет, в Восточной Германии. Скоро он начнет инспекционную поездку. Длится неделю. Он хочет осуществить передачу на глубоком юге Тюрингии, недалеко от границы с Баварией. Его удар унесет его на юг и запад через Котбус, Дрезден, Карл-Маркс-Штадт, а затем в Геру и Эрфурт. Затем возвращаемся в Берлин в среду вечером. Он хочет совершить нападение во вторник или в среду утром. Он не знает здешних мест. Он хочет воспользоваться съездами с обочины. Кроме этого, у него все спланировано, как он уйдет и сделает это ”.


Сэм отхлебнул пива и взглянул на Эдвардса. “Ты объяснил, Тимоти?”


“Коснулся этого”, - сказал Эдвардс, затем повернулся к своим гостям. “Послушай, я должен прояснить, что Сэм на самом деле не может пойти. Я упомянул об этом Шефу, и он согласен. SSD внесла Сэма в черный список.”


Клаудия подняла бровь.


“Это означает, что если они снова поймают меня там, уютного обмена на границе не будет”.


“Они допросят его и застрелят”, - добавил Эдвардс без необходимости. Эпплъярд присвистнул.


“Мальчик, это против правил. Ты, должно быть, действительно потряс их ”.


“Каждый делает все, что в его силах”, - печально сказал Сэм. “Кстати, если я не могу пойти, есть один человек, который мог бы. Тимоти и я обсуждали его на прошлой неделе в клубе.”


Эдвардс чуть не подавился своим бокалом с Крагом. “Полтергейст? Панкратин говорит, что передаст это только тому, кого он знает.”


“Он знает о Полтергейсте. Помните, я рассказывал вам, как он помогал мне в первые дни? В 81-м, когда я привел его, Полтергейсту пришлось нянчиться с ним, пока я не смог туда добраться. Вообще-то, ему нравился Полтергейст. Он снова узнал бы его и сделал выпад. Он не дурак.”


Эдвардс расправил шелк на шее.


“Очень хорошо, Сэм. В последний раз.”


“Это опасно, и ставки высоки. Я хочу награды для него. Десять тысяч фунтов.”


“Согласен”, - без колебаний ответил Эпплярд. Он достал из кармана листок бумаги. “Вот детали, которые Панкратин предоставил для метода прохождения. Необходимы два альтернативных места. Первый и запасной вариант. Можете ли вы сообщить нам в течение двадцати четырех часов, кого вы выбрали для отдыха? Мы передадим это ему ”.


“Я не могу заставить Полтергейста уйти”, - предупредил Маккриди. “Он вольнонаемный, а не штатный сотрудник”.


“Попробуй, Сэм, пожалуйста, попробуй”, - сказала Клаудия. Сэм поднялся.


“Кстати, этот ‘Вторник" — который из них?”


“Через неделю, начиная с послезавтрашнего дня”, - сказал Эпплярд. “Через восемь дней”.


“Иисус Христос”, - сказал Маккриди.


## Глава 2


Сэм Маккриди провел большую часть следующего дня, понедельника, изучая крупномасштабные карты и фотографии. Он вернулся к своим старым друзьям, все еще работавшим в бюро в Восточной Германии, и попросил о нескольких услугах. Они защищали свою территорию, но подчинились — у него были полномочия — и они знали, что лучше не спрашивать главу отдела обмана и дезинформации, что он задумал.


К середине дня у него было два подходящих места. Одна из них была закрытой стоянкой недалеко от Седьмого шоссе Восточной Германии, которое проходит с востока на запад параллельно автобану E40. Дорога поменьше соединяет промышленный город Йена с более пасторальным городом Веймар, а оттуда - с разрастающимся Эрфуртом. Первая стоянка, которую он выбрал, была к западу от Йены. Второй был на той же дороге, но на полпути между Веймаром и Эрфуртом, менее чем в трех милях от советской базы в Нохре.


Если бы русский генерал находился где-нибудь между Йеной и Эрфуртом в своей инспекционной поездке в следующие вторник и среду, у него был бы лишь короткий путь до любого места встречи. В пять лет Маккриди предложил Клаудии Стюарт свой выбор в американском посольстве на Гросвенор-сквер. Закодированное сообщение было отправлено в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния; они одобрили и передали сообщение назначенному Панкратиным контролеру в Москве. Информация была отправлена в почтовый ящик за расшатанным кирпичом на Новодевичьем кладбище ранним утром следующего дня, и генерал Панкратин забрал ее по дороге в Министерство четыре часа спустя.


Перед заходом солнца в понедельник Маккриди отправил закодированное сообщение руководителю отделения SIS в Бонне, который прочитал его, уничтожил, снял телефонную трубку и сделал местный звонок.


Бруно Моренц вернулся домой в семь вечера в тот день. Он наполовину покончил с ужином, когда его жена кое-что вспомнила.


“Звонил ваш дантист. доктор Фишер”.


Моренц поднял голову и уставился на застывшее месиво перед собой.


“Э-э-э”.


“Говорит, что ему следует еще раз взглянуть на эту начинку. Завтра. Не могли бы вы прийти к нему в офис в шесть.”


Она вернулась к своему увлечению вечерним игровым шоу по телевидению. Бруно надеялся, что она поняла сообщение совершенно правильно. Его дантистом был не доктор Фишер, и было два бара, где Маккриди, возможно, захотел бы с ним встретиться. Одна называлась “офис”, другая “клиника”. А “шесть” означало полдень, время обеда.


Во вторник утром Маккриди попросил Дениса Гонта отвезти его в Хитроу на рейс в Кельн, который должен был состояться за завтраком.


“Я вернусь завтра вечером”, - сказал он. “Присмотри за магазином вместо меня”.


В Кельне, имея при себе только портфель, он быстро прошел паспортный и таможенный контроль, сел в такси и был высажен у здания оперы сразу после одиннадцати. В течение сорока минут он бродил по площади, спустился по Кройцгассе и вошел в оживленный пешеходный торговый центр на Шильдергассе. Он останавливался у многих витрин, внезапно поворачивал назад и заходил в магазин через переднюю дверь, а выходил через заднюю. Без пяти двенадцать, довольный тем, что у него не вырос хвост, он свернул на узкую Кребсгассе и направился к старомодному, наполовину деревянному бару с золотой готической надписью. Маленькие тонированные окна делали интерьер тусклым. Он сел в кабинке в дальнем углу, заказал кружку рейнского пива и стал ждать. Громоздкая фигура Бруно Моренца скользнула в кресло напротив него пять минут спустя.


“Это было давно, старый друг”, - сказал Маккриди.


Моренц кивнул и отхлебнул пива.


“Чего ты хочешь, Сэм?”


Сэм рассказал ему. Это заняло десять минут. Моренц покачал головой.


“Сэм, мне пятьдесят два. Скоро я ухожу на пенсию. У меня есть планы. В прежние времена это было по-другому, захватывающе. Теперь, честно говоря, эти парни вон там пугают меня ”.


“Они тоже пугают меня, Бруно. Но я бы пошел, несмотря на это, если бы мог. Я под черным флагом. Ты чист. Это быстро — отправляйся туда утром, возвращайся к вечеру. Даже если первый заход не сработает, вы вернетесь на следующий день, в середине дня. Они предлагают десять тысяч фунтов наличными.”


Моренц уставился на него.


“Это много. Должны быть другие, которые приняли бы это. Почему я?”


“Он знает тебя. Ты ему нравишься. Он увидит, что это не я, но не отступит. Мне неприятно просить тебя об этом, но это действительно для меня. В последний раз, я клянусь в этом. В память о старых временах”.


Бруно допил свое пиво и поднялся.


“Я должен возвращаться. ... Хорошо, Сэм. Для тебя. В память о старых временах. Но тогда, клянусь, я ухожу. Навсегда”.


“Даю тебе слово, Бруно — никогда больше. Поверь мне. Я тебя не подведу”.


Они договорились о следующей встрече, в следующий понедельник на рассвете. Бруно вернулся в свой кабинет. Маккриди подождал десять минут, подошел к стоянке такси на Тунистрассе и поймал такси до Бонна. Остаток дня и среду он провел, обсуждая свои потребности с Боннским вокзалом. Нужно было многое сделать, а времени на это было не так много.


Через два часовых пояса, в Москве, у майора Людмилы Ванавской состоялась беседа с генералом Шаляпиным сразу после обеда. Он сидел за своим столом, бритоголовый, задумчивый сибирский крестьянин, излучавший власть и хитрость, и внимательно читал ее досье. Закончив, он подтолкнул его обратно к ней.


“Косвенные”, - сказал он. Ему нравилось заставлять своих подчиненных отстаивать свои утверждения. В прежние времена — а генерал Шаляпин вернулся прямо к прежним временам — того, что было перед ним, было бы достаточно. На Лубянке всегда было место еще для одного. Но времена изменились и продолжают меняться.


“Пока, товарищ генерал”, - уступила Ванавская. “Но множество обстоятельств. Те ракеты SS-20 в Восточной Германии два года назад — янки поняли это слишком быстро”.


“Восточная Германия кишит шпионами и предателями. У американцев есть спутники, RORSATS —”


“Передвижения Краснознаменного флота из северных портов. Эти ублюдки в НАТО, похоже, всегда знают ”.


Шаляпин улыбнулся страсти молодой женщины. Он никогда не пренебрегал бдительностью своих сотрудников — это было то, для чего они были там. “Возможно, произошла утечка, - признал он, - или несколько. Халатность, пустые разговоры, множество мелких агентов. Но ты думаешь, что это один человек ...”


“Этот человек”. Она наклонилась вперед и постучала пальцем по фотографии поверх файла.


“Почему? Почему он?”


“Потому что он всегда рядом”.


“Поблизости”, - поправил он.


“Неподалеку. Поблизости, в том же кинотеатре. Всегда доступен”.


Генерал Шаляпин прожил долгое время, и он намеревался прожить еще немного. Еще в марте он заметил, что ситуация собирается измениться. Михаил Горбачев был быстро и единогласно избран генеральным секретарем после смерти еще одного пожилого человека, Черненко. Он был молод и энергичен. Он мог продержаться долго. Он хотел реформ. Он уже начал очищать партию от наиболее очевидного сухостоя.


Шаляпин знал правила. Даже генеральный секретарь мог одновременно противостоять только одному из трех столпов советского государства. Если бы он взял на себя старую гвардию партии, ему пришлось бы поддерживать отношения с КГБ и армией. Он перегнулся через стол и ткнул коротким указательным пальцем в покрасневшего майора.


“Я не могу отдать приказ об аресте старшего офицера штаба Министерства на основании этого. Пока нет. Что—нибудь жесткое - мне нужно что-нибудь жесткое. Только одна крошечная вещь.”


“Позвольте мне взять его под наблюдение”, - настаивала Ванаская.


“Скрытое наблюдение”.


“Хорошо, товарищ генерал. Скрытое наблюдение.”


“Тогда я согласен, майор. Я предоставлю весь персонал в ваше распоряжение”.


* * *


“Всего несколько дней, наследный директор. Короткий перерыв вместо полноценного летнего отпуска. Я хотел бы увезти свою жену и сына на несколько дней. Выходные, плюс понедельник, вторник и среда.”


Было утро среды, и Дитер Ауст был в приподнятом настроении. Кроме того, как хороший государственный служащий, он знал, что его сотрудники имеют право на летние каникулы. Его всегда удивляло, что Моренц брал так мало отпусков. Возможно, он не мог позволить себе многого.


“Мой дорогой Моренц, наши обязанности на Службе обременительны. Сервис всегда щедр на праздники для своих сотрудников. Пять дней - это не проблема. Возможно, если бы вы предупредили нас чуть подробнее — но да, хорошо, я попрошу фройляйн Кеппель изменить состав участников ”.


В тот вечер, дома, Бруно Моренц сказал своей жене, что ему придется уехать по делам на пять дней.


“Только выходные, плюс следующие понедельник, вторник и среда”, - сказал он. “Герр директор Ауст хочет, чтобы я сопровождал его в поездке”.


“Это мило”, - сказала она, поглощенная телевизором.


Моренц на самом деле планировал провести долгий, потакающий своим желаниям и романтический уик-энд с Ренате, в понедельник встретиться с Сэмом Маккриди и провести однодневный брифинг, а во вторник совершить пробежку через восточногерманскую границу. Даже если бы ему пришлось провести ночь в Восточной Германии для второго рандеву, он вернулся бы на Запад к вечеру среды и мог бы ехать всю ночь, чтобы успеть домой к работе в четверг. Затем он подаст заявление об увольнении, проработает с ним весь сентябрь, порвет со своей женой и уедет с Ренатой в Бремерхафен. Он сомневался, что Ирмтраут было бы все равно — она едва ли замечала, был он там или нет.


В четверг майор Ванавская потерпела свою первую серьезную неудачу, выругалась совсем не по-женски и швырнула трубку. Ее команда наблюдения была на месте, готовая начать слежку за ее военной целью. Но сначала ей нужно было примерно знать, каковы были его распорядки дня и обычные ежедневные передвижения. Чтобы выяснить это, она связалась с одним из нескольких шпионов Третьего управления КГБ внутри военной разведывательной организации, ГРУ.


Хотя КГБ и его военный аналог, ГРУ, часто были на острие кинжала, почти нет сомнений, кто из них собака, а кто хвост. КГБ был гораздо более могущественным, с превосходством, которое укрепилось с начала шестидесятых, когда полковник ГРУ по имени Олег Пеньковский раскрыл столько советских секретов, что стал самым опасным перебежчиком, который когда-либо был в СССР. С тех пор Политбюро разрешило КГБ внедрить множество своих людей в ГРУ. Хотя они носили военную форму и днем и ночью общались с военными, они были КГБ насквозь. Настоящие офицеры ГРУ знали, кто они такие, и старались подвергать их как можно большему остракизму, что не всегда было легкой задачей.


“Мне жаль, майор”, - сказал ей по телефону молодой сотрудник КГБ из ГРУ. “Порядок перемещения здесь, передо мной. Ваш человек отправляется завтра на экскурсию по нашим основным гарнизонам в Германии. Да, у меня здесь есть его расписание.”


Он продиктовал это ей до того, как она положила трубку. Некоторое время она пребывала в глубоком раздумье, затем подала собственное прошение о разрешении посетить сотрудников Третьего управления в штаб-квартире КГБ в Восточном Берлине. На оформление документов ушло два дня. Она должна была вылететь на военный аэродром в Потсдаме в субботу утром.


Бруно взял за правило как можно быстрее закончить свои дела по дому в пятницу и сбежать из офиса пораньше. Поскольку он знал, что получит уведомление, как только вернется в середине следующей недели, он даже освободил некоторые из своих ящиков. Его последней обязанностью был маленький офисный сейф. Документы, которыми он занимался, были такого низкого уровня секретности, что он почти не пользовался сейфом. Ящики его стола могли быть заперты, дверь его кабинета всегда была заперта на ночь, а здание надежно охранялось. Тем не менее, он разобрал несколько бумаг в своем сейфе. В самом низу, под ними всеми, был его автоматический сервис-выпуск.


Walther PPK был грязным. Он ни разу не пользовался им со времени установленных законом испытательных стрельб на полигоне в Пуллахе много лет назад. Но она была такой пыльной, что он подумал, что должен почистить ее, прежде чем возвращать на следующей неделе. Его набор для чистки был дома в Порце. Без десяти пять он положил его в боковой карман своего костюма из прозрачной ткани и ушел.


В лифте по пути вниз, на улицу, она так сильно ударила его по бедру, что он засунул ее за пояс и застегнул поверх нее куртку. Он ухмыльнулся, подумав, что это будет первый раз, когда он покажет это Ренате. Возможно, тогда она поверила бы, насколько важна его работа. Не то чтобы это имело значение. Она все равно любила его.


Прежде чем отправиться в Ханвальд, он сделал покупки в центре города — немного хорошей телятины, свежие овощи, бутылка настоящего французского кларета. Он готовил им дома уютный ужин; ему нравилось бывать на кухне. Его последней покупкой был большой букет цветов.


Он припарковал свой "Опель Кадетт" за углом от ее улицы — он всегда так делал — и остаток пути прошел пешком. Он не воспользовался телефоном в машине, чтобы сообщить ей, что приедет. Он бы удивил ее. С цветами. Ей бы это понравилось. Когда он подходил к двери, из здания выходила дама, поэтому ему даже не пришлось звонить в парадный звонок и предупреждать Ренату. Все лучше и лучше — настоящий сюрприз. У него был свой ключ от двери ее квартиры.


Он тихо вошел, чтобы сделать сюрприз еще приятнее. В зале было тихо. Он открыл рот, чтобы позвать “Рената, дорогая, это я”, когда услышал раскат ее смеха. Он улыбнулся. Она бы смотрела мультфильмы по телевизору. Он заглянул в гостиную. Он был пуст. Смех раздался снова, из коридора, ведущего в ванную. Он, вздрогнув от собственной глупости, понял, что у нее, возможно, есть клиент. Он не позвонил, чтобы проверить. Затем он понял, что с клиентом она будет в “рабочей” спальне с закрытой дверью, и что дверь была звукоизолирована. Он собирался позвонить снова, когда кто-то еще засмеялся. Это был мужчина. Моренц вышел из зала в коридор.


Дверь в хозяйскую спальню была приоткрыта на несколько дюймов, щель частично скрывалась тем фактом, что двери большого шкафа тоже были открыты, а на полу валялись пальто.


“Что за засранец”, - сказал мужской голос. “Он действительно думает, что ты выйдешь за него замуж?”


“По уши влюблен, одурманен. Тупой ублюдок! Просто посмотри на него”. Ее голос.


Моренц положил цветы и продукты и двинулся по коридору к двери спальни. Он был озадачен. Он осторожно закрыл дверцы шкафа, чтобы пройти мимо них, и толкнул дверь спальни носком ботинка.


Рената сидела на краю огромной кровати с черными простынями и курила косяк. Воздух был пропитан ароматом марихуаны. Развалившись на кровати, Моренц никогда раньше не видел мужчину - худощавого, молодого, крепкого, в джинсах и кожаной мотоциклетной куртке. Они оба увидели движение двери и спрыгнули с кровати, мужчина одним прыжком поднялся на ноги позади Ренаты. У него было злобное лицо и грязные светлые волосы. В своей личной жизни Ренате нравилось то, что известно как “грубая торговля”, и этот парень, ее постоянный парень, был настолько груб, насколько мог.


Глаза Моренца все еще были прикованы к видео, мерцающему на телевизоре, установленном за изголовьем кровати. Ни один мужчина средних лет не выглядит очень достойно, занимаясь любовью, и тем более когда это происходит не с ним. Моренц смотрел на свое собственное изображение по телевизору с растущим чувством стыда и отчаяния. Ренате была с ним в фильме, время от времени оглядываясь через его спину, чтобы сделать презрительные жесты в камеру. По-видимому, именно это и вызвало всеобщий смех.


Сейчас перед ним Ренате была почти обнажена, но она достаточно быстро оправилась от своего удивления. Ее лицо покраснело от гнева. Когда она заговорила, это был не знакомый ему тон, а визг торговки рыбой.


“Какого хрена ты здесь делаешь?”


“Я хотел сделать тебе сюрприз”, - пробормотал он.


“Да, что ж, ты меня чертовски удивил. А теперь отвали. Отправляйся домой в свой дурацкий мешок из-под картошки в Порце”.


Моренц глубоко вздохнул.


“Что действительно ранит, - сказал он, - так это то, что ты мог бы сказать мне. Тебе не нужно было позволять мне выставлять себя таким дураком. Потому что я действительно любил тебя ”.


Ее лицо было совершенно искажено. Она выплюнула эти слова.


“Позволить тебе? Тебе не нужна никакая помощь. Ты дурак. Толстый старый дурак. В постели и вне ее. А теперь проваливай.”


Это было, когда он ударил ее. Не удар кулаком — пощечина открытой ладонью сбоку от лица. Что-то в нем сломалось, и он ударил ее. Это вывело ее из равновесия. Он был крупным мужчиной, и удар сбил ее с ног.


О чем думал блондин, Моренц позже так и не смог решить. Моренц собирался уходить, когда сутенер сунул руку ему под куртку. Казалось, он был вооружен. Моренц вытащил свой PPK из-за пояса. Он думал, что предохранитель был включен. Так и должно было быть. Он хотел напугать сутенера, чтобы тот поднял руки и позволил ему уйти. Но сутенер продолжал вытаскивать свой пистолет. Моренц нажал на спусковой крючок. Может, и запылился, но "Вальтер" выстрелил.


На стрельбище Моренц не смог бы попасть в дверь сарая. И он не был на стрельбище много лет. Настоящие стрелки тренируются почти ежедневно. Это была удача новичка. Единственная пуля попала сутенеру прямо в сердце с расстояния пятнадцати футов. Мужчина дернулся, на его лице появилось выражение недоверия. Но нервная реакция или нет, его правая рука продолжала подниматься, сжимая "Беретту". Моренц выстрелил снова. Рената выбрала этот момент, чтобы подняться с пола. Вторая пуля попала ей в затылок. Обитая тканью дверь захлопнулась во время ссоры; из комнаты не доносилось ни звука.


Моренц несколько минут стоял, глядя на два тела. Он чувствовал оцепенение, легкое головокружение. В конце концов, он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Он не запер ее. Он уже собирался переступить через зимнюю одежду в прихожей, когда ему пришло в голову, даже в его ошеломленном состоянии, задаться вопросом, почему они здесь в это время года. Он заглянул в шкаф для верхней одежды и заметил, что задняя панель шкафа, похоже, была незакреплена. Он потянул незакрепленную панель на себя. ...


Бруно Моренц провел в квартире еще пятнадцать минут, затем ушел. Он забрал с собой видеокассету с собственным изображением, продукты, цветы и черную холщовую сумку, которая ему не принадлежала. Позже он не смог объяснить, почему он это сделал. В двух милях от Ханвальда он выбросил продукты, вино и цветы в отдельные мусорные баки на обочине. Затем он ехал почти час, выбросил видеокассету с самим собой и своим пистолетом в Рейн с моста Северин, выехал из Кельна, оставил брезентовую сумку и, наконец, направился домой в Порц. Когда он вошел в гостиную в половине десятого, его жена никак не прокомментировала.


“Моя поездка с герром директором отложена”, - сказал он. “Вместо этого я уеду очень рано утром в понедельник”.


“О, это мило”. она сказала.


Иногда он думал, что может прийти вечером из офиса и сказать: “Сегодня я заскочил в Бонн и застрелил канцлера Коля”, а она все равно ответила бы: “О, это мило”.


В конце концов, она приготовила ему еду. Это было несъедобно, поэтому он не стал его есть.


“Я иду куда-нибудь выпить”, - сказал он. Она взяла еще одну шоколадку, предложила одну Лутцу, и они оба продолжили смотреть телевизор.


В ту ночь он напился. Пьет в одиночестве. Он заметил, что у него дрожат руки и что он постоянно покрывается потом. Он думал, что у него начинается летняя простуда. Или грипп. Он не был психиатром, и ему никто не был доступен. Итак, никто не сказал ему, что он приближается к полному нервному срыву.


В ту субботу майор Ванавская прибыла в Берлин-Шенефельд, и ее отвезли в автомобиле без опознавательных знаков в штаб-квартиру КГБ в Восточном Берлине. Она сразу же проверила местонахождение человека, которого преследовала. Он был в Котбусе, направлялся в Дрезден, окруженный армейцами, двигался в составе военной колонны и был вне ее досягаемости. В воскресенье он должен был добраться до Карл-Маркс-Штадта, в понедельник - до Цвиккау, а во вторник - до Йены. Ее мандат на наблюдение не распространялся на Восточную Германию. Его можно было бы продлить, но для этого потребовалась бы бумажная волокита. Вечно эта чертова бумажная волокита, сердито подумала она.


На следующий день Сэм Маккриди вернулся в Германию и провел утро, совещаясь с главой Боннского отделения. Вечером он забрал доставленный автомобиль BMW и документы и поехал в Кельн. Он остановился в отеле Holiday Inn в аэропорту, где снял и оплатил номер на две ночи.


Перед рассветом в понедельник Бруно Моренц поднялся, задолго до своей семьи, и тихо ушел. Он прибыл в "Холидей Инн" около семи тем ясным ранним сентябрьским утром и присоединился к Маккриди в его номере. Англичанин заказал завтрак для обоих в номер, и когда официант ушел, он разложил огромную автомобильную карту Германии, Западной и Восточной.


“Сначала мы пройдемся по маршруту”, - сказал он. “Завтра утром ты уезжаешь отсюда в четыре утра, Это долгая поездка, так что не торопись, поэтапно. Езжайте по трассе E35 здесь мимо Бонна, Лимбурга и Франкфурта. Он соединяется с автомагистралями E41 и E45, минуя Вюрцбург и Нюрнберг. К северу от Нюрнберга поверните налево на шоссе E51 мимо Байройта и до границы. Это ваш пункт пересечения, недалеко от Хофа. Пограничная станция Заале-Бридж. Это не более чем в шести часах езды. Ты хочешь быть там около одиннадцати. Я буду там впереди тебя, наблюдая из укрытия. Ты хорошо себя чувствуешь?”


Моренц вспотел, даже без куртки.


“Здесь жарко”, - сказал он. Маккриди включил кондиционер.


“После границы езжайте прямо на север к Хермсдорфер Кройц. Поверните налево на E40, направляясь обратно на запад. В Меллингене съезжайте с автобана и направляйтесь в Веймар. Внутри города найдите седьмое шоссе и снова двигайтесь на запад. В четырех милях к западу от города, справа от дороги, есть стоянка.”


Маккриди продемонстрировал увеличенную фотографию этого участка дороги, сделанную с самолета, летевшего высоко, но под углом, поскольку самолет находился в воздушном пространстве Баварии. Моренц мог видеть маленькие домики, стоящие рядом, даже деревья, которые затеняли участок гравия, назначенный в качестве его первого свидания. Тщательно и педантично Маккриди объяснил ему процедуру, которой он должен следовать, и, если первый заход не удался, как и где он должен провести ночь, а также где и когда присутствовать на втором, резервном рандеву с Панкратиным. В середине утра они сделали перерыв на кофе.


В девять утра того же дня фрау Попович приехала на работу в квартиру в Ханвальде. Она была уборщицей, югославской рабочей-иммигранткой, которая приходила каждый день с девяти до одиннадцати. У нее были свои ключи от входной двери и двери квартиры. Она знала, что фрейлейн Хаймендорф любит поспать допоздна, поэтому всегда заходила сама и начинала с комнат, отличных от спальни, чтобы ее работодатель мог вставать в половине одиннадцатого. Затем она приводила в порядок спальню леди. В запертую комнату в конце коридора она так и не вошла. Ей сказали — и она согласилась, — что это была небольшая комната, используемая для хранения мебели. Она понятия не имела, чем зарабатывал на жизнь ее работодатель.


В то утро она начала с кухни, затем убрала холл и коридор. Она пылесосила коридор до самой двери в конце, когда заметила то, что она приняла за коричневую шелковую полоску, лежащую на полу у основания запертой двери. Она попыталась поднять его, но это был не шелковый листок. Это было большое коричневое пятно, довольно сухое и твердое, которое, казалось, появилось из-под двери. Она посетовала на дополнительную работу, которую ей придется проделать, чтобы отскрести их, затем пошла за ведром воды и щеткой. Она работала на четвереньках, когда пнула дверь. К ее удивлению, оно пошевелилось. Она подергала ручку и обнаружила, что та не заперта.


Пятно все еще сопротивлялось ее попыткам оттереть его, и она подумала, что это может случиться снова, поэтому открыла дверь, чтобы посмотреть, что могло подтечь. Через несколько секунд она с криком сбежала вниз по лестнице, чтобы постучать в дверь квартиры на первом этаже и разбудить ошеломленного книготорговца на пенсии, который там жил. Он не поднялся наверх, но позвонил по номеру экстренной помощи 110 и попросил вызвать полицию.


Звонок был зарегистрирован в президиуме полиции на Вайдмаркт в 9:51. Первым прибыл, согласно неизменному распорядку всех немецких полицейских сил, "Стрейфенваген", или патрульная машина, с двумя полицейскими в форме. Их работа заключалась в том, чтобы установить, действительно ли было совершено преступление, к какой категории оно относится, а затем предупредить соответствующие департаменты. Один из мужчин остался внизу с фрау Попович, которую утешала пожилая жена книготорговца, а другой поднялся наверх. Он ни к чему не прикасался, просто прошел по коридору и заглянул в полуоткрытую дверь, присвистнул от изумления и спустился обратно, чтобы воспользоваться телефоном книготорговца. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что этот человек из Отдела убийств.


Согласно процедуре, он сначала вызвал врача скорой помощи — в Германии его всегда предоставляет пожарная команда. Затем он позвонил в президиум полиции и попросил Leitstelle, коммутатор по борьбе с насильственными преступлениями. Он рассказал оператору, где он был и что нашел, и попросил соединить его еще с двумя людьми в форме. Сообщение дошло до Мордкомиссии, или отдела убийств, всегда известного как “Первый К”, на десятом и одиннадцатом этажах уродливого, функционального здания из зеленого бетона, занимающего всю одну сторону площади Вайдмаркт. Директор First K назначил комиссара и двух помощников. Позже записи показали, что они прибыли в квартиру Ханвальда в 10:40 утра, как раз когда доктор уходил.


Он присмотрелся повнимательнее, чем офицер в форме, нащупал признаки жизни, больше ни к чему не прикасался и ушел, чтобы составить свой официальный отчет. Комиссар, которого звали Питер Шиллер, встретил его на ступеньках. Шиллер знал его.


“Что у нас есть?” он спросил. В обязанности врача не входило проводить вскрытие, просто устанавливать факт смерти.


“Два тела. Один мужчина, одна женщина. Один одетый, другой нагой”.


“Причина смерти?” - спросил Шиллер.


“Огнестрельные ранения, я бы сказал. Парамедик скажет вам ”.


“Время?”


“Я не патологоанатом. Я бы сказал, от одного до трех дней. Трупное окоченение хорошо установлено. Кстати, это неофициально. Я выполнил свою работу. Я ухожу”.


Шиллер поднялся наверх с одним помощником. Другой остался внизу, чтобы попытаться получить показания от фрау Попович и книготорговца. Соседи начали собираться вверх и вниз по улице. Теперь у жилого дома стояли три служебные машины.


Как и его коллега в форме, Шиллер тихо присвистнул, когда увидел содержимое главной спальни. Ренате Хаймендорф и ее сутенер все еще были там, где упали, голова полуобнаженной женщины лежала рядом с дверью, из-под подоконника которой кровь просочилась наружу. Сутенер был в другом конце комнаты, привалившись спиной к телевизору, с выражением удивления на лице. Телевизор был выключен. На кровати с черными шелковыми простынями все еще виднелись следы двух тел, которые когда-то лежали там.


Осторожно ступая, Шиллер открыл несколько шкафов и выдвижных ящиков.


“Проститутка”, - сказал он. “Девушка по вызову, неважно. Интересно, знали ли они внизу. Мы спросим. На самом деле, нам понадобятся все арендаторы. Начните составлять список имен.”


Помощник комиссара Вихерт уже собирался уходить, когда сказал: “Я где-то видел этого человека раньше. ... Хоппе. Bernhard Hoppe. Ограбление банка, я думаю. Жестокий человек”.


“О, хорошо, - иронично сказал Шиллер, - это все, что нам нужно. Бандитское убийство”.


В квартире было два добавочных телефона, но Шиллер, даже с руками в перчатках, не воспользовался ни одним. У них могут быть отпечатки. Он спустился вниз и позаимствовал телефон книготорговца. Перед этим он поставил двух человек в форме у дверей дома, другого в холле, а четвертого за дверью квартиры.


Он позвонил своему начальнику Райнеру Хартвигу, руководителю Отдела по расследованию убийств, и сказал ему, что это может иметь последствия для бандитизма. Хартвиг решил, что ему лучше рассказать своему собственному начальнику, президенту криминального ведомства Kriminalamt, известного как КА. Если Вихерт был прав и тело на полу принадлежало гангстеру, тогда следовало бы проконсультироваться с экспертами из других подразделений, помимо Отдела по расследованию убийств, — например, из отдела грабежей и рэкета.


Тем временем Хартвиг отправил вниз Erkennungsdienst, команду криминалистов, одного фотографа и четырех специалистов по снятию отпечатков пальцев. Квартира будет принадлежать им и только им на долгие часы; пока, фактически, каждый последний отпечаток и соскоб, каждое волокно и частица, которые могли представлять интерес, не будут изъяты для анализа. Хартвиг также отстранил еще восемь человек от их обязанностей. Пришлось много стучать в двери, искать свидетелей, которые видели, как мужчина или мужчины приходили или уходили.


Позже в журнале будет указано, что криминалисты прибыли в 11:31 утра и оставались там почти восемь часов.


В этот час Сэм Маккриди поставил на стол свою вторую чашку кофе и сложил карту. Он внимательно рассказал Моренцу о обоих встречах с Панкратиным на Востоке, показал ему последнюю фотографию советского генерала и объяснил, что этот человек будет в мешковатой форме капрала российской армии, в фуражке, закрывающей лицо, и за рулем джипа "ГАЗ". Именно так все было устроено русским.


“К сожалению, он думает, что встретится со мной. Мы должны просто надеяться, что он узнает тебя из Берлина и все равно пропустит. Теперь, к машине. Это там, внизу, на парковке. Мы поедем кататься после обеда, пусть ты привыкнешь к этому.


“Это седан BMW, черный, с вюрцбургскими регистрационными номерами. Это потому, что ты уроженец Рейна по рождению, но сейчас живешь и работаешь в Вюрцбурге. Я дам тебе полную историю прикрытия и дополнительные документы позже. Машина с этими номерными знаками действительно существует. Это черный седан BMW.


“Но это машина Фирмы. Он несколько раз пересекал пограничный пункт через мост Заале, так что, надеюсь, они к этому привыкнут. Водители всегда были разными, потому что это служебная машина. Он всегда ездил в Йену, очевидно, чтобы посетить тамошние работы Цейсса. И здесь всегда было чисто. Но на этот раз есть разница. Под батарейной полкой есть плоский отсек, почти незаметный, если вы действительно не будете искать его. Он достаточно велик, чтобы вместить книгу, которую вы получите из Смоленска”.


(Исходя из необходимости знать, Моренц никогда не знал настоящего имени Панкратина. Он даже не знал, что этот человек дослужился до генерал-майора или сейчас базируется в Москве. В последний раз, когда он его видел, Панкратин был полковником в Восточном Берлине под кодовым именем Смоленск.)


“Давайте пообедаем”, - сказал Маккриди.


Во время ужина, доставленного в номер, Моренц жадно пил вино, и его руки дрожали.


“Ты уверен, что с тобой все в порядке?” - спросил Маккриди.


“Конечно. Эта проклятая летняя простуда, понимаешь? И немного нервничает. Это естественно ”.


Маккриди кивнул. Нервы были в норме — у актеров перед выходом на сцену. С солдатами перед боем. С агентами перед незаконным проникновением в Совблок. И все же ему не нравилось, в каком состоянии был Моренц. Он редко видел нервное расстройство, подобное этому. Но поскольку Панкратин был недоступен, а до первого контакта оставалось двадцать четыре часа, у него не было выбора.


“Давай спустимся к машине”, - сказал он.


Сегодня в Германии мало что происходит, о чем не слышала бы пресса, и то же самое было в 1985 году, когда Германия была Западной Германией. Ветераном и лучшим криминальным репортером Кельна был и остается Гюнтер Браун из Kölner Stadt-Anzeiger. Он обедал со знакомым из полиции, который упомянул, что в Ханвальде происходит драка. Браун вышел из дома со своим фотографом Уолтером Шистелем незадолго до трех. Он попытался дозвониться до комиссара Шиллера, но тот был наверху, сообщил, что занят, и направил Брауна в пресс-службу Президиума. Большой шанс. Браун получит очищенное полицейское коммюнике позже. Он начал расспрашивать окружающих. Затем он сделал несколько телефонных звонков. К раннему вечеру, как раз к первым изданиям, он получил свой рассказ. Это тоже было неплохо. Конечно, радио и телевидение опередили бы его в общих чертах, но он знал, что у него есть внутренний след.


Наверху команда криминалистов закончила с телами. Фотограф Шистель сфотографировал трупы со всех мыслимых ракурсов, а также обстановку комнаты, кровать, огромное зеркало за изголовьем и оборудование в шкафах и сундуках. Вокруг тел были проведены линии, затем трупы упаковали в мешки и перевезли в городской морг, где приступил к работе судебный патологоанатом. Детективам срочно понадобилось время смерти и эти пули.


Во всей квартире было обнаружено девятнадцать наборов или частично наборов отпечатков пальцев. Три были устранены; они принадлежали двум покойным и фрау Попович, которая сейчас находится в Президиуме, ее отпечатки тщательно хранятся в файле. Осталось шестнадцать.


“Вероятно, клиенты”, - пробормотал Шиллер.


“Но один из них принадлежал убийце?” - предположил Вихерт.


“Я сомневаюсь в этом. По-моему, это выглядит довольно профессионально. Он, вероятно, был в перчатках”.


Главной проблемой, размышлял Шиллер, было не отсутствие мотивов, а их слишком много. Была ли девушка по вызову намеченной жертвой? Был ли убийца разъяренным клиентом, бывшим мужем, мстительной женой, конкурентом по бизнесу, разъяренным бывшим сутенером? Или она была случайной, а ее сутенер был настоящей целью? Он был утвержден как Бернард Хоппе, бывший заключенный, грабитель банков, гангстер, очень мерзкий и настоящий подонок. Сведение счетов, провалившаяся сделка с наркотиками, конкурирующая защита-рэкетиры? Шиллер подозревал, что это будет нелегко.


Заявления жильцов и соседей указывали на то, что никто не знал о тайной профессии Ренате Хаймендорф. Бывали посетители-джентльмены, но всегда респектабельные. Никаких ночных вечеринок, оглушительной музыки.


По мере того как команда криминалистов заканчивала осмотр каждой зоны квартиры, Шиллер мог больше передвигаться и что-то нарушать. Он пошел в ванную. В ванной было что-то странное, но он не мог понять, что именно. Сразу после семи криминалисты закончили и сообщили ему, что они уходят. Он провел час, слоняясь по разгромленной квартире, пока Вихерт жаловался, что хочет поужинать. В десять минут девятого Шиллер пожал плечами и сказал, что на сегодня хватит. Он возобновит рассмотрение дела завтра в штаб-квартире. Он опечатал квартиру, оставил одного человека в форме в коридоре на случай, если кто-нибудь вернется на место преступления — это произошло - и пошел домой. В этой квартире все еще было что-то, что беспокоило его. Он был очень умным и проницательным молодым детективом.


Маккриди провел вторую половину дня, завершая брифинг Бруно Моренца.


“Вы Ханс Граубер, пятидесяти одного года, женат, трое детей. Как и все гордые семьянины, вы носите фотографии своей семьи. Вот они, в отпуске: Хайди, твоя жена, вместе с Хансом младшим, Лотте и Урсулой, известной как Уши. Вы работаете в компании BKI Optical Glassware в Вюрцбурге — они существуют, и машина принадлежит им. К счастью, вы когда-то работали с оптическим стеклом, так что можете использовать жаргон, если придется.


“У тебя назначена встреча с директором по зарубежным продажам на заводе Zeiss в Йене. Вот его письмо. Бумага реальна; как и человек. Подпись похожа на его, но она наша. Встреча назначена на три часа дня завтра. Если все пойдет хорошо, вы можете согласиться разместить заказ на прецизионные линзы Zeiss и вернуться на Запад в тот же вечер. Если вам нужны дальнейшие обсуждения, возможно, вам придется провести их всю ночь. Это только если пограничники спросят вас о такой массе деталей.


“Крайне маловероятно, что пограничники стали бы проверять у Цейсса. SSD был бы, но есть достаточно западных бизнесменов, имеющих дело с Zeiss, чтобы еще один не вызывал подозрений. Итак, вот ваш паспорт, письма от вашей жены, использованный билет из Вюрцбургского оперного театра, кредитные карточки, водительские права, связка ключей, включая ключ зажигания от BMW. Мешковатый плащ—самое то.


“Вам понадобятся только атташе-кейс и сумка для переноски. Изучите атташе-кейс и его содержимое. Замок безопасности открывается на цифры вашего вымышленного дня рождения, пятого апреля ’34, или 5434. Все документы касаются вашего желания приобрести продукцию Zeiss для вашей фирмы. Ваша подпись - Ханс Граубер, написанная вашим собственным почерком. Вся одежда и набор для стирки - подлинные покупки из Вюрцбурга, выстиранные и бывшие в употреблении, с бирками для стирки в Вюрцбурге. А теперь, старый друг, давай поужинаем”.


Дитер Ауст, директор кельнского отделения BND, пропустил вечерние телевизионные новости. Он вышел поужинать. Позже он пожалеет об этом.


* * *


В полночь Маккриди забрал в Range Rover Кит Джонсон, связист Боннского отделения SIS. Они уехали вместе, чтобы быть на реке Заале в северной Баварии перед Моренцем.


Бруно Моренц остался в номере Маккриди, заказал виски в номер и выпил слишком много. Он плохо спал два часа и проснулся, когда будильник у кровати зазвонил в три. В четыре утра того вторника он вышел из отеля Holiday Inn, завел BMW и направился сквозь темноту к автобану на юг.


В тот же час Питер Шиллер проснулся в Кельне рядом со своей спящей женой и понял, что его озадачило в квартире Ханвальда. Он позвонил, разбудил разъяренного Вихерта и сказал ему встретиться с ним в доме Ханвальда в семь. Немецкие полицейские должны сопровождаться на расследовании.


Бруно Моренц немного опередил время. К югу от границы он убил двадцать пять минут в ресторане Frankenwald service area. Он не пил ликер; он пил кофе. Но он наполнил свою фляжку.


Без пяти одиннадцать утра того вторника Сэм Маккриди и Кит Джонсон, находившиеся рядом с ним, были спрятаны среди сосен на холме к югу от реки Саале. Range Rover был припаркован вне поля зрения в лесу. С линии деревьев они могли видеть западногерманский пограничный пост внизу и в полумиле перед ними. За ним был просвет в холмах, а через просвет виднелись крыши восточногерманского пограничного поста, в полумиле дальше.


Поскольку восточные немцы внедрили систему управления на своей собственной территории, водитель окажется внутри Восточной Германии, как только покинет западногерманский пост. Затем началось двухполосное шоссе между высокими сетчатыми ограждениями. За оградой были сторожевые башни. Из-за деревьев, используя мощный бинокль, Маккриди мог видеть пограничников за окнами с их собственными полевыми биноклями, наблюдающих за Западом. Он также мог видеть пулеметы. Коридор длиной в полмили внутри Восточной Германии был создан для того, чтобы любой, кто прорвется через восточный пограничный пост, мог быть разрезан на куски между сетчатым ограждением, прежде чем попасть на Запад.


Без двух минут одиннадцать Маккриди заметил черный BMW, который степенно двигался по небрежному западногерманскому маршруту. Затем он, мурлыкая, двинулся вперед, в коридор, направляясь на территорию, контролируемую самой профессиональной и страшной тайной полицией Востока, Штази.


## Глава 3


“Это ванная, это должна быть ванная ”, - сказал комиссар Шиллер сразу после семи утра, когда он привел сонного и неохотного Вихерта обратно в квартиру.


“По-моему, все в порядке”, - проворчал Вихерт. “В любом случае, ребята-криминалисты все вычистили”.


“Они искали отпечатки, а не размеры”, - сказал Шиллер. “Посмотри на этот шкаф в коридоре. Он шириной в два ярда, верно?”


“Примерно так”.


“Дальний конец находится на одном уровне с дверью в спальню девушки по вызову. Дверь находится на одном уровне со стеной и зеркалом над изголовьем кровати. Теперь, поскольку дверь в ванную находится за встроенным шкафом в стене, какой вы делаете вывод?”


“Что я голоден”, - сказал Вихерт.


“Заткнись. Послушайте, когда вы входите в ванную и поворачиваете направо, до стены ванной должно быть два ярда. Ширина шкафа снаружи, верно? Попробуй это”.


Вихерт вошел в ванную и посмотрел направо. “Один ярд”, - сказал он.


“Именно. Вот что меня озадачило. Между зеркалом за раковиной и зеркалом за изголовьем кровати не хватает ярда свободного места.”


Покопавшись в шкафу в прихожей, Шиллеру потребовалось тридцать минут, чтобы найти дверную задвижку - хитро замаскированное отверстие в сосновой обшивке. Когда задняя стенка шкафа распахнулась, Шиллер смог смутно различить выключатель внутри. Он щелкнул выключателем карандашом, и загорелся внутренний свет - единственная лампочка, свисающая с потолка.


“Будь я проклят”, - сказал Вихерт, оглядываясь через плечо. Секретное отделение было десяти футов в длину, такой же длины, как ванная, но шириной всего три фута. Но достаточно широкий. Справа от них была задняя сторона зеркала над изголовьем кровати в соседней комнате, одностороннего зеркала, которое освещало всю спальню. На треноге в центре зеркала, обращенного в спальню, стояла видеокамера, ультрасовременное высокотехнологичное оборудование, которое, несомненно, обеспечивало бы четкое изображение, несмотря на съемку через стекло и при приглушенном освещении. Звукозаписывающее оборудование также было лучшим. Весь дальний конец узкого прохода занимали стеллажи от потолка до пола, и на каждой полке стоял ряд коробок с видеокассетами. На корешке каждого была этикетка, и у каждой этикетки был номер. Шиллер отступил.


Телефоном можно было пользоваться, поскольку криминалисты очистили его от отпечатков накануне. Он позвонил в Президиум и сразу же соединился с Райнером Хартвигом, директором First K.


“О черт”, - сказал Хартвиг, когда узнал подробности. “Молодец. Оставайся там. Я пришлю к вам двух специалистов по снятию отпечатков пальцев ”.


Было восемь пятнадцать. Дитер Ауст брился. В спальне по телевизору шло утреннее шоу. Обзор новостей. Он мог слышать это из ванной. Он мало думал о сюжете о двойном убийстве в Ханвальде, пока диктор не сказал: “Одна из жертв, высококлассная девушка по вызову Ренате Хаймендорф.


Это было, когда директор кельнского отделения BND довольно сильно порезался о свою розовую щеку. Через десять минут он был в своей машине и быстро ехал в свой офис, куда прибыл почти на час раньше. Это сильно смущало фройляйн Кеппель, которая всегда опережала его на час.


“Этот номер, - сказал Ауст, - контактный номер для отпуска, который дал нам Моренц. Дай мне это, ладно?”


Когда он попробовал это, он получил сигнал “отключен”. Он связался с оператором в Шварцвальде, популярном районе отдыха, но она сказала ему, что, похоже, он не в порядке. Он не знал, что один из людей Маккриди арендовал шале для отдыха, а затем запер его, сняв телефонную трубку. На всякий случай Ауст набрал домашний номер Моренца в Порце и, к своему изумлению, обнаружил, что разговаривает с фрау Моренц. Должно быть, они рано вернулись домой.


“Могу я поговорить с вашим мужем, пожалуйста? Говорит директор Ауст из офиса.”


“Но он с вами, герр директор”, - терпеливо объяснила она. “Уехал из города. В путешествии. Вернусь завтра поздно вечером”.


“Ах, да, я понимаю. Благодарю вас, фрау Моренц”.


Он взволнованно положил трубку. Моренц солгал. Что он задумал? Выходные с девушкой в Шварцвальде? Возможно, но ему это не нравилось. Он позвонил по защищенной линии в Пуллах и поговорил с заместителем директора Оперативного управления, подразделения, в котором они оба работали. Доктор Лотар Германн был холоден. Но он внимательно слушал.


“Убитая девушка по вызову и ее сутенер. Как они были убиты?” - Спросил Германн.


Ауст сверился с Stadt-Anzeiger, лежащим на его столе.


“Их застрелили”.


“У Моренца есть личное оружие?” - спросил голос Пуллаха.


“Я, э—э... полагаю, что да”.


“Где оно было выпущено, кем и когда?” - спросил доктор Германн. Затем он добавил: “Неважно, это должно было быть здесь. Оставайся там, я перезвоню тебе ”.


Он снова подошел к телефону через десять минут.


“У него есть Walther PPK, проблема с обслуживанием. Отсюда. Он был протестирован на полигоне и в лаборатории, прежде чем мы отдали его ему. Десять лет назад. Где это сейчас?”


“Это должно быть в его личном сейфе”, - сказал Ауст.


“Неужели?” - холодно спросил Германн.


“Я выясню и перезвоню вам”, - сказал сильно взволнованный Ауст. У него был главный ключ ко всем сейфам в отделе. Пять минут спустя он снова разговаривал с Германном.


“Это ушло”, - сказал он. “Конечно, он мог бы забрать его домой”.


“Это строго запрещено. Как и ложь вышестоящему офицеру, какова бы ни была причина. Я думаю, мне лучше приехать в Кельн. Пожалуйста, встретьте меня у следующего самолета из Мюнхена. Что бы это ни было, я буду в этом участвовать ”.


Перед отъездом из Пуллаха доктор Германн сделал три телефонных звонка. В результате полицейские из Шварцвальда посещали указанный загородный дом, открывались ключом домовладельца и устанавливали, что телефон был снят с крючка, но на кровати никто не спал. Совсем. Вот что они сообщат. Доктор Германн приземлился в Кельне без пяти двенадцать.


Бруно Моренц въехал на BMW в комплекс бетонных зданий, которые составляли восточногерманский пограничный контроль, и его пропустили в инспекционный отсек. В окне со стороны водителя появился охранник в зеленой униформе.


“Aussteigen, bitte. Ihre Papiere.”


Он вылез из машины и протянул свой паспорт. Другие охранники начали окружать машину, все вполне нормально.


“Откройте капот, пожалуйста, и багажник”.


Он открыл оба; они начали поиск. Зеркало на тележке ушло под машину. Мужчина внимательно изучал моторный отсек. Моренц заставил себя не смотреть, как охранник изучал батарею.


“Цель вашего путешествия в Германскую Демократическую Республику?”


Он снова перевел взгляд на мужчину перед ним. Голубые глаза за стеклами очков без оправы уставились на него. Он объяснил, что едет в Йену, чтобы обсудить закупки оптических линз у Zeiss; что, если все пройдет хорошо, он сможет вернуться тем же вечером; в противном случае ему придется провести вторую встречу с директором по иностранным продажам утром. Бесстрастные лица. Они махнули ему рукой, приглашая в Таможенный зал.


Это все просто нормально, сказал он себе. Пусть они сами найдут документы, сказал Маккриди. Не предлагайте слишком много. Они порылись в его дипломате, изучили письма, которыми обменивались Цейсс и BKI в Вюрцбурге. Моренц молился, чтобы марки и штемпели были идеальными. Они были. Его сумки были закрыты. Он отвел их обратно в машину. Осмотр автомобиля был закончен. Охранник с огромной овчаркой стоял неподалеку. За окнами наблюдали двое мужчин в гражданской одежде. Тайная полиция.


“Приятного визита в Германскую Демократическую Республику”, - сказал старший пограничник. Он не выглядел так, как будто имел это в виду.


В этот момент раздался крик и несколько выкриков из колонны автомобилей, пересекавших бетонную разделительную полосу, колонна пыталась выбраться. Все обернулись, чтобы посмотреть. Моренц снова сел за руль. Он в ужасе уставился на нее.


Во главе колонны стоял синий микроавтобус Combi. Западногерманские номера. Двое охранников вытаскивали молодую девушку из подсобки, где они обнаружили, что она пряталась под полом в специально устроенной нише. Она кричала. Девушка западногерманского юноши за рулем фургона. Его вытащили в круг напряженных собачьих морд и стволов автоматов. Он вскинул руки, белые как кость.


“Оставьте ее в покое, вы, придурки”, - заорал он. Кто-то ударил его в живот. Он согнулся пополам.


“Los. Уходи, ” рявкнул охранник рядом с Моренцем. Он отпустил сцепление, и BMW рванулся вперед. Он преодолел барьеры и остановился в Народном банке, чтобы обменять немецкие марки на ничего не стоящие остмарки по цене один к одному и поставить штамп в своей валютной декларации. Банковский кассир был подавлен. Руки Моренца дрожали. Вернувшись в свою машину, он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как юношу и девушку затаскивают в бетонное здание, они все еще кричали.


Он ехал на север, обливаясь потом, его нервы полностью сдали, дело выгорело. Единственное, что держало его вместе, — это годы тренировок и убежденность в том, что он не подведет своего друга Маккриди.


Хотя он знал, что в ГДР вождение в нетрезвом виде категорически запрещено, он потянулся за своей фляжкой и сделал глоток. Лучше. Намного лучше. Он уверенно ехал дальше. Не слишком быстро, не слишком медленно. Он взглянул на свои часы. У него было время. Полдень. Встреча в четыре часа дня, в двух часах езды отсюда. Но страх, гложущий страх агента на черной миссии, которому грозит десять лет в лагере для рабов, если его поймают, все еще воздействовал на нервную систему, уже превращенную в руины.


Маккриди наблюдал, как он вошел в коридор между двумя пограничными постами, затем потерял его из виду. Он не видел инцидента с девушкой и юношей. Изгиб холма означал, что он мог видеть только крыши на восточногерманской стороне и большой флаг с развевающимися над ними молотком, циркулем и пшеничным снопом. Незадолго до двенадцати, вдалеке, он разглядел черный BMW, уезжающий в Тюрингию.


На заднем сиденье Range Rover у Джонсона было что-то похожее на чемодан. Внутри был портативный телефон, но с одним отличием. Аппарат мог отправлять или получать сообщения в режиме открытого разговора, но в зашифрованном виде, из Штаб-квартиры правительственной связи Великобритании, или GCHQ, недалеко от Челтенхэма в Англии, или Сенчури Хаус в Лондоне, или станции SIS Bonn. Трубка выглядела как обычный портативный телефон, с пронумерованными кнопками для набора номера. Маккриди попросил, чтобы его взяли с собой, чтобы он мог оставаться на связи со своей собственной базой и сообщить им, когда Полтергейст благополучно вернется домой.


“С ним покончено”, - заметил Маккриди Джонсону. “Теперь мы просто ждем”.


“Хотите сообщить Бонну или Лондону?” - спросил Джонсон.


Маккриди покачал головой. “Они ничего не могут сделать”, - сказал он. “Сейчас никто ничего не может сделать. Это зависит от Полтергейста ”.


В квартире в Ханвальде двое дактилоскопистов закончили с потайным отделением и были уже в пути. Они изъяли три комплекта отпечатков пальцев из комнаты.


“Они среди тех, что вы получили вчера?” - спросил Шиллер.


“Я не знаю”, - сказал старший печатник. “Мне нужно будет еще раз проверить в лаборатории. Дам вам знать. В любом случае, ты можешь пойти туда прямо сейчас ”.


Шиллер вошла и осмотрела стеллажи с кассетными коробками в задней части зала. Не было ничего, что указывало бы на то, что было в них, только цифры на корешке. Он взял один наугад, пошел в главную спальню и вставил его в видеозапись. С помощью пульта дистанционного управления он включил телевизор и видео, затем нажал кнопку “Play”. Он сел на край разобранной кровати. Две минуты спустя он встал и выключил телевизор, довольно потрясенный молодой человек.


“Donnerwetter nochmal!” - прошептал Вихерт, стоя в дверях и жуя пиццу.


Сенатор от Баден-Вюртемберга, возможно, был всего лишь провинциальным политиком, но он был хорошо известен на национальном уровне благодаря своим частым выступлениям по национальному телевидению, призывающим к возвращению к прежним моральным ценностям и запрету порнографии. Его избиратели видели, как он фотографировался во многих позах — гладил детей по головке, целовал младенцев, открывал церковные праздники, обращался к консервативным дамам. Но они, вероятно, не видели, как он голым ползал по комнате в собачьем ошейнике с шипами, прикрепленном к поводку, который держала молодая женщина на шпильках, размахивающая хлыстом для верховой езды.


“Оставайся здесь”, - сказал Шиллер. “Не уходи, даже не двигайся. Я возвращаюсь в Президиум”.


Было два часа.


Моренц посмотрел на свои часы. Он находился значительно западнее Хермсдорфер Кройц, главного перекрестка, где автобан с севера на юг, ведущий из Берлина к границе с рекой Заале, пересекает шоссе с востока на запад, ведущее из Дрездена в Эрфурт. Он опередил время. Он хотел быть на стоянке для встречи со Смоленском без десяти четыре - не раньше, иначе это выглядело бы подозрительно, будучи так долго припаркованным там в западногерманской машине.


На самом деле, остановиться вообще означало бы вызвать любопытство. Западногерманские бизнесмены, как правило, направлялись прямо к месту назначения, делали свои дела и снова уезжали обратно. Лучше продолжать ехать. Он решил проехать мимо Йены и Веймара к съезду на Эрфурт, повернуть направо по кольцевой развязке и вернуться в Веймар. Это убило бы время. Зелено-белая машина Вартбургской народной полиции проехала мимо него по полосе обгона, украшенная двумя синими огнями и огромным мегафоном на крыше. Двое дорожных патрульных в форме уставились на него с ничего не выражающими лицами.


Он крепко держал руль, борясь с нарастающей паникой. “Они знают”, - продолжал говорить тихий предательский голос внутри него. “Это все ловушка. Смоленск взорван. Тебя собираются подставить. Они будут ждать тебя. Они просто проверяют, потому что ты пропустил поворот ”.


“Не будь глупцом”, - убеждал его трезвый ум. Затем он подумал о Ренате, и черное отчаяние соединилось со страхом, и страх побеждал.


“Послушай, ты, дурак”, - сказал его разум, “ты сделал кое-что глупое. Но ты не хотел этого делать. Тогда ты сохранил рассудок. Тела не будут обнаружены в течение нескольких недель. К тому времени ты уйдешь со службы, из страны, со своими сбережениями, в страну, где тебя оставят в покое. С миром. Это все, чего ты хочешь сейчас — покоя. Чтобы его оставили в покое. И они оставят тебя в покое из-за кассет ”.


Машина народной полиции, или ВОПО, замедлила ход и изучающе посмотрела на него. Он начал потеть. Страх нарастал и все еще побеждал. Он не мог знать, что молодые полицейские были автолюбителями и раньше не видели новый седан BMW.


Комиссар Шиллер провел тридцать минут с директором Первого К, Отдела по расследованию убийств, объясняя, что он обнаружил. Хартвиг прикусил губу.


“Это будет ублюдок”, - сказал он. “Она уже начала шантажировать, или это предназначалось для ее пенсионного фонда? Мы не знаем”.


Он снял трубку, и его соединили с криминалистической лабораторией.


“Я хочу, чтобы фотографии найденных пуль и отпечатки пальцев — девятнадцать вчерашних и три сегодняшних утренних — были у меня в офисе через час”. Затем он встал и повернулся к Шиллеру.


“Давай. Мы возвращаемся. Я хочу увидеть это место своими глазами ”.


На самом деле записную книжку нашел директор Хартвиг. Он не мог себе представить, почему кто-то должен быть настолько скрытным, чтобы прятать записную книжку в комнате, которая и так была так хорошо спрятана. Но это было записано на пленку под самой нижней полкой, где хранились видеозаписи.


Список, как они обнаружат, был написан рукой Ренате Хаймендорф. Очевидно, она была очень умной женщиной, и это была ее операция — от умелого ремонта первоначальной квартиры до безобидного на вид пульта дистанционного управления, который мог включать или выключать камеру за зеркалом. Криминалисты видели его в спальне, но подумали, что это запаска от телевизора.


Хартвиг пробежал глазами имена в блокноте, которые соответствовали номерам на корешках видеокассет. Некоторых он узнавал, некоторых нет. Он полагал, что те, кого он не знал, были людьми из другого штата, но важными людьми. Среди тех, кого он узнал, были два сенатора, парламентарий (правительственная партия), финансист, банкир (местный), три промышленника, наследник крупной пивоварни, судья, известный хирург и известная на всю страну телеведущая. Восемь имен оказались англосаксонскими (британскими? Американец? Канадец?) и два француза. Он сосчитал остальное.


“Восемьдесят одно имя”, - сказал он. “Восемьдесят одна кассета. Господи, если имена, которые я узнаю, хоть сколько-нибудь значат, их здесь должно быть достаточно, чтобы свергнуть правительства нескольких штатов, возможно, самого Бонна ”.


“Это странно”, - сказал Шиллер. “Есть только шестьдесят одна кассета”.


Они оба сосчитали их. Шестьдесят один.


“Вы говорите, что здесь были обнаружены три комплекта отпечатков пальцев?”


“Да, сэр”.


“Предполагая, что двое были из Хаймендорфа и Хоппе, третий, вероятно, убийца. И у меня ужасное чувство, что он прихватил с собой двадцать кассет. Давай — я иду с этим к президенту. Это выходит за рамки убийства, намного дальше ”.


Доктор Германн заканчивал обедать со своим подчиненным Аустом.


“Мой дорогой Ауст, мы пока ничего не знаем. У нас просто есть причина для беспокойства. Полиция может быстро арестовать гангстера и предъявить ему обвинение, а Моренц может вернуться по расписанию после греховных выходных с подругой где-нибудь еще, кроме Шварцвальда. Я должен сказать, что его немедленная отставка с потерей пенсии не вызывает сомнений. Но на данный момент я просто хочу, чтобы вы попытались проследить за ним. Я хочу, чтобы женщина-оперативник переехала к его жене на случай, если он позвонит. Используй любое оправдание, которое тебе нравится. Я попытаюсь выяснить, в каком состоянии находится полицейское расследование. Ты знаешь мой отель. Свяжитесь со мной, если будут новости о нем ”.


Сэм Маккриди сидел на задней двери Range Rover под теплым солнцем высоко над рекой Заале и потягивал кофе из фляжки. Джонсон положил трубку. Он разговаривал с Челтенхемом, огромной национальной радиостанцией прослушивания на западе Англии.


“Ничего”, - сказал он. “Все нормально. Никакого дополнительного радиообмена ни в одном секторе — русском, SSD или народной полиции. Просто рутина ”.


Маккриди взглянул на часы. Без десяти четыре. Примерно сейчас Бруно должен двигаться к стоянке к западу от Веймара. Он сказал ему прийти на пять минут раньше и уделить не более двадцати пяти минут, если Смоленск не появится. Это было бы расценено как прерывание. Он сохранял спокойствие в присутствии Джонсона, но ненавидел ожидание. Это всегда было самое худшее - ждать агента по ту сторону границы. Воображение сыграло с ним злую шутку, создав целый ряд вещей, которые могли бы случиться с ним, но, вероятно, не произошли. В сотый раз он подсчитал расписание. Пять минут на задержку; русский передает его; десять минут на то, чтобы позволить русскому уйти. Отправление в четыре пятнадцать. Пять минут, чтобы переложить руководство из внутреннего кармана куртки в отсек под аккумулятором; один час и сорок пять минут езды — он должен появиться в поле зрения около шести ... еще одна чашка кофе.


Начальник полиции Кельна Арним фон Штарнберг серьезно выслушал доклад молодого комиссара. По бокам от него стояли Харт Виг из Отдела убийств и Хорст Френкель, директор всего Криминальамта. Оба старших офицера сочли правильным обратиться прямо к нему. Когда он услышал подробности, он согласился, что они были правильными. Это было не только больше, чем убийство, но и больше, чем Одеколон. Он уже намеревался поднять его выше. Молодой Шиллер закончил.


“Ты будешь хранить полное молчание об этом, наследник Шиллер”, - сказал фон Штарнберг. “Вы и ваш коллега, помощник комиссара Вихерт. От этого зависит ваша карьера, вы понимаете?” Он повернулся к Хартвигу. “То же самое относится к тем двум специалистам по отпечаткам пальцев, которые видели камеру”.


Он отпустил Шиллера и повернулся к другим детективам.


“Как далеко ты точно продвинулся?”


Френкель кивнул Хартвигу, который достал несколько больших фотографий высокой четкости.


“Что ж, герр президент, теперь у нас есть пули, которыми были убиты девушка по вызову и ее друг. Нам нужно найти пистолет, из которого были выпущены эти пули ”. Он ткнул пальцем в две фотографии. “Всего две пули, по одной в каждое тело. Во-вторых, отпечатки пальцев. В операторской было три комплекта. Два пришли от девушки по вызову и ее сутенера. Мы считаем, что третий набор должен принадлежать убийце. Мы также считаем, что именно он украл двадцать пропавших кассет ”.


Никто из троих мужчин не мог знать, что на самом деле пропала двадцать одна кассета. Моренц выбросил двадцать первое, на котором был изображен он сам, в Рейн в пятницу вечером. Он не был занесен в записную книжку, потому что никогда не был объектом шантажа — просто забавлялся.


“Где остальные шестьдесят одна кассета?” - спросил фон Штарнберг.


“В моем личном сейфе”, - сказал Френкель.


“Пожалуйста, прикажите привести их прямо сюда. Никто не должен их видеть ”.


Оставшись один, президент фон Штарнберг начал звонить по телефону. В тот день ответственность за это дело поднялась по официальной иерархии быстрее, чем обезьяна по дереву. Кельн передал дело в провинциальный криминальный отдел в столице провинции Дюссельдорфе. Это ведомство сразу же передало его в Федеральную уголовную прокуратуру в Висбадене. Охраняемые лимузины с шестидесяти одной кассетой и блокнотом мчались из города в город. В Висбадене это на некоторое время прекратилось, поскольку высокопоставленные государственные служащие придумывали, как сообщить министру юстиции в Бонне — он был следующим по служебной лестнице. К этому времени был идентифицирован все шестьдесят один сексуальный спортсмен. Половина были просто состоятельными людьми; другая половина была одновременно и богатой, и прочно обосновавшейся фигурой. Хуже того, в этом были замешаны шесть сенаторов и парламентариев от правящей партии, плюс двое от других партий, два высокопоставленных государственных служащих и армейский генерал. Это были всего лишь немцы. Там были два иностранных дипломата, базирующихся в Бонне (один из союзников по НАТО), два иностранных политика, которые приезжали с визитом, и сотрудник Белого дома, близкий к Рональду Рейгану.


Но еще хуже был теперь идентифицированный список из двадцати, чьи записанные шалости отсутствовали. Среди них были высокопоставленный член парламентского собрания западногерманской правящей партии, еще один парламентарий (федеральный), судья (апелляционный суд), еще один высокопоставленный офицер вооруженных сил (на этот раз военно-воздушных сил), пивной магнат, замеченный Хартвигом, и восходящий младший министр. Это было отдельно от некоторых гордых сливок торговли и промышленности.


“Над непослушными бизнесменами можно посмеяться”, - прокомментировал высокопоставленный сотрудник Федерального уголовного управления в Висбадене. “Если они разорены, то это их собственная вина. Но эта сучка специализировалась на Истеблишменте.”


Позже днем, просто по процедурным соображениям, была проинформирована служба внутренней безопасности страны, BfV. Не всех имен, просто историю расследования и его ход. По иронии судьбы, штаб-квартира BfV находится в Кельне, где все и началось. Межведомственный меморандум по этому делу попал на стол старшего офицера контрразведки по имени Иоганн Принц.


* * *


Бруно Моренц медленно катил на запад по седьмому шоссе. Он находился в четырех милях к западу от Веймара и в одной миле от больших советских казарм с белыми стенами в Нохре. Он дошел до поворота, и там была стоянка, как раз там, где и сказал Маккриди, это будет. Он посмотрел на часы: без восьми минут четыре. Дорога была пуста. Он сбавил скорость и въехал на стоянку.


Согласно инструкциям, он выбрался наружу, открыл багажник и достал инструментарий. Это он открыл и положил рядом с передним колесом вне игры, где это было бы видно прохожему. Затем он щелкнул защелкой и поднял капот. У него скрутило живот. За стоянкой и через дорогу были кусты и деревья. Мысленным взором он увидел крадущихся агентов из ССД, ожидающих, чтобы произвести двойной арест. Во рту у него пересохло, но пот ручьями стекал по спине. Его хрупкая сдержанность была близка к тому, чтобы лопнуть, как перетянутая резиновая лента.


Он взял гаечный ключ подходящего размера для работы и просунул голову в моторный отсек. Маккриди показал ему, как ослабить гайку, соединяющую водопроводную трубу с радиатором. Вытекла тонкая струйка воды. Он сменил гаечный ключ на явно неподходящий по размеру и тщетно попытался снова затянуть гайку.


Шли минуты. Внутри моторного отсека он тщетно возился. Он взглянул на свои часы. Шесть минут пятого. Где ты, черт возьми, находишься? он спросил. Почти сразу же послышался легкий хруст гравия под колесами, когда автомобиль остановился. Он держал голову опущенной. Русский подходил к нему и говорил на своем немецком с акцентом: “Если у вас возникли проблемы, возможно, у меня есть набор инструментов получше”, - и предлагал ему плоский деревянный ящик с инструментами из джипа. Под гаечными ключами должна была находиться боевая книжка Советской армии в красной пластиковой обложке.


Заходящее солнце было закрыто тенью кого-то приближающегося. Сапоги захрустели по гравию. Мужчина был рядом с ним и позади него. Он ничего не сказал. Моренц выпрямился. В пяти ярдах от него была припаркована полицейская машина Восточной Германии. Один полицейский в зеленой форме стоял у открытой водительской двери. Другой был рядом с Моренцем, пристально глядя вниз, в открытый моторный отсек BMW.


Моренца тошнило. Его желудок откачал кислоту. Он почувствовал, как у него подкашиваются колени. Он попытался выпрямиться и чуть не споткнулся.


Полицейский встретился с ним взглядом. “Was ist los?” он спросил.


Конечно, это была уловка, вежливость, чтобы замаскировать триумф. Расследование, если что-то было не так, должно было предшествовать воплям и завываниям и аресту. Моренц почувствовал, что язык его словно прилип к небу.


“Я думал, что теряю воду”, - сказал он. Полицейский просунул голову в моторный отсек и изучил радиатор. Он забрал гаечный ключ из руки Моренца, наклонился и достал другой.


“Этот подойдет”, - сказал он. Моренц воспользовался этим и снова затянул гайку. Струйка прекратилась.


“Неправильный ключ”, - сказал полицейский. Он уставился на двигатель BMW. Казалось, он смотрел прямо на батарею. “Schöner Wagen,” he said. Хорошая машина. “Где ты остановился?”


“В Йене”, - сказал Моренц. “Завтра утром я должен встретиться с директором по иностранным продажам в Zeiss. Покупать товары для моей компании”.


Полицейский одобрительно кивнул.


“У нас в ГДР много прекрасных товаров”, - сказал он. Это было неправдой. В Восточной Германии был один-единственный завод, производивший оборудование западного стандарта, - завод Цейсса.


“Что ты здесь делаешь?”


“Я хотел увидеть Веймар ... мемориал Гете.”


“Вы движетесь в неправильном направлении. Веймар - это такой путь ”.


Полицейский указал на дорогу позади Моренца. Мимо проехал серо-зеленый советский джип "ГАЗ". Водитель, глаза которого были затенены фуражкой, пристально посмотрел на Моренца, на секунду встретился с ним взглядом, осмотрел припаркованную машину VOPO и покатил дальше. Прерывание. Смоленск не подошел бы сейчас.


“Да. Я не туда свернул, выезжая из города. Я искал, где бы развернуться, когда увидел, что водомер плохо себя ведет.”


ВОПОс проследил за его разворотом и последовал за ним обратно в Веймар. Они отделились на въезде в город. Моренц поехал в Йену и зарегистрировался в отеле "Черный медведь".


В восемь, на своем холме над рекой Саале, Сэм Маккриди опустил бинокль. Сгущающиеся сумерки не позволяли разглядеть восточногерманский пограничный пост и дорогу за ним. Он чувствовал себя усталым, опустошенным. Что-то пошло не так там, за минными полями и колючей проволокой. Это может быть ничего особенного, лопнувшая шина, дорожная пробка. ... Маловероятно. Возможно, его человек даже сейчас ехал на машине на юг, к границе. Возможно, Панкратин не явился на первую встречу, не смог раздобыть джип, не смог уехать. ... Ожидание всегда было худшим, ожидание и незнание того, что пошло не так.


“Мы вернемся на дорогу”, - сказал он Джонсону. “Все равно здесь ничего не видно”.


Он установил Джонсона на парковке станции технического обслуживания Франкенвальда, на южной стороне, но обращенной на север, к границе. Джонсон сидел там всю ночь, ожидая появления BMW. Маккриди нашел водителя грузовика, направлявшегося на юг, объяснил, что его машина сломалась, и договорился подвезти его в шести милях к югу. Он вышел на мюнхбергской развязке, прошел милю до маленького городка и зарегистрировался в отеле Braunschweiger Hof. У него был портативный телефон в сумке, на случай, если Джонсон захочет позвонить ему. Он заказал такси на шесть утра.


У доктора Германна был контакт в BfV. Эти двое мужчин встретились и сотрудничали годами ранее, работая над скандалом с Гюнтером Гийомом, когда личный секретарь канцлера Вилли Брандта был разоблачен как восточногерманский агент. В тот вечер, в шесть, доктор Германн позвонил в BfV в Кельне и попросил соединить его.


“Johann? Это Лотар Германн. ... Нет, я не такой. Я здесь, в Кельне. ... О, рутина, ты знаешь. Я надеялся, что смогу предложить тебе поужинать. ... Превосходно. Ну, смотри, я в отеле "Дом". Почему бы тебе не присоединиться ко мне в баре? Около восьми? Я с нетерпением жду этого ”.


Иоганн Принц положил трубку и задался вопросом, что привело Германна в Кельн. Посещающий войска? Возможно. ...


Два часа спустя они сели за угловой обеденный стол и сделали заказ. Некоторое время они осторожно фехтовали. Как дела? Прекрасно. ... За крабовым коктейлем Германн придвинулся немного ближе.


“Я полагаю, они рассказали тебе о романе с девушкой по вызову?” - спросил он.


Принц был удивлен. Когда БНД узнала об этом? Он увидел досье только в пять. Германн позвонил в шесть, и он уже был в Кельне.


“Да”, - сказал он. “Получил файл сегодня днем”.


Теперь Германн был удивлен. Почему двойное убийство в Кельне было передано контрразведке? Он ожидал, что ему придется объяснить это Принцу, прежде чем просить его об одолжении. “Скверное дело”, - пробормотал он, когда принесли стейк.


“И становится все хуже”, - согласился Принц. “Бонну не понравятся эти секс-записи, распространяющиеся повсюду”.


Германн сохранил бесстрастное выражение лица, но в животе у него все перевернулось. Секс-записи? Боже милостивый, какие секс-записи? Он изобразил легкое удивление и налил еще вина.


“Зашел так далеко, не так ли? Должно быть, меня не было в офисе, когда поступили последние подробности. Не против ввести меня в курс дела?”


Принц так и сделал. Германн потерял всякий аппетит. Запах в его ноздрях исходил не столько от кларета, сколько от скандала катастрофических масштабов.


“И по-прежнему никаких зацепок”, - печально пробормотал он.


“Немного”, - согласился Принц. “Первому К было сказано отстранить каждого человека от каждого дела и поручить им это. Поиск, конечно же, ведется в поисках пистолета и владельца отпечатков пальцев ”.


Лотар Германн вздохнул. “Интересно, может ли преступник быть иностранцем?” он предложил.


Принц зачерпнул остатки своего мороженого и отложил ложку. Он ухмыльнулся. “Ах, теперь я понимаю. У нашей службы внешней разведки есть интерес?”


Германн пренебрежительно пожал плечами. “Мой дорогой друг, мы оба решаем во многом одну и ту же задачу. Защищающий наших политических хозяев”.


Как и у всех высокопоставленных государственных служащих, у обоих этих людей было мнение о своих политических хозяевах, которым мудро редко делились с самими политиками.


“У нас, конечно, есть некоторые собственные записи”, - сказал Германн. “Отпечатки пальцев иностранцев, которые попали в поле нашего зрения. ... Увы, у нас нет копий отпечатков, которые ищут наши друзья в КА ”.


“Вы могли бы спросить официально”, - указал Принц.


“Да, но тогда зачем заводить шашни, которые, вероятно, ни к чему не приведут? Теперь, неофициально—”


“Мне не нравится слово ”неофициальный", - сказал Принц.


“Я не больше, мой друг, но... время от времени — в память о старых временах. Даю тебе слово, если я что-нибудь выясню, это сразу вернется к тебе. Совместные усилия двух служб. Мое слово в этом. Если ничего не обнаружится, значит, никто не пострадал.” Принц поднялся. “Ладно, в память о старых временах. Только в этот раз.” Выходя из отеля, он задавался вопросом, что, черт возьми, Германн знал или подозревал такого, чего не знал он.


В отеле Braunschweiger Hof в Мюнхберге Сэм Маккриди сидел в баре. Он пил в одиночестве и уставился на темную обшивку. Он был обеспокоен, очень сильно. Снова и снова он задавался вопросом, не следовало ли ему послать туда Моренца.


В этом человеке было что-то неправильное. Летняя простуда? Больше похоже на грипп. Но это не заставляет тебя нервничать. Его старый друг, казалось, очень нервничал. Неужели у него сдали нервы? Нет, не старина Бруно. Он делал это много раз прежде. И он был “чист” — насколько знал Маккриди.


Маккриди пытался оправдать отправку Бруно. У него не было времени найти мужчину помоложе. И Панкратин не стал бы “показываться” из-за незнакомого лица. Жизнь Панкратина тоже была на кону. Если бы он отказался послать Моренца, они бы потеряли советскую военную книгу. У него не было выбора... но он не мог перестать беспокоиться.


В семидесяти милях к северу Бруно Моренц сидел в баре отеля "Черный медведь" в Йене. Он тоже пил, и в одиночку, и слишком много.


Через дорогу он мог видеть главный вход в Шиллеровский университет многовековой давности. Снаружи стоял бюст Карла Маркса. Мемориальная доска показала, что Маркс преподавал там на философском факультете в 1841 году. Моренц пожелал, чтобы бородатый философ упал замертво, делая это. Тогда он никогда бы не поехал в Лондон и не написал "Капитал", и Моренц не переживал бы сейчас свои страдания так далеко от дома.


В час ночи в среду в отель "Дом" прибыл запечатанный коричневый конверт для доктора Германна. Он все еще не спал. В конверте были три большие фотографии: две с различными 9-миллиметровыми пулями, одна с набором отпечатков большого пальца и ладони. Он решил не отправлять их по телеграфу Пуллаху, а забрать их самому в то утро. Если крошечные царапины по бокам пуль и отпечатки пальцев соответствовали его ожиданиям, он столкнется с очень серьезным затруднением. Кому рассказать, и сколько. Если бы только этот ублюдок Моренц появился. ... В девять утра он сел на первый рейс обратно в Мюнхен.


В десять майор Ванавская в Берлине снова проверила местонахождение человека, за которым она следила. Ей сказали, что он был в гарнизоне под Эрфуртом. Он уезжает в шесть вечера в Потсдам. Завтра он улетает обратно в Москву.


“И я буду с тобой, ублюдок”, - подумала она.


В половине двенадцатого Моренц встал из-за стола в кафе-баре, где он убивал время, и направился к машине. Он чувствовал похмелье. Его галстук был развязан, и в то утро он не мог смотреть в лицо своей бритве. Седая щетина покрывала его щеки и подбородок. Он не был похож на бизнесмена, собирающегося обсуждать оптические линзы в зале заседаний на заводе Zeiss. Он осторожно выехал из города, направляясь на запад, в сторону Веймара. Стоянка была в трех милях отсюда.


Это было больше, чем вчерашняя стоянка, затененная густыми буковыми деревьями, которые росли по обе стороны дороги. За деревьями, напротив стоянки, находилась кофейня Мюльтальперле. Казалось, поблизости никого не было. Он не был переполнен гостями. Он заехал на стоянку без пяти двенадцать, достал свой инструментарий и снова открыл капот. В две минуты первого джип "ГАЗ" свернул на гравий и остановился. Мужчина, который вышел, был одет в мешковатую хлопчатобумажную форму и сапоги до колен. На нем были знаки различия капрала и фуражка, надвинутая на глаза. Он направился к BMW.


“Если у вас возникли проблемы, возможно, у меня есть набор инструментов получше”, - сказал он. Он закинул свой деревянный ящик с инструментами в моторный отсек и положил его на блок цилиндров. Грязный ноготь большого пальца щелкнул, открывая защелку. Внутри была куча гаечных ключей.


“Итак, Полтергейст, как у тебя дела в эти дни?” пробормотал он.


У Моренца снова пересохло во рту. “Прекрасно”, - прошептал он в ответ. Он отвел гаечные ключи в сторону. Под ним лежало руководство в красной пластиковой обложке. Русский взял гаечный ключ и затянул ослабевшую гайку. Моренц достал книгу и засунул ее во внутренний карман своего легкого плаща, зажав левой рукой подмышкой. Русский положил свои гаечные ключи на место и закрыл ящик с инструментами.


“Я должен идти”, - пробормотал он. “Дай мне десять минут, чтобы проясниться. И прояви благодарность. Кто-то может наблюдать.”


Он выпрямился, махнул правой рукой и пошел обратно к своему джипу. Двигатель все еще работал. Моренц встал и помахал ему вслед. “Данке”, - позвал он. Джип уехал обратно в сторону Эрфурта. Моренц почувствовал слабость. Он хотел выбраться оттуда. Ему нужно было выпить. Позже он останавливался и прятал руководство в отсеке под батареей. Прямо сейчас ему нужно было выпить. Зажав руководство подмышкой, он опустил крышку двигателя, побросал инструменты в багажник, закрыл его и забрался в машину. Фляжка была в отделении для перчаток. Он достал его и сделал глубокий, удовлетворяющий глоток. Пять минут спустя к нему вернулась уверенность, и он повернул машину обратно к Йене. Он заметил еще одну стоянку, за Йеной, как раз перед соединительной дорогой к автобану, ведущему обратно к границе. Он останавливался там, чтобы спрятать руководство.


Авария произошла даже не по его вине. К югу от Йены, в пригороде Штадтрода, когда он проезжал между огромными и отвратительными жилыми домами жилого комплекса, с боковой дороги вылетел "Трабант". Он почти вовремя остановился, но его рефлексы были плохими. Гораздо более мощный BMW раздавил заднюю часть восточногерманского mini.


Моренц почти сразу начал паниковать. Было ли это ловушкой? Был ли драйвер Trabant действительно SSD-накопителем? Мужчина выбрался из своей машины, уставился на свой раздавленный зад и бросился к BMW. У него было изможденное, злое лицо и злые глаза.


“Какого черта, по-твоему, ты делаешь?” он кричал. “Проклятые жители Запада, думаете, вы можете водить как маньяки!”


У него был маленький круглый значок партии социалистического единства на лацкане пиджака. Коммунисты. Член партии. Моренц плотно прижал левую руку к телу, чтобы удержать руководство на месте, вылез и потянулся за пачкой марок. Остмарки, конечно; он не мог предложить немецкие марки — это было еще одно нарушение. Люди начали подходить к месту происшествия.


“Послушай, мне жаль”, - сказал он. “Я заплачу за ущерб. Этого должно быть более чем достаточно. Но я действительно очень опаздываю”.


Разгневанный восточный немец посмотрел на деньги. Это действительно был очень большой комок.


“Дело не в этом”, - сказал он. “Мне пришлось ждать эту машину четыре года”.


“Это исправится”, - сказал другой мужчина, стоявший рядом.


“Нет, этого, черт возьми, не произойдет”, - сказал обиженный. “Это придется вернуть на фабрику”.


Толпа теперь насчитывала двадцать человек. Жизнь в промышленном жилом комплексе была скучной, и на BMW стоило посмотреть. Это было, когда прибыла полицейская машина. Обычный патруль, но Моренца начало трясти. Полицейские вышли. Один посмотрел на ущерб.


“Это можно исправить”, - сказал он. “Вы хотите предпочесть обвинения?”


Водитель Trabant сдавал задним ходом. “Что ж...”


Другой полицейский подошел к Моренцу. “Ausweis, bitte,” he said. Моренц правой рукой достал свой паспорт. Рука дрожала. Полицейский посмотрел на руку, затуманенные глаза, небритый подбородок.


“Ты пил”, - сказал он. Он принюхался и подтвердил это. “Верно. Спускаюсь на станцию. Давай, в машину.”


Он начал подталкивать Моренца к полицейской машине, двигатель которой все еще работал. Водительская дверь была открыта. Именно тогда Бруно Моренц окончательно распался. Он все еще держал руководство под мышкой. В полицейском участке это было бы найдено в любом случае. Он резко взмахнул свободной рукой назад, ударил полицейского под нос, сломав его, и сбил мужчину с ног. Затем он запрыгнул в полицейскую машину, включил передачу и уехал. Он смотрел не в ту сторону, на север, в сторону Йены.


Другой полицейский, ошеломленный, сумел произвести четыре выстрела из своего пистолета. Три промаха. Автомобиль VOPO, дико вильнув, исчез за углом. Это была утечка бензина из четвертой пули, которая просверлила дыру в баке.


## Глава 4


Двое ВОПО были настолько ошеломлены случившимся, что отреагировали медленно. Ничто в их обучении или предыдущем опыте работы в народной полиции не приучало их к такому виду гражданского неповиновения. Они подверглись публичному нападению и унижению перед толпой людей, и они были вне себя от ярости. Раздалось изрядное количество криков, прежде чем они сообразили, что делать.


Невредимый офицер оставил своего коллегу со сломанным носом на месте происшествия, а сам направился обратно в полицейский участок. У них не было личных коммуникаторов, потому что они привыкли использовать автомобильную рацию, чтобы сообщать в ШТАБ. Призывы к толпе о телефоне были встречены пожатием плеч. У представителей рабочего класса в ГДР не было телефонов.


Член партии в потрепанном "Трабанте" спросил, может ли он уйти, и был немедленно арестован под дулом пистолета Сломанным Носом, который был готов поверить, что любой мог быть частью заговора.


Его коллега, шедший по дороге в сторону Йены, увидел приближающийся к нему Вартбург, остановил его (также под дулом пистолета) и приказал водителю отвезти его прямо в полицейский участок в центре Йены. Пройдя милю дальше, они увидели приближающуюся к ним полицейскую патрульную машину. Полицейский в гражданском Вартбурге отчаянно замахал своим коллегам, чтобы они остановились, и объяснил, что произошло. Используя радио патрульной машины, они зарегистрировались, объяснили природу нескольких совершенных преступлений и получили указание немедленно сообщить в штаб-квартиру полиции. Тем временем на место аварии были отправлены патрульные машины.


Звонок в центральный офис Йены был зарегистрирован в 12:35. Это также было зафиксировано за много миль отсюда, высоко в горах Гарц, по другую сторону границы, британским постом прослушивания под кодовым названием "Архимед".


В час дня доктор Лотар Германн, вернувшись за свой рабочий стол в Пуллахе, поднял телефонную трубку и принял долгожданный звонок из баллистической лаборатории BND в соседнем здании. Лаборатория располагалась рядом с арсеналом и стрельбищем. У него была хитрая практика, когда оперативнику выдавали табельное оружие, не просто отмечать серийный номер пистолета и расписываться за него, но и делать два выстрела в запечатанный патронник, затем извлекать и хранить пули.


В идеальном мире техник предпочел бы настоящие пули из трупов в Кельне, но он обошелся фотографиями. Все стволы винтовок отличаются друг от друга в мельчайших деталях, и при стрельбе пулей каждый ствол оставляет на выпущенной пуле крошечные царапины, называемые посадками. Они как отпечатки пальцев. Техник сравнил попадания на двух образцах пуль, которые у него все еще сохранились от Walther PPK, выпущенного десять лет назад, с фотографиями, которые ему дали и о происхождении которых он вообще не имел представления.


“Идеальная пара? Я понимаю. Спасибо вам, ” сказал доктор Германн. Он позвонил в отдел дактилоскопии — БНД хранит полный набор отпечатков пальцев своих собственных сотрудников, помимо других, которые попадают в поле ее зрения, — и получил тот же ответ. Он глубоко вздохнул и снова потянулся к телефону. Ничего не оставалось, как обратиться с этим вопросом к самому Генеральному директору.


То, что последовало за этим, было одним из самых трудных собеседований в карьере доктора Германна. Генеральный директор был одержим эффективностью своего агентства и его имиджем, как в коридорах власти в Бонне, так и в западном разведывательном сообществе. Новость, которую принес Германн, была для него как удар по телу. Он поиграл с идеей “потерять” образцы пуль и отпечатки пальцев Моренца, но быстро отказался от этой идеи. Рано или поздно Моренца поймала бы полиция, лаборантов вызвали бы в суд - это только усугубило бы скандал.


BND в Германии подотчетна только канцелярии канцлера, и генеральный директор знал, что рано или поздно, и, вероятно, раньше, ему придется сообщить о скандале там. Ему не понравилась такая перспектива.


“Найди его”, - приказал он Германну. “Найдите его быстро и верните эти пленки”. Когда Германн повернулся, чтобы уйти, генеральный директор, который свободно говорил по-английски, добавил еще одно замечание.


“Доктор Германн, у англичан есть поговорка, которую я рекомендую вам. ‘Ты не должен убивать, но и не должен стремиться /официозно сохранять жизнь”.


Он привел рифмованную цитату на английском. Доктор Германн понял ее, но был озадачен словом "официозно". Вернувшись в свой кабинет, он заглянул в словарь и решил, что слово unnötig — без необходимости — вероятно, является лучшим переводом. За всю его карьеру в BND это был самый широкий намек, который ему когда-либо давали. Он позвонил в центральную регистратуру в отделе кадров.


“Пришлите мне биографические данные одного из наших штабных офицеров, Бруно Моренца”, - приказал он.


В два часа Сэм Маккриди все еще был на склоне холма, где они с Джонсоном находились с семи. Хотя он подозревал, что первая встреча за пределами Веймара сорвалась, никто никогда не знал наверняка; Моренц мог приехать на рассвете. Но он этого не сделал. Маккриди снова пробежался по своим расписаниям: встреча в двенадцать, отправление в двенадцать десять, час и три четверти езды — Моренц должен появиться практически в любое время. Он снова поднял бинокль к далекой дороге через границу.


Джонсон читал местную газету, которую он купил на станции техобслуживания во Франкенвальде, когда его телефон тихонько зазвонил. Он снял трубку, послушал и протянул трубку Маккриди.


“GCHQ”, - сказал он. “Они хотят поговорить с тобой”.


Это был друг Маккриди, говоривший из Челтенхэма.


“Послушай, Сэм, ” сказал голос, - мне кажется, я знаю, где ты. Неподалеку от вас внезапно прервался большой радиообмен. Возможно, вам следует позвонить Архимеду. У них есть больше, чем у нас ”.


Линия оборвалась.


“Соедините меня с Архимедом”, - сказал Маккриди Джонсону. “Дежурный офицер, Восточногерманское отделение”. Джонсон начал вбивать цифры.


В середине 1950-х годов британское правительство, действуя через Британскую Рейнскую армию, купило полуразрушенный старый замок высоко в горах Гарц, недалеко от красивого и исторического маленького городка Гослар. Гарц - это горная цепь, густо поросшая лесом, через которую извилистыми изгибами проходила восточногерманская граница, иногда по склону холма, иногда по скалистому ущелью. Это было излюбленное место потенциальных беглецов из Восточной Германии, чтобы попытать счастья.


Замок Левенштайн был отремонтирован британцами, якобы как место отдыха военных оркестров для занятий своим искусством. Эта уловка поддерживалась непрерывными звуками репетиций группы, доносившимися из замка с помощью магнитофонов и усилителей. Но при ремонте крыши инженеры из Челтенхэма установили несколько очень сложных антенн, которые с годами были усовершенствованы с помощью более совершенных технологий. Хотя местные немецкие сановники время от времени приглашались на настоящий концерт камерной и военной музыки оркестром, специально прилетевшим по этому случаю, Левенштайн на самом деле был окраинной станцией Челтенхэма под кодовым названием "Архимед". Его работа заключалась в том, чтобы слушать бесконечную болтовню восточногерманского и русского радио по ту сторону границы. Отсюда и ценность гор; высота обеспечивала идеальный прием.


“Да, мы только что передали это по линии в Челтенхэм”, - сказал дежурный офицер, когда Маккриди подтвердил свои полномочия. “Они сказали, что ты можешь позвонить напрямую”.


Он говорил несколько минут, и когда Маккриди положил трубку, он был бледен.


“Полиция в округе Йена сходит с ума”, - сказал он Джонсону. “Очевидно, произошла авария недалеко от Йены. Южная сторона. Западногерманский автомобиль неизвестной марки врезался в Trabant. Западный немец ударил одного из полицейских, которые присутствовали при аварии, и уехал — на машине VOPO, из всех вещей. Конечно, это может быть и не наш человек.”


Джонсон выглядел сочувствующим, но он верил в это не больше, чем Маккриди.


“Что нам делать?” - спросил он.


Маккриди сидел на задней двери Range Rover, обхватив голову руками.


“Мы ждем”, - сказал он. “Мы больше ничего не можем сделать. Архимед перезвонит, если поступит еще информация ”.


В этот час черный BMW въезжал на территорию полицейского управления Йены. Никто не думал об отпечатках пальцев — они знали, кого хотят арестовать. Полицейский с поврежденным носом был залатан и делал длинное заявление, его коллега сделал то же самое. Водитель Trabant был задержан и допрошен, как и дюжина зевак. На столе коменданта участка лежал паспорт на имя Ганса Граубера, подобранный на улице, где его уронил ВОПО со сломанным носом. Другие детективы просматривали каждый предмет в атташе-кейсе и дорожной сумке. Был привлечен директор по иностранным продажам Zeiss, заявивший, что он никогда не слышал о Хансе Граубере, но да, в прошлом он вел дела с BKI из Вюрцбурга. Столкнувшись со своей поддельной подписью на рекомендательных письмах, он заявил, что это похоже на его подпись, но не может быть ею. Его кошмар только начинался.


Поскольку паспорт был западногерманским, комендант народной полиции сделал обычный звонок в местное отделение SSD. Десять минут спустя они вернулись. Мы хотим, чтобы эту машину отвезли на малотоннажной машине в наш главный гараж в Эрфурте, сказали они. Перестань повсюду оставлять отпечатки пальцев. Кроме того, доставьте нам все предметы, извлеченные из машины. И копии всех показаний свидетелей. Сейчас.


Полковник ВОПО знал, кто на самом деле главный. Когда Штази отдала приказ, вы подчинились. Черный BMW прибыл в главный гараж SSD в Эрфурте на своем прицепе в половине пятого, и механики тайной полиции приступили к работе. Полковнику VOPO пришлось признать, что SSD был прав. Ничто не имело смысла. Западногерманцу, вероятно, грозил бы солидный штраф за вождение в нетрезвом виде — Восточная Германия всегда нуждалась в твердой валюте. Теперь ему грозили годы тюрьмы. Почему он сбежал? В любом случае, чего бы Штази ни хотела от машины, его работа состояла в том, чтобы найти этого человека. Он приказал каждой полицейской машине и пешему патрулю на многие мили вокруг не спускать глаз с Граубера и угнанной полицейской машины. Описание обоих было передано по радио во все подразделения — вплоть до Апольды к северу от Йены и к западу от Веймара. В прессе не было обращений за помощью к широкой общественности. Общественная помощь полиции в полицейском государстве - редкая роскошь. Но весь неистовый радиообмен был услышан Архимедом.


В четыре часа дня доктор Германн позвонил Дитеру Осту в Кельн. Он не сообщил ему результат лабораторных анализов или даже то, что он получил прошлой ночью от Иоганна Принца. Аусту не нужно было знать.


“Я хочу, чтобы вы лично побеседовали с фрау Моренц”, - сказал он. “У вас с ней работает женщина-оперативник? Хорошо, оставь ее там. Если полиция придет допрашивать фрау Моренц, не препятствуйте, но дайте мне знать. Попытайся получить от нее любую подсказку относительно того, куда он мог отправиться, в любой загородный дом, квартиру любой подруги, дом любого родственника — вообще что угодно. Используй весь свой персонал, чтобы отследить любую зацепку, которую она тебе даст. Обо всем докладывай мне”.


“У него нет никаких родственников в Германии”, - сказал Ауст, который уже ознакомился с прошлой жизнью Моренца, как указано в личном деле, “кроме его жены, сына и дочери. Я полагаю, что его дочь - хиппи, живет в притоне в Дюссельдорфе. Я наведаюсь туда, на всякий случай.”


“Сделай это”, - сказал Германн и положил трубку. Основываясь на чем-то, что он увидел в досье Моренца, затем он отправил кодированный сигнал категории "блиц" Вольфгангу Фитцау, агенту BND в штате посольства Германии на Белгрейв-сквер, Лондон.


В пять часов телефон, установленный на задней двери Range Rover, зазвонил. Маккриди поднял трубку. Он думал, что это будет Лондон или Архимед. Голос был тонким, металлическим, как будто говоривший задыхался.


“Сэм? Это ты, Сэм?”


Маккриди напрягся. “Да”, - отрезал он, - “это я”.


“Мне жаль, Сэм. Мне так жаль. Я все испортил ”.


“Ты в порядке?” - настойчиво спросил Маккриди. Моренц терял жизненно важные секунды.


“Ладно. Да, k в смысле капут. Мне конец, Сэм. Я не хотел ее убивать. Я любил ее, Сэм. Я любил ее”.


Маккриди швырнул трубку, разрывая связь. Никто не мог позвонить на Запад из восточногерманской телефонной будки. Все контакты были запрещены восточными немцами. Но SIS содержала конспиративную квартиру в районе Лейпцига, занятую восточногерманским агентом на месте, который работал на Лондон. Звонок на этот номер, набранный изнутри Восточной Германии, проходил бы через передающее оборудование, которое передавало бы вызов на спутник и обратно на Запад.


Но звонки должны были длиться четыре секунды, не больше, чтобы помешать восточным немцам триангулировать источник звонка и определить местонахождение конспиративной квартиры. Моренц болтал еще девять секунд. Хотя Маккриди не мог этого знать, служба прослушивания SSD уже добралась до района Лейпцига, когда соединение было разорвано. Еще шесть секунд, и они бы захватили конспиративную квартиру и ее обитателя. Моренцу было сказано использовать этот номер только в крайнем случае и очень ненадолго.


“Он чокнутый”, - сказал Джонсон. “Разлетелся на куски”.


“Ради Бога, он плакал как ребенок”, - огрызнулся Маккриди. “У него был полный нервный срыв. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Что, черт возьми, он имел в виду — ‘Я не хотел ее убивать”.


Джонсон был задумчив. “Он родом из Кельна?”


“Ты это знаешь”.


На самом деле, Джонсон этого не знал. Он знал только, что забрал Маккриди из отеля Cologne airport Holiday Inn. Он никогда не видел Полтергейста. В этом нет необходимости. Он взял местную газету и указал на вторую главную статью на первой странице. Это была статья Гюнтера Брауна из его кельнской газеты, подхваченная и перепечатанная Nordbayerischer Kurier, северобаварской газетой, выходящей в Байройте. История была датирована Кельном, а заголовок гласил: "ДЕВУШКА ПО ВЫЗОВУ / СУТЕНЕР УБИТА В ПЕРЕСТРЕЛКЕ В ЛЮБОВНОМ ГНЕЗДЫШКЕ". Маккриди прочитал это, отложил и уставился на север.


“О, Бруно, мой бедный друг. Что, черт возьми, ты наделал?”


Через пять минут позвонил Архимед.


“Мы это слышали”, - сказал дежурный офицер. “Как, я полагаю, и все остальные. Мне жаль. Он ушел, не так ли?”


“Какие последние новости?” - спросил Сэм.


“Они используют имя Ганс Граубер”, - сказал Архимед. “По всей южной Тюрингии за ним пристально следят. Пьянство, нападение и кража полицейской машины. Машина, на которой он ездил, была черным BMW, верно? Они отвезли его в главный гараж SSD в Эрфурте. Похоже, все остальное его снаряжение было конфисковано и передано штази.”


“В какое точно время произошла авария?” - спросил Сэм.


Дежурный офицер с кем-то совещался.


“Первый звонок в полицию Йены был из проезжавшей мимо патрульной машины. Говоривший, по-видимому, был ВОПО, которого не били. Он использовал фразу ‘пять минут назад’. Зарегистрирован в двенадцать тридцать пять.”


“Спасибо”, - сказал Маккриди.


В восемь часов в гараже Эрфурта один из механиков обнаружил полость под аккумулятором. Вокруг него трое других механиков трудились над тем, что осталось от BMW. Его сиденья и обивка были разбросаны по всему полу, колеса сняты, а шины вывернуты наизнанку. Осталась только рама, и именно там была обнаружена полость. Механик подозвал мужчину в гражданской одежде, майора ССО. Они оба осмотрели полость, и майор кивнул.


“Ein Spionwagen”, - сказал он. Машина-шпион. Работа продолжалась, хотя сделать оставалось немного. Майор поднялся наверх и позвонил в Лихтенберг, восточноберлинскую штаб-квартиру ССД. Майор знал, куда звонить; звонок шел прямо в Abteilung Ü, отдел контрразведки службы. Там дело взял в свои руки сам директор Абтайлунг, полковник Отто Восс. Его первым приказом было доставить в Восточный Берлин абсолютно все, что связано с делом; вторым приказом было доставить в Восточный Берлин всех, кто хотя бы мельком видел BMW или его пассажира с момента въезда в страну, начиная с пограничников на реке Заале, и тщательно допросить. Позже в их число войдут сотрудники отеля "Черный медведь", патрульные, которые изучали BMW, когда они ехали рядом с ним по автобану, — особенно те двое, из-за которых было прервано первое рандеву, — и те, у кого угнали патрульную машину.


Третий приказ Восса заключался в полном прекращении любого упоминания этого вопроса по радио или по незащищенным телефонным линиям. Когда он сделал это, он поднял трубку своего внутреннего телефона и был соединен с Управлением VI, пунктами пересечения границы и аэропортами.


В десять вечера Архимед позвонил Маккриди в последний раз.


“Боюсь, все кончено”, - сказал дежурный офицер. “Нет, они его еще не поймали, но поймают. Должно быть, они что-то обнаружили в эрфуртском гараже. Интенсивный радиообмен, закодированный, между Эрфуртом и Восточным Берлином. Полное прекращение свободной болтовни в эфире. О, и все пограничные пункты приведены в полную боевую готовность — охрана удвоена, прожекторы на границе работают сверхурочно. Жребий. Прости.”


Даже с того места, где он стоял на склоне холма, Маккриди мог видеть, что за последний час фары машин, выезжающих из Восточной Германии, были очень редки и находились далеко друг от друга. Они, должно быть, часами держали их под дуговыми фонарями в миле от дома, обыскивая каждую машину и грузовик, пока мышь не смогла избежать обнаружения.


В половине одиннадцатого на линию вышел Тимоти Эдвардс.


“Послушайте, нам всем очень жаль, но все кончено”, - сказал он. “Немедленно возвращайся в Лондон, Сэм”.


“Они его еще не поймали. Я должен остаться здесь. Возможно, я смогу помочь. Это еще не конец ”.


“Если не считать криков, так и есть”, - настаивал Эдвардс.


“Здесь есть вещи, которые мы должны обсудить, и потеря посылки — не последняя из них. Наши американские кузены - группа, мягко говоря, не из счастливых. Пожалуйста, садитесь на первый самолет, вылетающий из Мюнхена или Франкфурта, в зависимости от того, что будет первым в этот день ”.


Это оказался Франкфурт. Джонсон всю ночь вез его в аэропорт, затем забрал Range Rover и его оборудование обратно в Бонн, очень уставший молодой человек. Маккриди поспал несколько часов в отеле Sheraton в аэропорту и на следующий день вылетел первым рейсом в Хитроу, приземлившись с разницей во времени в один час, сразу после восьми часов. Денис Гонт встретил его и отвез прямо в Сенчури Хаус. Он прочитал файл радиоперехватов в машине.


Майор Людмила Ванавская в тот четверг встала рано и за неимением спортзала делала приседания в своей собственной комнате в казармах КГБ. Ее вылет был только в полдень, но она обычно проходила мимо штаб-квартиры КГБ, чтобы в последний раз проверить маршрут человека, за которым она охотилась.


Она знала, что он вернулся из Эрфурта в Потсдам в сопровождении конвоя накануне вечером и провел ночь в офицерской каюте там. Они оба должны были вылететь одним и тем же рейсом обратно из Потсдама в Москву в полдень. Он сидел впереди на местах, зарезервированных, даже на военных рейсах, для власти, привилегированных. Она выдавала себя за скромную стенографистку из огромного советского посольства на Унтер-ден-Линден, настоящего центра власти в Восточной Германии. Они не встретились бы — он даже не заметил бы ее; но как только они войдут в советское воздушное пространство, он окажется под наблюдением.


В восемь она вошла в здание штаб-квартиры КГБ в полумиле от посольства и направилась в офис связи. Они могли бы позвонить в Потсдам и подтвердить, что расписание рейсов не изменилось. Ожидая своей информации, она выпила кофе и разделила столик с молодым лейтенантом, который явно очень устал и часто зевал.


“Не спал всю ночь?” - спросила она.


“Ага. Ночная смена. Фрицы все это время были в затруднительном положении ”.


Он не использовал ее титул, потому что она была в штатском, а слово, которое он использовал для обозначения восточных немцев, было нелестным. Все русские сделали это.


“Почему?” - спросила она.


“О, они перехватили западногерманскую машину и обнаружили в ней потайную полость. Полагаю, им воспользовался один из их агентов ”.


“Здесь, в Берлине?”


“Нет, внизу, в Йене”.


“Где именно находится Йена?”


“Послушай, любимая, моя смена закончилась. Я ухожу, чтобы немного поспать ”.


Она мило улыбнулась, открыла сумочку и показала свое удостоверение личности в красной обложке. Лейтенант перестал зевать и побледнел. Полный майор Третьего управления был действительно очень плохой новостью. Он показал ей карту на стене в конце столовой. Она отпустила его и осталась смотреть на карту. Цвиккау, Гера, Йена, Веймар, Эрфурт — все в линию, за линией следует конвой человека, за которым она охотилась. Вчера... Erfurt. И Йена в четырнадцати милях отсюда. Близко, чертовски близко.


Десять минут спустя советский майор инструктировал ее о том, как работают восточные немцы.


“К настоящему времени это будет с их Abteilung II”, - сказал он. “Это полковник Восс, Отто Восс. Он будет главным”.


Она воспользовалась телефоном в его офисе, выяснила какое-то звание и добилась собеседования в штаб-квартире Лихтенберга в ССД с полковником Воссом. Десять часов.


В девять по лондонскому времени Маккриди занял свое место за столом в конференц-зале этажом ниже кабинета шефа в Сенчури Хаус. Клаудия Стюарт сидела напротив и смотрела на него с упреком. Крис Эпплярд, прилетевший в Лондон, чтобы лично сопроводить Советскую книгу о войне обратно в Лэнгли, курил и смотрел в потолок. Его позиция, казалось, была такой: это липовое дело. Ты облажался, ты и разбирайся. Тимоти Эдвардс занял кресло во главе, своего рода арбитр. Был только один невысказанный план: оценка ущерба. Ограничение ущерба, если таковое было возможно, наступит позже. Никого не нужно было информировать о том, что произошло; все они прочитали файл перехватов и отчеты о ситуации.


“Хорошо”, - сказал Эдвардс. “Похоже, ваш человек-Полтергейст разошелся по швам и сорвал миссию. Давайте посмотрим, сможем ли мы что-нибудь спасти из этого бардака ”.


“Какого черта ты послал его, Сэм?” - раздраженно спросила Клаудия.


“Ты знаешь почему. Потому что ты хотел, чтобы работа была выполнена”, - сказал Маккриди. “Потому что вы не смогли бы сделать это сами. Потому что это была срочная работа. Потому что меня остановили от того, чтобы пойти самому. Потому что Панкратин настаивал на мне лично. Потому что Полтергейст был бы единственной приемлемой заменой. Потому что он согласился пойти.”


“Но теперь выясняется, ” протянул Эпплярд, “ что он только что убил свою подружку-проститутку и уже был на пределе своих возможностей. Ты ничего не заметил?”


“Нет. Он казался нервным, но держал себя под контролем. Нервы в норме — до определенного предела. Он не рассказал мне о своей личной неразберихе, а я не ясновидящий ”.


“Проклятая штука в том, ” сказала Клаудия, “ что он видел Панкратина. Когда Штази схватит его и приступит к работе, он заговорит. Мы также потеряли Панкратина, и Бог знает, какой вред нанесет его допрос на Лубянке ”.


“Где сейчас Панкратин?” - спросил Эдвардс.


“Согласно его расписанию, он садится на военный рейс из Потсдама в Москву прямо сейчас”.


“Разве ты не можешь добраться до него и предупредить его?”


“Нет, черт возьми. Когда он приземляется, он берет недельный отпуск. С армейскими друзьями в сельской местности. Мы не можем передать ему наш код экстренного предупреждения, пока он не вернется в Москву — если он вообще вернется ”.


“А как насчет Книги о войне?” - спросил Эдвардс.


“Я думаю, что это из-за Полтергейста”, - сказал Маккриди.


Он завладел их безраздельным вниманием. Эпплярд бросил курить.


“Почему?”


“Время выбрано”, - сказал Маккриди. “Встреча была назначена в двенадцать. Предположим, что он покинул стоянку примерно в двенадцать двадцать. Авария произошла в половине двенадцатого, в десяти минутах и пяти милях отсюда, по другую сторону Йены. Я думаю, если бы у него была инструкция, спрятанная в отсеке под батареей, даже в его состоянии он был бы привлечен к ответственности за вождение в нетрезвом виде, провел ночь в камере и заплатил штраф. Скорее всего, VOPOs никогда бы не стал проводить тщательный досмотр автомобиля.


“Если бы руководство лежало в BMW, я думаю, на перехваченных записях был бы какой-то намек на восторг полиции. SSD был бы вызван в течение десяти минут, а не двух часов. Я думаю, это было при нем — возможно, под курткой. Вот почему он не мог пойти в полицейский участок. Для анализа крови они бы сняли с него куртку. Поэтому он сбежал за этим ”.


На несколько минут воцарилась тишина.


“Все возвращается к Полтергейсту”, - сказал Эдвардс. Несмотря на то, что теперь все знали настоящее имя агента, они предпочитали его оперативное кодовое имя. “Он должен быть где-то. Куда бы он пошел? Есть ли у него друзья там поблизости? Безопасный дом? Что-нибудь?”


Маккриди покачал головой. “В Восточном Берлине есть конспиративная квартира. Он знает это с давних времен. Я пробовал — никакого контакта. На юге он никого не знает. Никогда там даже не был”.


“Мог ли он прятаться в лесах?” - спросила Клаудия.


“Это не та область. Не похоже на Гарц с его густыми лесами. Открываются холмистые сельскохозяйственные угодья, города, деревни, хутора, фермы.”


“Не место для беглеца средних лет, который потерял рассудок”, - прокомментировал Эпплярд.


“Тогда мы потеряли его”, - сказала Клаудия. “Он, Книга о войне и Панкратин. Вся сделка целиком”.


“Боюсь, это выглядит именно так”, - сказал Эдвардс. “Народная полиция будет использовать тактику насыщения. Блокпосты на каждой улице и переулке. Боюсь, что без убежища они схватят его к полудню ”.


Встреча закончилась на этой мрачной ноте. Когда американцы ушли, Эдвардс задержал Маккриди у двери.


“Сэм, я знаю, что это безнадежно, но оставайся с этим, ладно? Я попросил Челтенхэм, восточногерманское отделение, усилить наблюдение за прослушиванием и сообщить вам, как только они что-нибудь услышат. Когда они заболеют полтергейстом — а они должны — я хочу знать сразу. Нам придется как-то умиротворить наших кузенов, хотя одному Богу известно, как.”


Вернувшись в свой кабинет, Маккриди бросился в кресло в глубоком унынии. Он снял телефон с подставки и уставился в стену.


Если бы он был любителем выпить, он бы потянулся за бутылкой. Если бы он не отказался от сигарет много лет назад, он бы потянулся за пачкой. Он потерпел неудачу, и он знал это. Что бы он ни говорил Клаудии о давлении, которое они оказывали на него, в конце концов, это было его решение послать Моренца. И это был неправильный выбор.


Он потерял Книгу о войне и, вероятно, сразил Панкратина наповал. Он был бы удивлен, узнав, что он был единственным человеком в здании, который считал эти потери второстепенными по отношению к другому провалу.


Для него худшим было то, что он отправил друга на верный плен, допрос и смерть, потому что тот не заметил предупреждающих знаков, которые теперь — слишком поздно — были так ослепительно ясны. Моренц был не в том состоянии, чтобы идти. Он предпочел уйти, чтобы не подвести своего друга Сэма Маккриди.


Обманщик знал теперь — опять же, слишком поздно, — что до конца своих дней, в предрассветные часы, когда сон отказывается приходить, он будет видеть изможденное лицо Бруно Моренца в том гостиничном номере. ...


Он попытался прогнать чувство вины и задумался о том, что происходит в голове человека, когда он переживает полный нервный срыв. Лично он никогда не видел этого явления. Каким был Бруно Моренц сейчас? Как бы он отреагировал на свою ситуацию? Логично? Безумно? Он позвонил психиатру-консультанту Службы, выдающемуся врачу, известному непочтительно как “Мозгоправ”. Он проследил доктора Алана Карра до его офиса на Уимпоул-стрит. Доктор Карр сказал, что был занят все утро, но был бы рад присоединиться к Маккриди на обед и специальную консультацию. Маккриди назначил свидание в отеле "Монкальм" на час.


Ровно в десять майор Людмила Ванавская вошла в главные двери здания штаб-квартиры ССБ на Норманненштрассе, 22, и ее проводили на четвертый этаж, который занимал Отдел контрразведки. Полковник Восс ждал ее. Он провел ее в свой личный кабинет и предложил ей стул напротив своего стола. Он занял свое место и заказал кофе. Когда стюард ушел, он вежливо спросил: “Что я могу для вас сделать, товарищ майор?”


Ему было любопытно, что привело к этому визиту в тот день, который для него, несомненно, был бы чрезвычайно напряженным. Но запрос поступил от командующего генерала из штаб-квартиры КГБ, и полковник Восс был хорошо осведомлен, кто на самом деле правил страной в Германской Демократической Республике.


“Вы ведете дело в районе Йены”, - сказала Ванавская. “Западногерманский агент, который сбежал после аварии и оставил свою машину позади. Не могли бы вы пока сообщить мне подробности?”


Восс ввел детали, не включенные в отчет о ситуации, которые русский уже видел.


“Давайте предположим, - сказала Ванавская, когда он закончил, “ что этот агент, Граубер, пришел, чтобы забрать или доставить что-то. ... Было ли найдено что-нибудь в машине или в потайной полости, что могло быть тем, что он либо принес, либо пытался вынести?”


“Нет, ничего. Все его личные бумаги были всего лишь прикрытием. Полость была пуста. Если он что-то принес, значит, он уже доставил. Если он и хотел что-то вынести, то не собрал ”.


“Или это все еще было при нем”.


“Возможно, да. Мы узнаем, когда допросим его. Могу я спросить о причине вашего интереса к этому делу?”


Ванавская тщательно подбирала слова.


“Существует вероятность, всего лишь шанс, что дело, над которым я работаю, пересекается с вашим собственным”.


За его бесстрастным лицом скрывалось удивление Отто Восса. Итак, этот симпатичный русский хорек подозревал, что западногерманец мог быть на Востоке, чтобы установить контакт с российским источником, а не с восточногерманским предателем. Интересно.


“У вас есть какие-либо основания знать, полковник, должен ли был Граубер установить личный контакт или просто распорядиться почтовым ящиком для просроченных писем?”


“Мы считаем, что он был здесь, чтобы назначить личную встречу”, - сказал Восс. “Хотя авария произошла вчера в половине двенадцатого, на самом деле он пересек границу во вторник в одиннадцать. Если бы ему просто нужно было отвезти посылку или забрать ее из ящика для просроченных писем, это не заняло бы больше двадцати четырех часов. Он мог бы сделать это до наступления темноты во вторник. Как бы то ни было, он провел ночь вторника в "Черном медведе" в Йене. Мы считаем, что это был личный пропуск, за которым он пришел ”.


Сердце Ванавской пело. Личная встреча, где-то в районе Йены-Веймара, вероятно, вдоль дороги, по которой почти в то же время шел человек, на которого она охотилась. Это с тобой он пришел встретиться, ублюдок! подумала она.


“Вы опознали Граубера?” - спросила она. “Это, конечно, не его настоящее имя”.


Скрывая свой триумф, Восс открыл файл и передал ей оттиск художника. Он был составлен с помощью двух полицейских из Йены, двух патрульных, которые помогли Грауберу закрутить гайку к западу от Веймара, и сотрудников "Черного медведя". Это было очень хорошо. Не говоря ни слова, Восс передал ей большую фотографию. Эти двое были идентичны.


“Его зовут Моренц”, - сказал Восс. “Бруно Моренц. Кадровый офицер БНД, работающий полный рабочий день, базирующийся в Кельне.”


Ванавская была удивлена. Итак, это была западногерманская операция. Она всегда подозревала, что ее мужчина работает на ЦРУ или британцев.


“Вы его еще не поймали?”


“Нет, майор. Признаюсь, я удивлен задержкой. Но мы это сделаем. Полицейская машина была найдена брошенной вчера поздно вечером. В отчетах говорится, что в его бензобаке было пулевое отверстие. Это продолжалось бы всего десять-пятнадцать минут после кражи. Он был найден здесь, недалеко от Апольды, к северу от Йены. Итак, наш человек идет пешком. У нас есть идеальное описание — высокий, дородный, седовласый, в мятом плаще. У него нет документов, он говорит с рейнландским акцентом, физически не в хорошей форме. Он будет торчать, как больной палец ”.


“Я хочу присутствовать на допросе”, - сказала Ванавская. Она не была брезгливой. Она видела их раньше.


“Если это официальный запрос от КГБ, я, конечно, выполню”.


“Так и будет”, - сказала Ванавская.


“Тогда не отходите далеко, майор. Он будет у нас, вероятно, к полудню”.


Майор Ванавская вернулась в здание КГБ, отменила свой рейс из Потсдама и воспользовалась защищенной линией, чтобы связаться с генералом Шаляпиным. Он согласился.


В двенадцать часов дня транспортный самолет Ан-32 советских ВВС вылетел из Потсдама в Москву. На борту находились генерал Панкратин и другие высокопоставленные офицеры армии и ВВС, возвращавшиеся в Москву. Несколько младших офицеров были дальше, с почтовыми мешками. Не было никакой “секретарши” в темном костюме из посольства, которая ехала вместе с ним на лифте домой.


“Он будет, ” сказал доктор Карр за закусками из дыни и авокадо, - в том, что мы называем диссоциированным, или сумеречным, или забытым состоянием”.


Он внимательно выслушал описание Маккриди неизвестного мужчины, который, по-видимому, перенес обширный нервный срыв. Он ничего не узнал и не спросил о миссии, на которой был этот человек, или о том, где произошел этот сбой, за исключением того, что это было на враждебной территории. Пустые тарелки убрали и приготовили подошву без костей.


“Отделенный от чего?” - спросил Маккриди.


“Из реальности, конечно”, - сказал доктор Карр. “Это один из классических симптомов такого рода синдрома. Возможно, он уже проявлял признаки самообмана перед окончательным срывом ”.


И как, подумал Маккриди, Моренц обманывал себя, что потрясающая проститутка действительно влюбилась в него, что ему сойдет с рук двойное убийство.


“Фуга”, - продолжил доктор Карр, накалывая на вилку кусочек нежной камбалы меньер, - означает “полет". Бегство от реальности, особенно суровой, неприятной реальности. Я думаю, что вашему мужчине сейчас будет по-настоящему плохо”.


“Что он на самом деле сделает?” - спросил Маккриди. “Куда он пойдет?”


“Он отправится в убежище, где он будет чувствовать себя в безопасности, где он сможет спрятаться, где все проблемы уйдут, и люди оставят его в покое. Он может даже вернуться в детское состояние. Однажды у меня был пациент, который, охваченный проблемами, лег в свою постель, свернулся в позу эмбриона, засунул большой палец в рот и оставался там. Не хотел выходить. Видишь ли, детство. Безопасность, безопастность. Никаких проблем. Отличная подошва, между прочим. Да, еще немного Мерсо. ... Благодарю тебя”.


Все это очень хорошо, подумал Маккриди, но у Бруно Моренца нет убежища, к которому он мог бы прибегнуть. Родился и вырос в Гамбурге, работал в Берлине, Мюнхене и Кельне, ему негде было спрятаться рядом с Йеной или Веймаром. Он налил еще вина и спросил: “Предположим, у него нет убежища, куда можно направиться?”


“Тогда, я боюсь, он просто будет блуждать в смущенном состоянии, неспособный помочь себе. По моему опыту, если бы у него была цель, он мог бы действовать логично, чтобы добраться туда. Без него, — доктор пожал плечами— “ они его схватят. Наверное, уже добрался до него. Самое позднее к ночи.”


Но они этого не сделали. В течение дня ярость и разочарование полковника Восса нарастали. Прошло более двадцати четырех часов, приближаясь к тридцати часам; полиция и тайная полиция были на каждом углу улицы и на контрольно-пропускных пунктах в районе Апольда-Йена-Веймар; и большой, неуклюжий, больной, сбитый с толку, дезориентированный западный немец просто испарился.


Восс всю ночь мерил шагами свой офис на Норманненштрассе; Ванавская сидела на краю своей койки в женской холостяцкой каюте казарм КГБ; мужчины сидели, сгорбившись, над радиоприемниками в Шлосс Левенштайн и Челтенхеме; на каждой дороге и переулке южной Тюрингии машут машинам, чтобы они остановились; Маккриди непрерывно пил черный кофе в своем кабинете в Сенчури Хаус. И... ничего. Бруно Моренц исчез.


## Глава 5


Майор Ванавская не могла уснуть. Она пыталась, но просто лежала без сна в темноте, задаваясь вопросом, как, черт возьми, восточные немцы, которые, по общему мнению, так эффективно контролируют собственное население, могли потерять такого человека, как Моренц, на территории двадцать на двадцать миль. Его кто-нибудь подвез? Украл велосипед? Он все еще сидел на корточках в канаве? Что, черт возьми, ВОПОс делали там, внизу?


К трем часам ночи она убедила себя, что чего-то не хватает, какой-то маленькой части головоломки о том, как полусумасшедший человек, находящийся в бегах в небольшом районе, кишащем народной полицией, мог избежать обнаружения.


В четыре она встала и вернулась в офисы КГБ, переполошив ночной персонал своим требованием обеспечить безопасную линию связи со штаб-квартирой SSD. Когда у нее это получилось, она поговорила с полковником Воссом. Он вообще не выходил из своего кабинета.


“Эта фотография Моренца”, - сказала она. “Это было недавно?”


“Около года назад”, - озадаченно ответил Восс.


“Где ты это взял?”


“HVA”, - сказал Восс. Ванавская поблагодарила его и положила трубку.


Конечно, HVA, Haupt Verwaltung Aufklärung, подразделение внешней разведки Восточной Германии, которое по очевидным лингвистическим причинам специализировалось на управлении сетями внутри Западной Германии. Его главой был легендарный генерал-полковник Маркус Вольф. Даже КГБ, печально известный своим презрением к спутниковым разведывательным службам, относился к нему с большим уважением. Маркус “Миша” Вольф совершил несколько блестящих переворотов против Западной Германии, в частности, “прогнал” личного секретаря канцлера Брандта.


Ванавская позвонила и разбудила местного начальника Третьего управления и изложила свою просьбу, сославшись на имя генерала Шаляпина. Это сделало свое дело. Полковник сказал, что посмотрит, что можно сделать. Он перезвонил через полчаса. Похоже, генерал Вульф была ранней пташкой, сказал он; у нее будет встреча с ним в его кабинете в шесть.


В пять утра того же дня отдел криптографии в GCHQ Челтенхем закончил расшифровку последней из массы документов низкого уровня, накопившихся за предыдущие двадцать четыре часа. В незашифрованном виде оно было бы передано по ряду очень защищенных наземных линий различным получателям — некоторым для SIS в Century House, некоторым для MI-5 на Керзон-стрит, некоторым для Министерства обороны в Уайтхолле. Многое было бы “скопировано” как представляющее возможный интерес для двоих или даже всех троих. Срочные разведданные обрабатывались гораздо быстрее, но раннее утро было подходящим временем для отправки материалов низкого уровня в Лондон; линии были не так загружены.


Среди материалов был сигнал в среду вечером от Пуллаха сотруднику BND в посольстве Западной Германии в Лондоне. Германия, конечно, была и остается ценным и уважаемым союзником Великобритании. Не было ничего личного в том, что Челтенхэм перехватил и расшифровал конфиденциальное сообщение от союзника своему собственному посольству. Код был незаметно взломан некоторое время назад. Ничего оскорбительного, просто рутина. Это конкретное сообщение поступило в МИ-5 и в бюро НАТО в Сенчури Хаус, которое занималось всеми разведывательными связями с союзниками Великобритании, за исключением ЦРУ, у которого было свое собственное бюро связи.


Именно глава отдела НАТО первым обратил внимание Эдвардса на неловкость, вызванную тем, что Маккриди использовал офицера союзнической БНД в качестве своего личного агента. Тем не менее, глава бюро НАТО оставался другом Маккриди. Когда в десять утра он увидел немецкую телеграмму, он решил довести ее до сведения своего друга Сэма. На всякий случай. ... Но у него не было времени до полудня.


В шесть майора Ванавскую провели в кабинет Маркуса Вульфа, двумя этажами выше кабинета полковника Восса. Восточногерманский шпион не любил униформу и был в хорошо скроенном темном костюме. Он также предпочитал чай кофе, и ему прислали особенно изысканную смесь из Fortnum and Mason в Лондоне. Он предложил советскому майору чашку.


“Товарищ генерал, эта недавняя фотография Бруно Моренца. Это пришло от тебя”.


Миша Вульф пристально посмотрел на нее поверх края своей чашки. Если у него были источники, активы внутри западногерманского истеблишмента, что он и сделал, он не собирался подтверждать это этому незнакомцу.


“Не могли бы вы раздобыть копию биографических данных Моренца?” - спросила она.


Маркус Вольф обдумал просьбу. “Зачем тебе это нужно?” тихо спросил он.


Она объяснила. В деталях. Нарушаю несколько правил.


“Я знаю, что это всего лишь подозрение”, - сказала она. “Ничего конкретного. Такое чувство, что чего-то не хватает. Может быть, что-то из его прошлого.”


Вольф одобрил. Ему нравилось нестандартное мышление. Некоторые из его лучших успехов были обусловлены внутренним чутьем, подозрением, что у врага где-то есть ахиллесова пята, если только он сможет ее найти. Он встал, подошел к картотечному шкафу и, не говоря ни слова, достал пачку из восьми листов. Это была история жизни Бруно Моренца. Из Пуллаха, тот самый, который Лотар Германн изучал в среду днем. Ванавская восхищенно выдохнула. Волк улыбнулся.


Если у Маркуса Вольфа и была специальность в мире шпионажа, то она заключалась не столько в подкупе и очернении высокопоставленных западных немцев, хотя иногда это удавалось сделать, сколько в том, чтобы ставить чопорных старых дев-секретарей с безупречным образом жизни и допуском к секретной работе у локтей таких шишек. Он знал, что доверенный секретарь видит все, что видит ее хозяин, а иногда и больше.


На протяжении многих лет Западную Германию сотрясала серия скандалов, поскольку личные секретари министров, государственные служащие и оборонные подрядчики либо были арестованы BfV, либо тихо ускользнули обратно на Восток. Он знал, что однажды он вытащит фройляйн Эрдмут Кеппель из Кельнской BND и вернет в ее любимую Германскую Демократическую Республику. До тех пор она будет продолжать приходить в офис на час раньше Дитера Ауста и копировать все, что представляет интерес, включая личные дела всего персонала. Она продолжала бы летом обедать в тихом парке, с чопорной аккуратностью поедая сэндвичи с салатом, кормя голубей несколькими аккуратными крошками и, наконец, выбрасывая пустой пакет из-под сэндвичей в ближайший мусорный бак. Через несколько мгновений джентльмен, выгуливающий свою собаку, забирал ее оттуда. Зимой вместо этого она обедала в теплом кафе и выбрасывала свою газету в мусорный контейнер у двери, откуда ее забирала уборщица улиц.


Когда она приезжала на восток, фрейлейн Кеппель должна была прибыть на государственный прием, получить личное приветствие от министра безопасности Эриха Мильке или, возможно, от самого партийного босса Эриха Хонеккера, медаль, государственную пенсию и уютный дом престарелых на берегу озер Фюрстенвальде.


Конечно, даже Маркус Вольф не был ясновидящим. Он не мог знать, что к 1990 году Восточная Германия перестанет существовать, что Мильке и Хонеккер будут свергнуты и опозорены, что он выйдет на пенсию и будет писать свои мемуары за солидный гонорар, или что Эрдмут Кеппель проведет свои преклонные годы в Западной Германии в месте уединения, гораздо менее комфортабельном, чем отведенная ей квартира в Фюрстенвальде.


Майор Ванавская подняла глаза.


“У него есть сестра”, - сказала она.


“Да”, - сказал Вольф. “Ты думаешь, она может что-то знать?”


“Это рискованно”, - сказал русский. “Если бы я мог пойти и увидеть ее ...”


“Если ты сможешь получить разрешение от своего начальства”, - мягко подсказал ей Вульф. “Увы, ты не работаешь на меня”.


“Но если бы я мог, мне понадобилось бы прикрытие. Не русский, не восточногерманец”.


Вольф самоуничижительно пожал плечами. “У меня есть определенные "легенды", готовые к использованию. Конечно. Это часть нашего странного ремесла”.


Рейс польской авиакомпании в Лондон, ЛОТ 104, выполнялся через аэропорт Берлин-Шенефельд в десять утра, его задержали на десять минут, чтобы Людмила Ванавская смогла сесть. Как отметил Вольф, ее немецкий был адекватен, но недостаточно хорош, чтобы сдать экзамен. Несколько человек в Лондоне, с которыми ей предстояло встретиться, говорили по-польски. У нее были документы польской школьной учительницы, навещавшей родственницу. Это было бы правдоподобно, поскольку в Польше был гораздо более либеральный режим.


Польский авиалайнер приземлился в Лондоне в одиннадцать, выиграв час из-за разницы во времени. Майор Ванавская прошла паспортный и таможенный контроль в течение тридцати минут, сделала два телефонных звонка из общественной будки в вестибюле второго терминала и взяла такси до района Лондона под названием Примроуз Хилл.


Телефон на столе Сэма Маккриди зазвонил в полдень. Он только что положил трубку после очередного разговора с Челтенхемом. Ответ был — по-прежнему ничего. Прошло сорок восемь часов, а Моренц все еще был в бегах. Новым звонившим был человек из бюро НАТО внизу.


“В утреннем пакете пришла квитанция”, - сказал он. “Это может быть ничем; если так, выбросьте это. В любом случае, я отправляю это с посыльным ”.


Девчонка прибыла через пять минут. Когда он увидел это и время на нем, Маккриди громко выругался.


Обычно правило необходимости знать в тайном мире работает превосходно. Тем, кому не нужно что-то знать, чтобы выполнять свои функции, об этом не говорят. Таким образом, если произойдет утечка — преднамеренная или из-за небрежных разговоров — ущерб будет разумно ограничен. Но иногда это работает наоборот. Иногда часть информации, которая могла бы изменить события, не передается, потому что никто не считал это необходимым.


Станция прослушивания "Архимед" в горах Гарц и Восточной Германии -слушателям в Челтенхеме было сказано без промедления передавать Маккриди все, что они получат. Слова Граубер или Моренц послужили особым толчком к мгновенной передаче. Но никто не подумал предупредить тех, кто прослушивает дипломатические и военные сообщения союзников, чтобы они передавали то, что они прослушали, Маккриди.


Сообщение, которое он держал в руках, было приурочено к 16:22 вечера среды. В нем говорилось:


Бывший Германн


Pro-Fietzau.


Крайне срочно. Свяжитесь с миссис А. Фаркуарсон, урожденной Моренц, предположительно проживающей в Лондоне, остановитесь, спросите, видела ли она или слышала о своем брате или от него за последние четыре дня endit.


Он никогда не говорил мне, что у него есть сестра в Лондоне. Никогда не говорил мне, что у него вообще есть сестра, подумал Маккриди. Он начал задаваться вопросом, что еще его друг Бруно не рассказал ему о своем прошлом. Он вытащил телефонный справочник с полки и заглянул под фамилию Фаркуарсон.


К счастью, это было не слишком распространенное имя. Смит был бы совершенно другим делом. Фаркуарсонов было четырнадцать, но ни одной “миссис А.”. Он начал называть их по порядку. Из первых семи пятеро сказали, что, насколько им известно, миссис А. Фаркуарсон не существует. Двое не смогли ответить. Ему повезло на восьмом месте; в списке был Роберт Фаркуарсон. Ответила женщина.


“Да, это миссис Фаркуарсон”.


Легкий немецкий акцент?


“Это, должно быть, миссис А. Фаркуарсон?”


“Да”. Она казалась защищающейся.


“Простите, что звоню вам, миссис Фаркуарсон. Я из департамента иммиграции в Хитроу. У вас случайно нет брата по имени Бруно Моренц?”


Долгая пауза.


“Он там? В Хитроу?”


“Я не вправе говорить, мадам. Если только ты не его сестра”.


“Да, я Адельхайд Фаркуарсон. Бруно Моренц - мой брат. Могу ли я поговорить с ним?”


“Боюсь, не в данный момент. Вы будете по этому адресу, скажем, через пятнадцать минут? Это довольно важно”.


“Да, я буду здесь”.


Маккриди вызвал машину с водителем из автопарка и помчался вниз по лестнице.


Это была большая квартира-студия на верхнем этаже добротной виллы в эдвардианском стиле, спрятанной за Риджентс-Парк-роуд. Он подошел и позвонил в звонок. Миссис Фаркуарсон встретила его в халате художника и провела в загроможденную студию с картинами на мольбертах и набросками, разбросанными по полу.


Она была красивой женщиной, седовласой, как и ее брат. Маккриди определил, что ей под пятьдесят, старше Бруно. Она расчистила место, предложила ему сесть и спокойно встретила его взгляд. Маккриди заметил две кофейные кружки, стоящие на соседнем столе. Оба были пусты. Он ухитрился дотронуться до одного, пока миссис Фаркуарсон садилась. Кружка была теплой.


“Что я могу для вас сделать, мистер ...”


“Джонс. Я хотел бы спросить вас о вашем брате, герре Бруно Моренце?”


“Почему?”


“Это вопрос иммиграции”.


“Вы лжете мне, мистер Джонс”.


“Это я?”


“Да. Мой брат сюда не придет. И если бы он захотел, у него не было бы проблем с британской иммиграцией. Он гражданин Западной Германии. Вы полицейский?”


“Нет, миссис Фаркуарсон. Но я друг Бруно. На протяжении многих лет. Мы прошли вместе долгий путь. Я прошу вас поверить в это, потому что это правда ”.


“Он в беде, не так ли?”


“Да, боюсь, что так. Я пытаюсь помочь ему, если могу. Это нелегко”.


“Что он сделал?”


“Похоже, что он убил свою любовницу в Кельне. И он убежал. Он получил сообщение для меня. Он сказал, что не хотел этого делать. А потом он исчез.”


Она встала и подошла к окну, глядя на позднюю летнюю листву парка Примроуз Хилл.


“О, Бруно. Ты дурак. Бедный, напуганный Бруно.”


Она повернулась и посмотрела на него.


“Вчера утром здесь был человек из посольства Германии. Он звонил и раньше, в среду вечером, когда меня не было дома. Он не сказал мне, что у вас есть — просто спросил, был ли Бруно на связи. Он этого не сделал. Я тоже не могу вам помочь, мистер Джонс. Вы, вероятно, знаете больше, чем я, если он получил для вас сообщение. Ты знаешь, куда он ушел?”


“В этом-то и проблема. Я думаю, что он пересек границу. Уехал в Восточную Германию. Где-то в районе Веймара. Возможно, чтобы остаться с друзьями. Но, насколько я знаю, он никогда в жизни не был рядом с Веймаром.


Она выглядела озадаченной. “Что ты имеешь в виду? Он прожил там два года.”


Маккриди сохранял невозмутимое выражение лица, но он был ошеломлен. “Мне жаль. Я не знал. Он никогда не говорил мне.”


“Нет, он бы не стал. Он ненавидел это место. Это были самые несчастливые два года в его жизни. Он никогда не говорил об этом ”.


“Я думал, твоя семья родилась и выросла в Гамбурге”.


“Мы были такими до 1943 года. Это было, когда Гамбург был разрушен королевскими ВВС. Великая бомбардировка огненным штормом. Ты слышал об этом?”


Маккриди кивнул. Королевские военно-воздушные силы бомбили центр Гамбурга с такой интенсивностью, что начались сильные пожары. Пожары всасывали кислород из внешних пригородов, пока не возник бушующий ад, в котором температура поднялась так высоко, что сталь текла, как вода, а бетон взрывался, как бомбы. Ад пронесся по городу, испаряя все на своем пути.


“Мы с Бруно осиротели в ту ночь”. Она сделала паузу и уставилась, не на Маккриди, а мимо него, снова видя пламя, бушующее в городе, где она родилась, сжигающее дотла ее родителей, ее друзей, ее одноклассников, ориентиры ее жизни. Через несколько секунд она очнулась от своих мечтаний и продолжила говорить тем же тихим голосом, с оставшимся намеком на оригинальный немецкий акцент.


“Когда все закончилось, власти взяли на себя ответственность за нас, и мы были эвакуированы. Мне было пятнадцать, Бруно было десять. Мы расстались. Меня разместили в семье за пределами Геттингена. Бруно отправили погостить к фермеру недалеко от Веймара. После войны я искал его, и Красный Крест помог нам воссоединиться. Мы вернулись в Гамбург. Я заботился о нем. Но он почти никогда не говорил о Веймаре. Я начал работать в британской столовой НААФИ, чтобы содержать Бруно. Ты же знаешь, времена были очень трудные.”


Маккриди кивнул. “Да, мне жаль”.


Она пожала плечами. “Это была война. Так или иначе, в 1947 году я встретил британского сержанта. Роберт Фаркуарсон. Мы поженились и переехали сюда жить. Он умер восемь лет назад. Когда мы с Робертом уехали из Гамбурга в 1948 году, Бруно устроился учеником по месту жительства в фирму производителей оптических линз. С тех пор я видел его всего три или четыре раза, и не за последние десять лет ”.


“Вы сказали это человеку из посольства?”


“Herr Fietzau? Нет, он не спрашивал о детстве Бруно. Но я сказал леди.”


“Леди?” - спросил я.


“Она ушла всего час назад. Тот, что из пенсионного департамента.”


“Пенсии?”


“Да. Она сказала, что Бруно все еще работает в сфере оптического стекла в фирме под названием BKI в Вюрцбурге. Но, похоже, BKI принадлежит британской компании Pilkington Glass, и с приближением выхода Бруно на пенсию ей понадобились подробности его жизни, чтобы оценить его полное право. Она не была от работодателей Бруно?”


“Я сомневаюсь в этом. Вероятно, западногерманская полиция. Я боюсь, что они тоже ищут Бруно, но не для того, чтобы помочь ему ”.


“Мне жаль. Кажется, я был очень глуп.”


“Вам не следовало знать, миссис Фаркуарсон. Она хорошо говорила по-английски?”


“Да, идеально. Легкий акцент — возможно, польский.”


Маккриди почти не сомневался, откуда взялась эта леди. Были и другие охотники за Бруно Моренцем, многие из них, но только Маккриди и еще одна группа знали о BKI из Вюрцбурга. Он поднялся.


“Постарайся хорошенько обдумать то немногое, что он сказал в те годы после войны. Есть ли кто-нибудь, вообще кто-нибудь, к кому он мог бы обратиться в час нужды в убежище?”


Она долго и упорно думала.


“Он упомянул одно имя, кого-то, кто был добр к нему. Его учитель начальной школы. Fräulein ... черт возьми ... Fräulein Neuberg. Нет, теперь я вспомнил, фройляйн Нойманн. Так оно и было. Нойманн. Конечно, она, вероятно, уже мертва. Это было сорок лет назад.”


“И последнее, миссис Фаркуарсон. Ты сказал это леди из стекольной компании?”


“Нет, я только сейчас вспомнил об этом. Я только что сказал ей, что Бруно однажды провел два года в качестве эвакуированного на ферме менее чем в десяти милях от Веймара.”


Вернувшись в Сенчури-хаус, Маккриди позаимствовал телефонный справочник Веймара в восточногерманском отделе. В списке было несколько фамилий Нейман, но только у одной перед ней значилось Frl, сокращение от Фройляйн. Старая дева. У подростка не было бы собственной квартиры и телефона, только не в Восточной Германии. Зрелая старая дева, профессиональная женщина, могла бы. Это был рискованный выстрел, очень рискованный. Он мог бы попросить одного из действующих агентов восточногерманского бюро через Стену позвонить. Но Штази была повсюду, прослушивая все. Простой вопрос: “Вы когда—то были школьным учителем маленького мальчика по имени Моренц, и появился ли он?” - мог бы все испортить.


Его следующий визит был в отдел внутри Century House, специализирующийся на изготовлении очень фальшивых удостоверений личности.


Он позвонил в British Airways, которые не смогли помочь. Но "Люфтганза" была. В пять пятнадцать у них был рейс на Ганновер. Он попросил Дениса Гонта снова отвезти его в Хитроу.


Самые продуманные планы мышей и людей, как мог бы сказать шотландский поэт, иногда заканчиваются тем, что выглядят как собачий завтрак. Рейс "Польских авиалиний" из Лондона обратно в Варшаву через Восточный Берлин должен был вылететь в половине четвертого. Но когда пилот включил свои системы управления полетом, загорелась красная сигнальная лампочка. Оказалось, что это всего лишь неисправный соленоид, но это задержало взлет до шести. В зале вылета майор Людмила Ванавская взглянула на транслируемую по телевидению информацию об отправлении, отметила задержку “по оперативным причинам”, тихо выругалась и вернулась к своей книге.


Маккриди выходил из офиса, когда зазвонил телефон. Он подумал, отвечать ли на это, и решил, что должен. Это может быть важно. Это был Эдвардс.


“Сэм, кто-то из "Веселой газеты" на меня наехал. Теперь послушай, Сэм, ты не получишь — то есть абсолютно не получишь — моего разрешения на поездку в Восточную Германию. Это понятно?”


“Совершенно верно, Тимоти. Яснее быть не может.”


“Хорошо”, - сказал помощник начальника и положил трубку.


Гонт слышал голос на другом конце провода и то, что он сказал. Маккриди начинал нравиться Гонт. Он присоединился к бюро всего шесть месяцев назад, но он показывал, что он умен, заслуживает доверия и может держать рот на замке.


Проезжая кольцевую развязку Хогарт, срезая множество поворотов в плотном движении пригородных поездов в пятницу днем на Хитроу-роуд, Гаунт решил открыть ее.


“Сэм, я знаю, что ты бывал в более трудных местах, чем правая рука пастуха, но в Восточной Германии на тебя наложили черный флаг, и босс запретил тебе возвращаться”.


“Запрещать - это одно”, - сказал Маккриди. “Предотвращение - это другое”.


Проходя через зал вылета второго терминала, чтобы успеть на рейс "Люфтганзы" в Ганновер, он даже не взглянул на аккуратную молодую женщину с блестящими светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами, которая сидела и читала в двух ярдах от него. И она не взглянула на мужчину среднего телосложения, довольно помятого, с редеющими каштановыми волосами, в сером плаще, когда он проходил мимо.


Самолет Маккриди вылетел вовремя, и он приземлился в Ганновере в восемь по местному времени. Майор Ванавская вылетела в шесть и приземлилась в аэропорту Берлин-Шенефельд в девять. Маккриди взял напрокат машину и проехал мимо Хильдесхайма и Зальцгиттера к месту назначения в лесах за Госларом. Ванавскую встретила машина КГБ и отвезла на Норманненштрассе, 22. Ей пришлось ждать целый час, чтобы увидеть полковника Отто Восса, который совещался наедине с министром государственной безопасности Эрихом Мильке.


Маккриди позвонил своему хозяину из Лондона; его ждали. Мужчина встретил его у входной двери своего солидного дома, прекрасно переоборудованного охотничьего домика, расположенного на склоне холма, откуда при дневном свете открывался вид далеко на длинную долину, покрытую хвойными деревьями. Всего в пяти милях от нас во мраке мерцали огни Гослара. Если бы день еще не угас, Маккриди мог бы разглядеть далеко на востоке, на далеком пике Гарца, крышу высокой башни. Можно было бы принять это за охотничью башню, но это было не так. Его целью была охота не на дикого кабана, а на мужчин и женщин. Человек, которого приехал навестить Маккриди, решил провести свой комфортный отдых в пределах видимости той самой границы, которая когда-то принесла ему состояние.


За эти годы хозяин изменился, подумал Маккриди, когда его проводили в отделанную деревянными панелями гостиную, увешанную головами кабанов и оленьими рогами. В каменном очаге потрескивал яркий огонь; даже в начале сентября по ночам на высоких холмах было прохладно.


Мужчина, который приветствовал его, прибавил в весе; некогда худощавое телосложение теперь обрело плоть. Он, конечно, все еще был невысокого роста, а круглое розовое лицо, обрамленное белыми волосами цвета сахарной ваты, придавало ему еще более безобидный вид, чем когда-либо. Пока ты не посмотрела в его глаза. Хитрые глаза, коварные глаза, которые видели слишком много и заключили множество сделок о жизни и смерти, и которые жили в канализации и выжили. Злобное дитя холодной войны, который когда-то был некоронованным королем преступного мира Берлина.


В течение двадцати лет, со строительства Берлинской стены в 1961 году до своей отставки в 1981 году, Андре Курцлингер был Grenzgänger, буквально, пограничником, пересекающим границу. Это была Стена, которая принесла ему состояние. До его строительства восточные немцы, желающие сбежать на Запад, просто должны были отправиться в Восточный Берлин и пройти пешком в Западный Берлин. Но в ночь на 21 августа 1961 года огромные бетонные блоки были водружены на место, и Берлин превратился в разделенный город. Многие пытались перепрыгнуть через стену; некоторым это удалось. Других с криками оттаскивали назад и отправляли на длительные сроки тюремного заключения. Других расстреливали из пулеметов на проволоке и подвешивали там, как горностаев, пока не срубали. Для большинства преодоление Стены было одноразовым подвигом. Для Курцлингера, который до тех пор был всего лишь берлинским торговцем на черном рынке и гангстером, это стало профессией.


Он выводил людей на улицу — за деньги. Он переодевался по-разному или посылал эмиссаров и договаривался о цене. Некоторые платили остмарками — очень многими остмарками. На эти деньги Курцлингер покупал в Восточном Берлине три хороших товара: венгерский багаж из свиной кожи, чешские классические пластинки и кубинские короны corona. Они были настолько дешевы, что даже с учетом затрат на их контрабанду на запад Курцлингер мог получить огромную прибыль.


Другие беженцы согласились заплатить ему немецкими марками, как только доберутся до Запада и устроятся на работу. Немногие отступили. Курцлингер был скрупулезен в взыскании долгов; он нанял нескольких крупных партнеров, чтобы убедиться, что его не обманули.


Ходили слухи, что он работал на западную разведку. Это было неправдой, хотя он иногда приводил кого-нибудь по контракту с ЦРУ или SIS. Ходили слухи, что он был заодно с ССД или КГБ; это было маловероятно, поскольку он нанес Восточной Германии слишком большой ущерб. Конечно, он подкупил больше пограничников и коммунистических чиновников, чем мог вспомнить. Говорили, что он мог учуять чиновника-взяточника за сто шагов.


Хотя Берлин был его юрисдикцией, он также проводил линии через восточногерманско-западногерманскую границу, которая проходила от Прибалтики до Чехословакии. Когда он наконец вышел на пенсию с солидным состоянием, он решил поселиться в Западной Германии, а не в Западном Берлине. Но он все еще не мог отодвинуться от этой границы. Его поместье находилось всего в пяти милях от него, высоко в горах Гарц.


“Итак, герр Маккриди, Сэм, друг мой, прошло много времени”.


Он стоял спиной к огню, джентльмен на пенсии в вельветовом смокинге, совсем не похожий на мальчишку-переулочника со звериными глазами, который выполз из-под обломков в 1945 году, чтобы начать продавать девушек военным за "Лаки Страйк". “Вы сейчас тоже на пенсии?” - спросил он.


“Нет, Андре, мне все еще нужно отрабатывать свою корочку. Не такой умный, как ты, видишь ли.”


Курцлингеру это понравилось. Он нажал на звонок, и слуга принес хрустящее мозельское вино в хрустальных бокалах.


“Тогда, - спросил Курцлингер, наблюдая за пламенем сквозь вино, - что может сделать старик для могущественной Шпионской службы Ее Величества?”


Маккриди рассказал ему. Мужчина постарше продолжал смотреть на огонь, но он поджал губы и покачал головой.


“Я не в курсе, Сэм. Ушел в отставку. Теперь они оставляют меня в покое. С обеих сторон. Но вы знаете, они предупредили меня, как, я думаю, они предупредили вас. Если я начну снова, они придут за мной. Быстрая операция, пересечение границы и возвращение до рассвета. Они схватят меня, прямо здесь, в моем собственном доме. Они говорят серьезно. В свое время я причинил им много вреда, ты знаешь.”


“Я знаю”, - сказал Маккриди.”


“Кроме того, все меняется. Однажды, в Берлине, да, я мог бы донести до тебя. Даже в сельской местности у меня были свои кроличьи бега. Но в конце концов все они были обнаружены. Закрыт. Мины, которые я отключил, были заменены. Охранники, которых я подкупил, были переведены. Ты знаешь, что они никогда не держат охрану на этой границе надолго. Постоянно меняйте их местами. Все мои контакты отключены. Слишком поздно”.


“Я должен пойти туда”, медленно сказал Маккриди, “потому что у нас там есть человек. Он болен, очень болен. Но если я смогу вывести его, это, вероятно, сломает карьеру того, кто сейчас возглавляет Abteilung II. Отто Восс.”


Курцлингер не пошевелился, но его глаза стали очень холодными. Много лет назад, как знал Маккриди, у него был друг. Действительно, очень близкий друг, вероятно, самый близкий, который у него когда-либо был. Мужчину поймали, когда он перелезал через Стену. Позже поговаривали, что он поднял руки. Но Восс все равно застрелил его. Сначала через обе коленные чашечки, затем через оба локтя и оба плеча. Наконец-то в желудке. Слизняки с мягким носом.


“Пойдем, ” сказал Курцлингер, “ мы будем есть. Я познакомлю тебя со своим сыном”.


Красивый молодой блондин лет тридцати, который присоединился к ним за столом, на самом деле, конечно, не был сыном Курцлингера. Но он официально усыновил его. Время от времени мужчина постарше улыбался ему, и приемный сын смотрел на него с обожанием.


“Я привел Зигфрида с Востока”, - сказал Курцлингер, как бы поддерживая разговор. “Ему некуда было идти, так что... теперь он живет здесь со мной”.


Маккриди продолжал есть. Он подозревал, что было нечто большее.


“Вы когда-нибудь слышали, - спросил Курцлингер, доедая виноград, - о Arbeitsgruppe Grenzen?”


Маккриди так и сделал. Рабочая группа по границам. Глубоко внутри SSD, помимо всех Abteilungen с их обозначениями римскими цифрами, было небольшое подразделение с самой причудливой специализацией.


В большинстве случаев, если Маркус Вулф хотел переправить агента на Запад, он мог сделать это, проехав через нейтральную страну, агент принимал свою новую легенду во время промежуточной остановки. Но иногда SSD или HVA хотели переправить человека через границу для “черной” операции. Чтобы это произошло, восточные немцы фактически пробежали бы кроликом через свою собственную оборону с Востока на Запад. Большинство кроличьих ходов были проложены с запада на Восток, чтобы вывести людей, которые не должны были уходить. Когда SSD захотел вырезать кролика для своих собственных целей, он воспользовался услугами экспертов из Arbeitsgruppe Grenzen for the job. Эти инженеры, работая глубокой ночью (поскольку Западногерманская пограничная служба также наблюдала за границей), пролезали под колючей проволокой, прорезали тонкую линию через минное поле и не оставляли никаких следов того, где они были.


Оставалась вспаханная полоса шириной в двести ярдов, место для стрельбы, где настоящий беженец, вероятно, попал бы в луч прожекторов и был расстрелян из пулеметов. Наконец, с западной стороны была ограда. Arbeitsgruppe Grenzen оставила бы это нетронутым, вырезала бы отверстие для агента, когда он проходил, и зашнуровала бы его снова после него. Прожекторы в те ночи, когда они гнали кого-то на запад, были направлены в другую сторону, а вспаханная полоса обычно была густо покрыта травой, особенно в конце лета. К утру трава распрямилась бы сама собой, уничтожив все следы бегущих ног.


Когда восточные немцы сделали это, им помогали их собственные пограничники. Но взлом был другим делом; никакого восточногерманского сотрудничества не было бы.


“Зигфрид раньше работал на ACG”, - сказал Курцлингер. “Пока он не воспользовался одним из своих собственных кроличьих бегов. Конечно, Штази немедленно закрыла это дело. Зигфрид, нашему другу здесь нужно переправиться. Ты можешь помочь?”


Маккриди думал, что правильно оценил своего человека. Курцлингер ненавидел Восса за то, что он сделал, и горе этого человека по поводу его убитой любви нельзя было недооценивать.


Зигфрид ненадолго задумался.


“Раньше был один”, - сказал он наконец. “Я вырезал это сам. Я собирался этим воспользоваться, поэтому не подал отчет. В конце концов, я вышел другим путем ”.


“Где это?” - спросил Маккриди.


“Недалеко отсюда”, - сказал Зигфрид. “Между Бад Заксой и Эллрихом”.


Он достал карту и указал на два маленьких городка в южном Гарце, Бад-Закса на Западе Германии и Эльрих на Востоке.


“Могу я взглянуть на бумаги, которые вы собираетесь использовать?” - спросил Курцлингер. Маккриди обошел их стороной. Зигфрид изучал их. “Они хороши”, - сказал он.


“В какое время лучше всего уйти?” - спросил Маккриди.


“Четыре часа. Перед рассветом. Свет темнее всего, и стражи устали. Они подметают вспаханную полосу реже. Нам понадобятся камуфляжные халаты на случай, если нас засекут огни. Камуфляж может спасти нас”.


Они обсуждали детали еще час.


“Ты понимаешь, наследник Маккриди, ” сказал Зигфрид, “ прошло пять лет. Возможно, я не смогу вспомнить, где это было. Я оставил леску на земле, где прорубал путь через минное поле. Возможно, я не смогу его найти. Если я не смогу, мы вернемся. Идти по минному полю, не зная пути, который я прорубил, - это смерть. Или, возможно, мои бывшие коллеги обнаружили это и закрыли. В таком случае мы вернемся — если мы все еще можем”.


“Я понимаю”, - сказал Маккриди. “Я очень благодарен”.


Они отправились, Зигфрид и Маккриди, в час дня в неспешную двухчасовую поездку по горам. Курцлингер стоял на пороге.


“Присмотри за моим мальчиком”, - сказал он. “Я делаю это только для другого мальчика, которого Восс забрал у меня давным-давно”.


“Если прорвешься, - сказал Зигфрид, когда они ехали, - пройди шесть миль до Нордхаузена пешком. Избегайте деревни Эллрих — там есть стражники, и собаки будут лаять. Сядьте на поезд из Нордхаузена на юг до Эрфурта и на автобус до Веймара. Над обоими будут работать ”.


Они тихо проехали через спящий городок Бад-Закса и припарковались на окраине. Зигфрид стоял в темноте с компасом и ручным фонариком. Когда он сориентировался, он углубился в сосновый лес, направляясь на восток. Маккриди последовал за ним.


Четырьмя часами ранее майор Ванавская столкнулась лицом к лицу с полковником Воссом в его кабинете.


“По словам его сестры, есть одно место, куда он мог бы пойти, чтобы спрятаться в районе Веймара”.


Она рассказала об эвакуации Бруно Моренца во время войны.


“Ферма?” - переспросил Восс. “На какой ферме? В этом районе их сотни”.


“Она не знала этого имени. Только то, что это было не в десяти милях от самого Веймара. Достаньте свое кольцо, полковник. Вводите войска. В течение дня он будет у тебя”.


Полковник Восс позвонил в Абтейлунг XIII, службу разведки и безопасности Национальной народной армии, NVA. В штаб-квартире NVA в Карлсхорсте зазвонили телефоны, и перед рассветом грузовики начали двигаться на юг, в сторону Веймара.


“Кольцо сформировано”, - сказал Восс в полночь. “Войска выдвинутся из города Веймар, зачищая сектора, наружу к кольцу. Они будут обыскивать каждую ферму, амбар, магазин, коровник и свинарник, пока не достигнут десятимильного кольца. Я только надеюсь, что вы правы, майор Ванавская. Сейчас в этом замешано много мужчин ”.


Под утро он уехал на своей личной машине на юг. Майор Ванавская сопровождала его. Зачистка должна была начаться на рассвете.


## Глава 6


Зигфрид лежал на животе на опушке леса и изучал темные контуры леса в трехстах ярдах от него, которые обозначали Восточную Германию. Маккриди лежал рядом с ним. Было три часа ночи в субботу.


Пятью годами ранее, также в темноте, Зигфрид проложил свой кроличий путь от основания особенно высокой сосны на восточной стороне в направлении сверкающей белой скалы высоко на склоне холма на западной стороне. Теперь его проблема заключалась в том, что он всегда думал, что увидит скалу с востока, бледно поблескивающую в тусклом свете перед рассветом. Он не предвидел, что ему когда-нибудь придется пойти другим путем. Теперь скала была высоко над ним, скрытая деревьями. Это стало бы видно только с позиции, расположенной далеко на ничейной земле. Он оценил линию, насколько мог, прополз вперед последние десять ярдов Западной Германии и начал тихо щелкать по сетчатому забору.


Когда Зигфрид получил свою лунку, Маккриди увидел, как его рука поднялась в приглашающем движении. Он выполз из укрытия к проволоке. Он потратил пять минут, изучая сторожевые вышки восточногерманских пограничников и направление их прожекторов. Зигфрид удачно выбрал свое место — на полпути между двумя сторожевыми башнями. Дополнительным бонусом было то, что из-за летнего роста деревьев некоторые сосновые ветви по всему минному полю вытянулись наружу на несколько футов; по крайней мере, один прожектор был частично заблокирован этой дополнительной порослью. Осенью приходили лесные хирурги, чтобы обрезать ветви, но они еще этого не сделали.


Другой прожектор ясно видел их намеченный путь, но человек за ним, должно быть, устал или ему было скучно, потому что он гас на несколько минут подряд. Когда он включался снова, он всегда был направлен в другую сторону. Затем он устремился бы к ним, развернулся бы обратно и вышел. Если бы оператор продолжал действовать по этой схеме, он получил бы предупреждение за несколько секунд.


Зигфрид дернул головой и прополз через дыру. Маккриди последовал за ним, волоча свой оружейный мешок. Немец повернулся и вернул разрезанную сетку на место. Это было бы замечено только с близкого расстояния, и охранники никогда не пересекали полосу, чтобы проверить провод, если они уже не заметили обрыв. Минные поля им тоже не понравились.


Было заманчиво пробежать сотню ярдов вспаханной полосы, теперь густо заросшей очень высоким щавелем, чертополохом и крапивой, растущими через равные промежутки в траве. Но там могут быть растяжки, связанные со звуковой сигнализацией. Безопаснее было ползти. Они поползли. На полпути они оказались в тени деревьев от прожектора слева от них, но затем зажегся тот, что справа. Оба мужчины застыли в своих зеленых халатах и легли лицом вниз. Они намазали свои лица и руки сажей, Зигфрид - кремом для обуви, Маккриди - жженой пробкой, которая легче смывалась с другой стороны.


Бледный свет пролился на них, поколебался, отодвинулся и снова погас. Пройдя еще десять ярдов, Зигфрид нашел растяжку и жестом показал Маккриди, чтобы тот ползал вокруг нее. Еще сорок ярдов, и они достигли минного поля. Здесь чертополох и травы были высотой по грудь. Никто не пытался вспахать минное поле.


Немец оглянулся. Высоко над деревьями Маккриди мог видеть белую скалу, бледное пятно на фоне темноты соснового леса. Зигфрид повернул голову и проверил гигантское дерево на фоне скалы. Он был в десяти ярдах правее своей линии. Он снова пополз вниз по краю минного поля. Когда он остановился, то начал нежно ощупывать высокую траву. Через две минуты Маккриди услышал, как его дыхание с торжествующим шипением вырвалось наружу. Он держал тонкую нитку лески между большим и указательным пальцами. Он осторожно потянул. Если она была ослаблена на другом конце, миссия была окончена. Он затянулся и держался.


“Следуй за леской”, - прошептал Зигфрид. “Это приведет вас через минное поле к туннелю под проволокой. Тропинка всего в два фута шириной. Когда ты вернешься?”


“Двадцать четыре часа”, - сказал Маккриди. “Или сорок восемь. После этого забудь об этом. Я не приду. Я воспользуюсь фонариком от карандаша у основания большого дерева как раз перед тем, как совершить пробежку. Держи забор открытым для меня ”.


Он исчез дальше. его животом в минное поле, не совсем скрытое высокой травой и сорняками. Зигфрид подождал, пока луч прожектора осветит его в последний раз, затем пополз обратно на Запад.


Маккриди пошел вперед через шахты, следуя нейлоновому тросу. Время от времени он проверял его, чтобы убедиться, что он все еще прямой. Он знал, что не увидит никаких мин. Это были не большие тарелочные мины, которые могли подбросить грузовик в воздух. Это были маленькие противопехотные мины из пластика, не реагирующие на металлодетекторы, которые были опробованы беглецами и не сработали. Мины были закопаны под давлением. Они не взорвались бы для кролика или лисы, но были достаточно чувствительны для человеческого тела. И достаточно злобный, чтобы отстрелить ногу или внутренности, или вырвать грудную клетку. Часто они не убивали быстро, а оставляли потенциального беглеца кричать всю ночь, пока после восхода солнца не приходили охранники с проводниками, чтобы забрать тело.


Маккриди увидел, как впереди замаячили перекатывающиеся волны колючей проволоки - конец минного поля. Леска привела его к неглубокой царапине под проволокой. Он перекатился на спину, толкнул проволоку вверх своей спортивной сумкой и ударил пятками. Дюйм за дюймом он проскальзывал сквозь путаницу. Над собой он мог видеть сверкающие лезвия, которые делали этот вид проволоки намного более болезненным, чем колючая проволока.


До него было десять ярдов, но он возвышался на восемь футов над ним. Когда он вышел с восточной стороны, он нашел нейлоновую нить, прикрепленную к небольшому колышку, который почти торчал из земли. Еще один рывок, и он бы оторвался, прервав всю переправу. Он накрыл колышек ковриком из толстых сосновых иголок, отметил его положение прямо перед огромной сосной, держа компас перед собой, и отполз.


Он полз под углом 90 градусов, пока не вышел на дорожку. Там он снял свой халат, обернул его вокруг компаса и спрятал их под сосновыми иголками ярдах в десяти в глубине леса. Если бы какие-нибудь собаки спустились по следу, они не смогли бы учуять запах закопанной одежды. На краю дорожки он отломил ветку выше уровня головы и оставил ее висеть на ниточке коры. Никто другой не заметил бы этого, но он заметил бы.


По возвращении он должен был найти след и сломанную ветку и вернуть свой халат и компас. Поворот на 270 градусов вернул бы его обратно к гигантской сосне. Он повернулся и пошел прочь на восток. Пока он шел, он отмечал каждую примету — поваленные деревья, кучи бревен, изгибы и повороты. Проехав милю, он вышел на дорогу и увидел впереди шпиль лютеранской церкви деревни Эльрих.


Он обогнул его, как и было сказано, идя через поля скошенной пшеницы, пока не свернул на дорогу в Нордхаузен, что в пяти милях дальше. Было всего пять часов. Он оставался на обочине дороги, готовый нырнуть в кювет, если с любой стороны появится транспортное средство. Дальше на юг он надеялся, что его поношенная куртка из рефрижераторной ткани, вельветовые брюки, ботинки и фуражка, которые носят многие немецкие сельскохозяйственные рабочие, ускользнут от пристального внимания. Но здесь сообщество было настолько маленьким, что все знали друг друга. Его не нужно было спрашивать, куда он направляется, и еще меньше - откуда он пришел . Позади него не было места, откуда он мог прийти, кроме деревни Эльрих или границы.


За пределами Нордхаузена ему повезло. За частоколом затемненного дома к дереву был прислонен велосипед. Он был ржавым, но пригодным для использования. Он взвесил риски, связанные с использованием этого метода, и его полезность в преодолении расстояния быстрее, чем пара ног. Если его потеря оставалась неоткрытой в течение тридцати минут, это того стоило. Он взял его, прошел сотню ярдов, затем сел на него верхом и поехал на железнодорожную станцию. Было без пяти шесть. Первый поезд на Эрфурт должен был подойти через пятнадцать минут.


На платформе было несколько дюжин рабочих, ожидающих, чтобы отправиться на юг на работу. Он предъявил немного денег, ему выдали билет, и поезд прибыл, старомодный паровоз, но вовремя. Привыкший к пригородным перевозкам британских железных дорог, он был благодарен за это. Он отправил свой велосипед в багажный фургон и занял свое место на деревянных сиденьях. Поезд снова остановился в Зондерсхаузене, Грессене и Штраусфурте, прежде чем прибыть в Эрфурт в 6:41. Он взял свой велосипед и покатил прочь по улицам в направлении восточной окраины города и начала Седьмого шоссе на Веймар.


Сразу после половины восьмого, в нескольких милях к востоку от города, за ним подъехал трактор. За ним стоял плоский прицеп, а за рулем сидел старик. Он доставлял сахарную свеклу в Эрфурт и направлялся обратно на ферму. Старик замедлил шаг и остановился.


“Стейг мал рауф”, - крикнул он, перекрикивая рычание полуразрушенного двигателя, изрыгавшего густой черный дым. Маккриди махнул рукой в знак благодарности, швырнул велосипед на платформу и забрался на него. Шум двигателя трактора мешал разговору, что было к лучшему, поскольку Маккриди, свободно говоривший по-немецки, не обладал этим странным акцентом Нижней Тюрингии. В любом случае, старый фермер был рад пососать свою пустую трубку и сесть за руль.


В десяти милях от Веймара Маккриди увидел стену солдат.


Они были на дороге, несколько дюжин, разбросанных по полям слева и справа. Он мог видеть их головы в шлемах среди стеблей кукурузы. Справа была фермерская дорога. Он просмотрел его. Солдаты выстроились вдоль него на расстоянии десяти ярдов друг от друга, лицом к Веймару.


Трактор сбавил скорость перед блокпостом и остановился. Сержант крикнул водителю, приказывая ему заглушить двигатель.


Старик крикнул в ответ по-немецки: “Если я это сделаю, я, вероятно, не начну это снова. Ваши люди подтолкнут меня?”


Сержант подумал, пожал плечами и жестом указал на бумаги старика. Он посмотрел на них, вернул их и спустился туда, где сидел Маккриди.


“Папье”, - сказал он. Маккриди протянул свое удостоверение личности. В нем говорилось, что он Мартин Хан, работник фермы, и было выдано административным округом Веймар. Сержант, который был горожанином из Шверина на севере, фыркнул.


“Что это?” - спросил он.


“Сахарная свекла”, - сказал Маккриди. Он не сказал добровольно, что был автостопщиком на тракторе, и никто не спрашивал.


Он также не указал на то, что до перевозки сахарной свеклы прицеп перевозил гораздо более плодоносящий груз. Сержант сморщил нос, вернул документы и махнул трактору, чтобы тот ехал дальше. Из Веймара к ним приближался более интересный грузовик, и ему сказали сосредоточиться на людях — или мужчине с седыми волосами и рейнландским акцентом, — пытающихся выбраться с ринга, а не на вонючем тракторе, пытающемся въехать. Трактор выехал на трассу в трех милях от города и свернул. Маккриди спрыгнул на землю, прижал велосипед к земле, поблагодарил старого фермера и поехал в город, крутя педали.


Начиная с окраины, он держался ближе к обочине, чтобы избежать столкновения с грузовиками, из которых высаживались солдаты в серо-зеленой форме Национальной народной армии, NVA. Там было изрядное количество ярко-зеленой формы народной полиции, ВОПОс. Группы жителей Веймара стояли на перекрестках, с любопытством разглядывая происходящее. Кто-то предположил, что это были военные учения; никто не возразил. Маневры обычно проводились в армии, хотя обычно не в центре города.


Маккриди хотелось бы иметь карту города, но он не мог позволить, чтобы его видели за изучением. Он не был туристом. Он запомнил свой маршрут по карте, которую позаимствовал в офисе Восточной Германии в Лондоне, которую изучал в самолете до Ганновера. Въехав в город по Эрфуртерштрассе, он поехал прямо к старинному центру города и увидел перед собой Национальный театр. Мощеная дорога превратилась в булыжник. Он поехал налево на Хайнрих-Хайнештрассе и дальше по направлению к площади Карла Маркса. Там он спешился и начал толкать велосипед, опустив голову, в то время как машины VOPO проносились мимо него в обоих направлениях.


На Ратенау-плац он поискал Бреннерштрассе и нашел ее на дальней стороне площади. Согласно его воспоминаниям, Бокштрассе должна лежать справа. Это произошло. Номер четырнадцать был старым зданием, давно нуждавшимся в ремонте, как и почти все остальное в раю герра Хонеккера. Краска и штукатурка облупились, а имена на восьми кнопках звонка выцвели. Но он смог разобрать против строки номер три единственное имя - Нойманн. Он протолкнул свой велосипед через большую парадную дверь, оставил его в выложенном каменными плитами холле и поднялся пешком. На каждом этаже было по две квартиры. Номер три был на втором этаже. Он снял кепку, поправил куртку и позвонил в звонок. Было без десяти девять.


Некоторое время ничего не происходило. Через две минуты послышался шаркающий звук, и дверь медленно открылась. Фрейлейн Нойманн была очень старой, в черном платье, с седыми волосами, и она опиралась на две трости. Маккриди решил, что ей под восемьдесят. Она посмотрела на него и сказала: “Ja?”


Он широко улыбнулся, как будто узнавая.


“Да, это вы, фройляйн. Ты изменился. Но не больше, чем я. Ты не будешь помнить меня. Мартин Кролл. Ты учил меня в начальной школе сорок лет назад.”


Она спокойно смотрела на него ярко-голубыми глазами за очками в золотой оправе.


“Мне случилось быть сегодня в Веймаре. Из Берлина, вы знаете. Я живу там сейчас. И я подумал, здесь ли ты все еще, ты был указан в телефонном справочнике. Я просто зашел на всякий случай. Могу я войти?”


Она отступила в сторону, и он вошел. Темный зал, затхлый от времени. Она повела меня, прихрамывая на изуродованных артритом коленях и лодыжках, в свою гостиную, окна которой выходили на улицу. Он подождал, пока она сядет, затем взял стул.


“Так я учил тебя однажды, в старой начальной школе на Хайнрих-Хайнештрассе. Когда это было?”


“Ну, это, должно быть, были 43-й и 44-й годы. Нас разбомбили. Из Берлина. Меня эвакуировали сюда вместе с другими. Должно быть, это было летом 43-го. Я был в одном классе с ... ах, имена — ну, я вспоминаю Бруно Моренца. Он был моим приятелем ”.


Она некоторое время смотрела на него, затем заставила себя подняться на ноги. Он поднялся. Она доковыляла до окна и посмотрела вниз. Мимо прогрохотал грузовик, полный "ВОПО". Все они сидели прямо, их венгерские пистолеты AP9 висели у них на поясах.


“Всегда форма”, - сказала она тихо, как будто разговаривая сама с собой. “Сначала нацисты, теперь коммунисты. И всегда униформа и оружие. Сначала гестапо, а теперь ССД. О, Германия, что мы сделали, чтобы заслужить вас обоих?”


Она отвернулась от окна. “Вы британец, не так ли? Пожалуйста, сядьте”.


Маккриди был рад сделать это. Он понял, что, несмотря на ее возраст, у нее все еще был острый, как бритва, ум.


“Почему ты говоришь такие необычные вещи?” - возмущенно спросил он. Ее не смутило его проявление гнева.


“Три причины. Я помню каждого мальчика, которого я когда-либо учил в той школе во время войны и после, и среди них не было Мартина Кролла. И, во-вторых, школа находилась не на Хайнрих-Хайнештрассе. Гейне был евреем, и нацисты стерли его имя со всех улиц и памятников”.


Маккриди мог бы дать себе пинка. Он должен был знать, что имя Гейне, одного из величайших писателей Германии, было восстановлено только после войны.


“Если ты закричишь или поднимешь тревогу, ” тихо сказал он, “ я не причиню тебе вреда. Но они придут за мной, заберут меня и застрелят. Выбор за вами”.


Она доковыляла до своего места и села. В манере очень старой, она начала предаваться воспоминаниям.


“В 1934 году я был профессором Университета Гумбольдта в Берлине. Самая молодая и единственная женщина. Нацисты пришли к власти. Я презирал их. Я так и сказал. Полагаю, мне повезло — меня могли отправить в лагерь. Но они были снисходительны; меня послали сюда преподавать в начальной школе детям сельскохозяйственных рабочих.


“После войны я не вернулся в "Гумбольдт". Отчасти потому, что я чувствовал, что здешние дети имеют такое же право на обучение, которое я мог им дать, как и умная молодежь Берлина; отчасти потому, что я также не стал бы учить коммунистической версии лжи. Так что, мистер шпион, я не буду поднимать тревогу.”


“А если они все равно схватят меня, и я расскажу им о тебе?”


Она впервые улыбнулась.


“Молодой человек, когда тебе восемьдесят восемь, они не смогут сделать тебе ничего такого, чего Господь не собирается сделать довольно скоро сейчас. Зачем ты пришел?”


“Бруно Моренц. Ты действительно помнишь его?”


“О, да, я помню его. У него проблемы?”


“Да, фройляйн, серьезные неприятности. Он здесь, недалеко. Он пришел с миссией — для меня. Он заболел, сильно заболел, на голову. Полный срыв. Он прячется где-то там. Ему нужна помощь”.


“Полиция, все эти солдаты — они за Бруно?”


“Да. Если я смогу добраться до него первым, возможно, я смогу помочь. Уберите его вовремя ”.


“Зачем ты пришел ко мне?”


“Его сестра в Лондоне, она сказала, что он очень мало рассказал ей о двух годах, проведенных здесь во время войны. Только то, что он был очень несчастлив, и его единственным другом была его школьная учительница, фрейлейн Нойманн ”.


Некоторое время она раскачивалась взад-вперед.


“Бедный Бруно”, - сказала она наконец. “Бедный, напуганный Бруно. Всегда такой напуганный. От криков и боли.”


“Почему он был напуган, фройляйн Нойманн?”


“Он происходил из семьи социал-демократов в Гамбурге. Его отец был мертв во время бомбежки, но он, должно быть, сделал какое-то нелестное замечание о Гитлере в своем доме перед смертью. Бруно разместили у фермера за городом, жестокого человека, который много пил. Кроме того, ярый нацист. Однажды вечером Бруно, должно быть, сказал что-то, чему научился у своего отца. Фермер достал свой ремень и выпорол его. Тяжело. После этого он делал это много раз. Бруно имел обыкновение убегать.”


“Где он прятался, фройляйн? Пожалуйста, где?”


“В сарае. Он показал мне однажды. Я отправился на ферму, чтобы выразить фермеру протест. В дальнем конце сенокосного луга, вдали от дома и других сараев, был сарай. Он проделал дыру в тюках сена на чердаке. Он обычно заползал туда и ждал, пока фермер не погружался в свой обычный пьяный сон ”.


“Где именно находилась ферма?”


“Деревушка называется Марионхейн. Я думаю, что это все еще там. Всего четыре фермы в группе. Теперь все коллективизированы. Он расположен между деревнями Обер и Нидер-Грюнштедт. Выезжайте на дорогу в направлении Эрфурта. Проехав четыре мили, поверните налево по дороге. Там есть указатель. Ферма называлась Ферма Мюллера, но теперь это изменится. Вероятно, у него просто есть номер. Но если он все еще там, поищите сарай, расположенный в двухстах ярдах от группы, в конце луга. Ты думаешь, что можешь ему помочь?”


Маккриди поднялся.


“Если он там, фройляйн, я попытаюсь. Клянусь, я попытаюсь. Спасибо вам за вашу помощь ”.


У двери он обернулся.


“Вы сказали, что было три причины, по которым вы думали, что я англичанин, но вы назвали мне только две”.


“О, да. Вы одеты как работник фермы, но вы сказали, что приехали из Берлина. В Берлине нет ферм. Значит, ты шпион. Либо работающий на них, — она мотнула головой в сторону окна, где мимо прогрохотал другой грузовик, “ либо на другую сторону.”


“Я мог бы стать агентом SSD”.


Она снова улыбнулась. “Нет, мистер Ингландер. Я помню британских офицеров из 1945 года, за короткое время до прихода русских. Ты слишком вежлив, чтобы быть твердолобым.”


Колея, отходящая от главной дороги, была там, где она и говорила, налево, к участку богатых сельскохозяйственных угодий, который лежит между шоссе номер семь и автобаном E40. Небольшая табличка гласила "ОБЕР ГРЮНШТЕДТ". Он проехал на велосипеде по трассе до перекрестка в миле дальше. Дорога раздвоилась. Слева от него лежал Нидер Грюнштедт. Он мог видеть стену зеленых мундиров, окружающих его. По обе стороны от него лежали поля нескошенной кукурузы высотой в пять футов. Он низко склонился над рулем и крутанул педали вправо. Он обогнул Обер-Грюнштедт и увидел еще более узкую дорогу. Пройдя полмили вниз по ней, он смог разглядеть крыши группы фермерских домов и амбаров, построенных в тюрингенском стиле с круто наклоненной черепицей, высокими козырьками и высокими широкими дверями, через которые в пустых квадратных ярдах внутри стояли телеги с сеном. Марионетта.


Он не хотел проходить через деревню. Там могут быть работники фермы, которые явно распознали бы в нем незнакомца. Он спрятал свой велосипед в кукурузе и взобрался на калитку, чтобы лучше видеть. Справа от себя он увидел одинокий высокий сарай из кирпича и черных просмоленных досок, стоявший в стороне от основной группы. Присев на корточки в кукурузе, он начал пробираться к ней вокруг деревни. На горизонте волна зеленых мундиров начала выходить из Нидер-Грюнштедта.


Доктор Лотар Германн также работал в то субботнее утро. С тех пор как он отправил телеграмму Фиетцау в посольство Германии в Лондоне, которая вызвала ответ, который не продвинул его расследование дальше, след пропавшего Бруно Моренца остыл. Обычно он не работал по субботам, но ему нужно было что-то, чтобы отвлечься от своего затруднительного положения. Накануне вечером он ужинал с генеральным директором. Это была нелегкая трапеза.


По делу об убийствах Хаймендорфа не было произведено никакого ареста. Полиция даже не выдала уведомление о розыске конкретного человека, которого они хотели бы допросить. Казалось, они уперлись в кирпичную стену из-за одного набора отпечатков пальцев и двух использованных пистолетных пуль.


Несколько очень респектабельных джентльменов как из частного, так и из государственного сектора были ненавязчиво допрошены и закончили интервью багровыми от смущения. Но каждый из них сотрудничал до предела. Были сняты отпечатки пальцев, пистолеты переданы на экспертизу, алиби проверены. Результатом было... ничего.


Генеральный директор был полон сожаления, но непреклонен. Отсутствие сотрудничества со стороны Службы продолжалось достаточно долго. В понедельник утром он, генеральный директор, собирался отправиться в офис канцлера на собеседование с государственным секретарем, который отвечал на политическом уровне за БНД. Это было бы очень трудное интервью, и он, генеральный директор, был недоволен. Совсем не доволен.


Теперь доктор Германн открыл толстый файл, посвященный трансграничному радиообмену, охватывающему период со среды по пятницу. Он отметил, что, казалось, этого было ужасно много. Какие-то разногласия среди ОПО в районе Йены. Затем его взгляд зацепился за фразу, использованную в разговоре между патрульной машиной ВОПО и центром Йены: “Крупный седовласый мужчина с рейнландским акцентом”. Он стал задумчивым. Это зазвонило в колокольчик. ...


Вошел помощник и положил сообщение перед своим боссом. Если герр доктор настаивал на работе в субботу утром, он мог бы также получать трафик по мере поступления. Сообщение было бесплатной передачей от службы внутренней безопасности, BfV. В нем просто говорилось, что зоркий оперативник в аэропорту Ганновера заметил лицо, въезжающее в Германию лондонским рейсом под именем Мейтленд. Будучи бдительным парнем, сотрудник BfV проверил его файлы и передал его удостоверение личности в головной офис в Кельне. Кельн передал это Пуллаху. Человеком Мейтлендом был мистер Сэмюэл Маккриди.


Доктор Германн был оскорблен. Со стороны старшего офицера союзной службы НАТО было крайне невежливо въезжать в страну без предупреждения. И необычный. Если не... Он просмотрел перехваченные сообщения из Йены и сообщение из Ганновера. Он бы не посмел, подумал он. Затем другая часть его разума сказала: Да, он чертовски хотел бы. Доктор Германн снял телефонную трубку и начал составлять свои распоряжения.


* * *


Маккриди покинул укрытие из-под кукурузы, посмотрел налево и направо и пересек несколько ярдов травы к амбару. Дверь скрипнула на ржавых петлях, когда он вошел. Свет пробивался во мрак из дюжины щелей в деревянной обшивке, заставляя пылинки танцевать в воздухе и выявляя сбившиеся в кучу очертания старых повозок и бочек, конской упряжи и ржавеющих корыт. Он поднял взгляд. Верхний этаж, на который вела вертикальная лестница, был завален сеном. Он поднялся по лестнице и тихо позвал: “Бруно”.


Ответа не последовало. Он прошел мимо наваленного сена, высматривая недавние признаки беспорядка. В конце сарая он увидел кусок плащевой ткани между двумя тюками. Он осторожно приподнял один из тюков.


Бруно Моренц лежал в своем убежище на боку. Его глаза были открыты, но он не двигался. Когда свет проник в его укрытие, он поморщился.


“Бруно, это я. Сэм. Твой друг. Посмотри на меня, Бруно.”


Моренц перевел взгляд на Маккриди. У него было серое лицо и небритый. Он не ел три дня и пил только застоявшуюся воду из бочки. Его взгляд казался расфокусированным. Они пытались заметить, как он смотрел на Маккриди.


“Сэм?”


“Да, Сэм. Сэм Маккриди.”


“Не говори им, что я здесь, Сэм. Они не найдут меня, если ты им не скажешь ”.


“Я не скажу им, Бруно. Никогда.”


Сквозь щель в обшивке он увидел шеренгу зеленых мундиров, движущуюся через кукурузные поля к Обер-Грюнштедту.


“Бруно, попробуй сесть”.


Он помог Моренцу принять сидячее положение, прислонив его спиной к тюкам сена.


“Мы должны поторопиться, Бруно. Я собираюсь попытаться вытащить тебя отсюда ”.


Моренц тупо покачал головой. “Оставайся здесь, Сэм. Здесь безопасно. Никто никогда не смог бы найти меня здесь ”.


Нет, подумал Маккриди, пьяный фермер никогда бы не смог. Но пятьсот солдат могли и захотят. Он попытался поднять Моренца на ноги, но это было безнадежно. Вес этого человека был слишком велик. Его ноги не слушались. Он скрестил руки на груди. Под его левой рукой что-то выпирало. Маккриди позволил ему упасть обратно на сено. Моренц снова свернулся калачиком. Маккриди знал, что он никогда не доставит его обратно к границе возле Эллрича, под проволоку и через минное поле. Все было кончено.


Сквозь трещину, по ярким на солнце кукурузным початкам, зеленые мундиры сновали по фермам и амбарам Обер-Грюнштедта. Мэрионхейн была бы следующей.


“Я был у фройляйн Нойманн. You remember Fräulein Neumann? Она милая”.


“Да, милый. Она может знать, что я здесь, но она не скажет им ”.


“Никогда, Бруно. Никогда. Она сказала, что у тебя есть домашнее задание для нее. Ей нужно это отметить ”.


Моренц расстегнул свой плащ и достал толстую красную инструкцию. На обложке были изображены золотые серп и молот. Галстук Моренца был снят, а рубашка расстегнута. Ключ висел на куске бечевки у него на шее. Маккриди взял руководство.


“Я хочу пить, Сэм”.


Маккриди протянул маленькую серебряную фляжку, которую он достал из заднего кармана. Моренц жадно выпил виски. Маккриди посмотрел в щелку. Солдаты покончили с обером Грюнштедтом. Некоторые спускались по тропинке, в то время как другие рассыпались веером по полям.


“Я собираюсь остаться здесь, Сэм”, - сказал Моренц.


“Да, ” сказал Маккриди, “ так и есть. Прощай, старый друг. Спи спокойно. Никто и никогда больше не причинит тебе вреда ”.


“Больше никогда”, - пробормотал мужчина и уснул.


Маккриди собирался подняться, когда увидел блеск ключа на груди Моренца. Он ослабил бечевку на шее, убрал руководство в свою сумку, соскользнул по лестнице и скрылся в кукурузных зарослях. Кольцо закрылось двумя минутами позже. Был полдень.


Ему потребовалось двенадцать часов, чтобы вернуться к гигантской сосне на границе возле деревни Эльрих. Он переоделся в рабочий халат и ждал под деревьями до половины четвертого. Затем он трижды посветил фонариком-карандашом в сторону белой скалы по ту сторону границы и прополз под проволокой, через минное поле и по вспаханной полосе. Зигфрид ждал его у ограды.


На обратном пути в Гослар он вертел в руках ключ, который забрал у Бруно Моренца. Он был сделан из стали, а на обратной стороне были выгравированы слова Flughafen Köln. Аэропорт Кельна. Сэм попрощался с Курцлингером и Зигфридом после сытного завтрака и поехал на юго-запад, а не на север, в Ганновер.


В час дня в ту субботу солдаты установили контакт с полковником Воссом, который прибыл на штабной машине с женщиной в гражданском костюме. Они поднялись по лестнице и осмотрели тело в сене. Был произведен тщательный обыск, сарай был почти разворочен, но не было найдено никаких следов каких-либо письменных материалов, и меньше всего толстого руководства. Но тогда они все равно не знали, что искали.


Солдат вырвал маленькую серебряную фляжку из руки мертвеца и передал ее полковнику Воссу. Он понюхал его и пробормотал: “Цианид”. Майор Ванавская взяла его и перевернула. На обороте было написано HARRODS, ЛОНДОН. Она использовала очень неподобающее леди выражение. Хотя он владел русским языком на базовом уровне, полковник Восс подумал, что это прозвучало как “Ты, ублюдок”.


В полдень в воскресенье Маккриди вошел в аэропорт Кельна, как раз к часовому рейсу. Он поменял свой билет Ганновер-Лондон на билет Кельн-Лондон, зарегистрировался и побрел к стальным ячейкам для багажа в одной стороне вестибюля. Он взял стальной ключ и вставил его в шкафчик 47. Внутри была черная холщовая ручка. Он забрал его.


“Я думаю, что возьму сумку, спасибо, герр Маккриди”.


Он повернулся. Заместитель главы Оперативного управления БНД стоял в десяти футах от него. Двое крупных джентльменов маячили чуть дальше. Один изучал свои ногти, другой - потолок, как будто искал трещины.


“Почему, доктор Германн. Как приятно видеть тебя снова. И что привело вас в Кельн?”


“Сумка ... если вы не возражаете, мистер Маккриди.”


Это было передано по наследству. Германн передал его одному из своей команды. Он мог позволить себе быть добродушным.


“Пойдемте, мистер Маккриди, мы, немцы, гостеприимный народ. Позвольте мне проводить вас к вашему самолету. Вы не хотели бы пропустить это ”.


Они направились к паспортному контролю.


“Один мой коллега...” - предположил Германн.


“Он не вернется, доктор Германн”.


“Ах, бедняга. Но, возможно, это и к лучшему.”


Они прибыли на паспортный контроль. доктор Германн достал карточку и показал ее сотрудникам иммиграционной службы, и их пропустили. Когда самолет поднялся на борт, Маккриди сопроводили к двери самолета.


“Мистер Маккриди”.


Он обернулся в дверях. Германн, наконец, улыбнулся.


“Мы также знаем, как слушать трансграничную радиоболтовню. Счастливого пути, мистер Маккриди. Мои наилучшие пожелания Лондону”.


Новость пришла в Лэнгли неделю спустя. Генерал Панкратин был переведен. В будущем он будет командовать военным комплексом тюремных лагерей в Казахстане.


Клаудия Стюарт узнала эту новость от своего человека в московском посольстве. В то время она все еще купалась в похвалах, которые сыпались сверху, пока военные аналитики изучали полный боевой порядок советских войск. Она была готова философски отнестись к своему советскому генералу. Как она заметила Крису Эпплярду в столовой: “Он сохраняет свою шкуру и свой ранг. Лучше, чем свинцовые рудники Якутии. Что касается нас — ну, это дешевле, чем многоквартирный дом в Санта-Барбаре ”.


Интерлюдия


Слушание возобновилось на следующее утро, во вторник. Тимоти Эдвардс оставался воплощением формальной вежливости, в то же время втайне надеясь, что все дело удастся завершить с минимальной задержкой. У него, как и у двух Контролеров, которые находились по бокам от него, была работа.


“Спасибо, что напомнили нам о событиях 1985 года, ” сказал он, “ хотя я чувствую, что кто-то мог бы указать, что с точки зрения разведки тот год теперь представляет собой другую и даже исчезнувшую эпоху”.


У Дениса Гонта ничего этого не было. Он знал, что имеет право вспомнить любой эпизод из карьеры своего начальника отдела, который он пожелает, в попытке убедить правление рекомендовать Руководителю изменение решения. Он также знал, что вероятность того, что Тимоти Эдвардс сделает эту рекомендацию, невелика, но в конце слушания это будет выбор большинства, и он хотел подать апелляцию именно к двум Контролерам. Он встал и подошел к клерку из архива, чтобы попросить у него другой файл.


Сэму Маккриди было жарко, и ему становилось скучно. В отличие от Гонта, он знал, что его шансы ничтожны, как щуп. Он настоял на слушании главным образом из упрямства. Он откинулся назад и позволил своему вниманию блуждать. Что бы ни сказал Денис Гонт, он уже знал это.


Прошло так много времени, тридцать лет, с тех пор как он прожил в маленьком мирке Сенчури Хаус и Секретной разведывательной службы — почти всю свою трудовую жизнь. Если бы его сейчас свергли, он задавался вопросом, куда бы он пошел. Он даже задавался вопросом, не в первый раз, как он вообще попал в этот странный, затененный мир. Ничто в его происхождении из рабочего класса не могло предсказать, что однажды он станет старшим офицером SIS.


Он родился весной 1939 года, в тот же год, когда началась вторая мировая война, в семье молочника в южном Лондоне. Лишь смутно, в одном или двух застывших воспоминаниях-ретроспективах, он мог вспомнить своего отца.


Будучи ребенком, вместе со своей матерью, он был эвакуирован из Лондона после падения Франции в 1940 году, когда люфтваффе начали свое долгое жаркое лето налетов на британскую столицу. Он ничего из этого не помнил. Его мать рассказала ему позже, что осенью 1940 года они вернулись в маленький дом с террасой на бедной, но опрятной Норбери-стрит, но к тому времени его отец ушел на войну.


Там была фотография его родителей в день их свадьбы — он помнил это очень отчетливо. Она была в белом, с букетом цветов, а крупный мужчина рядом с ней был очень чопорным и пристойным в темном костюме с гвоздикой в петлице. Оно стояло на каминной полке над камином в серебряной рамке, и она полировала его каждый день. Позже на другом конце полки появилась другая фотография, изображающая крупного улыбающегося мужчину в форме с нашивками сержанта на рукаве.


Его мать каждый день уходила, оставляя его на попечение тети Ви, которая держала кондитерскую дальше по улице. Она села на автобус до Кройдона, где мыла ступеньки и коридоры в домах процветающих представителей среднего класса, которые там жили. Она также занималась стиркой; он мог просто вспомнить, как на крошечной кухне всегда было полно пара, когда она работала всю ночь, чтобы все было готово к утру.


Однажды — должно быть, это было в 1944 году — большой улыбающийся мужчина пришел домой, поднял его и держал высоко в воздухе, пока он визжал. Затем он снова уехал, чтобы присоединиться к силам, высадившимся на побережье Нормандии, и погибнуть при штурме Кана. Сэм вспомнил, как его мать много плакала тем летом, и что он пытался что-то сказать ей, но не знал, что сказать, поэтому он просто тоже плакал, хотя на самом деле не знал почему.


В январе следующего года он поступил в игровую школу. Он думал, что это жаль, потому что тетя Ви обычно позволяла ему облизать палец и макать его в банку с шербетом. Это было той же весной, когда немецкие ракеты "Фау-1", "дудлбагс", начали обрушиваться дождем на Лондон, запущенные со своих пандусов в Нидерландах.


Он очень ясно помнил тот день, незадолго до своего шестого дня рождения, когда мужчина в форме начальника воздушной разведки пришел в игровую школу, на голове у него была жестяная шляпа, а сбоку болтался противогаз.


Был воздушный налет, и дети провели утро в подвале, что было гораздо веселее, чем уроки. После того, как прозвучал сигнал "все чисто", они вернулись в класс.


Мужчина переговорил шепотом с директрисой, и она вывела его из класса и отвела за руку в свою собственную гостиную за классной комнатой, где накормила его пирогом с тмином. Он ждал там, очень маленький и сбитый с толку, пока не пришел приятный человек из клиники доктора Барнардо, чтобы забрать его в приют. Позже они сказали ему, что больше не было фотографии в серебряной рамке и большого улыбающегося мужчины с нашивками сержанта.


Он хорошо учился у Барнардо, сдал все экзамены и ушел, чтобы вступить в армию мальчиком-солдатом. Когда ему было восемнадцать, его отправили в Малайю, где в джунглях шла необъявленная война между британцами и коммунистическими террористами. Он был прикомандирован к разведывательному корпусу в качестве клерка.


Однажды он пошел к своему полковнику и сделал предложение. Полковник, кадровый офицер, быстро сказал: “Изложите это в письменной форме”, что он и сделал.


Контрразведчики захватили главного террориста с помощью нескольких местных малайских китайцев. Маккриди предложил, чтобы через китайскую общину просочилась информация о том, что мужчина пел как канарейка и его должны были перевезти из Ипоха в Сингапур в составе конвоя в определенный день.


Когда террористы напали на конвой, фургон оказался бронированным внутри и имел щели, за которыми скрывались пулеметы на треногах. Когда с засадой было покончено, в зарослях было убито шестнадцать китайских коммунистов, еще двенадцать тяжело ранены, а малайские разведчики ликвидировали остальных. Сэм Маккриди оставался на своих должностях в Куала-Лумпуре еще год, затем уволился из армии и вернулся в Англию. Предложение, которое он написал для своего полковника, конечно, было спрятано, но кто-то где-то должен был его видеть.


Он стоял в очереди на Бирже труда — в те дни они не назывались Центрами трудоустройства, — когда почувствовал прикосновение к руке, и мужчина средних лет в твидовом пиджаке и коричневой фетровой шляпе предложил ему зайти в ближайший паб выпить. Спустя две недели и еще три собеседования он был принят на работу в фирму. С тех пор, на протяжении тридцати лет, Фирма была единственной семьей, которая у него когда-либо была.


Он услышал, как упомянули его имя, и вырвался из задумчивости. Мог бы также обратить внимание, напомнил он себе; они говорят о моей карьере.


Это был Денис Гонт с объемистой папкой в руках.


“Я думаю, джентльмены, мы могли бы с пользой рассмотреть серию событий 1986 года, которые сами по себе могли бы оправдать пересмотр дела о досрочной отставке Сэма Маккриди. События, которые начались, по крайней мере, насколько нам известно, весенним утром на Солсберийской равнине. ...”


Цена невесты


## Глава 1


Справа от них, над участком леса, известным как Фокс Коверт, все еще висел легкий туман, предвещавший теплый ясный день.


На холме, который доминировал над холмистой местностью, известной поколениям солдат как Фрог Хилл, группа офицеров смешанной армии заняла свой пост, чтобы наблюдать за предстоящими армейскими маневрами, которые должны были имитировать битву численностью в батальон между двумя подобранными группами противников. Обе группы были бы британскими солдатами, разделенными ради дипломатии не на “британцев“ и ”врага", а на синих и зеленых. Даже обычное обозначение одной группы как “Красные” было изменено в знак уважения к составу офицеров на холме.


По всей открытой местности на северной окраине равнины Солсбери, столь любимой британской армией как идеальное место для маневров, во многом напоминающее Центрально-Германскую равнину, на которой, как предполагалось, возможно, придется вести Третью мировую войну, были разбросаны судьи, которые присуждали очки, которые в конечном итоге решали исход сражения. Люди не умрут в тот день; они просто подготовятся к.


Позади группы офицеров стояли транспортные средства, которые доставили их туда: несколько штабных машин и большее количество менее комфортабельных "лендроверов" в камуфляжную полоску или тускло-зеленый. Санитары из службы общественного питания установили полевые кухни, чтобы обеспечить чередование чашек с горячим чаем и кофе, которые будут востребованы в течение дня, и начали распаковывать холодные закуски.


Офицеры слонялись или стояли неподвижно в позах и действиях наблюдающих офицеров в любой точке мира. Некоторые изучали карты, защищенные пластиковой пленкой, на которой позже будут сделаны и стерты пометки китайскими карандашами. Другие изучали отдаленную местность через мощные полевые бинокли. Другие серьезно совещались друг с другом.


В центре группы был старший британский генерал, командующий Южным командованием. Рядом с ним стоял его личный гость, старший по званию генерал посетителей. Между ними и немного позади них стоял смышленый молодой субалтерн, только что закончивший языковую школу, который бормотал беглый перевод на ухо обоим мужчинам.


Группа британских офицеров была больше, чуть более тридцати человек. Все они напустили на себя серьезный вид, как будто хорошо осознавали как необычность, так и важность события. Они также казались несколько настороженными, как будто не могли полностью избавиться от многолетней привычки. Ибо это был первый год перестройки, и хотя советских офицеров пригласили посмотреть на британские маневры в Германии, это был первый раз, когда они прибыли в сердце Англии в качестве гостей британской армии. От старых привычек трудно избавиться.


Русские были так же серьезны, как британцы, или даже больше. Их было семнадцать, и каждый был тщательно отобран и отсеян. Несколько человек говорили на сносном английском и признали это; пятеро говорили на безупречном английском и притворились, что нет.


Знание английского языка, однако, не было первым приоритетом при их отборе. Первым соображением был опыт. Каждый советский офицер был экспертом в своей области и хорошо знаком с британской техникой, тактикой и структурами. Их инструкциями было не просто слушать то, что им говорили, и еще меньше принимать это; но усердно учиться, ничего не упускать и точно сообщать, насколько хороши были британцы, какое оборудование они использовали, как они его использовали, и если вообще, то где их слабые места.


Они прибыли накануне вечером после дня, проведенного в Лондоне, большую часть которого провели в собственном посольстве. Первый ужин в офицерской столовой на военной базе Тидворт прошел довольно официально, даже немного натянуто, но без инцидентов. Шутки и песни прозвучат позже, возможно, на второй или третий вечер. Русские знали, что среди семнадцати из них должно было быть по меньшей мере пятеро, которые наблюдали за остальными, и, вероятно, также друг за другом.


Никто не упомянул об этом британской группе, и британцы не сочли нужным указать, что среди их собственных тридцати членов было четверо, которые на самом деле были из контрразведки, наблюдатели. По крайней мере, британские наблюдатели были там только для того, чтобы наблюдать за русскими, а не за своими соотечественниками.


Российская группа состояла из двух генералов, один из которых, судя по знакам различия, был из мотострелковых войск, другой - из бронетанкового корпуса; полный полковник Генерального штаба; из военной разведки один полковник, один майор и один капитан, все “заявленные”, что означает, что они признали, что они действительно из военной разведки; полковник Воздушно-десантных войск, на чьей боевой блузе с открытым воротом виднелся треугольник из сине-белой полосатой майки, знаки отличия Спецназа или Сил специального назначения; полковник и капитан из пехоты и столько же из бронетанковой. Кроме того, там был подполковник из оперативного штаба, плюс майор и два капитана; и полковник и майор из связи.


Советский корпус военной разведки известен как ГРУ, и трое “заявленных” сотрудников ГРУ носили соответствующие знаки различия. Они одни знали, что майор связи и один из капитанов из оперативного штаба также были сотрудниками ГРУ, но не были объявлены. Ни остальные русские, ни британцы не знали этого.


Британцы, со своей стороны, не сочли нужным сообщать русским, что двадцать оперативников из Службы безопасности были размещены вокруг офицерской столовой в Тидворте и останутся там до тех пор, пока советская делегация не отбудет в Лондон рейсом в Москву утром третьего дня. Эти наблюдатели теперь ухаживали за газонами и цветочными клумбами, обслуживали столы или полировали детали из меди. Всю ночь они “околдовывали” друг друга, по очереди наблюдая за столовой с наблюдательных пунктов, разбросанных более широким кольцом. Как сказал начальник Генерального штаба Южному командованию ОК на брифинге в министерстве несколькими днями ранее, “На самом деле было бы предпочтительнее не терять ни одного из жукеров”.


Военная игра началась по расписанию в девять часов и продолжалась в течение всего дня. Высадка десанта Вторым батальоном парашютно-десантного полка состоялась сразу после обеда. Майор второго отделения обнаружил, что стоит рядом с советским полковником ВДВ, который наблюдал за происходящим с живейшим интересом.


“Я вижу, ” заметил русский, “ что вы по-прежнему предпочитаете двухдюймовый ротный миномет”.


“Полезный инструмент”, - согласился британец. “Эффективный и по-прежнему надежный”.


“Я согласен”, - медленно произнес русский по-английски с акцентом. “Я использовал их в Афганистане”.


“Действительно. Я использовал их на Фолклендах”, - сказал майор из Второго пункта. Он подумал, но не сказал: “И разница в том, что мы быстро победили на Фолклендах, а вы сильно проигрываете в Афганистане”.


Русский позволил себе мрачную улыбку. Британец улыбнулся в ответ. “Ублюдок”, - подумал русский. “Он думает о том, как плохо у нас обстоят дела в Афганистане”.


Оба мужчины продолжали улыбаться. Никто из них не мог знать, что через два года замечательный новый генеральный секретарь в Москве прикажет всей Советской Армии прекратить афганскую авантюру. Это было в самом начале, а от старых привычек трудно избавиться.


В тот вечер ужин в Тидвортских казармах прошел более непринужденно. Вино лилось рекой; водка, которую британская армия пьет редко, была налицо. За языковым барьером проявился элемент шутливости. Русские взяли пример со своего старшего генерала, мотострелкового. Казалось, он сиял от переведенного разговора с британским генералом, поэтому они расслабились. Майор из оперативного штаба выслушал шутку британского танкиста и чуть не расхохотался, прежде чем понял, что он не должен понимать по-английски и должен ждать перевода.


Майор из Второго подразделения оказался рядом с заявленным майором из советской военной разведки, ГРУ. Он думал, что будет практиковаться в своем поверхностном знании русского языка.


“Говори-ви по-английски?” - спросил он.


Русский был в восторге. “Очен малинко”, - ответил он, затем перешел на запинающийся английский. “Боюсь, очень мало. Я пробую работать с книгами дома, но это не так хорошо ”.


“Уверен, лучше, чем мой русский”, - сказал десантник. “Кстати, я Пол Синклер”.


“Пожалуйста, мне так жаль”, - сказал русский. Он потянулся и протянул свою руку. “Павел Кученко”.


Это был хороший ужин, который закончился песнями в баре, прежде чем две группы офицеров разошлись по своим комнатам в одиннадцать часов. Некоторые из них были бы признательны, если бы на следующее утро разрешили прилечь - санитарам было приказано явиться с чашками чая в семь часов.


На самом деле майор Кученко встал в пять и провел два часа, тихо сидя за кружевными занавесками, закрывавшими окна его холостяцкой спальни. Он сидел с выключенными фарами и изучал дорогу, которая проходила мимо офицерской столовой к главным воротам, ведущим на Тидворт-роуд. Он заметил или думал, что заметил трех мужчин в полумраке очень раннего утра, которые могли быть наблюдателями.


Он также заметил, как ровно в шесть часов полковник Арбатнот появился из главных дверей столовой почти под ним и отправился на то, что, по-видимому, было его обычной утренней пробежкой трусцой. У него были основания полагать, что это обычная привычка — он видел, как пожилой полковник делал то же самое предыдущим утром.


Полковника Арбатнота было нетрудно узнать, поскольку у него отсутствовала левая рука. Он потерял его много лет назад, когда патрулировал со своими новобранцами в той странной, полузабытой войне на холмах Дофара, кампании, в которой участвовали британские силы специального назначения и оманские новобранцы, чтобы предотвратить свержение султана Омана коммунистической революцией и установление контроля над Ормузским проливом. Сентиментальный армейский совет разрешил ему остаться в армии, и к тому времени он был ответственным за питание в офицерской столовой Тидворта. Каждое утро он поддерживал форму, совершая пятимильную пробежку трусцой вниз по дороге и обратно, общепринятая фигура в белом спортивном костюме с капюшоном и синей окантовкой, свободный левый рукав которого был аккуратно приколот к ткани сбоку. На второе утро майор Кученко задумчиво наблюдал за ним.


Второй день военных игр прошел без инцидентов, и, наконец, все офицеры обеих национальностей согласились, что судьи проделали хорошую работу, присудив техническую победу "зеленым", которые, наконец, выбили "синих" с их позиций на Фрог Хилл и защитили "Фокс Коверт" от контратаки. Третий ужин был очень веселым, с обильными тостами, а затем вызвавшим бурные аплодисменты исполнением “Малинки” молодым русским штабс-капитаном, который не был шпионом, но обладал прекрасным баритоном. Русская группа должна была собраться в главном вестибюле после завтрака в девять утра.М. на следующее утро сесть в автобус, следующий в Хитроу. Автобус прибывал из Лондона с двумя сотрудниками посольства на борту, чтобы проводить их через аэропорт. Во время исполнения “Малинки” никто не заметил, что в комнату полковника Арбатнота, которая не была заперта, вошел кто-то, кто вышел шестьдесят секунд спустя так же тихо, как и пришел, и кто позже присоединился к группе в баре, подойдя со стороны мужского туалета.


Без десяти шесть на следующее утро фигура в спортивном костюме с белым капюшоном и синим кантом, пустой левый рукав приколот сбоку, сбежала по ступенькам столовой и повернула к Главным воротам. Фигура была замечена наблюдателем за стеклом окна в верхней комнате другого здания, расположенного в двухстах ярдах от нас. Он сделал пометку, но не предпринял никаких действий.


У ворот капрал охраны вышел из караульного помещения и отдал честь фигуре, когда она нырнула под барьер. Бегун, не носивший кепки, не смог ответить на приветствие, но поднял руку в знак приветствия, затем повернулся в обычном направлении и побежал трусцой к Тидворту.


В десять минут седьмого капрал поднял глаза, уставился на него, затем повернулся к своему сержанту.


“Я только что видел, как мимо проходил полковник Арбатнот”, - сказал он.


“И что?” - спросил сержант.


“Дважды”, - сказал капрал. Сержант устал. Они оба будут освобождены через двадцать минут. Завтрак ждали. Он пожал плечами.


“Должно быть, что-то забыл”, - сказал он. Он пожалеет об этом замечании — позже, на дисциплинарном слушании.


Майор Кученко нырнул в деревья у дороги через полмили, снял украденный белый спортивный костюм и спрятал его в глубоком подлеске. Когда он вернулся на дорогу, на нем были серые фланелевые брюки и твидовый пиджак поверх рубашки и галстука. Только его кроссовки Adidas не соответствовали наряду. Он подозревал, но не мог быть уверен, что в миле позади него трусил раздраженный полковник Арбатнот, который потратил десять бесплодных минут на поиски своего обычного спортивного костюма, прежде чем пришел к выводу, что его ординарец, должно быть, взял его для стирки и не вернул. На нем была запасная одежда, и он еще не заметил, что у него также отсутствуют рубашка, галстук, пиджак, брюки и пара кроссовок.


Кученко легко мог бы оставаться впереди британского полковника, пока Арбутнот не развернулся, чтобы вернуться, но его спасла от неприятностей машина, которая выехала из-за него и остановилась по его сигналу. Кученко наклонился к окну со стороны пассажира.


“Мне ужасно жаль, ” сказал он, - но моя машина, кажется, сломалась. Там, сзади. Я хотел спросить, не могу ли я обратиться за помощью в гараж в Северном Тидворте?”


“Немного рановато, ” сказал водитель, “ но я могу подбросить вас туда. Прыгай в воду”.


Майор десантников был бы поражен внезапным овладением Кученко английским языком. Но иностранный акцент все еще присутствовал.


“Вы не из этих мест, не так ли?” - спросил водитель в порядке разговора. Кученко рассмеялся.


“Нет. Я из Норвегии. Осматриваю ваши британские соборы”.


Кученко был высажен любезным водителем в центре сонного городка Норт-Тидворт без десяти минут семь. Водитель поехал дальше в сторону Мальборо. Он никогда не увидел бы никакой причины снова упоминать об этом инциденте, и никто никогда не спросил бы его.


В центре города Кученко нашел телефонную будку и ровно без одной минуты семь набрал лондонский номер, вставив монету в пятьдесят пенсов, чтобы начать разговор. На звонок ответили после пятого гудка.


“Я хотел бы поговорить с мистером Ротом, мистером Джо Ротом”, - сказал Кученко.


“Да, это говорит Джо Рот”, - сказал голос на другом конце провода.


“Жаль”, - сказал Кученко. “Видите ли, я действительно надеялся, что смогу поговорить с Крисом Хейсом”.


В своей маленькой, но элегантной квартире в Мэйфейре Джо Рот напрягся, и все его профессиональные антенны пришли в состояние боевой готовности. Он проснулся всего двадцать минут назад, все еще в пижаме, небритый, принимал ванну и готовил свой первый кофе за день. Он пересекал гостиную из кухни с соком в одной руке и кофе в другой, когда зазвонил телефон. Было рано даже для него, и он не любил вставать допоздна, хотя его работа в качестве помощника офицера по связям с общественностью в американском посольстве, расположенном всего в четверти мили отсюда на Гросвенор-сквер, не требовала, чтобы он регистрировался раньше десяти.


Джо Рот был сотрудником ЦРУ, но он не был главой Лондонского отделения Компании. Эта честь досталась Уильяму Карверу, а Карвер работал в отделе Западного полушария, как и все руководители станций. Таким образом, Карвер был “объявлен”, что означало, что почти все, кто имел значение, знали, кто он такой и какую работу выполняет. Карвер по должности будет заседать в Британском объединенном разведывательном комитете, официальном представительстве Компании в Лондоне.


Рот пришел из Управления специальных проектов, бюро, созданного всего шесть лет назад для ведения, как следует из его названия, проектов и активных мер, которые Лэнгли считал достаточно деликатными, чтобы заслужить, чтобы руководители станции позже смогли заявить о невиновности даже перед союзниками Америки.


Все офицеры ЦРУ, из какого бы отдела они ни были, имеют настоящее имя и оперативное или профессиональное наименование. Настоящее имя в дружественных посольствах на самом деле настоящее; Джо Рот действительно был Джо Ротом и был внесен как таковой в дипломатический список. Но, в отличие от Карвера, Джо не был объявлен, за исключением небольшого собрания из трех или четырех британских коллег в Секретной разведывательной службе. И его профессиональное имя было одинаково известно лишь тем же немногим, плюс некоторым его коллегам в Америке. Чтобы это бросили ему по телефонной линии в семь утра., и голосом с небританским акцентом, прозвучал как предупреждающий зуммер.


“Прошу прощения”, - осторожно сказал он, - “У вас здесь Джо Рот. Кто это говорит?”


“Слушайте внимательно, мистер Рот, или мистер Хейс. Меня зовут Петр Александрович Орлов. Я полный полковник КГБ”.


“Послушай, если это шутка—”


“Мистер Рот, то, что я называю вас вашим рабочим именем, для вас не шутка. Мое бегство в США - это не шутка для меня. И это то, что я предлагаю сделать. Я хочу попасть в Америку — быстро. Теперь уже очень скоро для меня будет невозможно вернуться на свою сторону. Никакие оправдания не будут приняты. У меня есть огромное количество информации, представляющей огромную ценность для вашего агентства, мистер Рот. Ты должен быстро принять решение, или я возвращаюсь, пока есть время ”.


Рот быстро строчил в блокноте, который он прихватил с кофейного столика в гостиной. В блокноте все еще были результаты игры в покер, которую он завершил поздно вечером предыдущего дня с Сэмом Маккриди. Он вспоминал, как позже подумал: “Господи, если бы Сэм мог услышать это сейчас, он бы сошел с ума”. Он прервал.


“Где именно вы сейчас находитесь, полковник?”


“В телефонной будке в маленьком городке недалеко от Солсберийской равнины”, - сказал голос. С точки зрения грамматики английский был почти идеальным. Только акцент был явно иностранный. Рот был обучен различать акценты, расставлять их. Этот был славянином, вероятно, русским. Он все еще задавался вопросом, не окажется ли это одной из безумных шуток Сэма Маккриди, не услышит ли он вдруг раскаты смеха, доносящиеся до него по телефону. Черт возьми, это был даже не День дурака первого апреля. Это был третий.


“В течение трех дней, ” сказал голос, - я был с группой советских офицеров, присутствовавших на британских военных маневрах на равнине Солсбери. Остановился в казармах Тидворта. Моим прикрытием там был майор Павел Кученко из ГРУ. Я ушел час назад. Если я не вернусь в течение одного часа, я вообще не смогу вернуться. Мне потребуется полчаса, чтобы вернуться. У вас есть тридцать минут, чтобы сообщить мне о вашем решении, мистер Рот.


“Хорошо, полковник. Я соглашусь с этим — пока. Я хочу, чтобы ты перезвонил мне через пятнадцать минут. Линия будет четкой. Ты получишь свой ответ”.


“Пятнадцать минут. Затем я возвращаюсь”, - сказал голос, и телефон повесил трубку.


Мысли Рота лихорадочно соображали. Ему было тридцать девять, и он провел двенадцать лет в Агентстве. Ничего подобного с ним раньше не случалось. Но тогда многие люди провели всю свою трудовую жизнь в Агентстве и никогда не встречали советского перебежчика. Но он знал о них, они все знали о них; все оперативники на местах были проинструктированы, прочитали лекции и обучены осознавать постоянную возможность советского дезертирства.


Большинство, как он знал, появлялось после начальных, пробных подходов. Обычно они появлялись после долгих раздумий и некоторой подготовки со стороны перебежчика. Известным сотрудникам агентства в этом районе были переданы сообщения: “Я хочу встретиться, я хочу обсудить условия”. Обычно потенциального перебежчика просили оставаться на месте и предоставлять поток информации, прежде чем окончательно “перейти”. Если он отказывался, его убеждали, по крайней мере, прийти с сумкой, полной документов. Сумма, которую он мог бы отправить, прежде чем прийти, или принести с собой, повлияла бы на его положение, его награды, его стиль жизни. В торговле это называлось выкупом за невесту.


Время от времени, всего лишь изредка, ты получал то, что называется “откровенностью”. Перебежчик просто появился, сжег за собой свои лодки, не имея возможности вернуться. Это не оставляло особого выбора; вы либо принимали этого человека, либо отправляли его обратно в лагерь беженцев. Последнее делалось редко, даже в случае довольно бесполезного перебежчика низкого уровня, такого как моряк торгового флота или рядовой, которому нечего было предложить. Обычно это делалось, только если тесты на детекторе лжи в момент дезертирства доказывали, что человек был агентом дезинформации. Тогда Америка отказалась бы принять его. Когда это произошло, русские просто стиснули зубы, вытащили своего агента из лагеря беженцев и забрали его домой.


Однажды, насколько Рот знал, КГБ выследил отвергнутого перебежчика в лагере беженцев и ликвидировал его, потому что он провалил тест на детекторе лжи, хотя и говорил правду. Машина интерпретировала его нервозность как ложь. Чертовски не повезло. Конечно, это было в старые времена; детекторы лжи сейчас были лучше.


И здесь был человек, утверждающий, что он полный полковник КГБ, который хотел просто войти. Никаких предупреждений. Никаких торгов. Никакого чемодана, полного свежих документов из резиденции КГБ о его последнем назначении. И дезертирует прямо в сердце Англии из всех мест, а не на Ближнем Востоке или в Латинской Америке. И для американцев, не для британцев. Или он уже обратился к британцам? Тебе отказали? Рот перебирал в уме все возможные варианты, и минуты тикали.


Пять минут восьмого — пять минут третьего в Вашингтоне. Все спят. Он должен позвонить Кэлвину Бейли, главе специальных проектов, своему боссу. Сейчас, без сомнения, крепко спит в Джорджтауне. Но время — не было времени. Он открыл настенный шкаф, чтобы показать свой личный компьютер. Он быстро подключился к главному компьютеру глубоко под посольством на Гросвенор-сквер. Он перевел компьютер в зашифрованный режим и попросил мэйнфрейм рассмотреть старших офицеров КГБ, известных на Западе. Затем он спросил: Кто такой Петр Александрович Орлов?


Одна из странных особенностей тайного мира - это атмосфера, которая может существовать в нем, почти как в клубе. Пилоты разделяют тот же дух товарищества, но им это позволено. Это есть и у десантников, и у спецназа. Профессионалы склонны уважать друг друга, даже несмотря на барьеры соперничества, оппозиции или откровенной враждебности. Во время Второй мировой войны пилоты истребителей люфтваффе и королевских ВВС редко ненавидели друг друга, оставляя подобные чувства фанатикам и гражданским лицам. Профессионалы преданно служат своим политическим хозяевам и бюрократам, но обычно предпочитают выпить пинту пива с людьми, обладающими их собственными тайными навыками, даже с оппозицией.


В тайном мире внимательно следят за тем, кого именно оппозиция выставляет на биту на этой неделе. Продвижение по службе и переводы в союзных, конкурирующих или вражеских агентствах тщательно отмечаются и регистрируются. В любой столице резидент КГБ, вероятно, будет знать, кто возглавляет британскую и американскую радиостанции, и наоборот. Однажды в Дар-эс-Саламе шеф КГБ на коктейльной вечеринке подошел к начальнику британского отделения SIS с виски и содовой.


“Мистер Чайлд, ” торжественно объявил он, - вы знаете, кто я, и я знаю, кто вы. У нас трудная профессия. Мы не должны игнорировать друг друга”. Они выпили за это.


Главный компьютер ЦРУ в Лондоне напрямую связан с Лэнгли, штат Вирджиния. В ответ на вопрос Рота маленькие цепочки начали просматривать списки офицеров КГБ, известных ЦРУ. Были сотни “подтвержденных” и тысячи “подозреваемых”. В основном эти знания поступили от самих перебежчиков, поскольку одна из областей, которую офицеры, проводящие разбор полетов, всегда стремятся изучить с вновь прибывшим перебежчиком, - это то, кто есть кто в наши дни, кого перевели, кого понизили в должности или повысили в звании. Знание растет с каждым новым перебежчиком.


Рот знал, что за последние четыре года британцы были более чем полезны в этом отношении, предоставив сотни имен — многие из них новые, другие подтверждали подозрения. Британцы приписывали свои знания частично перехватам, частично умному анализу, а частично перебежчикам, таким как Владимир Кузичкин, сотрудник Управления по борьбе с нелегалами, которого они тайком вывезли из Бейрута. Где бы банк данных Лэнгли ни получил свою первоначальную информацию, он не терял времени даром. На маленьком экране Рота начали вспыхивать буквы зеленого цвета.


ПЕТР АЛЕКСАНДРОВИЧ ОРЛОВ. КГБ. ПОЛНЫЙ ПОЛКОВНИК. ПОСЛЕДНИЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА ВЕРИЛ В ТРЕТЬЕ УПРАВЛЕНИЕ. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, МАСКИРОВАЛСЯ Под майора ГРУ В ОБЪЕДИНЕННОМ ШТАБЕ ПЛАНИРОВАНИЯ КРАСНОЙ АРМИИ В МОСКВЕ. ПРЕДЫДУЩИЕ ДОЛЖНОСТИ, ИЗВЕСТНЫЕ КАК МОСКОВСКИЙ ЦЕНТР ПЛАНИРОВАНИЯ ОПЕРАЦИЙ И ПЕРВОЕ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ (ДИРЕКТОРАТ НЕЛЕГАЛОВ) ЯЗЕНЕВО.


Рот присвистнул, когда машина закончила узнавать о человеке по имени Орлов, и он отключил ее. То, что сказал голос по телефону, имело смысл. Третье управление вооруженных сил КГБ было тем отделом, которому было поручено постоянно следить за лояльностью Вооруженных Сил. Как таковой, это вызывало глубокое возмущение, но терпимо. Офицеры AFD обычно проникали в Вооруженные силы под видом офицеров ГРУ или военной разведки. Это объяснило бы их присутствие где угодно и всюду, и задавание вопросов, и продолжение наблюдения. Если бы Орлов действительно в течение четырех лет выдавал себя за майора ГРУ в Объединенном штабе планирования Министерства обороны СССР, он был бы ходячей энциклопедией. Это также объясняет его нахождение в группе советских офицеров, приглашенных в соответствии с недавним соглашением НАТО-Варшавского договора на Солсберийскую равнину для наблюдения за британскими военными играми.


Он посмотрел на свои часы. Семь четырнадцать. Нет времени звонить в Лэнгли. У него было шестьдесят секунд, чтобы принять решение. Слишком рискованно — скажите ему, чтобы он вернулся в офицерскую столовую, проскользнул в свою комнату и принял чашечку хорошего чая от британского стюарда. Затем обратно в Хитроу и Москву. Попытайся убедить его совершить свой рейс в Хитроу, дай мне время связаться с Кэлвином Бейли в Вашингтоне. Зазвонил телефон.


“Мистер Рот, у телефонной будки стоит автобус. Первое за это утро. Я думаю, что это перевод гражданского персонала по уборке в казармы Тидворта. Я просто могу вернуться вовремя, если понадобится.”


Рот глубоко вздохнул. Карьера на кону, парень, прямо на кону.


“Хорошо, полковник Орлов, мы возьмем вас. Я свяжусь со своими британскими коллегами — они доставят вас в целости и сохранности в течение тридцати минут”.


“Нет”. Голос был резким, не терпящим возражений. “Я прихожу только к американцам. Я хочу убраться отсюда и побыстрее в Америку. Таков уговор, мистер Рот. Другой сделки нет”.


“Теперь послушайте, полковник—”


“Нет, мистер Рот, я хочу, чтобы вы забрали меня сами. Через два часа. Привокзальная площадь железнодорожного вокзала Андовера. Затем на базу ВВС США в Аппер-Хейфорде. Ты сажаешь меня на транспорт в Америку. Это единственная сделка, на которую я соглашусь ”.


“Хорошо, полковник. Ты понял. Я буду там”.


Роту потребовалось десять минут, чтобы надеть уличную одежду, захватить паспорт, удостоверение личности ЦРУ, деньги и ключи от машины и спуститься вниз к своей машине в подвальном гараже.


Через пятнадцать минут после того, как он положил трубку, он свернул на Парк-лейн и направился на север, к Марбл-Арч и Бейсуотер-роуд, предпочитая этот маршрут пробираться через Найтсбридж и Кенсингтон.


К восьми он миновал Хитроу и повернул на юг по шоссе М25, затем на юго-запад по М3, соединяясь с A303 до Андовера. Он вошел во двор железнодорожного вокзала в десять минут десятого. Поток машин ворвался внутрь, чтобы высадить пассажиров, и через несколько секунд покинул привокзальную площадь. Путешественники поспешили в вестибюль станции. Только один человек не двигался. Он прислонился к стене в твидовом пиджаке, серых брюках и кроссовках и просматривал утреннюю газету. Рот подошел к нему.


“Я думаю, вы, должно быть, тот человек, с которым я пришел встретиться”, - тихо сказал он. Читатель поднял взгляд, спокойные серые глаза, жесткое лицо лет сорока пяти.


“Это зависит от того, есть ли у вас удостоверение личности”, - сказал мужчина. Это был тот же голос, что и в телефонной трубке. Рот предъявил свой пропуск в ЦРУ. Орлов изучил это и кивнул. Рот указал на свою машину, двигатель которой все еще работал, заблокировав несколько позади нее. Орлов огляделся вокруг, как будто в последний раз прощался с миром, который он знал. Не говоря ни слова, он сел в машину.


Рот сказал дежурному офицеру посольства предупредить Аппер-Хейфорд, что он приедет с гостем. Потребовалось еще почти два часа, чтобы пересечь страну и добраться до базы ВВС США в Оксфордшире. Рот поехал прямо в кабинет командира базы. Было два звонка в Вашингтон; затем Лэнгли согласовал это с Пентагоном, который проинструктировал командира базы. На рейсе связи, вылетевшем из Аппер-Хейфорда на военно-воздушную базу Эндрюс в Мэриленде в тот день в три часа дня, было два дополнительных пассажира.


Это было через пять часов после того, как все стало известно поклонникам от Тидворта до Лондона и обратно. Задолго до взлета в британской армии, Министерстве обороны, Службе безопасности и российском посольстве происходил самый имперский скандал.


Советская группа собралась на завтрак около восьми часов в офицерской столовой, к этому времени непринужденно беседуя со своими британскими коллегами. К восьми двадцати их было шестнадцать. Отсутствие майора Кученко было отмечено, но без какого-либо чувства тревоги.


Примерно за десять минут до девяти шестнадцать россиян собрались в главном вестибюле со своим багажом, и снова было отмечено отсутствие майора Кученко. К нему в комнату послали стюарда, чтобы попросить его поторопиться. Тренер стоял за дверью.


Стюард вернулся, чтобы сказать, что комната майора пуста, но его снаряжение все еще там. Делегация из двух британских офицеров и двух русских отправилась на его поиски. Они установили, что на кровати кто-то спал, что банное полотенце было влажным, и что, по-видимому, на Кученко была вся одежда, что указывает на то, что он должен быть где-то поблизости. Был произведен обыск в ванной комнате дальше по коридору (только двум российским генералам были предоставлены отдельные ванные комнаты), но обыск ничего не дал. Туалеты также были проверены, но они были пусты. К этому моменту лица двух русских, включая полковника ГРУ, потеряли всякий след дружелюбия.


Британцы также начали беспокоиться. Был произведен полный обыск в здании столовой, но безрезультатно. Капитан британской разведки выскользнул, чтобы поговорить с невидимыми наблюдателями из Службы безопасности. Их журнал регистрации показал, что двое полицейских в спортивных костюмах отправились на пробежку тем утром, но вернулся только один. Был сделан отчаянный звонок к главным воротам. Ночной журнал показал только, что полковник Арбатнот ушел и что он вернулся.


Чтобы решить проблему, капрал охраны был поднят с постели. Он рассказал о двойном отъезде полковника Арбутнота, которому противостояли и горячо отрицали, что он когда-либо покидал Главные ворота, вернулся и снова уехал. При обыске в его комнате выяснилось, что у него пропал белый спортивный костюм, а также пиджак, рубашка, галстук и брюки. У капитана разведки состоялся торопливый разговор шепотом с высокопоставленным британским генералом, который стал чрезвычайно серьезным и попросил высокопоставленного русского сопровождать его в его кабинет.


Когда русский генерал появился, он был белым от гнева и потребовал немедленную служебную машину, чтобы отвезти его в свое посольство в Лондоне. Слух распространился среди остальных пятнадцати русских, которые стали холодными и неприступными. Было десять часов. Начались телефонные звонки.


Британский генерал связался с начальником штаба в Лондоне и представил ему полный отчет о ситуации. Другой sitrep прошел путь от старшего наблюдателя до своего начальства в штаб-квартире Службы безопасности на Керзон-стрит в Лондоне. Там дело дошло вплоть до заместителя генерального директора, который сразу заподозрил руку ЦАРЯ, дружественной аббревиатуры, под которой Служба безопасности иногда обозначает Секретную разведывательную службу. Это расшифровывается как: Те говнюки за рекой.


К югу от Темзы, в Сенчури-Хаус, помощник шефа Тимоти Эдвардс принял звонок с Керзон-стрит, но смог отрицать, что SIS имела к этому какое-либо отношение. Положив трубку, он нажал кнопку звонка на своем столе и рявкнул: “Попроси Сэма Маккриди немедленно подняться сюда, хорошо?”


К полудню российский генерал в сопровождении полковника ГРУ закрылся в советском посольстве в Кенсингтон Пэлас Гарденс с советским военным атташе, который выдавал себя за генерал-майора пехоты, но на самом деле имел то же звание в ГРУ. Никто из троих не знал, что майор Кученко на самом деле был полковником Орловым из КГБ — знание, ограниченное очень немногими старшими офицерами Объединенного штаба планирования в Москве. На самом деле, все трое мужчин испытали бы глубокое облегчение, узнав — мало что так радует российских армейцев, как КГБ с яйцом по всему лицу. В Лондоне думали, что потеряли майора ГРУ, и были глубоко недовольны ожидаемой реакцией Москвы.


В Челтенхеме Штаб правительственной связи, национальный пункт прослушивания, отметил и сообщил о внезапном безумном увеличении советского радиопотока между посольством и Москвой, как в дипломатическом, так и в военном кодах.


Во время обеденного перерыва советский посол Леонид Замятин подал решительный протест в Министерство иностранных дел Великобритании, обвинив его в похищении, и потребовал немедленного доступа к майору Кученко. Протест от Министерства иностранных дел перешел сразу ко всем тайным агентствам, которые в унисон подняли свои лилейно-белые руки и ответили: “Но мы его не поймали”.


Задолго до полудня ярость русских сравнялась с озадаченностью британцев. Способ, которым Кученко (они все еще называли его так) совершил побег, был, мягко говоря, странным. Перебежчики дезертировали не просто для того, чтобы пойти в бар выпить пива; они направлялись в убежище, обычно такое, которое было подготовлено заранее. Если бы Кученко ворвался в полицейский участок — об этом было известно, — полиция Уилтшира немедленно уведомила бы Лондон. Поскольку все британские агентства заявляли о своей невиновности, это оставляло возможность другим агентствам базироваться на британской земле.


Билл Карвер, глава резидентуры ЦРУ в Лондоне, оказался в безвыходном положении. Рот был вынужден связаться с Лэнгли с авиабазы, чтобы получить разрешение на полет ВВС США, и Лэнгли проинформировал Карвера. Карвер знал правила англо-американского соглашения по таким вопросам — для американцев было бы воспринято как глубоко оскорбительное вывезти русского из Англии под носом у британцев, не сказав им. Но Карвера предупредили, чтобы он задержался, пока военный самолет не покинет воздушное пространство Великобритании. Он воспользовался уловкой, чтобы быть недоступным все утро, затем попросил о срочной встрече с Тимоти Эдвардсом в три часа дня, которая была предоставлена.


Карвер опаздывал — он сидел в своей машине в трех кварталах отсюда, пока не узнал по автомобильному телефону, что самолет поднялся в воздух. К тому времени, когда он увидел Эдвардса, было десять минут четвертого, и американский самолет миновал Бристольский канал и юг Ирландии, следующая остановка была в Мэриленде.


К тому времени, когда Эдвардс столкнулся с ним, Карвер уже получил полный отчет от Рота, доставленный диспетчером ВВС США с авиабазы в Лондон. Рот объяснил, что у него не было выбора, кроме как забрать Кученко / Орлова без предупреждения или позволить ему вернуться, и что Орлов, безусловно, приедет только к американцам.


Карвер использовал это, чтобы попытаться смягчить оскорбление в адрес британцев. Эдвардс уже давно связался с Маккриди и точно знал, кто такой Орлов — американский банк данных, к которому Рот обратился сразу после семи утра, в первую очередь был получен из SIS. В глубине души Эдвардс знал, что он тоже поступил бы точно так же, как Рот, если бы ему предоставили возможность получить такой приз, но он оставался хладнокровным и оскорбленным. Официально получив отчет Карвера, он сразу же проинформировал свое собственное министерство обороны, Министерство иностранных дел и родственную службу безопасности. Кученко (он не видел необходимости говорить всем, что настоящее имя этого человека было Орлов — пока) находился на американской суверенной территории и вне какого-либо британского контроля.


Час спустя посол Замятин прибыл в Министерство иностранных дел на Кинг-Чарльз-стрит и был препровожден прямо в кабинет самого министра иностранных дел. Хотя он утверждал, что воспринял объяснение со скептицизмом, в глубине души он был готов поверить сэру Джеффри Хоу, которого он знал как очень благородного человека. Демонстрируя продолжающееся возмущение, россиянин вернулся в посольство и сообщил об этом Москве. Советская военная делегация улетела домой поздно ночью, глубоко удрученная перспективой бесконечных допросов, которые им предстояли.


В самой Москве разгорелся ожесточенный спор между КГБ, который обвинил ГРУ в недостаточной бдительности, и ГРУ, которое обвинило КГБ в том, что в его штате были офицеры-изменники. Жена Орлова, глубоко обезумевшая и заявляющая о своей невиновности, была допрошена, как и все коллеги Орлова, начальство, друзья и контакты.


В Вашингтоне директор Центральной разведки принял сердитый телефонный звонок от государственного секретаря, который получил телеграмму с глубокой болью от сэра Джеффри Хоу по поводу решения этого вопроса. Положив трубку, директор ЦРУ посмотрел через свой стол на двух мужчин: заместителя директора по операциям и руководителя специальных проектов Кэлвина Бейли. Именно к последнему он и обращался.


“Твой юный мистер Рот. На этот раз он определенно разворошил осиное гнездо. Вы говорите, что он действовал по собственному усмотрению?”


“Он сделал. Насколько я понимаю, русский не дал ему времени разобраться в каналах. Это было принять это или оставить это ”.


Бейли был худым, вяжущим человеком, не склонным заводить тесные личные дружеские отношения в Агентстве. Люди находили его отчужденным, холодным. Но он был хорош в своей работе.


“Мы довольно сильно расстроили британцев. Пошли бы вы на такой же риск?” - спросил старший инспектор.


“Я не знаю”, - сказал Бейли. “Мы не узнаем, пока не поговорим с Орловым. Говори по-настоящему”.


Старший инспектор кивнул. В тайном мире, как и во всех других, правило было простым. Если вы рискнули и это принесло богатые дивиденды, вы были умным парнем, предназначенным для самого высокого поста. Если авантюра проваливалась, всегда был ранний выход на пенсию. Старший инспектор хотел установить это.


“Ты берешь на себя ответственность за Рота? К лучшему, к худшему?”


“Да, ” сказал Бейли, “ я так и сделаю. Теперь все кончено. Мы должны посмотреть, что у нас есть ”.


Когда военный самолет приземлился в Эндрюсе сразу после шести вечера по вашингтонскому времени, на летном поле его ждали пять машин Агентства. Прежде чем обслуживающий персонал смог высадиться, двух мужчин, которых никто из них не узнал и которых никогда больше не увидит, вывели из самолета и окружили седанами с темными окнами, ожидавшими внизу. Бейли встретился взглядом с Орловым, холодно кивнул и увидел, что русский устроился во второй машине. Он повернулся к Роту.


“Я отдаю его тебе, Джо. Ты вывел его наружу, ты и допрашивай его.”


“Я не дознаватель”, - сказал Рот. “Это не моя специальность”.


Бейли пожал плечами. “Он спрашивал о тебе. Ты вывел его из игры. Он твой должник. Может быть, он будет более раскован с тобой. У вас будет вся поддержка — переводчики, аналитики, специалисты во всех областях, которых он коснется. И полиграф, конечно. Начните с полиграфа. Отвези его на Ранчо — они тебя ждут. И Джо — я хочу всего этого. Как только это происходит, сразу, только моими глазами, вручную. Понятно?”


Рот кивнул.


Семнадцатью часами ранее, когда он надевал белый спортивный костюм в спальне в Англии, Петр Орлов, он же Павел Кученко, был советским офицером, которому доверяли, у которого были дом, жена, карьера и родина. Теперь он был свертком, свертком, забившимся на заднее сиденье седана в чужой стране, предназначенным для того, чтобы из него выжали все до последней капли, и, конечно, испытывающим, как и все они, первые приступы сомнения и, возможно, паники.


Рот повернулся, чтобы сесть в машину рядом с русским.


“И последнее, Джо”, - сказал Бейли. “Если Орлов, который теперь носит кодовое имя Менестрель, окажется неудачником, Режиссер надерет мне задницу. Примерно через тридцать секунд после того, как я получу твой. Удачи.”


Ранчо было и остается конспиративной квартирой ЦРУ, настоящей фермой в стране, где разводят лошадей, в южной Вирджинии. Не слишком далеко от Вашингтона, он спрятан в густом лесу, огорожен перилами, к нему ведет длинная подъездная дорога, и охраняется командами очень подтянутых молодых людей, которые все прошли курсы рукопашного боя и владения оружием в Квантико.


Орлову показали комфортабельный двухкомнатный номер, выдержанный в спокойных тонах и с обычными принадлежностями хорошего отеля — телевизором, видео, магнитофоном, мягкими креслами, небольшим обеденным столом. Подали еду — его первую трапезу в Америке - и Джо Рот поел вместе с ним. Во время перелета двое мужчин договорились, что будут называть друг друга Питером и Джо. Теперь, похоже, их знакомство собиралось затянуться.


“Это не всегда будет легко, Питер”, - сказал Рот, наблюдая, как русский расправляется с большим гамбургером. Возможно, он думал о пуленепробиваемых окнах, которые не открываются, односторонних зеркалах во всех комнатах, записи каждого слова, произнесенного в номере. И предстоящий тщательный разбор полетов.


Русский кивнул.


“Завтра мы должны начать, Питер. Нам нужно поговорить, по-настоящему поговорить. Вы должны пройти тест на полиграфе. Если ты пройдешь это, ты должен сказать мне ... многое. На самом деле, все. Все, что вы знаете или подозреваете. Снова и снова.”


Орлов отложил вилку и улыбнулся.


“Джо, мы мужчины, которые прожили свою жизнь в этом странном мире. Вам не нужно”— он поискал нужную фразу — “подбирать слова. Я должен оправдать риск, на который ты пошел ради меня, чтобы вытащить меня. То, что вы называете ценой невесты, да?”


Рот рассмеялся.


“Да, Питер, это то, что нам нужно иметь сейчас. Цена невесты.”


В Лондоне Секретная разведывательная служба не была полностью бездействующей. Тимоти Эдвардс быстро узнал имя пропавшего человека из Министерства обороны — Павел Кученко. Его собственный банк данных быстро показал, что это было имя прикрытия полковника Петра Орлова из Третьего управления КГБ. Это было, когда он вызвал Сэма Маккриди.


“Я облапошил наших американских кузенов так сильно, как только мог. Нанесена глубокая обида, возмущение на всех уровнях — что-то в этомроде. Билл Карвер глубоко оскорблен — он считает, что его собственное положение здесь подорвано. В любом случае, он будет давить на Лэнгли, чтобы тот отдал нам лот, как и когда это произойдет. Я хочу сформировать небольшую группу, чтобы взглянуть на продукт Orlov, когда он поступит к нам. Я бы хотел, чтобы ты был главным — под моим началом ”.


“Спасибо”, - сказал Обманщик. “Но я бы пошел на большее. Я бы попросил предоставить мне доступ. Может быть, Орлов знает вещи, относящиеся конкретно к нам. Эти вещи не будут первыми в списке Лэнгли. Я хотел бы получить доступ, личный доступ ”.


“Это может быть трудно”, - задумчиво произнес Эдвардс. “Они, вероятно, спрятали его где-нибудь в Вирджинии. Но я могу спросить.”


“У вас есть право”, - настаивал Маккриди. “В последнее время мы поставляли им чертовски много продукции”.


Мысль повисла в воздухе. Они оба знали, откуда поступала большая часть продукта в течение последних четырех лет. И там была военная книжка Советской армии, переданная в Лэнгли годом ранее.


“Еще кое-что”, - сказал Сэм. “Я бы хотел проверить Орлова с помощью Keepsake”.


Эдвардс пристально посмотрел на Маккриди. Кипсейк был британским “активом”, русским, работающим на SIS. Он занимал такое высокое положение и был таким чувствительным, что только четыре человека в Сенчури Хаус знали, кто он такой, и менее дюжины знали о его существовании вообще. Те, кто знал его личность, были сам шеф, Эдвардс, контролер Совблок, и Маккриди, его оперативный сотрудник, человек, который “руководил” им.


“Разумно ли это?” - спросил Эдвардс.


“Я думаю, это оправдано”.


“Будь осторожен”.


Черная машина на следующее утро была явно припаркована на двойной желтой линии, и инспектор дорожного движения без колебаний выписал штраф. Он только что закончил и сунул полиэтиленовый конверт под стеклоочиститель на ветровом стекле, когда стройный, хорошо одетый мужчина в сером костюме вышел из ближайшего магазина, заметил билет и начал протестовать. Это была такая будничная сцена, которую никто не заметил, даже на лондонской улице. Издалека посторонний наблюдатель увидел бы обычную жестикуляцию водителя и непроницаемые пожатия плеч инспектора дорожного движения. Дернув надзирателя за рукав, водитель убедил чиновника подойти к задней части машины и посмотреть на номера. Когда он это сделал, начальник тюрьмы увидел контрольный номер дипломатического корпуса рядом с регистрационным знаком. Он явно пропустил это мимо ушей, но не был впечатлен. Иностранный дипломатический персонал может быть застрахован от штрафа, но не от штрафа. Он начал удаляться.


Водитель схватил билет с лобового стекла и помахал им перед носом надзирателя. Начальник тюрьмы задал вопрос. Чтобы доказать, что он действительно дипломат, водитель порылся в кармане и достал удостоверение личности, на которое заставил начальника тюрьмы взглянуть. Начальник тюрьмы взглянул, снова пожал плечами и отошел. В ярости водитель перепутал парковочный талон и швырнул его в машину, прежде чем сесть в нее и уехать.


Чего сторонний наблюдатель не увидел бы, так это вложенной в удостоверение личности бумажки с надписью: “Читальный зал Британского музея, завтра, в два часа дня”, и он не заметил бы, как водитель милей спустя разгладил смятый билет и прочитал на обратной стороне: “Полковник Петр Александрович Орлов перешел на сторону американцев. Ты знаешь что-нибудь о нем?”


Обманщик только что связался с Keepsake.


## Глава 2


Обращение, или “управляемость”, с перебежчиком широко варьируется от случая к случаю в зависимости от эмоционального состояния перебежчика или обычаев принимающего агентства, проводящего опрос. Единственным общим фактором является то, что это всегда деликатный и сложный бизнес.


Перебежчик сначала должен быть размещен в обстановке, которая не выглядит угрожающей, но которая исключает его побег, часто для его же блага. За два года до Орлова американцы допустили ошибку с Виталием Урченко, другим новичком. Пытаясь создать атмосферу нормальности, они пригласили его поужинать в ресторан в Джорджтауне, штат Вашингтон. Мужчина передумал, сбежал через окно мужского туалета, вернулся в советское посольство и сдался полиции. Это не принесло ему пользы; его доставили самолетом обратно в Москву, жестоко допросили и расстреляли.


Помимо возможных склонностей перебежчика к саморазрушению, он должен быть защищен от возможных репрессий. СССР — и особенно КГБ — известны своей неумолимостью по отношению к тем, кого они считают предателями, и имели обыкновение выслеживать их и ликвидировать, если это возможно. Чем выше ранг перебежчика, тем страшнее государственная измена, и старший офицер КГБ считается самым высокопоставленным из всех. Для КГБ это сливки со сливками, которым предоставлены все привилегии и роскошь в стране, где большинство живет в голоде и холоде. Отвергнуть этот образ жизни, самое изощренное, что может предложить СССР, - значит проявить неблагодарность, достойную самой смерти.


Ранчо предлагало, по-видимому, защиту от репрессий, а также от саморазрушения.


Основным осложняющим фактором является психическое состояние самого перебежчика. После первого, насыщенного адреналином порыва на Запад, у многих развиваются симптомы переосмысления. До них доходит вся чудовищность предпринятого ими шага, осознание того, что они никогда больше не увидят жену, семью, друзей или родину. Это может привести к депрессии, подобной спаду после кайфа у наркомана.


Чтобы противостоять этому, многие допросы начинаются с неторопливого обзора прошлой жизни перебежчика, полной биографической справки от рождения и детства и далее. Повествование о ранних годах — описание матери и отца, школьных друзей, катания на коньках в парке зимой, прогулок за городом летом — вместо того чтобы вызывать еще большую ностальгию и депрессию, обычно оказывает успокаивающее действие. И все, каждая мельчайшая деталь и жест, отмечено.


Одна вещь, в которой всегда остро заинтересованы докладчики, - это мотивация. Почему ты решил прийти ко мне? (Слово "дефект" никогда не используется. Это подразумевает скорее нелояльность, чем разумное решение изменить свои взгляды.)


Иногда перебежчик лжет о своих причинах. Он может сказать, что был полностью разочарован коррупцией, цинизмом и кумовством системы, которой он служил и которую оставил позади. Для многих это подлинная причина; на самом деле, это, безусловно, самая распространенная причина. Но это не всегда так. Возможно, что перебежчик запустил руку в кассу и знал, что ему грозит суровое наказание со стороны КГБ. Или, возможно, он был на пороге отзыва в Москву, чтобы подвергнуться дисциплинарному взысканию за запутанную любовную жизнь. Понижение в должности или ненависть к определенному начальству, возможно, были настоящей причиной. Принимающее агентство может быть хорошо осведомлено о том, почему мужчина на самом деле дезертировал. Оправдания, тем не менее, выслушиваются внимательно и с сочувствием, даже если они заведомо ложны. И они замечены. Человек может лгать о своих мотивах из тщеславия, но он не обязательно лжет о реальной секретной информации. Или он ...?


Другие говорят неправду из тщеславия, стремясь приукрасить собственную значимость в своей прежней жизни, чтобы произвести впечатление на своих хозяев. Все будет проверено; рано или поздно хозяева узнают настоящую причину, реальный статус. На данный момент все выслушано с большим сочувствием. Настоящий перекрестный допрос состоится позже, как в суде.


Когда, наконец, затрагивается область секретной разведки, возникают подводные камни. Задается много, очень много вопросов, на которые офицеры, проводящие разбор полетов, уже знают ответы. Или, если они этого не сделают, аналитики, работающие по ночам над записями, вскоре выяснят это путем сопоставления и перекрестной проверки. В конце концов, было много перебежчиков, и западные агентства располагают огромным объемом знаний о КГБ, ГРУ, Советской Армии, Военно-морском флоте и военно-воздушных силах, даже о Кремле, на которые можно опереться.


Если будет замечено, что перебежчик лжет о вещах, о которых, согласно его заявленным должностям, он должен знать правду, он немедленно становится подозреваемым. Он может лгать из бравады, чтобы произвести впечатление; или потому, что он никогда не был посвящен в эту информацию, но пытается заявить, что был; или потому, что он забыл; или ...


Нелегко лгать принимающему агентству во время долгого и трудного опроса. Допрос может занять месяцы, даже годы, в зависимости от количества утверждений перебежчика, которые, похоже, не подтверждаются.


Если что-то, что говорит новый перебежчик, расходится с истиной, в которую верят, возможно, что истина, в которую верят, была неверной. Итак, аналитики снова проверяют первоначальный источник своей информации. Может быть, они все время ошибались, а новый перебежчик прав. Тема удаляется во время выполнения проверок и возвращается к ней позже. Снова и снова.


Часто перебежчик не осознает важности какой-то небольшой части информации, которую он предоставляет и которой он не придает особого значения. Но для его хозяев эта кажущаяся безделица может оказаться единственной недостающей частью головоломки, которая долгое время ускользала от них.


Среди вопросов, ответы на которые уже известны, есть вопросы, на которые правдивые ответы действительно ценны. Это компромат на оплату. Может ли этот новый перебежчик сообщить принимающему агентству что-либо, чего оно еще не знает, и если да, то насколько важное?


В случае с полковником Петром Александровичем Орловым ЦРУ в течение четырех недель пришло к выводу, что оно случайно наткнулось на жилу чистого золота. “Продукт” этого человека был фантастическим.


Во-первых, он был очень крут и спокоен с самого начала. Он рассказал Джо Роту историю своей жизни от рождения в скромной лачуге под Минском сразу после войны до того дня, когда он решил, шестью месяцами ранее в Москве, что больше не может терпеть общество и режим, которые он стал презирать. Он никогда не отрицал, что сохранил глубокую любовь к своей родине России, и проявлял нормальные эмоции при осознании того, что навсегда оставил ее позади.


Он заявил, что его брак с Гайей, успешным театральным режиссером в Москве, распался три года назад во всем, кроме названия, и он с ожидаемым гневом признал, что у нее было несколько романов с красивыми молодыми актерами.


Он прошел три отдельных теста на детекторе лжи, касающихся его происхождения, карьеры, личной жизни и изменения политических взглядов. И он начал раскрывать информацию первого порядка.


Во-первых, его карьера была очень разнообразной. За четыре года службы в Третьем управлении Вооруженных сил, работая в Объединенном штабе планирования при штабе армии, выдавая себя за майора ГРУ Кученко, он имел обширные знания о личностях ряда старших офицеров, о расположении подразделений Советской Армии и Военно-воздушных Сил, а также о кораблях Военно-морского флота в море и на верфях.


Он поделился захватывающим пониманием поражений, понесенных Красной Армией в Афганистане, рассказал о неожиданной деморализации советских войск там и о растущем разочаровании Москвы в афганском марионеточном диктаторе Бабраке Камале.


До работы в Третьем управлении Орлов работал в Управлении нелегалов, отделе Первого Главного управления, отвечающем за работу с “нелегальными” агентами по всему миру. “Нелегалы” - это самые секретные из всех агентов, которые шпионят против своей собственной страны (если они являются ее гражданами) или которые живут в чужой стране под глубоким прикрытием. Это агенты, у которых нет дипломатического прикрытия, для которых разоблачение и поимка влечет за собой не просто позорное наказание в виде объявления персоной нон грата и высылки, но более болезненную терапию в виде ареста, суровых допросов, а иногда и казни.


Хотя его знания устарели на четыре года, Орлов, казалось, обладал энциклопедической памятью и начал уничтожать те самые сети, которые он когда-то помогал создавать и управлять, в основном в Центральной и Южной Америке, которая была его прежним регионом.


Когда прибывает перебежчик, информация которого оказывается противоречивой, среди офицеров принимающего агентства обычно возникают два лагеря: те, кто верит и поддерживает нового перебежчика, и те, кто сомневается и выступает против него. В истории ЦРУ самым печально известным таким делом было дело Голицына и Носенко.


В 1960 году Анатолий Голицын дезертировал и сделал своей обязанностью предупреждение ЦРУ о том, что КГБ стоял практически за всем, что пошло не так в мире после окончания Второй мировой войны. Для Голицына не было позора, до которого КГБ не опустился бы или к которому даже тогда не готовился. Это была музыка для ушей бескомпромиссной фракции в ЦРУ, возглавляемой шефом контрразведки Джеймсом Хесусом Энглтоном, который годами предупреждал свое начальство примерно об одном и том же. Голицын стал высоко ценимой звездой.


В ноябре 1963 года президент Кеннеди был убит, по-видимому, сторонником левых взглядов, с русской женой по имени Ли Харви Освальд, которая когда-то бежала в СССР и жила там более года. В январе 1964 года Юрий Носенко дезертировал. Он заявил, что был куратором Освальда в России и что КГБ сочло Освальда занозой в горле, разорвало с ним все контакты и не имело никакого отношения к убийству Кеннеди.


Голицын, поддержанный Энглтоном, сразу же донес на своего соотечественника-россиянина, которого допрашивали чрезвычайно жестко, но он отказался изменить свою версию. Спор годами разделял Агентство на два лагеря и продолжался в течение двух десятилетий. В зависимости от исхода вопроса о том, кто был прав, а кто ошибался, были сделаны или сломаны карьеры, поскольку аксиоматично, что карьеры тех, кто стоит за крупным успехом, начнут расти.


В случае с Петром Орловым не было обнаружено подобных враждебных действий, и слава пала на Кэлвина Бейли, руководителя специальных проектов, офиса, который его привлек.


На следующий день после того, как Джо Рот начал делить свою жизнь с полковником Орловым в Вирджинии, Сэм Маккриди тихо вошел в двери Британского музея, который находился в самом сердце Блумсбери, и направился в большой круглый читальный зал под его куполообразным куполом.


С ним были двое молодых людей, Денис Гонт, которому Маккриди все больше доверял, и еще один человек по имени Паттен. Никто из резервной команды не увидел бы лица Keepsake — им не нужно было, и это могло быть опасно. Их работа заключалась в том, чтобы просто бездельничать возле входов, просматривая разложенные газеты, и следить за тем, чтобы незваные гости не потревожили начальника отдела.


Маккриди направился к читальному столу, в значительной степени окруженному книжными полками, и вежливо спросил человека, уже сидевшего там, не возражает ли он против вторжения. Мужчина, склонив голову над томом, из которого он время от времени делал заметки, молча указал на стул напротив и продолжил чтение. Маккриди спокойно ждал. Он выбрал том, который хотел прочитать, и через несколько минут один из сотрудников читального зала принес его ему и так же тихо ушел. Мужчина напротив за столом склонил голову.


Когда они остались одни, Маккриди заговорил. “Как поживаешь, Николай?”


“Что ж”, - пробормотал мужчина, делая пометку в своем блокноте.


“Есть новости?”


“Нас посетят на следующей неделе. В резиденции.”


“Из Центра Москвы?”


“Да. Генерал Дроздов собственной персоной”.


Маккриди не подал никакого знака. Он продолжал читать свою книгу, и его губы едва шевелились. Никто за пределами анклава книжных полок не мог услышать тихий ропот, и никто не вошел бы в анклав. Гаунт и Паттен проследили бы за этим. Но он был поражен названием. Дроздов, невысокий коренастый мужчина, поразительно похожий на покойного президента Эйзенхауэра, был главой Управления по борьбе с нелегалами и редко выезжал за пределы СССР. Войти в Лондонское львиное логово было самым необычным и могло оказаться очень важным.


“Это хорошо или плохо?” - спросил он.


“Я не знаю”, - сказал Кипсейк. “Это, конечно, странно. Он не является моим непосредственным начальником, но он не мог прийти, если не согласовал это с Крючковым ”.


(Генерал Владимир Крючков, с 1988 года председатель КГБ, был тогда главой Первого Главного управления, подразделения внешней разведки.)


“Будет ли он обсуждать с вами своих нелегалов, внедренных в Британию?”


“Я сомневаюсь в этом. Он любит напрямую управлять своими нелегалами. Это может быть как-то связано с Орловым. Из-за этого поднялась самая ужасная вонь. Два других офицера ГРУ в составе делегации уже находятся под допросом. Лучшее, что они получат, - это военный трибунал за халатность. Или, может быть...”


“Есть ли другая причина для его прихода?”


Кипсейк вздохнул и впервые поднял глаза. Маккриди уставился на него в ответ. За эти годы он стал другом русского, доверял ему, верил в него.


“Это просто ощущение”, - сказал Кипсейк. “Возможно, он проверяет Резиденцию здесь. Ничего конкретного, просто запах на ветру. Может быть, они что-то подозревают.”


“Николай, это не может продолжаться вечно. Мы это знаем. Рано или поздно кусочки сложатся воедино. Слишком много утечек, слишком много совпадений. Ты хочешь выйти прямо сейчас? Я могу это устроить. Скажи это слово”.


“Пока нет. Возможно, скоро, но не сейчас. Я могу отправить еще кое-что. Если они действительно начнут сворачивать лондонскую операцию, я буду знать, что у них что-то есть. Со временем. Вовремя, чтобы выйти наружу. Но не сейчас. Кстати, пожалуйста, не перехватывайте Дроздова. Если у него есть подозрения, он сочтет это еще одной соломинкой на ветру ”.


“Лучше скажи мне, в каком виде он прилетит на случай настоящей аварии в Хитроу”, - сказал Маккриди.


“Швейцарский бизнесмен”, - сказал русский. “Из Цюриха. British Airways, вторник.”


“Я позабочусь о том, чтобы его оставили в полном покое”, - сказал Маккриди. “Есть что-нибудь об Орлове?”


“Пока нет”, - сказал Кипсейк. “Я знаю о нем, никогда с ним не встречался. Но я удивлен его дезертирством. У него был высочайший допуск.”


“Ты тоже”, - сказал Маккриди. Русский улыбнулся.


“Конечно. Без учета вкуса. Я выясню о нем все, что смогу. Почему он тебя интересует?”


“Ничего конкретного”, - сказал Маккриди. “Как ты сказал, запах на ветру. Способ его прихода, не оставляющий Джо Роту времени на проверку. Для моряка, покидающего корабль, это нормально. Для полковника КГБ это странно. Он мог бы заключить сделку получше ”.


“Я согласен”, - сказал русский. “Я сделаю все, что смогу”.


Положение русского в посольстве было настолько деликатным, что встречи с глазу на глаз были опасными, поэтому нечастыми. Следующее было назначено в маленьком и захудалом кафе в Шордиче, лондонском Ист-Энде. В начале следующего месяца, в мае.


В конце апреля директор Центральной разведки провел встречу в Белом доме с президентом. В этом не было ничего необычного; они встречались чрезвычайно регулярно, либо с другими членами Совета национальной безопасности, либо наедине. Но в этом случае президент необычайно лестно отозвался о ЦРУ. Благодарность, которую ряд агентств и департаментов выразили Агентству в результате информации, поступившей с ранчо в южной Вирджинии, достигла уровня Овального кабинета.


Директор ЦРУ был жестким человеком, чья карьера восходила ко временам УСС во время Второй мировой войны, и он был преданным коллегой Рональда Рейгана. Он также был справедливым человеком и не видел причин скрывать общую похвалу от главы специальных проектов, ответственного за привлечение полковника Орлова. Когда он вернулся в Лэнгли, он вызвал Кэлвина Бейли.


Бейли нашел директора у панорамных окон, которые занимают почти одну сторону офиса директора по информационным технологиям на крыше здания штаб-квартиры ЦРУ. Он смотрел в сторону долины, где купание зеленых деревьев в весенней листве окончательно скрыло зимний вид на реку Потомак. Когда Бейли вошел, он повернулся с широкой улыбкой.


“Что я могу сказать? Поздравления уместны, Кэл. Военно-морскому ведомству это нравится, говорят, продолжай в том же духе. Мексиканцы в восторге; они только что развернули сеть из семнадцати агентов, камер, раций связи, всего остального ”.


“Спасибо”, - осторожно сказал Кэлвин Бейли. Он был известен как осторожный человек, не склонный к открытым проявлениям человеческой теплоты.


“Факт в том, - сказал директор департамента, - что мы все знаем, что Фрэнк Райт уходит на пенсию в конце года. Мне понадобится новый DDO. Может быть, Кэлвин, просто, может быть, мне кажется, я знаю, кто это должен быть.”


Мрачный затуманенный взгляд Бейли сменился редкой улыбкой. В ЦРУ сам директор - это всегда политическое назначение, и так было на протяжении трех десятилетий. В его подчинении находятся два основных подразделения Агентства: оперативное, возглавляемое заместителем директора Ops (DDO), и разведывательное (аналитическое), возглавляемое заместителем директора Intel (DDI). Эти две должности - самые высокие, к которым профессионал может разумно стремиться. DDO отвечает за всю часть Агентства, связанную со сбором информации, в то время как DDI отвечает за анализ необработанной информации в виде презентабельных и пригодных для использования разведданных.


Доставив его букет, старший инспектор обратился к более приземленным вопросам. “Послушайте, это о британцах. Как вы знаете, с Маргарет Тэтчер было покончено”.


Кэлвин Бейли кивнул. Тесная дружба между британским премьер-министром и президентом США была известна всем.


“Она привела с собой сэра Кристофера...” Старший инспектор упомянул имя тогдашнего начальника британской SIS. “У нас было несколько хороших сессий. Он дал нам действительно хороший продукт. Мы в долгу перед ними, Кэл. Просто услуга. Я бы хотел начать все с чистого листа. У них есть два недостатка. Они говорят, что очень благодарны за всю продукцию Minstrel, которую мы присылали, но они указывают, что в отношении советских агентов, действующих в Англии, пока что это полезный материал, но все под кодовыми именами. Может ли Менестрель вспомнить какие-либо реальные имена или занимаемые должности — что-нибудь, чтобы идентифицировать враждебного агента в их собственном пруду?”


Бейли обдумал это.


“Его уже спрашивали раньше”, - сказал он. “Мы отправили британцам все, что их хоть как-то касается. Я спрошу его снова, пусть Джо Рот посмотрит, сможет ли он вспомнить настоящее имя. Ладно.”


“Прекрасно, прекрасно”, - сказал старший инспектор. “И последнее. Они продолжают запрашивать доступ. Вон там. На этот раз я готов потакать им. Я думаю, мы можем зайти так далеко ”.


“Я бы предпочел оставить его здесь. Здесь он в безопасности ”.


“Мы можем обеспечить его безопасность там. Послушайте, мы можем отправить его на американскую авиабазу. Верхний Хейфорд, Лейкенхит, Олконбери. Неважно. Они могут увидеть его, поговорить с ним под присмотром, затем мы вернем его обратно ”.


“Мне это не нравится”, - сказал Бейли.


“Кэл”, — в голосе старшего инспектора послышались стальные нотки, — “Я согласился на это. Просто позаботься об этом ”.


Кэлвин Бейли поехал на ранчо для личной беседы с Джо Ротом. Они разговаривали в апартаментах Рота, расположенных над центральным портиком ранчо. Бейли нашел своего подчиненного уставшим и измученным. Допрос перебежчика - утомительное занятие, требующее долгих часов с перебежчиком, за которыми следуют долгие ночи, проведенные за проработкой очередности допросов на следующий день. Обычно расслабление не входит в меню, и когда, как это часто бывает, перебежчик установил личные отношения со своим старшим офицером, проводящим разбор полетов, нелегко дать этому офицеру отгул и заменить его кем-то другим.


“Вашингтон доволен”, - сказал ему Бейли. “Более чем доволен — восхищен. Все, что он говорит, подтверждается. Развертывание Советской Армии, Военно-морского флота и военно-воздушных сил, подтвержденное другими источниками спутникового покрытия. Уровни вооружений, состояния готовности, афганская неразбериха — Пентагону все это нравится. Ты молодец, Джо. Очень хорошо”.


“Впереди еще долгий путь”, - сказал Рот. “Многое еще впереди. Должно быть. Этот человек - энциклопедия. Феноменальная память. Иногда зацикливается на какой-то детали, но обычно вспоминает об этом рано или поздно. Но...”


“Но что? Послушай, Джо, он разбирает на части годы терпеливой работы в КГБ в Центральной и Южной Америке. Наши друзья там, внизу, закрывают сеть за сетью. Все в порядке. Я знаю, ты устал. Просто продолжай в том же духе”.


Он продолжил рассказывать Роту о намеке, который дал ему директор по информационным технологиям о предстоящей вакансии заместителя директора по операциям. Обычно он не был доверчивым человеком, но он не видел причин не оказывать своему подчиненному такого же поощрения, какое дал ему старший инспектор.


“Если это пройдет, Джо, появится вторая вакансия, руководителя специальных проектов. Моя рекомендация будет иметь большое значение. Это будет для тебя, Джо. Я хотел, чтобы ты это знал ”.


Рот был благодарен, но не в восторге. Он казался более чем уставшим. У него на уме было что-то еще.


“Он создает проблемы?” - спросил Бейли. “Получил ли он все, что хотел? Нуждается ли он в женской компании? А ты? Он изолирован здесь, внизу. Прошел месяц. Эти вещи можно устроить”.


Он знал, что Рот был разведен и одинок. В Агентстве легендарный процент разводов. Как говорят в Лэнгли, это приходит вместе с территорией.


“Нет, я предлагал ему это. Он просто покачал головой. Мы тренируемся вместе. Это помогает. Бегаем по лесу, пока мы едва можем стоять. Я никогда не был в такой хорошей форме. Он старше, но он более подтянутый. Это одна из вещей, которая меня беспокоит, Кэлвин. У него нет недостатков, нет слабостей. Если он напивался, дурачился, становился сентиментальным из—за мыслей о своей Родине, терял самообладание...


“Вы пытались спровоцировать его?” - спросил Бейли. Провоцирование перебежчика на гнев, вспышку сдерживаемых эмоций, иногда может сработать как освобождение, терапия. По крайней мере, по мнению штатных психиатров.


“Да. Я дразнил его тем, что он крыса, перебежчик. Ничего. Он просто повалил меня на землю и посмеялся надо мной. Затем он приступил к тому, что он называет “работой”. Уничтожал активы КГБ по всему миру. Он абсолютный профессионал ”.


“Вот почему он лучший из всех, кто у нас когда-либо был, Джо. Не сбивай его с толку. Будь благодарен.”


“Кэлвин, это не главная причина, по которой он меня достает. Как парень, он мне нравится. Я даже уважаю его. Я никогда не думал, что буду уважать перебежчика. Но есть кое-что еще. Он что-то скрывает ”.


Кэлвин Бейли стал очень тихим и очень неподвижным. “Тесты на полиграфе так не говорят”.


“Нет, они этого не делают. Вот почему я не могу быть уверен, что я прав. Я просто чувствую это. Он чего-то не договаривает.”


Бейли наклонился и пристально посмотрел в лицо Рота. Ужасно многое зависело от вопроса, который он собирался задать.


“Джо, может ли быть какой-нибудь шанс, по твоему взвешенному мнению, что, несмотря на все тесты, он все еще может быть фальшивкой, подставой КГБ?”


Рот вздохнул. То, что его беспокоило, наконец-то выплыло наружу.


“Я не знаю. Я так не думаю, но я не знаю. Для меня существует десятипроцентная область сомнений. Внутреннее чувство, что он что-то скрывает. И я не могу понять, если я прав, почему.”


“Тогда узнай, Джо. Выясни”, - сказал Кэлвин Бейли. Ему не нужно было указывать, что если бы в полковнике Петре Орлове было что-то фальшивое, две карьеры в ЦРУ, скорее всего, отправились бы прямиком в мусорное ведро. Он поднялся.


“Лично я думаю, что это чепуха, Джо. Но делай то, что ты должен сделать ”.


Рот нашел Орлова в его гостиной, лежащим на диване и слушающим свою любимую музыку. Несмотря на то, что он был фактически заключенным, ранчо было оборудовано как хорошо оборудованный загородный клуб. Помимо ежедневных пробежек по лесу, которые он всегда совершал в сопровождении четырех молодых спортсменов из Куантико, у него был доступ в тренажерный зал, сауну и бассейн, отличный шеф-повар и хорошо укомплектованный бар, которым он пользовался редко.


Вскоре после приезда он признался, что ему нравятся исполнители баллад шестидесятых и начала семидесятых. Теперь, когда бы Рот ни посещал the Russian, он привык слышать Саймона и Гарфункела, the Seekers или медленные медовые мелодии Элвиса Пресли, доносящиеся из магнитофона.


В тот вечер, когда он вошел, чистый детский голос Мэри Хопкин наполнял комнату. Это была ее единственная известная песня. Орлов поднялся с дивана с довольной ухмылкой. Он указал на магнитолу.


“Тебе это нравится? Послушай.”


Рот слушал. “То были дни, мой друг, мы думали, они никогда не кончатся...”


“Да, это мило”, - сказал Рот, который предпочитал традиционный и мейнстрим-джаз.


“Ты знаешь, что это такое?”


“Та британская девушка, не так ли?” - сказал Рот.


“Нет, нет — не певец, мелодия. Ты думаешь, это британская мелодия, да? Возможно, из ”Битлз"."


“Думаю, да”, - сказал Рот, теперь тоже улыбаясь.


“Неправильно”, - торжествующе сказал Орлов. “Это старая русская песня. Дорогой длинною да ночью лунаю. ‘Долгой дорогой в лунную ночь’. Ты этого не знал?”


“Нет, я определенно этого не делал”.


Веселая мелодия подошла к концу, и Орлов выключил кассету.


“Ты хочешь, чтобы мы еще немного поговорили?” - спросил Орлов.


“Нет”, - сказал Рот. “Я просто зашел узнать, все ли с тобой в порядке. Я собираюсь сдаться. Это был долгий день. Кстати, мы скоро возвращаемся в Англию. Дай Лайми возможность поговорить с тобой немного. С тобой все в порядке?”


Орлов нахмурился. “Моя сделка заключалась в том, чтобы прийти сюда. Только здесь.”


“Все в порядке, Питер. Мы ненадолго остановимся на базе американских ВВС. По сути, все еще в Америке. Я буду там, чтобы защитить тебя от больших плохих британцев ”.


Орлов не улыбнулся шутке.


Рот стал серьезным. “Питер, есть причина, по которой ты не хочешь возвращаться в Англию? Что-то, что я должен знать?”


Орлов пожал плечами. “Ничего конкретного, Джо. Просто внутреннее чувство. Чем дальше я от СССР, тем в большей безопасности я себя чувствую”.


“В Англии с тобой ничего не случится. Я даю тебе свое слово. Ты собираешься сейчас ложиться спать?”


“Я еще некоторое время не сплю. Читайте, включайте музыку”, - сказал русский.


На самом деле, свет горел в комнате Орлова до половины второго ночи. Когда команда киллеров КГБ нанесла удар, было без нескольких минут три.


Позже Орлову сообщили, что они заставили замолчать двух охранников по периметру с помощью мощных арбалетов, незамеченными пересекли лужайку позади дома и вошли в дом через кухню.


На верхнем этаже первым, что услышали Рот или Орлов, была автоматная очередь из нижнего холла, за которой последовал быстрый топот ног по лестнице. Орлов проснулся, как кошка, выскочил из постели и пересек гостиную не более чем за три секунды. Он открыл дверь на лестничную площадку и мельком увидел ночного дежурного охранника из Куантико, который сворачивал с площадки и спускался по главной лестнице. Фигура в черном костюме кошки и лыжной маске, на полпути вверх по лестнице, выпустила короткую очередь. Американец получил пулевое ранение в грудь. Он осел на перила, его лицо было залито кровью. Орлов хлопнул дверью и повернулся обратно к спальне.


Он знал, что его окна не откроются; таким образом, спасения не было. Он также не был вооружен. Он вошел в спальню, когда человек в черном выбежал через дверь из коридора, сопровождаемый американцем. Последнее, что увидел Орлов, прежде чем захлопнуть дверь своей спальни, был киллер из КГБ, который развернулся и выстрелил в американца позади него. Убийство дало Орлову время выбросить замок.


Но это была всего лишь передышка. Секундой позже замок был снесен, и дверь распахнулась пинком. При тусклом свете, льющемся из коридора за гостиной, Орлов увидел, как сотрудник КГБ бросил свой разряженный пистолет-пулемет и вытащил из-за пояса автоматический пистолет Макарова калибра 9 мм. Он не мог видеть лица за маской, но он понял русское слово и презрение, с которым оно было произнесено.


Фигура в черном схватила “Макаров" двумя руками, направила его прямо в лицо Орлову и прошипела: "Хищник!” Предатель.


На прикроватном столике стояла хрустальная пепельница. Орлов никогда не употреблял его, поскольку, в отличие от большинства россиян, он не курил. Но это все еще было там. В последнем жесте неповиновения он смахнул его со стола и запустил в лицо русскому убийце. Делая это, он крикнул в ответ: “Падла!” Подонок.


Человек в черном отступил в сторону от тяжелой стеклянной посуды, которая летела ему в лицо. Это стоило ему доли секунды. В это время руководитель группы безопасности Квантико вошел в гостиную и дважды выстрелил из своего тяжелого кольта .44 "Магнум" у спины в черном костюме в дверном проеме спальни. Русского швырнуло вперед, когда передняя часть его груди взорвалась потоком крови, который забрызгал простыни и покрывало на кровати. Орлов шагнул вперед, чтобы выбить "Макаров" из руки падающего человека, но в этом не было необходимости. Никто не останавливает два снаряда "Магнум" и не продолжает сражаться.


Кролл, человек, который стрелял, пересек гостиную к двери спальни. Он был бледен от ярости и тяжело дышал.


“Ты в порядке?” он сорвался. Орлов кивнул. “Кто-то облажался”, - сказал американец. “Их было двое. Двое моих людей убиты, возможно, еще больше снаружи.”


Вошел потрясенный Джо Рот, все еще в пижаме.


“Господи, Питер, прости меня. Мы должны выбираться отсюда. Сейчас. Быстро.”


“Куда мы идем?” - спросил Орлов. “Я думал, ты сказал, что это безопасное место”. Он был бледен, но спокоен.


“Да, ну, очевидно, недостаточно безопасно. Больше нет. Мы попытаемся выяснить, почему позже. Одевайся. Собирай свои вещи. Кролл, останься с ним ”.


Всего в двадцати милях от ранчо находилась армейская база. Лэнгли уладил все с командующим армией. В течение двух часов Рот, Орлов и остальная часть команды из Квантико заняли целый этаж здания ’Квартала холостяков". Военная полиция оцепила квартал. Рот даже не поехал бы туда по дороге; они прилетели на вертолете, приземлившись прямо на лужайке у Офицерского клуба и разбудив всех.


Это было всего лишь временное жилье. До наступления темноты они переехали на другую конспиративную квартиру ЦРУ, в Кентукки и гораздо лучше защищенную.


Пока группа Рота/Орлова находилась на военной базе, Кэлвин Бейли вернулся на ранчо. Он хотел получить полный отчет. Он уже говорил с Ротом по телефону, чтобы услышать его версию событий. Сначала он выслушал Кролла, но человеком, чьи показания он действительно хотел получить, был русский в черной лыжной маске, который противостоял Орлову в упор.


Молодой офицер "Зеленых беретов" залечивал ушибленное запястье в том месте, где Орлов выбил пистолет у него из руки, когда тот падал. Кровь для спецэффектов с него давно стерли, и он сменил черный комбинезон с двумя дырками спереди и снял ремень безопасности, содержащий крошечные заряды и мешочки с реалистичной кровью, которая разлилась по всей кровати.


“Вердикт?” - спросил Бейли.


“Он настоящий”, - сказал русскоговорящий офицер. “Либо это, либо ему все равно, будет он жить или умрет. В этом я сомневаюсь. Большинство мужчин так и делают”.


“Он тебя не подозревал?” - спросил Бейли.


“Нет, сэр. Я видел это прямо в его глазах. Он верил, что умрет. Он просто продолжал сражаться. Неплохой парень”.


“Есть другие варианты?” - спросил Бейли.


Офицер пожал плечами. “Только один. Если он обманщик и думал, что его ликвидируют его же собственные, он должен был что-то крикнуть на этот счет. Если предположить, что он заботится о жизни, это сделало бы его самым храбрым парнем, которого я когда-либо встречал ”.


“Я думаю, ” позже сказал Бейли Роту по телефону, “ что у нас есть наш ответ. С ним все в порядке, и это официально. Попробуй заставить его вспомнить имя — для британцев. Ты вылетаешь в следующий вторник на военном представительском самолете в Олконбери ”.


Рот провел два дня с Орловым в их новом доме, возвращаясь к скудным деталям, которые русский уже предоставил со времен своей работы в Управлении нелегалов, касающимся советских агентов, внедренных в Британию. Поскольку он специализировался в Центральной и Южной Америке, Британия не была его главной заботой. Но он все равно порылся в своей памяти. Все, что он мог вспомнить, были кодовые имена. Затем, в конце второго дня, к нему что-то вернулось.


Государственный служащий в Министерстве обороны в Уайтхолле. Но деньги всегда перечислялись на счет этого человека в банке "Мидленд" на Кройдон-Хай-стрит.


“Это немного”, - сказал человек из Службы безопасности МИ-5, когда ему сообщили новость. Он сидел в кабинете Тимоти Эдвардса в штаб-квартире его сестринской службы SIS. “Возможно, он уже давно переехал. Возможно, он вел банкинг под вымышленным именем. Но мы попытаемся”.


Он вернулся на Керзон-стрит в Мейфэре и запустил механизм. Британские банки не имеют права на абсолютную конфиденциальность, но они отказываются предоставлять детали частных счетов кому попало. Одним из учреждений, которое всегда обеспечивает их сотрудничество законом, является Налоговая служба.


Налоговое управление согласилось сотрудничать, и с менеджером "Мидленда" на Кройдон-Хай-стрит, внешнем пригороде южного Лондона, было проведено конфиденциальное собеседование. Он был новичком в этой работе, но его компьютер - нет.


Человек из службы безопасности, сидящий с настоящим налоговым инспектором, взял верх. У него был список всех государственных служащих, нанятых Министерством обороны и его многочисленными филиалами за последнее десятилетие. Удивительно, но погоня была очень быстрой. Только один государственный служащий Министерства обороны имел банк в Midland на Кройдон-Хай-стрит. Были запрошены записи о счетах. У мужчины было двое детей, и он все еще жил неподалеку. У него был текущий счет и сберегательный счет с более высокой ставкой.


На протяжении многих лет на его депозитный счет поступало в общей сложности 20 000 фунтов стерлингов, всегда им самим и всегда наличными и довольно регулярно. Его звали Энтони Милтон-Райс.


В тот вечер на конференции в Уайтхолле присутствовали генеральный директор и заместитель генерального директора МИ-5, а также помощник комиссара столичной полиции, отвечающий за Специальный отдел. МИ-5 в Британии не может производить аресты — это может делать только полиция. Когда Служба безопасности хочет кого-то задержать, вызывается Специальное подразделение, чтобы оказать честь. Заседание проходило под председательством председателя Объединенного комитета по разведке. Он начал допрос.


“Кто именно такой мистер Милтон-Райс?”


Заместитель директора МИ-5 сверился со своими записями. “Государственный служащий второго класса в штате Отдела закупок”.


“Довольно низкого качества?”


“Однако, деликатная работа. Системы вооружений, доступ к оценкам новых вооружений”.


“Мм”, - задумчиво произнес Председатель. “Итак, чего ты хочешь?”


“Дело в том, Тони, - сказал генеральный директор, - что нам осталось совсем немного. Необъяснимые платежи в течение многих лет на его счет - этого недостаточно, чтобы задержать его, не говоря уже о вынесении обвинительного приговора. Он мог бы сослаться на то, что он поддерживает лошадей, всегда на верном пути, получает свои деньги таким образом. Конечно, он мог бы признаться. С другой стороны, он может и не быть.”


Полицейский кивнул в знак согласия. Без признания ему было бы нелегко пытаться убедить прокуратуру короны даже возбудить дело. Он сомневался, что человек, который донес на Милтон-Райса, кем бы он ни был, когда-либо появится в суде в качестве свидетеля.


“Сначала мы хотели бы проследить за ним”, - сказал Генеральный директор. “Круглосуточно. Если он установит хоть один контакт с русскими, он в кармане, с признанием или без него ”.


Это было согласовано. Наблюдатели, эта элитная команда агентов МИ-5, которые — по крайней мере, на своей территории — считаются всеми западными службами лучшими агентами слежки в мире, были приведены в боевую готовность, чтобы следующим утром окружить Энтони Милтон-Райса, когда он обратился в Министерство обороны с невидимым наблюдением в течение двадцати четырех часов в сутки.


Энтони Милтон-Райс, как и многие люди с постоянной работой, имел обычные привычки. Он был человеком рутины. По рабочим дням он выходил из своего дома в Аддискомбе ровно без десяти восемь и шел пешком полмили до вокзала Ист-Кройдон — если только не шел сильный дождь, и в этом случае холостяк-государственный служащий садился в автобус. Каждый день он садился на один и тот же пригородный поезд, предъявлял свой сезонный билет и ехал в Лондон, выходя на вокзале Виктория. Оттуда была короткая поездка на автобусе по Виктория-стрит до Парламентской площади. Там он вышел и пересек Уайтхолл к зданию министерства.


На следующее утро после конференции о нем он сделал точно то же самое. Он не заметил группу молодых людей, которые сели на борт в Норвуд Джанкшен. Он заметил их, когда они вошли в его вагон открытой планировки, битком набитый другими пассажирами. Раздались женские крики и крики тревоги со стороны мужчин, когда подростки, вовлеченные в оргию случайных грабежей и нападений под названием “стим”, пронеслись по вагону, выхватывая женские сумочки и украшения, угрожая ножом мужским кошелькам и угрожая любому, кто, казалось, сопротивлялся им, не говоря уже о сопротивлении.


Когда поезд с шипением подъехал к следующей станции на линии, толпа из двух десятков молодых головорезов, все еще кричащих от ярости на весь мир, вышла из поезда и рассеялась, перепрыгнув через барьер и исчезнув на улицах Кристал Пэлас, оставив позади себя истеричных женщин, сильно потрясенных мужчин и разочарованную транспортную полицию. Арестов произведено не было — возмущение было слишком быстрым и непредвиденным.


Поезд был задержан, что нарушило расписание пригородных поездов, поскольку другие поезда попятились за ним, в то время как Транспортная полиция поднялась на борт, чтобы взять показания. Только когда они похлопали по плечу пассажира в бледно-сером плаще, дремавшего в углу, мужчина медленно повалился вперед на пол. Раздались новые крики, когда первая кровь из тонкой раны от стилета в его сердце начала сочиться из-под скорчившейся фигуры. Мистер Энтони Милтон-Райс был очень мертв.


Кафе Ивана, получившее подходящее название в честь встречи с русским, находилось на Крондалл-стрит в Шордиче, и Сэм Маккриди, как всегда, пришел вторым, хотя он был первым на улице снаружи. Причина заключалась в том, что если за кем-то и следили, то, скорее всего, за Кипсейком, а не за ним. Поэтому он всегда тридцать минут сидел в своей машине, наблюдал, как русский договаривается о встрече, а затем давал ему еще пятнадцать минут, чтобы посмотреть, не отрастил ли вдруг агент из советского посольства хвост.


Когда Маккриди вошел в Ivan's, он взял чашку чая со стойки и отошел к стене, где бок о бок стояли два столика. Кипсейк занимал кресло в углу и был поглощен спортивной жизнью. Маккриди развернул номер "Ивнинг Стандард" и принялся его изучать.


“Каким был хороший генерал Дроздов?” тихо спросил он, его голос затерялся в гуле кафе и шипении чайника.


“Дружелюбный и загадочный”, - сказал русский, изучая форму лошадей в три тридцать в Сандауне. “Я боюсь, что он, возможно, проверял нас. Я узнаю больше, если K-Line решит навестить меня, или если мой собственный сотрудник K-Line станет гиперактивным ”.


K-Line - это подразделение внутренней контрразведки и безопасности КГБ, которому поручено не столько заниматься шпионажем, сколько следить за другими сотрудниками КГБ и выискивать внутренние утечки.


“Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Энтони Милтон-Райс?” - спросил Маккриди.


“Нет. Никогда. Почему?”


“Вы не выгнали его из своей Резиденции? Государственный служащий в Министерстве обороны?”


“Никогда о нем не слышал. Никогда не обращался со своим товаром”.


“Ну, теперь он мертв. Слишком поздно спрашивать его, кто же им управлял. Если бы кто-нибудь это сделал. Мог ли он руководить непосредственно из Москвы через Управление по борьбе с нелегалами?”


“Если он работал на нас, это единственное объяснение”, - пробормотал русский. “Он никогда не работал у нас в PR-отделе. Не из Лондонского вокзала. Как я уже сказал, мы никогда даже не имели дела с таким продуктом. Должно быть, он связался с Москвой через сотрудника по расследованию, находящегося здесь, за пределами посольства. Почему он умер?”


Маккриди вздохнул. “Я не знаю”.


Но он знал, что если это не было замечательным совпадением, кто-то должен был это подстроить. Кто-то, кто знал распорядок дня государственного служащего, мог проинформировать головорезов о его обычном поезде, его внешности — и подкупить их. Возможно, Милтон-Райс вообще не работал на русских. Тогда зачем донос? Почему неучтенные деньги? Или, возможно, Милтон-Райс действительно шпионил в пользу Москвы, но через подставное лицо, неизвестное Кипсейку, который, в свою очередь, напрямую сообщал в Управление по борьбе с нелегалами в Москве. И генерал Дроздов только что был в городе. И он руководил нелегалами. ...


“На него донесли”, - сказал Маккриди. “Для нас. А потом он был мертв”.


“Кто донес на него?” - спросил Кипсейк. Он помешал свой чай, хотя у него не было намерения пить сладкую смесь с молоком.


“Полковник Петр Орлов”, - тихо сказал Маккриди.


“Ах”, - тихо пробормотал Кипсейк. “У меня там есть кое-что для тебя. Петр Александрович Орлов - верный и преданный офицер КГБ. Его дезертирство такое же фальшивое, как трехдолларовая банкнота. Он - растение, агент дезинформации. И он хорошо подготовлен и очень хорош”.


Теперь это, подумал Маккриди, вызовет проблемы.


## Глава 3


Тимоти Эдвардс внимательно слушал. Повествование и оценка Маккриди длились тридцать минут. Когда он закончил, Эдвардс спокойно спросил: “И вы совершенно уверены, что верите Кипсейку?”


Маккриди ожидал этого вопроса. Кипсейк работал на британцев в течение четырех лет с тех пор, как впервые обратился к офицеру SIS в Дании и предложил свои услуги в качестве “агента на месте”, но это был мир теней и подозрений. Всегда существовала возможность, какой бы отдаленной она ни была, что Кепсейк мог быть “двойником”, его истинная преданность все еще была с Москвой. Это было именно то обвинение, которое он теперь выдвинул в адрес Орлова.


“Прошло четыре года”, - сказал Маккриди. “В течение четырех лет продукт Keepsake тестировался по всем известным критериям. Это чисто”.


“Да, конечно”, - спокойно сказал Эдвардс. “К сожалению, если бы хоть одно слово из этого просочилось к нашим двоюродным братьям, они сказали бы с точностью до наоборот — что наш человек лгал, а их был настоящим. Говорят, что Лэнгли глубоко влюблен в этого Орлова ”.


“Я не думаю, что им следует рассказывать о Keepsake”, - парировал Маккриди. Он очень защищал русского в посольстве в Кенсингтон Пэлас Гарденс. “Кроме того, Кипсейк чувствует, что его время, возможно, подходит к концу. У него есть инстинкт, что в Москве растут подозрения, что у них где-то есть утечка. Если они убедятся, это будет только вопросом времени, когда они вернутся домой на свою лондонскую станцию. Когда Кипсейк, наконец, вернется с холода, мы сможем признаться Кузенам. На данный момент может быть очень опасно расширять круг тех, кто знает ”.


Эдвардс принял свое решение.


“Сэм, я согласен. Но я собираюсь встретиться с шефом по этому поводу. Сегодня утром он в кабинете министров. Я поймаю его позже. Оставайтесь на связи ”.


Во время обеденного перерыва, который Эдвардс провел за скудным ужином с шефом в кабинете сэра Кристофера на верхнем этаже, военная версия Grumman Gulf Stream III приземлилась на базе ВВС США в Олконбери, расположенной к северу от торгового городка Хантингдон в графстве Кембриджшир. Самолет вылетел в полночь с базы Национальной гвардии ВВС в Трентоне, штат Нью-Джерси, его пассажиры прибыли из Кентукки и сели на борт под покровом темноты вдали от зданий авиабазы.


Выбирая Олконбери, Кэлвин Бейли сделал правильный выбор. База была домом для 527-й эскадрильи ВВС США “Агрессор”, пилоты которой летают на истребителях F-5 с очень специфической ролью. Их называют агрессорами, потому что F-5 имеет конфигурацию, подобную российскому МИГ-29, и агрессоры играют роль атакующих советских истребителей в тренировочном бою в воздухе со своими коллегами-американскими и британскими реактивными спортсменами. Они сами изучают и являются знатоками всей советской тактики воздушного боя, и они настолько погружаются в свою роль, что постоянно разговаривают друг с другом по-русски, когда находятся в воздухе. Их пушки и ракеты могут быть приспособлены таким образом, чтобы обеспечивать только электронные попадания, но остальное — знаки различия, летные костюмы, маневры и жаргон — все чисто русское.


Когда Рот, Орлов, Кролл и остальные спустились с "Груммана", они были экипированы в летные костюмы эскадрильи "Агрессор". Они прошли незамеченными и вскоре расположились в одноэтажном здании, стоящем в стороне от остальных и оборудованном жилыми помещениями и кухней, конференц-залами и одной комнатой с электронными прослушками для допроса полковника Орлова. Рот поговорил с командиром базы, и британская команда получила разрешение на въезд на базу на следующее утро. Затем, несколько измученные сменой часовых поясов, американская группа легла, чтобы немного поспать.


Телефон Маккриди зазвонил в три часа дня, и Эдвардс попросил о встрече с ним снова.


“Предложения приняты и согласованы”, - сказал Эдвардс. “Мы поддерживаем наше суждение о том, что Keepsake говорит правду и что у американцев есть собственный агент по дезинформации. Тем не менее, проблема в том, что для чего Орлов здесь, мы пока не знаем. Похоже, что на данный момент он производит хороший продукт, что делает маловероятным, что наши родственники поверят нам - тем более, что Шеф согласен с тем, что мы не можем раскрыть существование Keepsake, не говоря уже о личности. Итак, как ты предлагаешь нам с этим справиться?”


“Отдайте его мне”, - сказал Маккриди. “У нас есть право доступа. Мы можем задавать вопросы. Джо Рот главный, и я знаю Джо. Он не дурак. Может быть, я смогу надавить на Орлова, надавить на него сильно, прежде чем Рот крикнет ‘Хватит’. Посейте несколько семян сомнения. Заставьте Кузенов задуматься о том, что он, возможно, не такой, каким кажется ”.


“Хорошо”, - сказал Эдвардс. “Ты берешь это”.


В его устах это звучало как его собственное решение, его собственный акт великодушия. Реальность его обеда с шефом, который в конце года должен был уйти в отставку, была совсем иной. Амбициозный помощник шефа, который гордился своими превосходными личными отношениями с ЦРУ, имел в виду, что однажды одобрение его Лэнгли могло бы стать полезным подспорьем при его назначении на пост шефа.


Во время обеда Эдвардс предложил гораздо менее опытного, но и менее резкого докладчика, чем Сэм Маккриди, для рассмотрения вопроса о неловком доносе Кипсейка о новом сокровище ЦРУ. Его решение было отклонено. Сэр Кристофер, бывший коллега в этой области, настоял на том, чтобы Обманщик, которого он сам назначил, отвечал за обращение с Орловым.


Маккриди отправился в Олконбери на машине рано утром следующего дня. Денис Гонт был за рулем. Эдвардс удовлетворил просьбу Маккриди о том, чтобы Гаунт присутствовал на допросе русского. На заднем сиденье машины сидела женщина из МИ-5. Служба безопасности срочно попросила, чтобы у них тоже был кто-нибудь на встречах с русским, поскольку конкретная линия допроса будет охватывать область советских агентов, работающих в Великобритании и против нее. Элис Долтри было чуть за тридцать, она была хорошенькой и очень умной. Она все еще казалась довольно благоговейной перед Маккриди. В их тесном, замкнутом мире, несмотря на принцип "нужно знать", просочились слухи о прошлогоднем деле Панкратина.


В машине также находился защищенный телефон. Похожий на обычный автомобильный телефон, но большего размера, его можно переключить в зашифрованный режим для связи с Лондоном. Вполне возможно, что из разговора с Орловым всплывут моменты, которые необходимо будет согласовать с Лондоном.


Большую часть поездки Маккриди сидел молча, глядя через лобовое стекло на разворачивающуюся сельскую местность ранним утром, снова восхищаясь красотой Англии весной.


Он прокрутил в голове то, что сказал ему Кипсейк. В Лондоне, по словам русского, он был незначительно связан несколькими годами ранее с первыми подготовительными этапами операции по обману, в которой Орлов мог быть только конечным результатом. Это был проект под кодовым названием "Потемкин".


Ироничное название, подумал Маккриди, намек на юмор висельников КГБ. Он почти наверняка был назван не в честь линкора Потемкин — и даже не в честь маршала Потемкина, чье имя было присвоено линкору, — а в честь Потемкинских деревень.


Много лет назад императрица Екатерина Великая, самый безжалостный диктатор, которого когда-либо терпела многострадальная Россия, посетила недавно завоеванный Крым. Боясь позволить ей увидеть дрожащие, съежившиеся массы людей в их замерзающих лачугах, ее главный министр Потемкин послал плотников, штукатуров и маляров впереди нее, чтобы построить и покрасить красивые фасады чистых, крепких коттеджей с улыбающимися, машущими руками крестьянами в окнах. Близорукая старая королева пришла в восторг от картины сельского блаженства и вернулась в свой дворец. Позже рабочие разобрали фасады, чтобы снова показать жалкие трущобы за ними. Эти обманы назывались Потемкинскими деревнями.


“Цель - ЦРУ”, - сказал Кипсейк. Он не знал, кто именно станет жертвой или как будет нанесен удар. В то время проектом не занимался непосредственно его отдел, к которому обратились лишь за периферийной помощью.


“Но это, должно быть, ”Потемкин", вступающий наконец в строй", - сказал он. “Доказательство будет состоять из двух частей. Никакая информация, предоставленная Орловым, никогда на самом деле не нанесет массового и необратимого ущерба советским интересам. Во-вторых, вы увидите, как внутри ЦРУ происходит огромная потеря морального духа ”.


На данный момент последнее было определенно не так, размышлял Маккриди. Оправившись от несомненного замешательства, связанного с делом Урченко, его американские друзья были на высоте, во многом благодаря своему новообретенному активу. Он решил сосредоточиться на другой области.


У главных ворот авиабазы Маккриди предъявил удостоверение личности (не на свое настоящее имя) и попросил соединить его с Джо Ротом по определенному добавочному номеру. Через несколько минут Рот появился на джипе ВВС.


“Сэм, рад снова тебя видеть”.


“Приятно видеть тебя снова, Джо. Это был настоящий отпуск, который ты взял ”.


“Эй, мне жаль. У меня не было ни выбора, ни шанса объясниться. Это был вопрос о том, чтобы взять парня и убежать, или отбросить его назад ”.


“Все в порядке”, - легко сказал Маккриди. “Все было объяснено. Все улажено. Позвольте мне представить двух моих коллег.”


Рот залез в машину и пожал руки Гаунту и Долтри. Он был расслабленным и экспансивным. Он не предвидел никаких проблем и был рад, что британцы поделятся вкусностями. Он согласовал всю вечеринку с командиром охраны, и они проехали в очереди через базу к изолированному блоку, где размещалась команда ЦРУ.


Как и многие служебные здания, это не было архитектурной жемчужиной, но оно было функциональным. Единственный коридор разделял его по всей длине, из которого двери вели в спальные комнаты, столовую, кухни, туалеты и конференц-залы. Дюжина полицейских ВВС окружили здание, видно оружие.


Маккриди огляделся, прежде чем войти. Он отметил, что, хотя он и двое его коллег не привлекли к себе никакого внимания, многие из проходящих мимо сотрудников ВВС США с любопытством уставились на круг вооруженных охранников.


“Все, что им удалось сделать, ” пробормотал он Гаунту, “ это идентифицировать это чертово место для любой команды КГБ с набором биноклей”.


Рот привел их в комнату в центре квартала. Его окна были закрыты ставнями; единственным освещением было электрическое. Мягкие кресла образовали удобную группу вокруг кофейного столика в центре комнаты; прямые стулья и столики окружали стены для тех, кто делает заметки.


Рот любезным жестом пригласил британскую сторону занять мягкие кресла и заказал кофе.


“Я схожу за Менестрелем”, - сказал он, - “если вы, ребята, не хотите сначала развеяться”.


Маккриди покачал головой. “С таким же успехом можно продолжать в том же духе, Джо”.


Когда Рот вышел, Маккриди кивнул Гаунту и Долтри, чтобы они заняли стулья у стены. Послание было таким: смотрите и слушайте, ничего не пропустите. Джо Рот оставил дверь открытой. Из конца коридора Маккриди услышал навязчивую мелодию “Моста через неспокойные воды”. Звук прекратился, когда кто-то выключил магнитофон. Затем Рот вернулся. Он ввел в комнату коренастого, сурового на вид мужчину в кроссовках, слаксах и свитере поло.


“Сэм, позволь мне представить полковника Петра Орлова. Питер, это Сэм Маккриди.”


Русский уставился на Маккриди ничего не выражающими глазами. Он слышал о нем. Большинство высокопоставленных офицеров КГБ к тому времени слышали о Сэме Маккриди. Но он не подал никакого знака. Маккриди пересек центральный ковер, его рука была протянута.


“Мой дорогой полковник Орлов. Я рад познакомиться с вами”, - сказал он с теплой улыбкой.


Подали кофе, и они уселись, Маккриди лицом к Орлову, Рот - сбоку. На приставном столике начал крутиться магнитофон. На кофейном столике не было микрофонов. Они были бы отвлекающим маневром. Как бы то ни было, магнитофон ничего не пропустил бы.


Маккриди начал мягко, льстиво и продолжал в том же духе в течение первого часа. Ответы Орлова давались бегло и легко. Но после первого часа Маккриди становился все более и более озадаченным, по крайней мере, так казалось.


“Все это очень хорошо, замечательные вещи”, - сказал он. “У меня просто есть эта крошечная проблема — ну, я уверен, что у всех нас она есть. Все, что вы нам дали, - это кодовые названия. У нас есть агент Уайлдфоул где-то в Министерстве иностранных дел; агент Кестрел, который может быть действующим офицером военно-морского флота или гражданским лицом, работающим на военно-морской флот. Видите ли, полковник, моя проблема в том, что на самом деле ничто не может привести к обнаружению или аресту.


“Мистер Маккриди, как я уже много раз объяснял здесь и в Америке, мой период работы в Управлении по борьбе с нелегалами закончился более четырех лет назад, и я специализировался в Центральной и Южной Америке. У меня не было доступа к файлам агентов в Западной Европе, Великобритании или Америке. Они были надежно защищены, поскольку я уверен, что они здесь ”.


“Да, конечно, глупо с моей стороны”, - сказал Маккриди. “Но я больше думал о твоем времени на планирование. Насколько мы понимаем, это подразумевает подготовку легенд для прикрытия для людей, на которых собираются внедриться или которых только что завербовали. Кроме того, системы для установления контакта, передачи информации—подкуп агентов. Это касается банков, которыми они пользуются, выплачиваемых сумм, периодов осуществления платежей, текущих расходов. Все это вы, кажется, — забыли”.


“Я занимался планированием еще до того, как попал в Управление по борьбе с нелегалами”, - возразил Орлов. “Восемь лет назад. Банковские счета представлены восьмизначными числами, вспомнить их все невозможно”.


В его голосе слышалась резкость. Он начинал раздражаться. Рот начал хмуриться.


“Или даже один номер, - размышлял Маккриди, как будто размышляя вслух, “ или даже один банк”.


“Сэм”. Рот настойчиво наклонился вперед. “К чему ты клонишь?”


“Я просто пытаюсь установить, действительно ли что-либо, переданное полковником Орловым вам или нам за последние шесть недель, нанесет огромный и необратимый ущерб советским интересам”.


“О чем ты говоришь?” - спросил я. Это был Орлов, вскочивший на ноги, явно рассерженный. “Я час за часом излагал подробности советского военного планирования, развертывания, уровней вооружений, состояний готовности, личностей. Подробности афганского дела. Сети в Центральной и Южной Америке, которые в настоящее время демонтированы. Теперь ты относишься ко мне как... как преступник.”


Рот тоже был на ногах.


“Сэм, могу я перекинуться с тобой парой слов? Наедине. Снаружи.”


Он направился к двери. Орлов снова сел и безутешно уставился в пол. Маккриди поднялся и последовал за Ротом. Долтри и Гонт сосредоточенно оставались за своими столами. Молодой человек из ЦРУ у магнитофона выключил его. Рот не останавливался, пока не достиг открытого луга за пределами здания. Затем он повернулся к Маккриди.


“Сэм, какого черта, по-твоему, ты делаешь?”


Маккриди пожал плечами. “Я пытаюсь установить добросовестность Орлова”, - сказал он. “Это то, для чего я здесь”.


“Давайте проясним это абсолютно прямо”, - натянуто сказал Рот. “Ты здесь не для того, чтобы, в смысле "не", утверждать добросовестность Менестреля. Это уже было сделано. Нами. Снова и снова. Мы удовлетворены тем, что он искренен, делая все возможное, чтобы вспомнить то, что он может. Вы находитесь здесь, в качестве уступки от DCI, чтобы поделиться продуктом Minstrel. Вот и все”.


Маккриди мечтательно смотрел на колышущиеся поля молодой пшеницы за забором по периметру.


“И сколько, по-твоему, на самом деле стоит этот продукт, Джо?”


“Много. Только то, что он сказал: советское военное развертывание, дислокации, уровни вооружений, планы ...


“Все это можно изменить”, - пробормотал Сэм, - “довольно быстро и легко. При условии, что они знают, что он тебе говорит.”


“И Афганистан”, - добавил Рот.


Маккриди молчал. Он не мог рассказать своему коллеге из ЦРУ о том, что Кипсейк сказал ему в кафе двадцать четыре часа назад, но он мог слышать в своем мысленном ухе бормочущий голос рядом с ним.


“Сэм, этот новый человек в Москве, Горбачев. Ты пока мало о нем знаешь. Но я знаю его. Когда он был здесь, чтобы навестить миссис Тэтчер, до того, как он стал генеральным секретарем, когда он был всего лишь членом Политбюро, я занимался вопросами его безопасности. Мы поговорили. Он необычный, очень открытый, очень откровенный. Эта перестройка, о которой он говорит, эта гласность. Ты знаешь, что это будет означать, мой друг? Через два года, к 1988, может быть, к 1989 году, все эти военные детали больше не будут иметь значения. Он не собирается атаковать через Центральную Германскую равнину. Он действительно собирается попытаться реструктурировать всю советскую экономику и общество. Конечно, он потерпит неудачу, но он попытается. Он выведет войска из Афганистана, отступит из Европы. Все, что этот Орлов рассказывает американцам, будет передано в архивы через два года. Но Большая Ложь, когда она придет — это будет важно. На десять лет, мой друг. Жди Большой лжи. Остальное рассчитано на незначительные жертвы со стороны КГБ. Они хорошо играют в шахматы, мои бывшие коллеги”.


“И сети агентов в Южной Америке”, - добавил Рот. “Черт возьми, Мексика, Чили и Перу в восторге. Они поймали десятки советских агентов ”.


“Все, кого набирают на местах, помогают”, - сказал Маккриди. “Среди них нет этнического русского. Усталые, обанкротившиеся сети, жадные агенты, осведомители низкого уровня. Одноразовый.”


Рот пристально смотрел на него.


“Боже мой, ” выдохнул он, - ты думаешь, он фальшивый, не так ли? Ты думаешь, что он двойник. Где ты это взял, Сэм? У вас есть источник, актив, о котором мы не знаем?”


“Нет”, - решительно сказал Маккриди. Ему не нравилось лгать Роту, но приказ есть приказ. На самом деле, ЦРУ всегда получало продукцию Keepsake, но замаскированную и приписываемую семи различным источникам.


“Я просто хочу сильно надавить на него. Я думаю, он что-то скрывает. Ты не дурак, Джо. Я верю, что в глубине вашего сердца у вас такое же впечатление ”.


Эта стрела попала в цель. В глубине своего сердца Рот все еще думал именно так. Он кивнул.


“Хорошо. Мы будем гнать его изо всех сил. В конце концов, он приехал сюда не на каникулы. И он жесткий. Давайте вернемся назад”.


Они возобновились без четверти двенадцать. Маккриди вернулся к вопросу о советских агентах в Британии.


“Одно я вам уже дал”, - сказал Орлов. “Если ты сможешь его обнаружить. Человек, которого они называли агентом Джуно. Тот, кто держал банк в Кройдоне, в Мидленде.”


“Мы выследили его”, - спокойно сказал Маккриди. “Его зовут, или, скорее, был, Энтони Милтон-Райс”.


“Так вот ты где”, - сказал Орлов.


“Что вы имеете в виду, был?” переспросил Рот.


“Он мертв”.


“Я не знал”, - сказал Орлов. “Прошло несколько лет”.


“Это еще одна из моих проблем”, - грустно сказал Маккриди. “Он не умер несколько лет назад. Он умер вчера утром. Убит, ликвидирован, всего за час до того, как мы смогли натравить на него группу наблюдения.”


Наступила ошеломленная тишина. Затем Рот снова был на ногах, абсолютно возмущенный. Через две минуты они снова были снаружи здания.


“Во что, черт возьми, по-твоему, ты играешь, Сэм?” - крикнул он. “Ты мог бы сказать мне”.


“Я хотел увидеть реакцию Орлова”, - прямо сказал Сэм. “Я подумал, что если я расскажу тебе, ты можешь сам сообщить эту новость. Ты видел его реакцию?”


“Нет, я наблюдал за тобой”.


“Такого не было”, - сказал Маккриди. “Я бы подумал, что он будет довольно ошеломлен. Даже взволнованный. Принимая во внимание последствия ”.


“У него стальные нервы”, - сказал Рот. “Он абсолютный профессионал. Если он не хочет ничего показывать, он этого не делает. Кстати, это правда? Этот человек мертв? Или это была уловка?”


“О, он точно мертв, Джо. Зарезан одним из банды подростков по дороге на работу. Мы называем это ‘распариванием’; вы называете это ‘одичанием’. Что создает нам проблему, не так ли?”


“Это могло просочиться с британской стороны”.


Маккриди покачал головой. “Нет времени. Потребовалось время, чтобы организовать подобное убийство. Настоящая личность этого человека была у нас только позавчера вечером, после двадцати четырех часов детективной работы. Они схватили его вчера утром. Нет времени. Скажи мне, что происходит с продуктом Менестреля?”


“Сначала Кэлвину Бейли, напрямую, от руки. Затем аналитики. Затем клиенты.”


“Когда Орлов выпустил материал о шпионе в нашем министерстве обороны?”


Рот рассказал ему.


“Пять дней”, - задумчиво произнес Маккриди. “Прежде чем это дошло до нас. Времени достаточно. ...”


“Теперь просто подожди минутку”, - запротестовал Рот.


“Что дает нам три варианта”, - продолжил Маккриди. “Либо это было замечательное совпадение, и в нашей работе мы не можем позволить себе верить слишком многим из них. Или кто-то между вами и оператором телетайпа допустил утечку. Или это было подстроено заранее. Я имею в виду, убийство было подготовлено в определенный час в определенный день. За определенное количество часов до этого у Орлова случился приступ воспоминаний. Прежде чем хорошие парни смогли взять себя в руки, разоблаченный агент был мертв ”.


“Я не верю, что у нас утечка в Агентстве”, - натянуто сказал Рот. “И я не верю, что Орлов - фальшивка”.


“Тогда почему он не признается? Давай вернемся к нему, ” мягко предложил Сэм.


Когда они вернулись, Орлов был подавлен. Известие о том, что британский шпион, которого он разоблачил, был так кстати ликвидирован, очевидно, потрясло его. Сменив тон, Маккриди заговорил очень мягко.


“Полковник Орлов, вы чужак в чужой стране. Вы беспокоитесь о своем будущем. Итак, вы хотите сохранить определенные вещи в тайне, для страховки. Мы понимаем это. Я бы сделал то же самое, если бы был в Москве. Нам всем нужна страховка. Но Джо сообщает мне, что ваше положение в Агентстве теперь настолько высоко, что вам больше не нужна страховка. Итак, есть ли какие-нибудь другие настоящие имена, которые вы можете нам предложить?”


В комнате воцарилась абсолютная тишина. Орлов медленно кивнул. Последовал общий выдох.


“Питер, ” умоляюще сказал Рот, “ сейчас действительно самое время вывести их наружу”.


“Ремьянц”, - сказал Петр Орлов, - “Геннадий Ремьянц”.


Раздражение Рота было почти заметно. “Мы знаем о Remyants”, - сказал он. Он поднял глаза на Маккриди. “Представитель Аэрофлота, базирующийся в Вашингтоне. Это его прикрытие. ФБР задержало его и завербовало два года назад. С тех пор работает на нас”.


“Нет”, - сказал Орлов и поднял взгляд. “Ты ошибаешься. Ремьянц - не двойник. Его разоблачение было организовано Москвой. Его похищение было преднамеренным. Его обращение было фальшивым. Все, что он предоставляет, было тщательно обработано Москвой. Америке однажды это обойдется в миллионы, чтобы возместить ущерб. Ремьянц - майор КГБ из Управления по борьбе с нелегалами. Он управляет четырьмя отдельными советскими сетями на материковой части США и знает все личности ”.


Рот присвистнул. “Если это правда, то это настоящая взятка. Если это правда.”


“Есть только один способ выяснить”, - предложил Маккриди. “Возьмите Ремьянца, наполните его Пентоталом и посмотрите, что выпадет. И я действительно верю, что сейчас обеденный перерыв ”.


“Это две хорошие идеи за десять секунд”, - признал Рот. “Ребята, я должен съездить в Лондон, чтобы поговорить с Лэнгли. Давайте сделаем перерыв на двадцать четыре часа”.


* * *


Джо Рот получил прямую связь с Кэлвином Бейли в восемь часов вечера по лондонскому времени, в три часа по Вашингтону. Рот был похоронен глубоко в шифровальной комнате под посольством США на Гросвенор-сквер; Бейли был в своем кабинете в Лэнгли. Они говорили чистыми голосами, их интонации были слегка жестяными из-за технологии шифрования, через которую оба голоса должны были пройти, чтобы безопасно пересечь Атлантику.


“Я провел утро с британцами в Олконбери”, - сказал Рот. “Их первая встреча с Менестрелем”.


“Как все прошло?”


“Ужасно”.


“Ты шутишь. Неблагодарные ублюдки. Что пошло не так?”


“Кэлвин, докладчиком был Сэм Маккриди. Он не настроен антиамерикански, и он не дурак. Он считает, что Менестрель - фальшивка, растение.”


“Ну, на это чушь собачья. Ты сказал ему, сколько испытаний прошел Менестрель? Что мы удовлетворены тем, что с ним все в порядке?”


“Да, в деталях. Он придерживается своей точки зрения”.


“Он представил какие-либо веские доказательства этой фантазии?”


“Нет. Сказал, что это результат британского анализа продукции Minstrel”.


“Господи, это безумие. Продукт Minstrel, созданный всего за шесть недель, был великолепен. В чем проблема Маккриди?”


“Мы рассмотрели три области. Что касается военного продукта Minstrel, он сказал, что Москва может все это изменить, если они будут знать, что говорит нам Minstrel, что они бы и сделали, если бы послали его ”.


“Дерьмо. Продолжай”.


“Об Афганистане он молчал. Но я знаю Сэма. Это было так, как будто он знал что-то, чего не знал я, но не сказал, что это было. Все, что я смог от него добиться, это ‘предположим’. Он намекнул, что британцы думали, что Москва может вывести войска из Афганистана довольно скоро. Что все материалы Менестреля по Афганистану были бы переданы в архив, если бы это произошло. Есть ли у нас какой-либо подобный анализ?”


“Джо, у нас нет доказательств, что русские намерены уйти из Кабула, скоро или когда-либо. Что еще не удовлетворило мистера Маккриди?”


“Он сказал, что, по его мнению, советские сети, развернутые в Центральной и Южной Америке, были уставшими сетями — он использовал слово "вышедшие из строя” - и все набранные на местах помощники, среди которых не было этнических русских".


“Послушай, Джо, "Менестрель" уничтожил дюжину сетей, которыми управляет Москва, в четырех странах. Уверен, что агенты были завербованы на месте. Их допросили — не очень приятно, я признаю. Естественно, их всех выгнали из советских посольств. Дюжину российских дипломатов с позором высылают домой. Он перечеркнул годы работы КГБ там, внизу. Маккриди несет чушь ”.


“В одном он действительно был прав. Все, что Менестрель сообщил британцам о советских агентах здесь, - это кодовые имена. Здесь нет ничего, что могло бы идентифицировать отдельный российский актив. Кроме одного, и он мертв. Ты слышал об этом?”


“Конечно. Отвратительная удача. Жалкое совпадение”.


“Сэм думает, что это не совпадение. Думает, что либо Менестрель знал, что это было назначено на определенный день, и опубликовал свое удостоверение слишком поздно, чтобы британцы могли поймать своего человека, либо у нас утечка. ”


“Чушь обоим”.


“Он предпочитает первый вариант. Думает, что Менестрель работает на Московский центр.”


“Мистер Сэм Умник Маккриди предлагает вам какие-либо веские доказательства этого?”


“Нет. Я спросил его конкретно, был ли у него агент в Москве, который донес на Менестреля. Он отрицал это. Сказал, что это был всего лишь анализ продукта его людьми ”.


На некоторое время воцарилась тишина, как будто Бейли был погружен в раздумья. Которым он и был. Затем: “Вы поверили его отрицанию?”


“Честно говоря, нет. Я думаю, он лгал. Я подозреваю, что они управляют кем-то, о ком мы ничего не знаем ”.


“Тогда почему британцы не признаются во всем?”


“Я не знаю, Кэлвин. Если у них есть агент, который донес на Менестреля, они это отрицают ”.


“Ладно, послушай, Джо, передай Сэму Маккриди от меня, он должен смириться или заткнуться. У нас большой успех в "Менестреле", и я не собираюсь позволить кампании снайперов из "Сенчури Хаус" разрушить все это. Не без веских доказательств, и я имею в виду действительно веских. Понял, Джо?”


“Громко и ясно”.


“И еще одно: даже если бы им сообщили, что Орлов - фальшивка, это было бы стандартной практикой Московского Центра. Москва потеряла его, мы его поймали, британцы оказались не у дел. Конечно, Москва сообщила бы британцам, что наш триумф был пустым и бесполезным. И британцы были бы восприимчивы к этой афере из-за их раздражения из-за того, что они не получили Minstrel для себя. Насколько я понимаю, британская наводка - это дезинформация. Если у них есть мужчина, то это их мужчина, который лжет. У нас все на уровне”.


“Верно, Кэлвин. Если это возникнет снова, могу я сказать об этом Сэму?”


“Абсолютно. Это официальная точка зрения Лэнгли, и мы будем ее отстаивать ”.


Ни один из них не потрудился вспомнить, что к настоящему времени оправдание Орлова было связано с их восходящей карьерой.


“У Сэма был один успех”, - сказал Джо Рот. “Он набросился на Менестреля жестко — мне пришлось вытаскивать его оттуда дважды, — но он заставил Менестреля придумать новое имя. Геннадий Ремянц.”


“Мы продаем остатки”, - возразил Бейли. “Его продукт попадал ко мне на стол в течение двух лет”.


Рот продолжил раскрывать то, что сказал Орлов об истинной лояльности Ремьянца Москве и предположении Маккриди о том, что простым способом прояснить все это было бы взять Ремьянца и сломать его.


Бейли молчал. Наконец он сказал: “Может быть. Мы подумаем над этим. Я поговорю с DDO и Бюро. Если мы решим пойти с этим, я дам тебе знать. А пока держи Маккриди подальше от Менестреля. Дай им обоим передохнуть”.


Джо Рот пригласил Маккриди позавтракать с ним на следующее утро в квартире Рота, приглашение, которое Маккриди принял.


“Не беспокойся об этом”, - сказал Рот. “Я знаю, что поблизости есть несколько отличных отелей, и дядя Сэм может позволить себе завтрак на двоих, но я сам готовлю довольно скудный завтрак. Сок, яйца по-простому, вафли, кофе тебя устроят?”


Маккриди рассмеялся в трубку. “Сок и кофе прекрасно подойдут”.


Когда он пришел, Рот был на кухне в фартуке поверх рубашки, с гордостью демонстрируя свой талант в приготовлении яичницы с ветчиной. Маккриди ослабел и принял немного.


“Сэм, я бы хотел, чтобы ты пересмотрел свое мнение о Менестреле”, - сказал Рот за кофе. “Я говорил с Лэнгли прошлой ночью”.


“Кэлвин?”


“Ага”.


“Его реакция?”


“Он был опечален твоим отношением”.


“Опечален, моя задница”, - сказал Маккриди. “Держу пари, он использовал какой-нибудь приятный старомодный англосаксонский язык обо мне”.


“Хорошо, он сделал. Не доволен. Полагаю, мы дали вам щедрую передышку в "Менестреле". У меня есть сообщение. Точка зрения Лэнгли такова: у нас есть Менестрель. Москва безумна, как черт. Москва пытается дискредитировать Minstrel, умело подкладывая Лондону реплику о том, что Minstrel на самом деле является московским заводом. Таково мнение Лэнгли. Извини, Сэм, но в этом ты ошибаешься. Орлов говорит правду”.


“Джо, мы здесь не полные дураки. Мы не собираемся поддаваться на какую-то очередную дезинформацию вроде этой, если бы у нас была какая-то информация, источник которой мы не могли бы разглашать — чего мы не делаем, — она должна была бы предшествовать дезертирству Орлова ”.


Рот поставил свою кофейную чашку и уставился на Маккриди с открытым ртом. Искаженный язык не обманул его ни на минуту.


“Господи, Сэм, у тебя действительно есть агент где-то в Москве. Ради Христа, признайся!”


“Не могу”, - сказал Сэм. “И мы в любом случае этого не делаем. Есть кто-то в Москве, о ком мы тебе не говорили ”.


Строго говоря, он даже не лгал.


“Тогда мне жаль, Сэм, но Орлов остается. Он хорош. Мы считаем, что ваш мужчина — тот, кого не существует, — лжет. Это вы, а не мы, попали в ужасную переделку. И это официально. Орлов прошел три проверки на полиграфе, ради бога. Это достаточное доказательство ”.


Вместо ответа Маккриди достал из нагрудного кармана листок бумаги и положил его перед Ротом. В нем говорилось:


Мы обнаружили, что были некоторые восточноевропейцы, которые могли победить полиграф в любое время. Американцы не очень хороши в этом, потому что мы воспитаны говорить правду, и когда мы лжем, легко понять, что мы лжем. Но мы находим много европейцев ... может справиться с детектором лжи без единого промаха. ... В этой части мира живет случайный человек, который всю свою жизнь лгал о том или ином предмете и поэтому настолько преуспел в этом, что может пройти проверку на полиграфе.”


Рот фыркнул и бросил газету обратно. “Какой-то недоделанный академик без опыта работы в Лэнгли”, - сказал он.


“На самом деле, ” мягко сказал Маккриди, “ это было сказано Ричардом Хелмсом два года назад”.


Ричард Хелмс был легендарным директором Центральной разведки. Рот выглядел потрясенным. Маккриди поднялся.


“Джо, единственное, чего всегда жаждала Москва, - это чтобы британцы и янки дрались, как кошки Килкенни. Это именно то, к чему мы стремимся, а Орлов находится в стране всего сорок восемь часов. Подумай об этом”.


В Вашингтоне директор ЦРУ и ФБР договорились, что для проверки того, была ли правда в заявлении Орлова о Ремьянце, единственный способ доказать это - арестовать его. Планирование осуществлялось в течение дня, когда Рот и Маккриди завтракали, и арест был назначен на тот же вечер, когда Ремьянц вышел из офиса Аэрофлота в центре Вашингтона, около пяти часов вечера по местному времени, когда в Лондоне уже давно стемнело.


Русский вышел из здания вскоре после пяти и пошел по улице, затем срезал путь через пешеходный торговый центр к тому месту, где он оставил свою машину.


Офисы Аэрофлота находились под наблюдением, и Ремьянц не знал о шести вооруженных агентах ФБР, которые двинулись за ним, когда он пересекал торговый центр. Агенты намеревались произвести арест, когда русский сел в свою машину. Это было бы сделано быстро и незаметно. Никто бы не заметил.


Торговый центр представлял собой серию дорожек между неровными газонами, усеянными мусором, и различными скамейками, которые были предназначены для добропорядочных граждан Вашингтона, чтобы сидеть на них, загорая или поедая свои ланчи из коричневых пакетов. Отцы города не могли знать, что маленький парк станет местом встречи наркоторговцев и их клиентов, чтобы заработать. На одной из скамеек, когда Ремьянц пересекал торговый центр по направлению к парковке, чернокожий мужчина и кубинец вели переговоры о сделке. У каждого дилера были подручные поблизости.


Драка была спровоцирована криком ярости кубинца, который поднялся и вытащил нож. Один из телохранителей чернокожего достал пистолет и застрелил его. По меньшей мере восемь человек из двух банд достали оружие и открыли огонь по своим противникам. Несколько невмешанных гражданских лиц поблизости закричали и бросились врассыпную. Агенты ФБР, ошеломленные на секунду внезапностью всего этого, отреагировали с учетом своей подготовки в Квантико, упали, перекатились и вытащили оружие.


Ремьянц получил единственную пулю с мягким концом в затылок и повалился вперед. Агент ФБР сразу же застрелил его убийцу. Две банды — чернокожие и кубинцы —разбежались в разные стороны. Вся перестрелка заняла семь секунд и привела к гибели двух человек, одного кубинца и русского, убитых в перестрелке.


Американский способ ведения дел очень зависит от технологий, и его иногда критикуют за это; но никто не может отрицать результатов, когда технология работает на пике.


Двое мертвых мужчин были доставлены в ближайший морг, где ФБР взяло ситуацию под контроль. Пистолет, которым пользовался кубинец, был направлен на судебно-медицинскую экспертизу, но не дал никаких зацепок. Это была неотслеживаемая чешская звезда, вероятно, импортированная из Центральной или Южной Америки. Отпечатки пальцев кубинца дали лучший урожай. Его опознали как Гонсало Аппио, и он уже числился в досье ФБР. Перекрестная проверка с помощью компьютера быстро показала, что он также был известен Управлению по борьбе с наркотиками и полицейскому управлению Метро-Дейд, охватывающему Майами.


Он был известен как торговец наркотиками и наемный убийца. Ранее в своей жалкой жизни он был одним из мариелито, тех кубинцев, которых Кастро так великодушно “освободил”, когда он отправил из порта Мариэль во Флориду всех преступников, психопатов, педерастов и подонков, заполнивших его тюрьмы и приюты, и Америка была одурачена, чтобы принять их.


Единственное, что не было доказано в отношении Аппио, хотя ФБР подозревало, что он на самом деле был боевиком DGI, тайной полиции Кубы, контролируемой КГБ. Доказательства были основаны на предполагаемой причастности Аппио к убийству двух известных и эффективных антикастровских вещателей, которые работали из Майами.


ФБР передало досье в Лэнгли, где оно вызвало глубокую озабоченность. Это был генеральный директор, Фрэнк Райт, который прошел через голову Бейли и поговорил с Джо Ротом в Лондоне.


“Нам нужно знать, Джо. Теперь, быстро. Если в британских оговорках относительно Менестреля есть что-то существенное, нам нужно знать. Сними перчатки, Джо. Детектор лжи, срабатывает. Поднимись туда, Джо, и выясни, почему все продолжает идти не так ”.


Перед отъездом в Олконбери Рот снова встретился с Сэмом Маккриди. Это не была счастливая встреча. Он был ожесточен и разгневан.


“Сэм, если ты что-то знаешь, действительно знаешь что-то, ты должен признаться мне во всем. Я возлагаю на вас ответственность, если мы допустили здесь серьезную ошибку, потому что вы не хотите быть с нами откровенными. Мы с тобой на равных. Теперь признайся — что у тебя есть?”


Маккриди уставился на своего друга с непроницаемым лицом. Он слишком много играл в покер, чтобы раздавать то, чего не хотел. Он оказался перед дилеммой. В частном порядке он хотел бы рассказать Джо Роту о Кипсаке, предоставив ему веские доказательства, которые были ему нужны, чтобы потерять веру в Орлова. Но Keepsake действительно ходил по очень натянутому проводу, и нитка за ниткой этот провод вскоре должен был быть перерезан советской контрразведкой, как только они зажмут удила в зубах, убежденные, что у них есть утечка информации где-то в Западной Европе. Он не мог, не осмеливался уничтожить существование Keepsake, не говоря уже о его звании и должности.


“У тебя проблема, Джо”, - сказал он. “Не вини меня за это. Я зашел так далеко, как только мог. Я думаю, мы оба согласны, что Милтон-Райс, возможно, было совпадением, но не обоими сразу.”


“Здесь могла произойти утечка”, - сказал Рот и пожалел об этом.


“Ни за что”, - спокойно сказал Маккриди. “Мы должны были знать время и место для удара в Вашингтоне. Мы этого не делали. Либо Орлов подставляет их по предварительному сговору, либо это на вашей стороне. Ты знаешь, что я думаю; это Орлов. Кстати, сколько человек на вашей стороне имеют доступ к продукту Orlov?”


“Шестнадцать”, - сказал Рот.


“Иисус. Ты мог бы взять объявление в New York Times”.


“Я, два ассистента, операторы магнитофона, аналитики — это нарастает. ФБР знало о похищении Ремьянца, но не Милтон-Райс. Шестнадцатый узнал бы об обоих — со временем. Я боюсь, что у нас расшатался орех — вероятно, низкого уровня, клерк, шифровальщик, секретарша ”.


“И я думаю, что у вас есть фальшивый перебежчик”.


“Как бы то ни было, я собираюсь это выяснить”.


“Могу я прийти?” - спросил Сэм.


“Извини, приятель, не в этот раз. Теперь это дело ЦРУ. Внутренний. Увидимся, Сэм”.


Полковник Петр Орлов заметил перемену в окружающих его людях, как только Рот вернулся в Олконбери. Через несколько минут шутливая фамильярность исчезла. Сотрудники ЦРУ в здании стали замкнутыми и официальными. Орлов терпеливо ждал.


Когда Рот занял свое место напротив него в комнате для разбора полетов, двое помощников вкатили аппарат на тележке. Орлов взглянул на него. Он видел это раньше. Полиграф. Его взгляд вернулся к Роту.


“Что-то не так, Джо?” - тихо спросил он.


“Да, Питер, что-то очень неправильное”.


В нескольких кратких предложениях Рот проинформировал русского о фиаско в Вашингтоне. Что-то промелькнуло в глазах Орлова. Страх? Чувство вины? Машина бы узнала.


Орлов не протестовал, когда техники прикрепили диски к его груди, запястьям и лбу. Рот не управлял машиной — для этого был техник, — но он знал, какие вопросы хотел задать.


Полиграф выглядит и выполняет что-то вроде электрокардиографа, который можно найти в любой больнице. Он регистрирует частоту сердечных сокращений, пульс, потоотделение — любой симптом, обычно возникающий у того, кто лжет, находясь под давлением, а психическое давление осуществляется просто из-за опыта прохождения тестирования.


Рот начал, как всегда, с простых вопросов, предназначенных для установления нормы ответа. Тонкое перо лениво скользило по бумаге, плавно поднимаясь и опускаясь. Трижды Орлов подвергался такому испытанию, и трижды у него не проявлялось никаких заметных симптомов, характерных для человека, который лжет. Рот спросил его о его прошлом, годах в КГБ, его дезертирстве — информации, которую он предоставил на данный момент.


Затем он пошел на жесткие меры. “Вы двойной агент, работающий на КГБ?”


“Нет”.


Ручка продолжала медленно двигаться вверх и вниз.


“Является ли информация, которую вы предоставили до сих пор, правдивой?”


“Да”.


“Есть ли какая-нибудь последняя важная информация, которую вы нам не предоставили?”


Орлов молчал. Затем он вцепился в подлокотники своего кресла. “Нет”.


Изящная ручка несколько раз резко дернулась вверх и вниз, прежде чем успокоиться. Рот взглянул на оператора и получил подтверждающий кивок. Он встал, подошел к аппарату, взглянул на бумагу и велел оператору выключить ее.


“Мне жаль, Питер, но это была ложь”.


В комнате воцарилась тишина. Пять человек уставились на русского, который смотрел в пол. Наконец, он поднял глаза.


“Джо, друг мой, могу я поговорить с тобой? Один? Действительно один? Никаких микрофонов — только ты и я?”


Это было против правил и сопряжено с риском. Рот обдумал это. Почему? Что этот загадочный человек, впервые проваливший проверку на детекторе лжи, хотел сказать такого, чего не должны были слышать даже сотрудники службы безопасности? Он резко кивнул.


Когда они остались одни, все технологии отключились, он сказал: “Ну?”


Русский испустил долгий, медленный вздох.


“Джо, ты когда-нибудь задумывался о том, каким образом я дезертировал? Скорость? Не давая вам возможности связаться с Вашингтоном?”


“Да, я это сделал. Я спрашивал тебя об этом. Честно говоря, я никогда не был полностью удовлетворен объяснениями. Почему ты перешел на этот путь?”


“Потому что я не хотел закончить, как Волков”.


Рот сел так, словно его ударили в живот. Все в “бизнесе” знали о катастрофическом деле Волкова. В начале сентября 1945 года Константин Волков, по-видимому, советский вице-консул в Стамбуле, Турция, появился в британском генеральном консульстве и сказал изумленному чиновнику, что на самом деле он заместитель главы КГБ в Турции и хочет дезертировать. Он предложил уничтожить 314 советских агентов в Турции и 250 в Великобритании. Важнее всего, по его словам, было то, что два британских дипломата в Министерстве иностранных дел работали на Россию и еще один высокопоставленный человек в британской секретной разведывательной службе.


Новость была отправлена в Лондон, когда Волков вернулся в свое консульство. В Лондоне дело было передано руководителю русского отдела. Этот агент предпринял необходимые шаги и вылетел в Стамбул. Последнее, что видели Волкова, была сильно забинтованная фигура, которую затолкали на борт советского транспортного самолета, направлявшегося в Москву, где он умер после отвратительных пыток на Лубянке. Британский глава русского отдела прибыл слишком поздно — неудивительно, поскольку он проинформировал Москву со своей лондонской базы. Его звали Ким Филби, тот самый советский шпион, которого разоблачили бы показания Волкова.


“Что именно ты хочешь мне сказать, Питер?”


“Мне пришлось прийти тем путем, которым я пришел, потому что я знал, что могу доверять тебе. Ты был недостаточно высок”.


“Недостаточно высокий для чего?”


“Недостаточно высокий, чтобы быть им”.


“Я не понимаю тебя, Питер”, - сказал Рот, хотя так оно и было.


Русский говорил медленно и четко, как будто освобождаясь от давнего бремени.


“В течение семнадцати лет у КГБ был человек внутри ЦРУ. Я верю, что к настоящему времени он поднялся очень высоко ”.


## Глава 4


Джо Рот лежал на койке в своей спальне в изолированном здании на Олконбери филд и размышлял, что делать. Задача, которая шесть недель назад казалась увлекательной и способной стремительно продвинуть его карьеру, только что превратилась в кошмар.


В течение сорока лет, с момента своего создания в 1948 году, у ЦРУ была одна навязчивая забота: сохранить себя в чистоте от проникновения советского “крота”. С этой целью на контрразведывательные меры предосторожности были потрачены миллиарды долларов. Весь персонал проверялся и еще раз проверялся, проходил тесты на детекторе лжи, допрашивался, проверялся и еще раз проверялся.


И это сработало. В то время как британцы были потрясены в начале пятидесятых предательством Филби, Берджесса и Маклина, Агентство оставалось чистым. Дело Филби гремело, пока свергнутый сотрудник британской SIS перебивался в Бейруте вплоть до своего окончательного отъезда в Москву в 1963 году, но Агентство оставалось чистым.


Когда в начале шестидесятых Францию потрясло дело Жоржа Пака, а Британию снова Джорджем Блейком, ЦРУ осталось непроникновенным. Все это время контрразведывательное подразделение Агентства, Управление безопасности, возглавлял замечательный человек, Джеймс Хесус Энглтон, одинокий, скрытный и одержимый человек, который жил и дышал ради одного: уберечь Агентство от советского проникновения.


В конце концов, Энглтон пал жертвой своих собственных врожденных подозрений. Он начал верить, что, несмотря на его усилия, внутри ЦРУ действительно был крот, лояльный Москве. Несмотря на все тесты и все проверки, он убедился, что предатель каким-то образом проник внутрь. Его рассуждения, казалось, были такими: “Если там нет крота, то должен быть. Так должно быть; так есть”. Охота за подозреваемым "Сашей” отнимала все больше времени и сил.


Параноидальный русский перебежчик Голицын, который считал КГБ ответственным за все плохое на планете, согласился.


Это было музыкой для ушей Энглтона. Охота на Сашу была усилена. Поползли слухи, что его имя начинается с К. Офицеры, чьи имена начинались на К, обнаружили, что их жизни разваливаются на части. Один подал в отставку с отвращением; других уволили, потому что они не смогли доказать свою невиновность — возможно, разумный шаг, но не очень хороший для морального духа, который резко упал. Еще десять лет, с 1964 по 1974 год, охота продолжалась. Наконец, режиссеру Уильяму Колби надоело. Он отправил Энглтона на пенсию.


Управление безопасности перешло в другие руки. Его обязанности по защите Агентства от советского проникновения продолжались, но в более низком и менее агрессивном тоне.


По иронии судьбы, британцы, избавившись от идеологических предателей старшего поколения, больше не страдали от шпионских скандалов внутри своего разведывательного сообщества. Затем маятник, казалось, качнулся. Америка, столь свободная от предателей с конца сороковых годов, внезапно произвела их на свет — не идеологов, а негодяев, готовых предать свою страну за деньги. Бойс, Ли, Харпер, Уокер и, наконец, Говард были внутри ЦРУ и предали американских агентов, работавших в их родной России. Осужденный Урченко перед его странным изменением, Говарду удалось ускользнуть в Москву до того, как его смогли арестовать. Дела о предательстве Говарда и пересмотре позиции Урченко, произошедшие в предыдущем году, оставили Агентство с очень красным лицом.


Но все это было ничем по сравнению с потенциальным эффектом заявления Орлова. Если бы это было правдой, то одна только охота на человека могла бы разорвать Агентство на части. Если бы это было правдой, оценка ущерба заняла бы годы — реорганизация тысяч агентов, кодов, зарубежных сетей и альянсов длилась бы десятилетие и стоила миллионы. Репутации Агентства был бы нанесен серьезный ущерб на долгие годы.


Вопрос, который бушевал в голове Рота, когда он проворачивал ночь напролет, был: “К кому, черт возьми, я могу пойти?”


Незадолго до рассвета он принял решение, встал, оделся и собрал чемодан. Перед уходом он заглянул к Орлову, который крепко спал, и сказал Кроллу: “Присмотри за ним для меня. Никто не входит, никто не выходит. Этот человек только что стал невероятно ценным ”.


Кролл не понял почему, но кивнул. Он был человеком, который следовал приказам и никогда не задавался вопросом, почему.


Рот поехал в Лондон, избежал посольства, зашел в свою квартиру и взял паспорт на другое имя, отличное от его собственного. Он занял одно из последних мест на частном британском самолете до Бостона и сел в аэропорту Логан в национальный самолет Вашингтона. Несмотря на пятичасовую экономию времени, уже смеркалось, когда он приехал на арендованной машине в Джорджтаун, припарковался и пошел по Кей-стрит в дальний конец, недалеко от кампуса Джорджтаунского университета.


Дом, который он искал, был прекрасным зданием из красного кирпича, отличавшимся от других рядом с ним только обширными системами безопасности, которые сканировали улицу и все подходы к ней. Его перехватили, когда он переходил дорогу по направлению к портико, и он показал свой пропуск ЦРУ. У двери он попросил о встрече с человеком, ради которого пришел, ему сказали, что он на ужине, и попросили передать сообщение. Через несколько минут его впустили и провели в отделанную панелями библиотеку, пахнущую книгами в кожаных переплетах и легким запахом сигары. Он сидел и ждал. Затем дверь открылась, и вошел директор Центральной разведки.


Хотя он не привык принимать молодых и относительно младших сотрудников ЦРУ у себя дома, кроме как по вызову, он уселся в кожаное клубное кресло, жестом пригласил Рота сесть напротив него и тихо спросил о смысле визита. Осторожно, Рот рассказал ему.


Директору ЦРУ было за семьдесят, необычный возраст для занимаемой должности, но он был необычным человеком. Он служил в УСС во время Второй мировой войны, переправляя агентов в оккупированную нацистами Францию и Нидерланды. После войны, с расформированием УСС, он вернулся к частной жизни, унаследовав от отца небольшую фабрику и превратив ее в огромный конгломерат. Когда ЦРУ было создано, чтобы сменить УСС, ему предложил шанс присоединиться первый директор Аллен Даллес, но он отказался.


Много лет спустя, богатый человек и крупный вкладчик в Республиканскую партию, он заметил и привязался к подающему надежды бывшему актеру, который баллотировался на пост губернатора Калифорнии. Когда Рональд Рейган занял Белый дом, он попросил своего верного друга возглавить ЦРУ.


Старший инспектор был католиком, давно овдовевшим и строгим пуританином морали, и в коридорах Лэнгли его знали как крутого старого ублюдка. Он вознаграждал талант и ум, но его страстью была преданность. Он знал, что хорошие друзья попадают в камеры пыток гестапо, потому что их предали, а предательство было тем, чего он не потерпел бы ни при каких обстоятельствах. К предателям он испытывал лишь внутреннее отвращение. По мнению директора ЦРУ, для них не могло быть пощады.


Он внимательно слушал рассказ Рота, уставившись на газовый камин, в котором в такую теплую ночь не горел огонь. Он не подал никаких признаков того, что чувствовал, за исключением напряжения мышц вокруг подвздошной челюсти.


“Ты пришел прямо сюда?” спросил он, когда Рот закончил. “Ты больше ни с кем не разговаривал?”


Рот объяснил, как он, подобно ночному вору, проник в свою собственную страну по фальшивому паспорту окольным путем. Старик кивнул; однажды он вот так же проскользнул в гитлеровскую Европу. Он встал и пошел наполнить бокал бренди из графина на антикварном приставном столике, остановившись, чтобы ободряюще похлопать Рота по плечу.


“Ты хорошо справился, мой мальчик”, - сказал он. Он предложил бренди Роту, который покачал головой. “Семнадцать лет, вы говорите?”


“По словам Орлова. Все мои собственные вышестоящие офицеры, вплоть до Фрэнка Райта, проработали в Агентстве так долго. Я не знал, к кому еще обратиться ”.


“Нет, конечно, нет”.


Старший инспектор вернулся в свое кресло и погрузился в размышления. Рот не перебивал.


Наконец старик сказал: “Это должно быть Управление безопасности. Но не Главный. Без сомнения, он абсолютно лоялен, но ему двадцать пять лет. Я отправлю его в отпуск. Есть очень умный молодой человек, который работает его заместителем. Бывший адвокат. Я сомневаюсь, что он был с нами больше пятнадцати.”


Старший инспектор вызвал помощника и сделал несколько телефонных звонков. Было подтверждено, что заместителю начальника Управления безопасности исполнился сорок один год, и он пришел в Агентство из юридической школы пятнадцать лет назад. Его вызвали из его дома в Александрии. Его звали Макс Келлог.


“Хорошо, что он никогда не работал под началом Энглтона”, - сказал старший инспектор. “Его имя начинается на К.”


Макс Келлог, взволнованный и встревоженный, прибыл сразу после полуночи. Он уже собирался ложиться спать, когда раздался звонок, и был ошеломлен, услышав на линии самого старшего инспектора.


“Скажи ему”, - сказал старший инспектор. Рот повторил свою историю.


Адвокат воспринял все это, не моргнув глазом, ничего не упустил, задал два дополнительных вопроса, ничего не записал. Наконец он спросил старшего инспектора: “Почему я, сэр? Гарри в городе?”


“Вы работаете у нас всего пятнадцать лет”, - сказал старший инспектор.


“Ах”.


“Я решил оставить Орлова — Менестреля, как бы мы его ни называли - в Олконбери”, - сказал старший инспектор. “Вероятно, там он в такой же безопасности, даже безопаснее, чем здесь. Останови британцев, Джо. Скажите им, что Minstrel только что предоставил дополнительную информацию, представляющую интерес только для США. Скажите им, что их доступ будет возобновлен, как только мы это проверим.


“Ты вылетишь утром”, — он взглянул на часы, — “этим утром назначенным рейсом прямо в Олконбери. Теперь никаких ограничений. Слишком поздно для этого. Ставки слишком высоки. Орлов поймет. Разберите его на части. Я хочу всего этого. Я хочу знать две вещи, быстро. Правда ли это, и если да, то кто?


“С этого момента вы двое работаете на меня — только на меня. Докладывай напрямую. Никаких вырезов. Вопросов нет. Направьте их ко мне. Я разберусь с этим в конце ”.


В глазах старика снова зажегся боевой огонек.


Рот и Келлог пытались немного поспать на "Груммане" из Эндрюса обратно в Олконбери. Они все еще были оборванными и уставшими, когда прибыли. Пересечение запада и востока всегда самое худшее. К счастью, оба мужчины избегали алкоголя и пили только воду. Они едва остановились, чтобы умыться и привести себя в порядок, прежде чем отправиться в комнату полковника Орлова.


Когда они вошли, Рот услышал знакомые звуки Арта Гарфункеля, доносящиеся из магнитофона.


Уместно, мрачно подумал Рот. Мы пришли снова поговорить с вами. Но на этот раз не будет звуков тишины.


Но Орлов был самим сотрудничеством. Казалось, он смирился с тем фактом, что теперь раскрыл последнюю часть своей драгоценной “страховки”. Цена за невесту была предложена полностью. Единственный вопрос заключался в том, будет ли это приемлемо для женихов.


“Я никогда не знал его имени”, - сказал он в комнате для подведения итогов. Келлог предпочел отключить микрофоны и магнитофоны. У него был собственный портативный диктофон, и он подкреплял его собственными рукописными заметками. Он не хотел, чтобы копировалась другая запись, чтобы не присутствовал другой сотрудник ЦРУ. Техников отослали; Кролл и двое других охраняли проход за звуконепроницаемой дверью. Последней работой техников было прочесать помещение на предмет жучков и объявить его чистым. Они были явно озадачены новым режимом.


“Я клянусь в этом. Он был известен только как агент Ястреб-Перепелятник, и им руководил лично генерал Дроздов.”


“Где и когда он был завербован?”


“Я верю во Вьетнам 68-го или 69-го”.


“Веришь?”


“Нет, я знаю, что это был Вьетнам. Я был в отделе планирования, и у нас там была крупная операция, в основном в Сайгоне и его окрестностях. Помощь, набранная на местах, была вьетнамской, конечно, вьетконговской; но у нас были свои люди. Один из них сообщил, что вьетконговцы привели к нему американца, который был недоволен. Наш местный резидент вырастил этого человека и обратил его. В конце 1969 года генерал Дроздов лично отправился в Токио, чтобы поговорить с американцем. Это было, когда он носил кодовое имя Сокол-перепелятник.”


“Откуда ты это знаешь?”


“Нужно было договориться, установить каналы связи, перевести средства. Я был главным”.


Они проговорили целую неделю. Орлов напомнил банки, в которые были выплачены суммы за эти годы, и месяцы (если не фактические дни), в которые были сделаны эти переводы. С годами суммы увеличивались, вероятно, для продвижения и улучшения продукта.


“Когда я перешел в Управление по борьбе с нелегалами и стал непосредственно подчиняться Дроздову, моя связь с делом "Ястреб-Перепелятник" продолжилась. Но сейчас меня не волновали банковские переводы. Это было более оперативным. Если бы Sparrowhawk передал нам агента, работающего против нас, я бы проинформировал соответствующий департамент, обычно исполнительный — известный как "мокрые дела", — и они ликвидировали бы враждебного агента, если бы он находился за пределами нашей территории, или забрали его, если бы он был внутри. Таким образом, мы получили четырех кубинцев, настроенных против Кастро”.


Макс Келлог все записал и всю ночь прокручивал свои записи заново. Наконец он сказал Роту: “Есть только одна карьера, которая соответствует всем этим утверждениям. Я не знаю, чей это, но записи докажут это. Теперь вопрос в перекрестной проверке. Долгие часы перекрестной проверки. Я могу сделать это только в Вашингтоне, в Центральном реестре. Я должен вернуться ”.


Он вылетел на следующий день, провел пять часов с директором ЦРУ в своем особняке в Джорджтауне, затем закрылся с документами. У него был карт-бланш по личному приказу директора ЦРУ. Никто не смел ни в чем отказывать Келлоггу. Несмотря на секретность, слухи начали распространяться по Лэнгли. Что-то было не так. Там происходил сбой, и это было связано с внутренней безопасностью. Моральный дух начал падать. Эти вещи никогда нельзя по-настоящему замалчивать.


На Голдерс-Хилл в Северном Лондоне есть небольшой парк, являющийся дополнением к гораздо более обширной Хэмпстед-Хит, в котором содержится зверинец с оленями, козами, утками и другой дикой птицей. Маккриди встретился там с Кипсейком в тот день, когда Макс Келлог улетел обратно в Вашингтон.


“В посольстве дела обстоят не так уж хорошо”, - сказал Кипсейк. “Сотрудник K-Line по приказу из Москвы начал запрашивать файлы, которые датируются годами. Я думаю, что было начато расследование безопасности, вероятно, всех наших посольств в Западной Европе. Рано или поздно круг подозреваемых сузится до лондонского посольства”.


“Есть ли что-нибудь, что мы можем сделать, чтобы помочь?”


“Возможно”.


“Предложи это”, - сказал Маккриди.


“Было бы полезно, если бы я мог сообщить им что-нибудь действительно полезное — несколько хороших новостей об Орлове, например”.


Когда перебежчик на месте, такой как Кепсейк, переходит на другую сторону, было бы подозрительно, если бы он год за годом не предоставлял никакой информации для русских. Поэтому для его новых хозяев принято наделять его каким-нибудь подлинным умом, чтобы отправить домой, чтобы доказать, какой он замечательный парень.


Кипсейк уже назвал Маккриди имена всех настоящих советских агентов в Британии, о которых он знал, а это было большинство из них. Британцы явно не собрали их всех — это выдало бы игру. Некоторые были изъяты из секретных материалов, не очевидным образом, но медленно, в ходе “административных” изменений. Некоторые были повышены в звании, но отстранены от ведения секретных дел. У некоторых материалы, пересекавшие их столы, были подправлены так, что это принесло бы больше вреда, чем пользы.


Кипсейку даже разрешили завербовать несколько новых агентов, чтобы доказать свою ценность для Москвы. Одним из них был клерк в Центральном реестре самой SIS, человек, абсолютно лояльный Британии, но который передавал то, что ему говорили. Москва была в полном восторге от вербовки агента Росомахи. Было решено, что два дня спустя Росомаха передаст на память копию черновика меморандума, написанного рукой Дениса Гонта, о том, что Орлов сейчас находится в Олконбери, где американцы попались на его удочку - и британцы тоже.


“Как дела с Орловым?” - поинтересовался Кипсейк.


“Все стихло”, - сказал Маккриди. “Я провел с ним полдня, но ничего не добился. Я думаю, что посеял некоторые семена сомнения в сознании Джо Рота, там и в Лондоне. Он вернулся в Олконбери, снова поговорил с Орловым, затем пулей вылетел обратно в Штаты по другому паспорту. Он думал, что мы его не заметили. Казалось, он чертовски спешил. Больше не появлялся — по крайней мере, не через обычный аэропорт. Возможно, прилетел прямо в Олконбери военным рейсом.”


Кипсейк перестал бросать крошки уткам и повернулся к Маккриди. “С тех пор они разговаривали с вами, приглашали вас вернуться, чтобы продолжить?”


“Нет. Прошла неделя. Полная тишина.”


“Тогда он создал Большую Ложь, ту, ради которой он пришел. Вот почему ЦРУ замешано внутри них самих”.


“Есть идеи, что бы это могло быть?”


Кипсейк вздохнул. “Если бы я был генералом Дроздовым, я бы думал как человек из КГБ. Есть две вещи, к которым КГБ всегда стремился. Первый - начать большую войну между ЦРУ и SIS. Они начали бороться с тобой?”


“Нет, они очень вежливы. Просто необщительный.”


“Тогда это другой. Другая мечта - разорвать ЦРУ на части изнутри. Разрушьте его моральный дух. Настраивает коллегу против коллеги. Орлов разоблачит кого-то как агента КГБ внутри ЦРУ. Это будет эффективное обвинение. Я предупреждал вас; ”Потемкин" - это давно спланированное дело."


“Как мы его обнаружим, если они нам не скажут?”


Кипсейк направился обратно к своей машине. Он повернулся и крикнул через плечо: “Ищите человека, к которому ЦРУ внезапно охладело. Это будет мужчина, и он будет невиновен ”.


Эдвардс был в ужасе.


“Сообщить Москве, что Орлов сейчас базируется в Олконбери? Если Лэнгли когда-нибудь узнает, начнется война. Зачем, во имя всего святого, ты это делаешь?”


“Испытание. Я верю в сувениры на память. Я убежден, что он искренний. Я доверяю ему. Итак, я думаю, что Орлов фальшивый. Если Москва не отреагирует, не предпримет попыток причинить вред Орлову, это будет доказательством. В это поверят даже американцы. Они, конечно, разозлятся, но поймут логику”.


“А если они случайно нападут и убьют Орлова? Ты собираешься быть тем, кто расскажет Кэлвину Бейли?”


“Они этого не сделают”, - сказал Маккриди. “Поскольку ночь следует за днем, они этого не сделают”.


“Кстати, он идет сюда. В отпуске.”


“Кто?”


“Кельвин. С женой и дочерью. У тебя на столе есть досье. Я бы хотел, чтобы Фирма оказала ему некоторое гостеприимство. Пара ужинов с людьми, с которыми он хотел бы познакомиться. Он был хорошим другом Британии на протяжении многих лет. Меньшее, что мы можем сделать ”.


Маккриди мрачно спустился вниз и просмотрел досье. Денис Гонт сидел напротив него.


“Он любитель оперы”, - сказал Маккриди, зачитывая файл. “Я полагаю, мы можем достать ему билеты в "Ковент-Гарден", ”Глайндборн" и тому подобное".


“Господи, я не могу попасть в Глайндборн”, - с завистью сказал Гонт. “Список ожидания рассчитан на семь лет”.


Великолепный загородный особняк в центре Сассекса, окруженный холмистыми лужайками и содержащий один из лучших оперных театров страны, был и остается самым желанным развлечением для любого любителя оперы летним вечером.


“Вы любите оперу?” - спросил Маккриди.


“Конечно”.


“Прекрасно. Ты можешь быть наседкой Кэлвина и миссис Бейли, пока они здесь. Купите билеты в Гарден и Глайндборн. Используй имя Тимоти. Поднимите ранг, раскачайте его. У этой жалкой работы должны быть какие-то преимущества, хотя будь я проклят, если когда-нибудь получу их ”.


Он направился на ланч. Гонт схватил папку.


“Когда он должен родиться?” он спросил.


“Через неделю”, - крикнул Маккриди от двери. “Позвони ему. Скажи ему, что ты исправляешь. Спросите, какие у него любимые блюда. Если мы собираемся это сделать, давайте сделаем это правильно ”.


Макс Келлог заперся в архиве и прожил там десять дней. Его жене в Александрии сказали, что его нет в городе, и она поверила этому. Келлогу прислали его еду, но он в основном выживал на диете из кофе и слишком большого количества королей фильтров.


Два архивных клерка были в его личном распоряжении. Они ничего не знали о его расследовании, а просто приносили ему файлы, которые он хотел, один за другим. Фотографии были извлечены из файлов, которые были давно похоронены, как имеющие мало общего с дальнейшим использованием. Как и все секретные агентства, ЦРУ никогда ничего не выбрасывало, каким бы неясным или устаревшим оно ни было; никогда не знаешь, понадобится ли когда-нибудь эта крошечная деталь, этот фрагмент газетной бумаги или фотографии. Многие были нужны сейчас.


В середине его расследования два агента были отправлены в Европу. Один посетил Вену и Франкфурт; другой - Стокгольм и Хельсинки. У каждого было удостоверение агента Управления по борьбе с наркотиками и личное письмо от министра финансов с просьбой о сотрудничестве с крупным банком в каждом городе. Ошеломленный мыслью, что он использовался для отмывания денег, полученных от наркотиков, каждый банк посовещался со своими директорами и открыл свои файлы.


Кассиров вызвали из-за их столов и показали фотографию. Были указаны даты и банковские счета. Один кассир не смог вспомнить; остальные трое кивнули. Агенты получили под расписку ксерокопии счетов, внесенных сумм, произведенных переводов. Они забрали образцы подписей на разные имена для графологического анализа в Лэнгли. Когда они получили то, за чем пришли, они вернулись в Вашингтон и положили свои трофеи на стол Макса Келлога.


Из первоначальной группы из более чем двадцати офицеров ЦРУ, которые служили во Вьетнаме в соответствующий период — и Келлог расширил временные рамки, включив период в два года по обе стороны от дат, указанных Орловым, — первая дюжина была быстро устранена. Один за другим остальные исчезли из кадра.


Либо они оказались не в том городе в нужное время, либо они не могли разгласить определенную информацию, потому что никогда ее не знали, либо они не могли назначить определенное рандеву, потому что находились на другом конце света. Кроме одного.


Прежде чем агенты вернулись из Европы, Келлог знал, что он поймал своего человека. Свидетельства из банков лишь подтвердили это. Когда он был готов, когда у него было все это, он вернулся в дом директора ЦРУ в Джорджтауне.


За три дня до его ухода Кэлвин и миссис Бейли со своей дочерью Кларой вылетели из Вашингтона в Лондон. Бейли любил Лондон; на самом деле, он был убежденным англофилом. Его привела в восторг история этого места.


Он любил посещать старые замки и величественные особняки, построенные в ушедшую эпоху, бродить по прохладным галереям древних аббатств и местам обучения. Он поселился в квартире в Мэйфейре, которую ЦРУ выделило для размещения особо важных персон, арендовал машину и отправился в Оксфорд, избегая автострады и вместо этого блуждая по проселочным дорогам, пообедав на солнышке в ресторане Bull в Бишеме, дубовые балки которого были установлены еще до рождения королевы Елизаветы I.


На свой второй вечер Джо Рот зашел выпить. Впервые он встретил удивительно некрасивую миссис Бейли и Клару, неуклюжую восьмилетнюю девочку с прямыми рыжими волосами, заплетенными в косички, в очках и с торчащими зубами. Он никогда раньше не встречался с семьей Бейли; его начальник был не из тех людей, с которыми ассоциируются сказки на ночь и барбекю на лужайке. Но ледяная натура Кэлвина Бейли, казалось, смягчилась, хотя Рот не мог сказать, было ли тому причиной то, что он наслаждался длительным отпуском среди опер, концертов и художественных галерей, которыми он так восхищался, или перспектива продвижения по службе.


Он хотел рассказать Бейли о напряжении, вызванном разорвавшейся бомбой Орлова, но приказ старшего инспектора был непреклонен. Никому, даже Кэлвину Бейли, руководителю специальных проектов, не было позволено знать — пока. Когда обвинение Орлова либо оказывалось ложным, либо подтверждалось неопровержимыми доказательствами, высший эшелон офицеров, управлявших ЦРУ, получал личный инструктаж от самого директора ЦРУ. А до тех пор - тишина. Вопросы задавались, но ни на один не было ответов, и, конечно же, никто ничего не предлагал добровольно. Итак, Джо Рот солгал.


Он сказал Бейли, что допрос Орлова продвигается хорошо, но медленными темпами. Естественно, продукт, который Орлов помнил наиболее отчетливо, уже был обнародован. Теперь речь шла о том, чтобы вытаскивать из его памяти все меньшие и меньшие детали. Он хорошо сотрудничал, и британцы были довольны им. Уже пройденные области теперь просматривались снова и снова. Это заняло время, но каждое восстановление части продукта приносило еще несколько крошечных деталей — крошечных, но ценных.


Когда Рот потягивал свой напиток, в дверях появился Сэм Маккриди. С ним был Денис Гонт, и они снова были представлены друг другу. Рот не мог не восхититься выступлением своего британского коллеги. Маккриди был безупречен, поздравив Бейли с замечательным успехом у Орлова и представив список предложений, с которыми SIS выступила, чтобы ускорить визит Бейли в Великобританию.


Бейли был в восторге от билетов на оперы в Ковент-Гардене и Глайндборне. Они станут кульминационным моментом двенадцатидневного визита семьи в Лондон.


“А потом обратно в Штаты?” - спросил Маккриди.


“Нет. Быстрый визит в Париж, Зальцбург и Вену, затем домой ”, - сказал Бейли. Маккриди кивнул. В Зальцбурге и Вене были поставлены оперы, которые были одними из вершин этого вида искусства в любой точке мира.


Вечер получился довольно веселым. Полная миссис Бейли неуклюже ходила вокруг, разливая напитки; Клара пришла, чтобы ее представили перед сном. Ее представили Роту, Гонту и Маккриди, который одарил ее своей кривой ухмылкой. Она застенчиво улыбнулась. В течение десяти минут он радовал ее фокусами. Он достал из кармана монету, подбросил ее в воздух и поймал, но когда Клара разжала его сжатый кулак, монета исчезла. Затем он извлек монету из ее левого уха. Ребенок завизжал от восторга. Миссис Бейли просияла.


“Где ты научился такого рода вещам?” - спросил Бейли.


“Просто один из моих наиболее презентабельных талантов”, - сказал Маккриди.


Рот молча наблюдал за происходящим. В частном порядке обеспокоенный агент ЦРУ задавался вопросом, сможет ли Маккриди заставить обвинения, сделанные Орловым, исчезнуть с такой же легкостью, как монета. Он сомневался в этом.


Маккриди поймал его взгляд, читая его мысли. Он мягко покачал головой. Не сейчас, Джо. Пока нет. Он снова обратил свое внимание на теперь уже преданную маленькую девочку.


Трое посетителей ушли после девяти часов. На тротуаре Маккриди пробормотал Роту: “Как продвигается расследование, Джо?”


“Ты полон дерьма”, - сказал Рот.


“Будь осторожен”, - сказал Маккриди. “Тебя ведут по садовой дорожке. За нос.”


“Это то, что мы думаем о тебе, Сэм”.


“Кого он прижал, Джо?”


“Отвали”, - рявкнул Рот. “На данный момент Minstrel - это бизнес компании. К тебе это не имеет никакого отношения”.


Он повернулся и быстро зашагал прочь в сторону Гросвенор-сквер.


Макс Келлог сидел с директором ЦРУ в библиотеке последнего двумя вечерами позже с его файлами и заметками, копиями банковских чеков и фотографиями, и он говорил.


Он смертельно устал, измученный нагрузкой, которая в обычных условиях отняла бы у команды людей вдвое больше времени. Темные круги окружили его глаза.


Старший инспектор сидел по другую сторону старого дубового обеденного стола, который по его приказу поставили между ними, чтобы нести документы. Старик казался сгорбленным в своем бархатном смокинге. Огни освещали его лысую и морщинистую голову, а из-под бровей его глаза наблюдали за Келлогом и пробегали по предложенным документам, как у старой ящерицы.


Когда Келлог наконец закончил, он спросил: “Не может быть никаких сомнений?”


Келлог покачал головой. “Менестрель предоставил двадцать семь пунктов доказательств. Двадцать шестой выписывается.”


“Все косвенные?”


“Неизбежно. За исключением показаний трех банковских кассиров. Они установили личность — по фотографиям, конечно.”


“Может ли человек быть осужден только на основании косвенных улик?”


“Да, сэр. У этого есть хорошие прецеденты и множество документальных подтверждений. Вам не всегда нужен труп, чтобы обвинить в убийстве.”


“Признание не требуется?”


“В этом нет необходимости. И почти наверняка не последует. Это проницательный, умелый, жесткий и очень опытный оператор ”.


Старший инспектор вздохнул. “Иди домой, Макс. Иди домой к своей жене. Сохраняй молчание. Я пришлю за тобой, когда ты мне снова понадобишься. Не возвращайся в офис, пока я не дам слово. Сделай перерыв. Отдыхай.”


Он махнул рукой в сторону двери. Макс Келлог поднялся и ушел. Старик вызвал помощника и приказал отправить Джо Роту в Лондон закодированную телеграмму на условиях “только для посторонних”. Там было просто сказано: “Возвращайся немедленно. Тот же маршрут. Отчитывайся передо мной. В том же месте.” Оно было подписано кодовым словом, которое говорило Роту о том, что оно пришло непосредственно от главного инспектора.


Тени над Джорджтауном сгустились той летней ночью, как и тени в сознании старика. Директор ЦРУ сидел в одиночестве и думал о былых временах, о друзьях и коллегах, ярких молодых мужчинах и женщинах, которых он отправил за Атлантический вал и которые умерли на допросе из-за информатора, предателя. В те дни не было оправданий, не было Макса Келлоггса, который просеивал улики и приводил неопровержимое дело. И в те дни не было пощады — по крайней мере, для доносчика. Он уставился на фотографию, лежавшую перед ним.


“Ты ублюдок”, - тихо сказал он, - “ты двуличный предательский ублюдок”.


На следующий день посыльный вошел в офис Сэма Маккриди в Сенчури Хаус и передал чек из шифровальной комнаты. Маккриди был занят; он жестом показал Денису Гонту, чтобы тот открыл его. Гонт прочитал это, присвистнул и передал по наследству. Это был запрос из ЦРУ в Лэнгли: во время его отпуска в Европе Кэлвину Бейли не должен был быть предоставлен доступ к секретной информации.


“Орлов?” - спросил Гонт.


“Получает мой голос”, - сказал Маккриди. “Что, черт возьми, я могу сделать, чтобы убедить их?”


Он принял свое собственное решение по этому поводу. Он воспользовался срочным письмом, чтобы отправить сообщение Keepsake с просьбой о встрече без промедления.


В обеденный перерыв Маккриди был проинформирован в обычной записке из службы охраны аэропорта, подразделения МИ-5, что Джо Рот снова уехал из Лондона в Бостон, все еще используя тот же фальшивый паспорт.


В тот же вечер, выиграв пять часов на перелете через Атлантику, Джо Рот сидел за обеденным столом в особняке директора ЦРУ. Режиссер сидел напротив него, Макс Келлог справа от него. Старик выглядел мрачным, Келлог просто нервничал. У себя дома в Александрии он проспал большую часть суток, прошедших между его прибытием туда предыдущим вечером и телефонным вызовом возвращаться в Джорджтаун. Он оставил все свои документы у директора, но теперь они снова были перед ним.


“Начни сначала, Макс. В самом начале. Именно так, как ты мне это рассказал ”.


Келлог взглянул на Рота, поправил очки и взял лист из верхней части стопки.


“В мае 1967 года Кэлвина Бейли отправили во Вьетнам в качестве провинциального офицера, члена G-12. Вот сообщение. Он был назначен, как вы видите, в программу Phoenix. Ты слышал об этом, Джо.”


Рот кивнул. В разгар войны во Вьетнаме американцы организовали операцию, чтобы попытаться противостоять радикальному воздействию, оказываемому Вьетконгом на местное население посредством выборочных, публичных и садистских убийств. Идея заключалась в том, чтобы использовать контртеррористические меры против террористов, выявлять и ликвидировать активистов Вьетконга. Это была программа "Феникс". Точно, сколько подозреваемых вьетконговцев были отправлены к их создателю без использования доказательств или суда, никогда не было установлено. Некоторые называют цифру в двадцать тысяч; ЦРУ оценило ее в восемь тысяч.


Вопрос о том, сколько из подозреваемых на самом деле были вьетконговцами, остается еще более проблематичным, поскольку вскоре у вьетнамцев вошло в практику доносить на любого человека, на которого они имели зуб. Люди подвергались осуждению на основании семейной вражды, клановых войн, земельных дрязг, даже долгов, которые никогда не были взысканы, если кредитор был мертв.


Обычно разоблаченный человек передавался вьетнамской тайной полиции или армии, ARVN. Допросы, которым они подвергались, и способы, которыми они умирали, были испытанием даже для восточной изобретательности.


“Там были молодые американцы, только что приехавшие из Штатов, которые видели там такие вещи, на которые не следует просить смотреть ни одного мужчину. Кто-то уволился, кому-то понадобилась профессиональная помощь. Один из них обратился, по его мнению, к самой философии людей, с которыми его послали сражаться. Кэлвин Бейли был тем человеком, каким Джордж Блейк стал в Корее. У нас нет доказательств этого, потому что это произошло внутри человеческой головы, но приведенные ниже доказательства делают предположение абсолютно разумным.


“В марте 1968 года произошло то, что мы считаем кульминационным событием. Бейли присутствовал в деревне Май Лай всего через четыре часа после резни. Ты помнишь Мою Лай?”


Рот снова кивнул. Все это было частью его юности. Он помнил все это слишком хорошо. 16 марта 1968 года американская пехотная рота наткнулась на маленькую деревню под названием Май Лай, где, как они подозревали, могли скрываться вьетконговцы или сочувствующие им лица. Точно, почему они потеряли контроль и впали в неистовство, было неадекватно установлено только позже. Они начали стрелять, когда не смогли получить ответа на свои вопросы, и как только это началось, это не прекращалось до тех пор, по крайней мере, 450 безоружных гражданских лиц — мужчин, женщин и детей — лежали мертвыми в искореженных кучах. Потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы новость просочилась в Америку, и три года почти с точностью до дня, когда лейтенант Уильям Калли был осужден военным трибуналом. Но Кэлвин Бейли добрался до места спустя четыре часа и увидел все это.


“Вот его тогдашний отчет, ” сказал Келлог, передавая несколько листов, “ написанный его собственной рукой. Как вы можете видеть, это было написано сильно потрясенным человеком. К сожалению, похоже, этот опыт превратил Бейли в сторонника коммунистов.


“Шесть месяцев спустя Бейли сообщил, что завербовал двух вьетнамских кузенов, Нгуен Ван Трока и Во Нгуен Кана, и внедрил их в собственную разведывательную структуру Вьетконга. Это был крупный переворот, первый из многих. По словам Бейли, он руководил этими людьми в течение двух лет. По словам Орлова, все было наоборот. Они прогнали его. Посмотри на это”.


Он передал Роту две фотографии. На одной фотографии были изображены два молодых вьетнамских мужчины, снятых на фоне джунглей. У одного мужчины на лице был крест, указывающий на то, что он теперь мертв. На другой фотографии, сделанной намного позже и в обстановке веранды с ротанговыми стульями, была запечатлена группа вьетнамских офицеров, непринужденно сидящих за столом, которым подали чай. Стюард смотрел в камеру и улыбался.


“Разносчик чая оказался лодочником, беженцем, в лагере в Гонконге. Фотография была его наградой, но британцы заинтересовались группой офицеров и забрали ее у него. Посмотри на мужчину слева от управляющего.”


Рот посмотрел. Это был Нгуен Ван Трок, на десять лет старше, но тот же самый мужчина. Он носил погоны старшего офицера.


“Сейчас он заместитель главы вьетнамской контрразведки”, - сказал Келлог. “Точка зрения высказана.


“Далее, у нас есть утверждение Менестреля о том, что Бейли был передан КГБ прямо там, в Сайгоне. Менестрель назвал ныне покойного шведского бизнесмена резидентом КГБ в Сайгоне в 1970 году. С 1980 года мы знали, что бизнесмен был не тем, за кого себя выдавал, и шведская контрразведка давно раскрыла его легенду прикрытия. Он никогда не приезжал из Швеции, так что, вероятно, он приехал из Москвы. Бейли мог видеть его, когда хотел.


“Следующий, Токио. Менестрель говорит, что Дроздов сам отправился туда в том же 1970 году и занял место Бейли, дав ему имя Сокол-перепелятник. Мы не можем доказать, что Дроздов был там, но Менестрель абсолютно точен в датах. И Бейли была там на тех свиданиях. Вот приказ о его перевозке авиакомпанией Air America, нашей собственной авиакомпанией. Все сходится. Он вернулся в Америку в 1971 году преданным агентом КГБ.”


После этого Кэлвин Бейли занимал два поста в Центральной и Южной Америке и три в Европе, континенте, который он также посещал много раз, когда поднимался по служебной лестнице и совершал летучие визиты для инспектирования внешних станций.


“Налей себе выпить, Джо”, - прорычал старший инспектор. “Становится все хуже”.


“Менестрель назвал четыре банка, в которые его отделение в Москве переводило наличные предателю. Он даже правильно указал даты переводов. Вот четыре счета, по одному в каждом из названных им банков: во Франкфурте, Хельсинки, Стокгольме и Вене. Вот платежные квитанции, на крупные суммы и наличными. Все платежи произведены в течение месяца с момента открытия счетов. Четырем кассирам показали фотографию; трое опознали на ней человека, открывшего счета. Эта фотография.”


Келлог сунул Роту фотографию Кэлвина Бейли. Он уставился на лицо, как на лицо незнакомца. Он не мог в это поверить. Он ел с этим человеком, пил с ним, познакомился с его семьей. Лицо на фотографии безучастно смотрело в ответ.


“Менестрель передал нам пять фрагментов информации, которые находились в распоряжении КГБ и которые никогда не должны были попасть в его распоряжение. И он дал время, когда эти фрагменты попали в их распоряжение. Каждая часть была известна Кэлвину Бейли и лишь нескольким другим.


“Даже триумфы Бейли, перевороты, которые обеспечили ему повышение, были скормлены ему Москвой — подлинные жертвы, на которые пошел КГБ, чтобы укрепить положение своего человека у нас. Менестрель называет четыре успешные операции, проведенные Бейли. И он прав — за исключением того, что он утверждает, что все они были разрешены Москвой, и я боюсь, что он прав, Джо.


“Всего получается двадцать четыре точных предмета, извлеченных из Орлова, и двадцать один выписан. Остаются три, гораздо более свежие. Джо, когда Орлов позвонил тебе в тот день в Лондоне, какое имя он использовал?”


“Хейз”, - сказал Рот.


“Ваше профессиональное имя. Откуда он это узнал?”


Рот пожал плечами.


“Наконец, мы подходим к двум недавним убийствам агентов, названных Орловым. Бейли сказал тебе сначала передать ему продукцию Orlov лично в руки, верно?”


“Да. Но это было бы нормально. Это был проект специальных операций, который должен был стать серьезным материалом. Он хотел бы сначала все проверить”.


“Когда Орлов указал на британца Милтона-Райса, Бейли понял это первым?”


Рот кивнул.


“Британцы три дня спустя?”


“Да”.


“И Милтон-Райс был мертв прежде, чем британцы смогли добраться до него. То же самое с остатками. Мне жаль, Джо. Это водонепроницаемо. Просто слишком много доказательств ”.


Келлог закрыл свой последний файл и оставил Рота пялиться на материалы перед ним: фотографии, банковские выписки, авиабилеты, распоряжения о передвижении. Это было похоже на собранную головоломку, в которой не хватало ни кусочка. Даже мотив, те ужасные события во Вьетнаме, были логичны.


Келлога поблагодарили и уволили. Старший инспектор уставился через стол.


“Что ты думаешь, Джо?”


“Вы знаете, британцы думают, что Менестрель - фальшивка”, - сказал Рот. “Когда я приехал сюда в первый раз, я рассказал тебе, какой вид открывается на Лондон”.


Старший инспектор сделал раздраженный жест увольнения. “Доказательство, Джо. Ты попросил у них неопровержимые доказательства. Они тебе что-нибудь дали?”


Рот покачал головой.


“Они говорили, что у них был высокопоставленный агент в Москве, который донес на Менестреля?”


“Нет, сэр. Сэм Маккриди отрицал это ”.


“Значит, они полны дерьма”, - сказал старший инспектор. “У них нет доказательств, Джо - просто обида проигравшего на то, что он не заполучил Менестреля к себе. Это доказательство, Джо. Страницы и страницы этого.”


Рот тупо уставился на бумаги. Знать, что он тесно сотрудничал с человеком, который на протяжении многих лет неуклонно и с преднамеренной злобой предавал свою страну, было все равно, что вырвать кусок из его живота. Он чувствовал тошноту. Тихо он сказал: “Что вы хотите, чтобы я сделал, сэр?”


Старший инспектор встал и прошелся по своей элегантной библиотеке. “Я директор Центрального разведывательного управления. Назначенный самим президентом. Поэтому меня просят защищать эту страну, насколько я могу, от всех ее врагов. Кто-то внутри, кто-то снаружи. Я не могу и не буду идти к президенту и говорить ему, что у нас произошел еще один масштабный скандал, по сравнению с которым все предыдущие предательства, вплоть до Бенедикта Арнольда, выглядят как мелочь. Не после недавней серии взломов системы безопасности.


“Я не буду подвергать его нападкам средств массовой информации и насмешкам иностранных государств. Не может быть никакого ареста и суда, Джо. Суд состоялся, вынесен вердикт, и приговор должен быть вынесен мной, да поможет мне Бог”.


“Что ты хочешь, чтобы я сделал?” - повторил Рот.


“В конечном счете, Джо, я смог заставить себя не беспокоиться о разрушенных довериях, разглашенных секретах, потере уверенности, подорванном моральном духе, мусорных средствах массовой информации, хихикающих иностранных нациях. Но я не могу изгнать из своего сознания образы снесенных агентов, вдов и сирот. Для предателя может быть только один вердикт, Джо.


“Он не вернется сюда, никогда. Он больше никогда не ступит на эту землю своими ногами. Он обречен на внешнюю тьму. Ты вернешься в Англию, и прежде чем он сможет ускакать в Вену, а оттуда через границу в Венгрию - а это, несомненно, то, что он готовился сделать с тех пор, как к нам перешел Менестрель, — ты сделаешь то, что должно быть сделано.


“Я не уверен, что смогу это сделать, сэр”.


Старший инспектор склонился над столом и рукой приподнял подбородок Рота так, чтобы тот посмотрел молодому человеку в глаза. Его собственные были твердыми, как обсидиан.


“Ты сделаешь это, Джо. Потому что это мой приказ как директора, потому что через нашего Президента я говорю от имени этой земли, и потому что вы сделаете это для своей страны. Возвращайся в Лондон и делай то, что должно быть сделано ”.


“Да, сэр”, - сказал Джо Рот.


## Глава 5


Пароход отчалил от Вестминстерского пирса ровно в три и начал свое неспешное путешествие вниз по реке в направлении Гринвича. Толпа японских туристов выстроилась вдоль перил, щелкая камерами, похожими на приглушенную пулеметную очередь, чтобы запечатлеть удаляющиеся здания парламента.


Когда лодка приблизилась к середине реки, мужчина в светло-сером костюме тихо поднялся и прошел на корму, где встал у поручней, глядя вниз на бурлящую волну. Через несколько минут другой мужчина в легком летнем плаще поднялся с другой скамейки и направился к нему.


“Как дела в посольстве?” - тихо спросил Маккриди.


“Не так уж хорошо”, - сказал Кипсейк. “Факт крупной контрразведывательной операции подтвержден. Пока рассматривается только поведение моего младшего персонала. Но интенсивно. Когда они будут очищены, фокус поиска переместится выше — ко мне. Я заметаю следы, как могу, но есть некоторые вещи, потеря целых файлов, которые принесли бы больше вреда, чем пользы ”.


“Как ты думаешь, сколько у тебя времени?”


“Самое большее, несколько недель”.


“Будь осторожен, мой друг. Ошибитесь в сторону осторожности. Мы абсолютно не хотим другого Пеньковского”.


В начале 1960-х полковник Олег Пеньковский из ГРУ работал на британцев в течение двух с половиной блестящих лет. До этого и в течение многих лет после этого он был, безусловно, самым ценным советским агентом, когда-либо завербованным, и самым вредным для СССР. За свой короткий срок он передал более пяти тысяч сверхсекретных документов, кульминацией которых стали жизненно важные разведданные о советских ракетах на Кубе в 1962 году, информация, которая позволила президенту Кеннеди виртуозно сыграть против Никиты Хрущева. Но он превысил свое время. Когда его убедили выйти, он настоял на том, чтобы остаться еще на несколько недель, был разоблачен, допрошен, предан суду и расстрелян.


Сувенир улыбнулся. “Не волнуйся, никакого дела Пеньковского. Только не снова. И как у тебя обстоят дела?”


“Нехорошо. Мы считаем, что Орлов донес на Кэлвина Бейли”.


Кипсейк присвистнул. “Вот так высоко. Так, так. Сам Кэлвин Бейли. Итак, он был целью проекта "Потемкин". Сэм, ты должен убедить их, что они ошибаются, что Орлов лжет”.


“Я не могу”, - сказал Маккриди. “Я пытался. Они зажали удила между зубами”.


“Ты должен попробовать еще раз. На карту поставлена жизнь”.


“Ты же не думаешь на самом деле—”


“О да, старый друг, знаю”, - сказал русский. “Директор департамента - страстный человек. Я не думаю, что он может допустить еще один крупный скандал, более масштабный, чем все остальные, вместе взятые, на данном этапе своей президентской карьеры. Он выберет вариант обеспечения тишины. Навсегда. Но, конечно, это не сработает. Он будет думать, что если действие совершено, то оно никогда не выйдет наружу. Мы знаем лучше, не так ли? Слухи пойдут довольно скоро, потому что КГБ позаботится о том, чтобы они начались. У них это очень хорошо получается.


“По иронии судьбы, Орлов уже победил. Если Бейли арестуют и он предстанет перед судом с чрезвычайно пагубной оглаской, он победил. Если Бейли заставят замолчать и новости выйдут наружу, моральный дух ЦРУ упадет до небывало низкого уровня, и он победит. Если Бейли исключат без права на пенсию, он заявит о своей невиновности, и споры затянутся на годы. И снова Орлов одержит победу. Ты должен разубедить их.”


“Я пытался. Они все еще думают, что продукт Орлова чрезвычайно ценный и чистый. Они верят ему.”


Русский уставился на пенящуюся воду за кормой, когда Мимо проплыла Зона реконструкции Доков, тогда еще представлявшая собой массу кранов и частично снесенных заброшенных складов.


“Я когда-нибудь рассказывал тебе о своей теории пепельницы?”


“Нет, - сказал Маккриди, - я не думаю, что ты это сделал”.


“Когда я преподавал в школе подготовки КГБ, я говорил своим ученикам, что вы берете хрустальную пепельницу и разбиваете ее на три части. Если вы вернете один кусок, вы будете знать только, что у вас есть кусок стекла. Если вы найдете две, вы знаете, что у вас осталось две трети пепельницы, но вы не можете загасить свою сигарету. Чтобы получить целое изделие, пригодное для использования, вам понадобятся все три части пепельницы.”


“И что?”


“Таким образом, все, что предоставил Orlov, составляет лишь одну или две единицы из целого ассортимента пепельниц. На самом деле он никогда не дарил американцам целую пепельницу. Что-то действительно секретное, что СССР хранил годами и не хочет выдавать. Попросите их провести Орлову кислотный тест. Он потерпит неудачу. Но когда я выйду, я принесу целую пепельницу. Тогда они поверят”.


Маккриди задумался. Наконец он спросил: “Знал бы Орлов имя Пятого человека?”


Кипсейк обдумал это. “Почти наверняка, хотя я и не верю”, - сказал он. “Орлов провел годы в Управлении по борьбе с нелегалами. Я никогда этого не делал. Я всегда был пиарщиком, работая вне посольств. Мы оба были в Комнате Памяти — это стандартная часть тренинга. Но только он мог видеть Черную книгу. Да, он будет знать это имя”.


Глубоко в сердце дома номер 2 на площади Дзержинского, штаб-квартиры КГБ, находится Комната памяти, своего рода святилище в безбожном здании в память о великих предшественниках нынешнего поколения офицеров КГБ. Среди висящих здесь почитаемых портретов есть портреты Арнольда Дойча, Теодора Малого, Анатолия Горского и Юрия Модина, последовательных вербовщиков и контролеров самой разрушительной шпионской сети, когда-либо завербованной КГБ среди британцев.


Вербовка происходила в основном среди группы молодых студентов Кембриджского университета в середине и конце тридцатых годов. Все они заигрывали с коммунизмом, как и многие другие, которые позже отказались от него. Но "пятерка" этого не сделала, и они продолжали служить Москве так блестяще, что по сей день известны там как "Великолепная пятерка", или "Пять звезд".


Одним из них был Дональд Маклин, который покинул Кембридж, чтобы поступить на службу в Министерство иностранных дел. В конце сороковых он служил в британском посольстве в Вашингтоне и сыграл важную роль в передаче Москве сотен секретов новой атомной бомбы, которыми Америка делилась с Великобританией.


Другим сотрудником Министерства иностранных дел был Гай Берджесс, заядлый пьяница и ярый гомосексуалист, которому каким-то образом удавалось слишком долго избегать увольнения. Он выступал в качестве посредника для Maclean и их московских хозяев. Оба были окончательно разоблачены в 1951 году, избежали ареста по наводке и бежали в Москву.


Третьим был Энтони Блант, тоже гей, обладатель превосходного интеллекта и таланта для Москвы. Он продолжил использовать свой другой талант, к истории искусства, и стал куратором личной коллекции произведений искусства королевы и рыцарем королевства. Именно он предупредил Берджесса и Маклина об их предстоящем аресте в 1951 году. Успешно проведя серию расследований, он был окончательно разоблачен, лишен своего титула и опозорен только в 1980-х годах.


Самым успешным из всех был Ким Филби, который присоединился к SIS и поднялся до контроля над советским отделом. Бегство Берджесса и Маклина в 1951 году тоже указало пальцем на него; его допрашивали, он ни в чем не признался и был отстранен от Службы, окончательно уволившись в Москву из Бейрута только в 1963 году.


Портреты всех четверых висят в Комнате памяти. Но был и пятый, а пятый портрет - это черный квадрат. Настоящую личность Пятого Человека можно было найти только в Черной книге. Причина была проста.


Запутывание и деморализация оппозиции является одной из главных целей тайной войны и стало причиной запоздалого создания отдела по обману, дезинформации и психологическим операциям, который сейчас возглавляет Маккриди. С начала пятидесятых годов британцы знали, что в этом кольце был Пятый человек, завербованный так давно, но они никогда не могли точно доказать, кто это был. Все это попало на мельницу Москвы.


На протяжении многих лет — всего тридцать пять — и, к радости Москвы, "энигма" волновала британскую разведку, чему способствовали жадная пресса и серия книг.


Более дюжины лояльных и давно прослуживших офицеров попали под подозрение, их карьеры были свернуты, а жизни разбиты вдребезги. Главным подозреваемым был покойный сэр Роджер Холлис, который дослужился до генерального директора МИ-5. Он стал мишенью другого одержимого, подобного Джеймсу Энглтону, Питера Райта, который сколотил состояние на книге, в которой он выдвинул свое убеждение, что Роджер Холлис был Пятым человеком.


Другие также были под подозрением, включая двух заместителей Холлиса и даже глубоко патриотичного лорда Виктора Ротшильда. Все это было чушью, но головоломка продолжалась. Был ли Пятый человек все еще жив — возможно, все еще занимал высокий пост в правительстве, на гражданской службе или в разведывательном сообществе? Если бы это было так, это было бы катастрофой. Вопрос мог быть решен только тогда, когда Пятый человек, завербованный много лет назад, был, наконец, идентифицирован. КГБ, конечно, ревниво охранял эту тайну в течение тридцати пяти лет.


“Скажите американцам, чтобы спросили имя Орлова”, - сказал Кипсейк. “Он не отдаст это тебе. Но я узнаю это и принесу с собой, когда приеду ”.


“Это вопрос времени”, - сказал Маккриди. “Как долго ты сможешь продержаться?”


“Не более чем на несколько недель, может быть, меньше”.


“Они могут и не ждать, если вы правы насчет реакции директора департамента”.


“Нет ли другого способа, которым вы могли бы убедить их придержать свои руки?” - спросил русский.


“Есть. Но я должен получить твое разрешение”.


Кипсейк слушал несколько минут. Затем он кивнул.


“Если этот Рот даст свое торжественное, клятвенное слово. И если вы доверяете ему сохранить это. Тогда да.”


Когда Джо Рот вышел из терминала аэропорта на следующее утро, прилетев ночью из Вашингтона, он был измотан сменой часовых поясов и не в лучшем настроении.


На этот раз он сильно выпил в самолете, и когда он подошел к двери, его не позабавило, что карикатурный ирландский голос заговорил ему в ухо.


“Наилучшего вам утра, мистер Кейси, и добро пожаловать снова”.


Он повернулся. Рядом с ним был Сэм Маккриди. Этот ублюдок, очевидно, все это время знал о его паспорте “Кейси” и проверил списки пассажиров в вашингтонском аэропорту, чтобы быть уверенным, что встретит нужный самолет.


“Запрыгивай”, - сказал Маккриди, когда они добрались до тротуара. “Я подброшу тебя до Мейфэра”.


Рот пожал плечами. Почему бы и нет? Он задавался вопросом, что еще Маккриди знал или догадывался. Британский агент поддерживал беседу в рамках светской беседы, пока они не въехали на окраину Лондона. Когда начались серьезные вещи, это было без предупреждения.


“Какова была реакция старшего инспектора?” он спросил.


“Не понимаю, о чем ты говоришь”.


“Давай, Джо. Орлов осудил Кэлвина Бейли. Это чушь собачья. Ты не воспринимаешь это всерьез, не так ли?”


“Ты слишком далеко ушел от сети, Сэм”.


“Мы получили записку в Century: “Держите Бейли подальше от всех секретных материалов”. Итак, мы знаем, что он под подозрением. Вы говорите, это не потому, что Орлов обвинил его в том, что он советский агент?”


“Ради Бога, это просто рутина. Что-то насчет того, что у него слишком много подружек.”


“Моя задница”, - сказал Маккриди. “Кэлвин может быть кем угодно, но донжуаном он не является. Попробуй еще раз”.


“Не дави на меня, Сэм. Не заходи слишком далеко в нашей дружбе. Я уже говорил вам — теперь это бизнес компании. Отвали.”


“Джо, ради бога. Это уже зашло слишком далеко. Ситуация вышла из-под контроля. Орлов лжет тебе, и я боюсь, что ты собираешься сделать что-то ужасное ”.


Джо Рот вышел из себя. “Останови машину”, - крикнул он. “Останови эту чертову машину!”


Маккриди выехал на "Ягуаре" на обочину. Рот потянулся на заднее сиденье за своим чемоданом и открыл дверцу. Маккриди схватил его за руку.


“Джо, завтра, в два тридцать. Я должен тебе кое-что показать. Заеду за тобой возле твоего жилого дома в два тридцать.”


“Проваливай”, - сказал американец.


“Несколько минут вашего времени. Я прошу слишком многого? За старые времена, Джо — за все старые времена.”


Рот вышел из машины и зашагал по тротуару в поисках такси.


Но он был там, на тротуаре перед своим многоквартирным домом, в половине третьего следующего дня. Маккриди подождал в "Ягуаре", пока Рот не сел за руль, и поехал, не сказав ни слова. Его друг все еще был зол и подозрителен. Путешествие заняло меньше полумили. Рот думал, что его везут в его собственное посольство, настолько близко они подъехали к Гросвенор-сквер, но Маккриди остановился на Маунт-стрит, в квартале от него.


На полпути вниз по Маунт-стрит находится один из лучших рыбных ресторанов Лондона Scott's. Ровно в три из дверей вышел подтянутый мужчина в бледно-сером костюме и остановился недалеко от портика. Черный лимузин из советского посольства проехал по улице, чтобы забрать его.


“Вы дважды спросили меня, есть ли у нас агент в КГБ в Москве”, - тихо сказал Маккриди. “Я отрицал это. Я не совсем лгал. Он не в Москве — он здесь, в Лондоне. Ты смотришь на него.”


“Я не верю тому, что вижу”, - прошептал Рот. “Это Николай Городов. Он глава всей резидентуры этого чертова КГБ в Британии”.


“Во плоти. И он работает на нас, уже четыре года. У вас был весь его продукт, источник замаскирован, но чист. И он говорит, что Орлов лжет”.


“Докажи это”, - сказал Рот. “Ты всегда говоришь Орлову, чтобы он это доказал. Теперь ты докажи это. Докажи, что он действительно твой”.


“Если Городов почешет левое ухо правой рукой перед тем, как сесть в машину, он наш человек”, - сказал Маккриди.


Черный лимузин поравнялся с портиком. Городов ни разу не взглянул в сторону "Ягуара". Он просто поднял правую руку, потянулся к груди, потянул за мочку левого уха и забрался внутрь. Посольская машина, урча, отъехала.


Рот наклонился вперед и закрыл лицо руками. Он несколько раз глубоко вздохнул, затем поднял лицо.


“Я должен рассказать директору ЦРУ”, - сказал он. “Лично. Я могу прилететь обратно”.


“Сделки не будет”, - сказал Маккриди. “Я дал Городову свое слово, и десять минут назад вы дали мне свое”.


“Я должен рассказать директору отдела. В противном случае, жребий брошен. Теперь пути назад нет ”.


“Тогда откладывай. Вы можете получить другие доказательства или, по крайней мере, основания для отсрочки. Я хочу рассказать вам о теории пепельницы.”


Он рассказал Роту то, что Кипсейк рассказал ему на речном пароходе двумя днями ранее.


“Спросите у Орлова имя Пятого человека. Он знает, но он не скажет вам. Но Кипсейк заберет это и принесет с собой, когда приедет ”.


“Когда это должно произойти?”


“Теперь уже скоро. Самое большее, несколько недель. Москва подозрительна. Сеть закрывается”.


“Одна неделя”, - сказал Рот. “Бейли уезжает в Зальцбург и Вену через неделю. Он не должен добраться до Вены. Директор ЦРУ думает, что он собирается проскользнуть в Венгрию ”.


“Вызовите его в срочном порядке. Прикажите отозвать его в Вашингтон. Если он повинуется, это заслуживает дальнейшей отсрочки. Если он откажется, я сдамся”.


Рот обдумал предложение. “Я попробую”, - сказал он. “Сначала я собираюсь в Олконбери. Завтра, когда я вернусь, если Орлов откажется назвать Пятого человека, я отправлю директору ЦРУ телеграмму, в которой сообщу, что британцы представили новые доказательства того, что Орлов может лгать, и попрошу немедленно отозвать Бейли в Лэнгли. В качестве испытания. Я думаю, что директор департамента разрешит, по крайней мере, это. Это приведет к задержке на несколько недель ”.


“Хватит, старый друг”, - сказал Маккриди. “Более чем достаточно. К тому времени о Keepsake узнают, и мы все сможем договориться с DCI. Доверься мне”.


Рот был в Олконбери сразу после захода солнца. Он нашел Орлова в его комнате, лежащим на кровати, читающим и слушающим музыку. Он измотал Саймона и Гарфункеля — Кролл сказал, что команда телохранителей запомнила почти каждое слово из двадцати лучших хитов — и передал их Искателям. Он выключил “Морнингтаун”, когда вошел Рот, и с ухмылкой поднялся с кровати.


“Мы возвращаемся в Штаты?” он спросил. “Мне здесь скучно. Ранчо было лучше, несмотря на риски ”.


Он прибавил в весе от того, что валялся без дела, не имея возможности заниматься спортом. Его упоминание о ранчо было шуткой. Некоторое время, после подставной попытки убийства, Рот продолжал притворяться, что это был проект КГБ, и что Москва, должно быть, узнала подробности о Ранчо от Урченко, которого там допросили, прежде чем он по глупости вернулся в КГБ. Затем он признался Орлову, что все это было уловкой ЦРУ, чтобы проверить реакцию русского. Орлов сначала был зол — “Вы, ублюдки, я думал, что умру”, — кричал он, - но позже он начал смеяться над инцидентом.


“Скоро”, - сказал Рот. “Скоро мы здесь закончим”.


В тот вечер он ужинал с Орловым и предложил ему идею "Комнаты памяти" в Москве.


Орлов кивнул. “Конечно, я видел это. Всех призванных офицеров забирают туда. Видеть героев и восхищаться ими”.


Рот перевел разговор на портреты Великолепной пятерки.


Прожевав кусок стейка, Орлов покачал головой. “Четыре”, - сказал он. “Всего четыре картинки. Берджесс, Филби, Маклин и Блант. Четыре звезды.”


“Но там есть пятый кадр, в котором только черная бумага?” - предположил Рот.


Орлов жевал гораздо медленнее. “Да”, - признал он, сглотнув. “Рамка, но без картины”.


“Значит, был Пятый мужчина?”


“Очевидно”.


Тон разговора Рота не изменился, но он наблюдал за Орловым поверх своей вилки.


“Но ты был полным майором в Управлении по борьбе с нелегалами. Вы, должно быть, видели это имя в Черной книге.”


Что-то промелькнуло в глазах Орлова. “Они никогда не показывали мне никакой Черной книги”, - спокойно сказал он.


“Петр, кто был Пятым человеком? Его имя, пожалуйста.”


“Я не знаю, мой друг. Я клянусь тебе в этом. ” Он снова улыбнулся своей широкой и привлекательной улыбкой. “Ты хочешь, чтобы я проверил это на детекторе лжи?”


Рот улыбнулся в ответ, но подумал: "Нет, Питер, я скорее думаю, что ты можешь обойти детектор лжи - когда захочешь—. Он решил вернуться в Лондон утром и отправить телеграмму с просьбой об отсрочке и отзыве Бейли в Вашингтон — в качестве проверки. Если бы существовал хоть малейший элемент сомнения — а, несмотря на громкое дело Келлога, у него теперь был элемент сомнения, — Рот не выполнил бы приказ, даже ради директора по информационным технологиям и своей собственной расцветающей карьеры. Некоторые цены были просто слишком высоки.


* * *


На следующее утро уборщики пришли в квартал Олконбери. Это были местные хантингдонские леди, такие же, как те, которыми пользовалась остальная часть базы. Каждый прошел проверку безопасности и получил пропуск на вход в оцепленную зону. Рот завтракал напротив Орлова в столовой, пытаясь перекричать шум вращающегося буфера для пола, полирующего коридор снаружи. Настойчивый гул станка усиливался и стихал по мере того, как полировальная головка вращалась все вокруг и вокруг.


Орлов вытер кофе с губ, упомянул, что ему нужно в мужской туалет, и ушел. В дальнейшей жизни Рот никогда больше не стал бы насмехаться над понятием шестого чувства. Через несколько секунд после ухода Орлова Рот заметил изменение в тоне полировальной машины. Он вышел в коридор, чтобы взглянуть на это. Буфер стоял один, его щетки вращались, его мотор издавал единственный высокий вой.


Он увидел уборщицу, когда зашел позавтракать, — худощавую даму в комбинезоне с принтом, с бигудями в волосах и обернутым поверх них шарфом. Она отступила в сторону, чтобы дать ему пройти, затем продолжила свою тяжелую работу, не поднимая глаз. Теперь она ушла. В конце коридора дверь мужского туалета все еще мягко приоткрывалась.


Рот закричал: “Кролл!” во весь голос и помчался по коридору. Она стояла на коленях посреди пола мужского туалета, ее пластиковое ведро с чистящими средствами и тряпками для вытирания пыли было разлито вокруг нее. В руке у нее был "Зиг-Зауэр" с глушителем, который дастеры спрятали. В дальнем конце комнаты открылась дверь кабинки, и оттуда вышел Орлов. Стоящий на коленях убийца поднял пистолет.


Рот не говорил по-русски, но знал несколько слов. Он закричал “Стой!” во весь голос.


Она повернулась на коленях, Рот бросился на пол, раздался низкий звук, и Рот почувствовал ударные волны возле своей головы. Он все еще был на плитках, когда позади него раздался грохот, и он почувствовал, как вокруг него бьются новые волны реверберации. Закрытый туалет - это не место, где можно потерять "Магнум" 44-го калибра.


Позади него в дверном проеме стоял Кролл, сжимая кольт двумя руками. Не было необходимости во втором выстреле. Женщина лежала на спине на плитках, цветущее красное пятно соперничало с розами на ее комбинезоне. Позже они обнаружат настоящую Чарли связанной с кляпом во рту в ее доме в Хантингдоне.


Орлов все еще стоял у двери камеры, с побелевшим лицом.


“Еще игр!” - крикнул он. “Хватит игр ЦРУ!”


“Никаких игр”, - сказал Рот, расслабляясь. “Это была не игра. Это был КГБ”.


Орлов посмотрел еще раз и увидел, что темно-красная лужа, растекающаяся по плиткам, не была голливудским гримом. Не в этот раз.


Роту потребовалось два часа, чтобы обеспечить Орлову и остальной команде быстрый перелет обратно в Америку и обеспечить их немедленный перевод на ранчо. Орлов ушел с радостью, забрав с собой свою драгоценную коллекцию баллад. Когда транспортный самолет ВВС вылетел в Штаты, Рот взял свою машину и направился обратно в Лондон. Он был глубоко и горько разгневан.


Отчасти он винил себя. Он должен был понять, что после разоблачения Бейли Олконбери больше не мог считаться безопасным убежищем для Орлова. Но он был так занят вмешательством Маккриди, что это вылетело у него из головы. Каждый подвержен ошибкам. Если бы это был кто угодно, кроме Маккриди, Рот был бы на сто процентов убежден, что британцы ошибались и что Орлов говорил правду, но поскольку это был Маккриди, Рот все еще был готов уступить своему другу пятипроцентную вероятность того, что он был прав и что Бейли был натуралом.


Но мяч теперь твердо находился на площадке Маккриди. Он задавался вопросом, почему Бейли не предупредил Москву организовать убийство Орлова раньше, до того, как у полковника КГБ появился шанс назвать его имя. Возможно, он надеялся, что Орлов не назовет его имени, не располагал такой информацией. Это была ошибка Бейли. Каждый подвержен ошибкам.


Рот поехал в американское посольство. Оставалось сделать только одно, чтобы подтвердить утверждение о том, что Городов был настоящим перебежчиком, а Орлов - фальшивкой, и, следовательно, Бейли был чист, невиновный человек, ошибочно, но коварно подставленный. Маккриди пришлось бы вытащить Городова сейчас, чтобы Лэнгли мог поговорить с этим человеком напрямую и разобраться во всем раз и навсегда. Он подошел к своему столу, чтобы позвонить Маккриди в Сенчури Хаус.


Начальник его участка прошел мимо него в коридоре, прежде чем он подошел к своему столу.


“Да, кстати”, - сказал Билл Карвер. “Только что пришло кое-что, любезно предоставленное Century. Кажется, наши друзья в Кенсингтон Пэлас Гарденс что-то меняют. Их резидент Городов сегодня утром вылетел обратно в Москву. Это у тебя на столе ”.


Рот не звонил Маккриди. Он сидел за своим столом. Он был ошеломлен. Он также был оправдан — он, его старший инспектор и его Агентство, Он даже нашел в себе силы пожалеть Маккриди. Быть настолько неправым, быть так тщательно обманутым в течение четырех лет, должно быть, это сокрушительный удар. Что касается его самого, то он испытал странное облегчение, несмотря на то, что теперь должно было произойти. Теперь у него больше не было сомнений, ни малейших. Два события одного утра развеяли его последние сомнения. Старший инспектор был прав. То, что должно было быть сделано, должно было быть сделано.


Ему все еще было жаль Маккриди. Внизу, в Сенчури, они, должно быть, разнимают его на части, подумал он.


Они были — или, скорее, Тимоти Эдвардс был.


“Мне жаль, что приходится это говорить, Сэм, но это полное кровавое фиаско. Я только что переговорил с шефом, и полученная мудрость заключается в том, что теперь нам, возможно, придется всерьез задуматься о том, что Keepsake с самого начала был советской фабрикой ”.


“Он не был,” сказал Маккриди категорично,


“Так вы говорите, но имеющиеся доказательства указывают на явную возможность того, что наши американские кузены все поняли правильно, а нас обманули. Знаете ли вы, каковы перспективы этого?”


“Я могу догадаться”.


“Нам придется переосмыслить, переоценить каждую чертову вещь, которую Keepsake дал нам за четыре года. Это огромная задача. Хуже того, Кузены поделились всем этим, так что нам придется сказать им, чтобы они тоже передумали. Оценка ущерба займет годы. Помимо этого, это серьезное затруднение. Вождь недоволен.”


Сэм вздохнул. Так было всегда. Когда продукт Keepsake был "изюминкой месяца", запуск его был сервисной операцией. Теперь это была полностью вина Обманщика.


“Давал ли он вам какие-либо указания на то, что намеревается вернуться в Москву?”


“Нет”.


“Когда он должен был уволиться и перейти к нам?”


“Две, три недели”, - сказал Маккриди. “Он собирался сообщить мне, когда его ситуация станет безнадежной, а затем перепрыгнуть через забор”.


“Ну, он этого не сделал. Он ушел домой. Предположительно добровольно. Портовая стража сообщает, что он прошел через Хитроу без какого-либо принуждения. Теперь мы должны предположить, что Москва является его настоящим домом.


“А потом еще это проклятое дело Олконбери. Что на земле могло вселиться в тебя? Ты сказал, что это была проверка. Что ж, Орлов прошел его с честью. Эти ублюдки пытались убить его. Нам невероятно повезло, что никто не мертв, кроме убийцы. Это единственная вещь, которую мы не можем сказать Кузенам, никогда. Похороните это”.


“Я все еще не верю, что Keepsake был ‘согнутым’. ”


“Почему бы и нет? Он вернулся в Москву”.


“Возможно, чтобы забрать для нас последний чемодан с документами”.


“Чертовски опасен. Он, должно быть, сумасшедший. В его положении—”


“Верно. Возможно, ошибка. Но он такой. Много лет назад он пообещал привезти последнюю крупную партию товара, прежде чем приехать сюда. Я думаю, он вернулся за этим.”


“Есть какие-нибудь доказательства этого замечательного скачка веры?”


“Внутреннее чувство”.


“Внутреннее чувство!” - возразил Эдвардс. “Мы ничего не можем достичь, полагаясь на внутреннее чутье”.


“Колумб сделал. Не возражаете, если я увижусь с шефом?”


“Апеллируй к Цезарю, а? Всегда пожалуйста. Я не думаю, что вы получите какие-либо изменения ”.


Но Маккриди сделал. Сэр Кристофер внимательно выслушал его предложение, затем спросил: “А если предположить, что он все-таки лоялен Москве?”


“Тогда я узнаю в течение нескольких секунд”.


“Они могли бы забрать тебя”, - сказал Шеф.


“Я так не думаю. Мистер Горбачев, похоже, в данный момент не хочет дипломатической войны”.


“Он его не получит”, - категорично заявил Шеф. “Сэм, мы с тобой прошли долгий путь. Вернемся к Балканам, кубинскому ракетному кризису, первым дням Берлинской стены. Ты был чертовски хорош тогда, и ты все еще такой. Но, Сэм, возможно, я совершил ошибку, приведя тебя в Главный офис. Это работа для полевой команды ”.


“Keepsake не будет доверять никому другому. Ты это знаешь.”


Шеф вздохнул. “Верно. Если кто-то уходит, уходи ты. Это все?”


“Боюсь, что так”.


Шеф на мгновение задумался над этим. Потерять подарок на память было бы сокрушительным ударом. Если была десятая доля шанса, что Маккриди был прав и Городов все-таки не был подложным, Службе следовало попытаться вытащить его оттуда. Но политические последствия крупного скандала — Обманщика поймали с поличным в Москве — погубили бы его. Он вздохнул и отвернулся от окна.


“Хорошо. Сэм. Ты можешь идти. Но ты идешь один. На данный момент я никогда о вас не слышал. Ты предоставлен самому себе”.


Маккриди был готов пойти на эти условия. Он просто надеялся, что г-н Горбачев их не знал. Ему потребовалось три дня, чтобы составить свои планы.


На второй день Джо Рот позвонил Кэлвину Бейли.


“Кэлвин, я только что вернулся из Олконбери. Я думаю, нам следует поговорить ”.


“Конечно, Джо, заходи”.


“На самом деле, особой спешки нет. Почему бы тебе не позволить мне пригласить тебя на ужин завтра вечером?”


“А, ну что ж, это хорошая мысль, Джо. Но у нас с Гвен довольно плотный график. Сегодня я обедал в Палате лордов ”.


“Неужели?”


“Ага. С начальником штаба обороны”.


Рот был поражен. В Лэнгли Бейли был холоден, отстранен и настроен скептически. Выпустил его на свободу в Лондоне, и он был как ребенок в кондитерской. Почему бы и нет? Через шесть дней он был бы в безопасности через границу в Будапеште.


“Кэлвин, я знаю одну чудесную старую гостиницу вверх по Темзе в Итоне. Здесь подают замечательные морепродукты. Говорят, Генрих VIII отправлял Анну Болейн на лодке вверх по реке для тайных встреч с ней там.”


“Неужели? Настолько старый? Ладно, послушай, Джо, завтра вечером мы выступаем в Ковент-Гарден. Четверг ясный.”


“Верно. Четверг, Кэлвин. Ты понял это. Я буду возле твоей квартиры в восемь. Сегодня четверг.”


На следующий день Сэм Маккриди завершил свои приготовления и проспал то, что могло оказаться его последней ночью в Лондоне.


В четверг трое мужчин прилетели в Москву разными рейсами. Первым вошел раввин Бирнбаум. Он прилетел из Цюриха швейцарским рейсом. Сотрудник паспортного контроля в Шереметьево был из Управления пограничной охраны КГБ, молодой человек с волосами цвета кукурузы и холодными голубыми глазами. Он долго смотрел на раввина, затем обратил свое внимание на паспорт. Оно было американским, указывающим на то, что владельцем является некто Норман Бирнбаум, пятидесяти шести лет.


Будь паспортист постарше, он бы вспомнил те дни, когда в Москве, да и по всей России, было много ортодоксальных евреев, похожих на раввина Бирнбаума. Раввин был полным мужчиной в черном костюме с белой рубашкой и черным галстуком. Он носил густую седую бороду и усы. На его лице, увенчанном черной шляпой, его глаза были скрыты линзами такой толщины, что зрачки расплывались, когда мужчина всматривался, чтобы что-то разглядеть. Скрученные седые локоны свисали из-под ленты его шляпы по обе стороны лица. Лицо в паспорте было точно таким же, но без шляпы.


Виза была в порядке, выдана советским генеральным консульством в Нью-Йорке.


Офицер снова поднял глаза. “Цель вашего визита в Москву?”


“Я хочу ненадолго навестить своего сына. Он работает здесь в американском посольстве”.


“Минутку, пожалуйста”, - сказал офицер. Он встал и удалился. За стеклянной дверью было видно, как он консультировался со старшим офицером, который изучал паспорт. Ортодоксальные раввины были редкостью в стране, где последняя раввинская школа была упразднена десятилетиями ранее. Младший офицер вернулся.


“Подождите, пожалуйста”. Он жестом пригласил следующего в очереди подойти.


Были сделаны телефонные звонки. Кто-то в Москве ознакомился с дипломатическим списком. Старший офицер вернулся с паспортом и что-то прошептал младшему. По-видимому, в Экономическом отделе посольства США числился некий Роджер Бирнбаум. Однако в дипломатическом списке не было указано, что настоящий отец Роджера Бирнбаума уехал на пенсию во Флориду и в последний раз был в синагоге на бар-мицве своего сына двадцать лет назад. Раввину махнули рукой, чтобы он проходил.


Они все еще проверяли его чемодан на таможне. В нем была обычная смена рубашки, носков и шорт, еще один черный костюм, набор для мытья посуды и экземпляр Талмуда на иврите. Таможенник непонимающе пролистал его. Затем он отпустил раввина.


Раввин Бирнбаум сел в автобус Аэрофлота и поехал в центр Москвы, привлекая к себе несколько любопытных или насмешливых взглядов всю дорогу. Из здания конечной остановки он направился к отелю "Националь" на Манежной площади, зашел в мужской туалет, воспользовался писсуаром, пока не ушел единственный посетитель, и проскользнул в кабинку.


Растворитель для спиртовой жевательной резинки находился во флаконе его одеколона. Когда он вышел, он все еще был в темном пиджаке, но брюки с обрамлением теперь были средне-серыми. Шляпа была внутри чемодана, вместе с кустистыми бровями, бородой и усами, рубашкой и галстуком. Его волосы вместо седины были каштаново-каштановыми, а торс был прикрыт канареечно-желтым свитером-поло, который был у него под рубашкой. Он незамеченным покинул отель, взял такси, и его высадили у ворот британского посольства, на набережной напротив Кремля.


Двое ополченцев из МВД стояли на страже за воротами, на советской территории, и попросили его предъявить документы. Он показал им свой британский паспорт и улыбался молодому охраннику, пока его рассматривали. Молодой милиционер смутился и быстро вернул его обратно. Раздраженный, он жестом пригласил англичанина-гея на территорию его собственного посольства и выразительно поднял брови, обращаясь при этом к своему коллеге. Секундой позже англичанин исчез за дверями.


На самом деле, раввин Бирнбаум не был ни раввином, ни американцем, ни геем. Его настоящее имя было Дэвид Торнтон, и он был одним из лучших гримеров в британских фильмах. Разница между гримом для сцены и тем, который необходим для фильмов, заключается в том, что на сцене яркий свет и значительное расстояние от аудитории. В фильмах тоже есть освещение, но камере, возможно, придется работать с плотным крупным планом, в нескольких дюймах от лица. Поэтому макияж для фильма должен быть более тонким, более реалистичным.


Дэвид Торнтон много лет проработал в Pinewood Studios, где на него всегда был спрос. Он также был одним из того корпуса экспертов, к которым британская секретная разведывательная служба, кажется, удивительно способна прибегнуть, когда это необходимо.


Второй человек, прибывший в Москву, прилетел прямо из Лондона самолетом British Airways. Это был Денис Гонт, выглядевший точь-в-точь как он сам, за исключением того, что его волосы были седыми и он выглядел лет на пятнадцать старше своего реального возраста. К его левому запястью был незаметно прикреплен тонкий кейс-атташе, и он носил синий галстук с изображением борзой собаки, знака одного из Корпусов королевских посланников.


Во всех странах есть дипломатические курьеры, которые проводят свою жизнь, перевозя документы из посольства в посольство и обратно домой. На них распространяются обычаи Венского договора как на дипломатический персонал, и их багаж не досматривается. Паспорт Гонта был на другое имя, но он был британским и полностью действительным. Он предъявил его, и ему махнули рукой, чтобы он прошел все формальности.


Его встретил "Ягуар" из посольства, и его сразу же отвезли в здание посольства, куда он прибыл через час после Торнтона. Затем он смог передать Торнтону все инструменты для работы визажиста, которые тот привез в своем собственном чемодане.


Третьим, кто прибыл, был Сэм Маккриди, рейсом Finnair из Хельсинки. У него тоже был действительный британский паспорт на вымышленное имя, и он тоже был замаскирован. Но в духоте самолета что-то пошло не так.


Его рыжий парик съехал немного набок, и из-под него виднелась прядь более темных волос. Спиртовая жвачка, на которой сохранился один уголок его таких же рыжих усов, казалось, расплавилась так, что кусочек усов оторвался от его верхней губы.


Сотрудник паспортного контроля уставился на фотографию в паспорте и обратно на мужчину перед ним. Лица были те же самые — волосы, усы и все остальное. Нет ничего противозаконного в том, чтобы носить парик, даже в России; многие лысые мужчины носят его. Но усы, которые отклеиваются? Сотрудник паспортного контроля, не тот, который видел раввина Бирнбаума — поскольку Шереметьево - большой аэропорт, — также проконсультировался со старшим офицером, который смотрел в одностороннее зеркало.


Из-за того же зеркала несколько раз щелкнула камера, были отданы приказы, и несколько человек перешли из режима ожидания в режим полной боевой готовности. Когда Маккриди вышел из вестибюля, его ждали два автомобиля "Москвич" без опознавательных знаков. Его тоже забрала машина британского посольства, более дешевая, чем "Ягуар", и отвезла в посольство, сопровождаемая всю дорогу двумя машинами КГБ, которые отчитывались перед своим начальством во Втором главном управлении.


Ближе к вечеру фотографии странного посетителя прибыли в Язенево, штаб-квартиру подразделения внешней разведки КГБ, Первого главного управления. Они оказались на столе заместителя начальника, генерала Вадима Васильевича Кирпиченко. Он уставился на них, прочитал прилагаемый отчет о парике и уголке усов и отнес их в фотолабораторию.


“Посмотри, сможешь ли ты снять парик и усы”, - приказал он. Техники приступили к работе с аэрографом.


Когда генерал Кирпиченко увидел конечный результат, он чуть не рассмеялся вслух. “Будь я проклят”, - пробормотал он. “Это Сэм Маккриди”.


Он проинформировал Второе главное управление, что его собственные люди немедленно возьмут "хвост" на себя. Затем отдал свои приказы: “Двадцать четыре часа в сутки. Если он установит контакт, заберите их обоих. Если он делает коллекцию из капли, подберите его. Если он пукнет в направлении мавзолея Ленина, подберите его”.


Он положил трубку и еще раз прочитал данные из паспорта Маккриди. Предполагалось, что он специалист по электронике из Лондона через Хельсинки, приехал проверить посольство на наличие подслушивающих устройств, обычная рутинная работа.


“Но что, черт возьми, ты на самом деле здесь делаешь?” он спросил фотографию, смотрящую со своего стола.


В посольстве на набережной Маккриди, Гонт и Торнтон обедали одни. Посол был не очень доволен приемом трех таких гостей, но запрос поступил из Кабинета министров, и его заверили, что срыв продлится всего двадцать четыре часа. Что касается его превосходительства, то чем скорее эти ужасные призраки исчезнут, тем лучше.


“Надеюсь, это сработает”, - сказал Гонт за кофе. “Русские чрезвычайно хорошо играют в шахматы”.


“Верно”, - серьезно сказал Маккриди. “Завтра мы узнаем, насколько хороши они в трюке с тремя картами”.


## Глава 6


Ровно без пяти восемь теплым июльским утром седан Austin Montego без опознавательных знаков выехал из ворот посольства Великобритании в Москве и проехал по мосту через Москву-реку в направлении центра города.


Согласно отчету КГБ, Сэм Маккриди был за рулем, ехал один. Хотя его рыжий парик и усы теперь были безупречно на месте, они были хорошо видны наблюдателям за ветровыми стеклами их нескольких автомобилей. В то время были сделаны снимки с помощью телеобъектива, и еще несколько были получены в течение дня.


Британский агент осторожно проехал по Москве и выехал в Парк технологических достижений к северу от города. По дороге он предпринял несколько попыток избавиться от любого хвоста, который у него мог быть, но ему это не удалось. Он даже не заметил хвоста. КГБ использовал шесть машин, каждая из которых подрезала другую, так что ни одна машина никогда не отставала от Монтего более чем на несколько сотен ярдов.


Войдя в огромный парк, сотрудник SIS оставил свою машину и пошел пешком. Две машины КГБ остались на стоянке рядом с припаркованным "Монтего". Экипажи остальных четырех спустились и рассредоточились веером между научными экспонатами, пока англичанин не оказался со всех сторон окутан невидимым экраном.


Он купил мороженое и большую часть утра просидел на скамейке, притворяясь, что читает газету, часто поглядывая на часы, как будто ожидая, что кто-то появится. Никто не знал, кроме пожилой дамы, которая спросила его о времени. Он молча показал ей свои часы, она прочитала время, поблагодарила его и пошла дальше.


Она была незамедлительно взята под стражу, обыскана и допрошена. К следующему утру КГБ убедился, что она была пожилой дамой, которая хотела узнать, который час. Продавец мороженого также был задержан.


Вскоре после двенадцати агент из Лондона достал из кармана пакет с бутербродами и медленно съел их. Закончив, он встал, выбросил оберточную бумагу в корзину для мусора, купил еще одно мороженое и снова сел.


Корзина для мусора находилась под наблюдением, но никто не забирал обертки, пока не прибыла команда по гигиене парка со своей тележкой, чтобы опорожнить корзину. Обертки были изъяты КГБ и подвергнуты интенсивному судебно-медицинскому анализу. Тесты включали тесты на невидимую надпись, микроточки и микропленку, спрятанную между двумя слоями бумаги. Ничего не было найдено. Однако были обнаружены следы хлеба, масла, огурца и яйца.


Задолго до этого, сразу после часа дня, лондонский агент встал и покинул парк на своей машине. Его первое свидание явно сорвалось. Он пошел, по-видимому, на вторую или запасную встречу, в магазин "Березка", где продавалась твердая валюта. Два агента КГБ вошли в магазин и задержались среди полок, чтобы посмотреть, оставит ли англичанин сообщение среди предлагаемых там эксклюзивных товаров или заберет его. Если бы он совершил покупку, он был бы арестован, согласно приказу, на том основании, что его покупка, вероятно, содержала сообщение и что магазин использовался как почтовый ящик для просроченных писем. Но он не сделал никаких покупок и был оставлен в покое.


Выйдя из магазина, он поехал обратно в британское посольство. Десять минут спустя он снова уехал, на этот раз сидя на заднем сиденье "Ягуара", которым управлял шофер посольства. Когда "Ягуар" выехал из города, направляясь в аэропорт, лидера группы наблюдателей соединили напрямую с генералом Кирпиченко.


“Он сейчас приближается к вестибюлю, товарищ генерал”.


“Он не вступал ни в какие контакты? Вообще какой-нибудь?”


“Нет, товарищ генерал. Кроме пожилой дамы и продавца мороженого — сейчас оба под стражей — он ни с кем не разговаривал, и никто не разговаривал с ним. Его выброшенные газеты и обертки от сэндвичей находятся в нашем распоряжении. В остальном он ни к чему не прикасался”.


“Это прерывание миссии”, - подумал Кирпиченко. “Он вернется. И мы будем ждать ”.


Он знал, что Маккриди под видом техника британского министерства иностранных дел имел при себе дипломатический паспорт.


“Отпусти его”, - сказал он. “Следите за тем, чтобы вас не пропустили в вестибюль аэропорта. Если такового нет, проводите его через зал вылета в самолет”.


Позже генерал изучал сделанные его командой телеобъективные снимки Маккриди в Монтего и в парке, требовал большой микроскоп, смотрел еще раз, выпрямлялся с порозовевшим от гнева лицом и кричал: “Вы, тупые придурки, это не Маккриди”.


В десять минут девятого утра того же дня "Ягуар", за рулем которого находился Барри Мартинс, начальник отделения SIS в Москве, выехал из посольства и степенно поехал в старый район Арбат, где улицы узкие и по бокам стоят элегантные дома давно ушедших в преуспевающих торговцев. Единственный "Москвич" пристроился в хвост, но это было чисто рутинно. Британцы называли этих агентов КГБ, которые следовали за ними по всей Москве, выполняя одну из самых скучных обязанностей в жизни, "вторыми одиннадцатью”. "Ягуар" бесцельно колесил по Арбату. Мужчина за рулем время от времени останавливался на обочине, чтобы свериться с картой города.


В двадцать минут девятого из посольства выехал седан "Мерседес". За рулем, в синей куртке и фуражке с козырьком, был шофер посольства. Никто не посмотрел назад, поэтому никто не увидел другую фигуру, низко пригнувшуюся к полу и укрытую одеялом. Другой Москвич пристроился сзади.


Въезжая в район Арбата, "Мерседес" проехал мимо припаркованного "Ягуара". В этот момент Мартинс, все еще сверяясь со своей картой города, принял решение и съехал с обочины, заняв место между "мерседесом" и следующим "Москвичом". Теперь конвой состоял из "Мерседеса", "Ягуара" и двух "москвичей", выстроившихся в ряд за кормой.


"Мерседес" въехал на узкую улицу с односторонним движением, за ним последовал "Ягуар", у которого затем возникли проблемы с двигателем, он закашлял, забулькал, накренился и остановился. Два москвича столпились за ним, высыпая агентов КГБ. Мартинс щелкнул фиксатором капота, выбрался наружу и поднял капот. Его сразу же окружили протестующие мужчины в кожаных куртках.


"Мерседес" исчез на улице и завернул за угол. Москвичей позабавило, что они собрались на узких тротуарах, чтобы услышать, как водитель Jaguar говорит руководителю группы КГБ: “Теперь посмотри сюда, мой хороший. Если ты думаешь, что сможешь заставить этого ублюдка работать, ты действуешь прямо сейчас ”.


Ничто так не развлекает москвича, как вид чекистов, устраивающих беспорядок. Один из сотрудников КГБ вернулся в свою машину и включил радио.


Проезжая Арбат, Дэвид Торнтон за рулем "Мерседеса" получил указания от Сэма Маккриди, который вылез из-под одеяла и давал указания, совершенно не маскируясь и выглядя точь-в-точь как он сам.


Двадцать минут спустя, на пустынной дороге, скрытой деревьями в центре парка Горького, "Мерседес" остановился. В задней части Маккриди оторвал пластинку для компакт-диска, которая была закреплена быстросъемным замком, и наклеил новый номерной знак, подготовленный с помощью прочного клея с одной стороны, поверх британского номера. Торнтон сделал то же самое на переднем плане. Маккриди достал из багажника коробку с косметикой Торнтона и забрался на заднее сиденье. Торнтон сменил свою жесткую синюю кепку с козырьком на более русскую черную кожаную кепку и вернулся за руль.


В восемнадцать минут десятого полковник Николай Городов пешком вышел из своей квартиры на Шаболовской улице и направился в сторону площади Дзердзинского и штаб-квартиры КГБ. Он выглядел изможденным и бледным; причина вскоре появилась у него за спиной. Двое мужчин вышли из дверного проема и, не претендуя на деликатность, заняли позицию позади него.


Он проехал двести ярдов, когда черный "Мерседес" подъехал к обочине рядом с ним и не отставал. Он услышал шипение опускающегося электрического стекла, и голос произнес по-английски: “Доброе утро, полковник. Идешь моей дорогой?”


Городов остановился и вытаращил глаза. В рамке окна, защищенный задними занавесками от двух агентов КГБ, живших выше по улице, был Сэм Маккриди. Городов был ошеломлен, но не торжествовал.


“Это, - подумал Маккриди, - тот взгляд, который я хотел увидеть”.


Городов пришел в себя и сказал достаточно громко, чтобы услышали хорьки из КГБ: “Спасибо, товарищ. Как ты добр”.


Затем он сел в машину, которая умчалась. Двое сотрудников КГБ остановились на три секунды — и проиграли. Причина, по которой они остановились, заключалась в том, что на номерных знаках Mercedes были буквы MOC, а затем две цифры.


Исключительно эксклюзивные номерные знаки MOC принадлежат только членам Центрального комитета, и только смелый солдат КГБ осмеливается останавливать или преследовать человека из Центрального комитета. Но они записали номер и лихорадочно использовали свои ручные коммуникаторы, чтобы сообщить об этом в головной офис.


Мартинс сделал правильный выбор. Конкретные регистрационные номера на том Мерседесе принадлежали кандидату в члены Политбюро, который случайно оказался на Дальнем Востоке, где-то недалеко от Хабаровска. Потребовалось четыре часа, чтобы найти его и узнать, что у него была "Чайка", а не "Мерседес", и что она находится в безопасном гараже в Москве. К тому времени было слишком поздно; "Мерседес" вернулся в ливрее британского посольства, на его вымпеле весело развевался "Юнион Джек".


Городов откинулся на спинку сиденья, его мосты теперь полностью сожжены позади него.


“Если вы давний советский "крот", то я мертв”, - заметил Маккриди.


Городов обдумал это. “И если ты - многолетний советский крот, - ответил он, - тогда я мертв”.


“Почему ты вернулся?” - спросил Маккриди.


“Как оказалось, ошибка”, - сказал Городов. “Я обещал тебе кое-что, и я обнаружил, что не могу узнать это в Лондоне. Когда я даю свое слово, мне нравится его держать. Затем Москва вызвала меня обратно для срочных консультаций. Ослушаться означало бы немедленно перейти на сторону Запада. Никакое оправдание моего не возвращения не было бы принято. Я думал, что смогу приехать на одну неделю, узнать, что мне нужно, и мне разрешат вернуться в Лондон. Только когда я попал сюда, я узнал, что было слишком поздно. Я был под глубоким подозрением, моя квартира и офис прослушивались, за мной повсюду следили, мне запрещали выходить в Язенево, я был прикован к бессмысленной работе в Центре Москвы. Кстати, у меня есть кое-что для тебя.”


Он открыл свой атташе-кейс и передал Маккриди тонкую папку. В папке было пять листов, на каждом - фотография и имя. Под первой фотографией был Дональд Маклин, а под второй - Гай Берджес. Оба крота к тому времени были мертвы и похоронены в приемной Москве. На третьем листе было изображено знакомое лицо и имя Кима Филби, который тогда был еще жив в Москве. У четвертого были тонкие, аскетичные черты лица и имя Энтони Блант, который затем был опозорен в Англии. Маккриди перевернул пятую страницу.


Фотография была очень старой. На нем был изображен худощавый молодой человек с растрепанными волнистыми волосами и в больших совиных очках. Под фотографией было два слова. Джон Кэрнкросс. Маккриди откинулся назад и вздохнул.


“Черт возьми, он все это время”.


Он знал это имя. Кэрнкросс был высокопоставленным государственным служащим во время и после войны, высокопоставленным, несмотря на свою молодость. Он служил в самых разных должностях — личным секретарем министра военного кабинета лорда Хэнки; в радиотехнической разведке в Блетчли-парке, в казначействе и военном министерстве. В конце сороковых у него был доступ к ядерным секретам. В начале пятидесятых он попал под подозрение, ничего не признал и был освобожден. Доказать ничего не удалось, поэтому ему разрешили перейти в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию в Риме. К 1986 году он был на пенсии во Франции.


Пятый мужчина. Кипсейк выполнил свое обещание. Тридцатипятилетняя охота закончилась, и больше не нужно обвинять невинных людей.


“Сэм”, - мягко спросил Городов, - “Куда именно мы направляемся?”


“Мой гороскоп, ” ответил Маккриди, - говорит, что сегодня я должен отправиться на запад. И твой тоже”.


Торнтон снова припарковался среди деревьев парка Горького, поменялся местами с одним из мужчин сзади и отправился на работу. Другой мужчина сидел впереди, притворяясь водителем. Никто не стал бы вмешиваться в лимузин члена Центрального комитета, даже если бы они его видели. Старшие члены партии всегда закрывали заднюю часть своих автомобилей внутренними шторками, и сейчас они были задернуты. Торнтон воздействовал на своего клиента — он всегда называл тех, кого выдумал, своими клиентами, — при солнечном свете, который просачивался сквозь занавески.


Дальше пошла тонкая надувная нижняя часть, чтобы придать более стройному мужчине крепкую фигуру рабби Бирнбаума. Затем белая рубашка, черные брюки, галстук и пиджак. Торнтон прикрепил густую седую бороду и усы, покрасил волосы клиента в тот же цвет и прикрепил к его вискам вьющиеся седые локоны ортодоксального раввина. С добавлением черной шляпы и одной рукоятки для рук раввин Бирнбаум был воссоздан точно таким, каким он прибыл накануне, за исключением того, что это был другой человек. Наконец, автомобиль был заменен обратно на автомобиль британского посольства.


Раввина высадили у входа в отель "Националь", где он плотно пообедал, расплатился долларами США и после обеда взял такси до аэропорта. Он был забронирован на дневной рейс в Лондон, в его билете было указано, что он летел с пересадкой в Нью-Йорке.


Торнтон загнал машину обратно на территорию британского посольства, а другой его клиент скорчился под ковриком на заднем сиденье. Он почти сразу же снова принялся за работу, надев такой же рыжий парик и усы, нацепив тональные кремы, красители, тонированные контактные линзы и покрасив зубы. Через десять минут после того, как Денис Гонт, разгоряченный и зудящий под рыжим париком, который он весь день носил на благо КГБ, уехал обратно в своем "Монтего", другой мужчина уехал в аэропорт на "Ягуаре", за рулем которого был настоящий шофер. В течение часа Торнтон, превратившийся в посланника королевы, был лично доставлен в Шереметьево Барри Мартинсом.


Раввин привлек обычные любопытные взгляды, но его документы были в порядке, и его пропустили через формальности за пятнадцать минут в зал вылета. Он сидел и читал свой Талмуд, время от времени неразборчиво бормоча молитвы.


Мужчину в рыжем парике и с усами практически сопроводили до дверей зала вылета, настолько многочисленной была команда КГБ, пытавшаяся убедиться, что он не передал и не получил сообщение или посылку.


Последним прибыл посланник королевы, его атташе-кейс был прикован цепью к левому запястью. На этот раз драгоценная рабочая шкатулка Торнтона была в его собственном чемодане; ему не нужно было, чтобы кто-то нес ее за него, поскольку его чемодан нельзя было обыскать.


Денис Гонт остался внутри посольства. Три дня спустя он будет эксфильтрирован, когда другой сотрудник SIS, выдававший себя за посыльного, въедет в Москву и передаст Гонту паспорт на то же имя, что и его собственное — Мейсон. Точно в один и тот же момент два масона проходили через контроль в разных точках вестибюля, и British Airways была бы проинформирована о том, чтобы посадить двух масонов по цене одного.


Но в тот день пассажиры до Лондона были доставлены вовремя, и рейс British Airways покинул воздушное пространство СССР в пять пятнадцать. Вскоре после этого раввин неуклюже поднялся на ноги, спустился к месту для курения и сказал мужчине в рыжем парике и усах: “Николай, друг мой, ты сейчас на Западе”.


Затем Сэм Маккриди купил шампанское для них обоих и для Посланника королевы. Афера сработала, потому что Маккриди заметил, что он, Гаунт и Городов были одного роста и телосложения.


Благодаря выигрышу во времени, вызванному полетом на запад, они приземлились в Хитроу сразу после семи. Команда из Century House, предупрежденная Мартинсом из Москвы, была там, чтобы встретить их. Когда они покидали самолет, их окутали и унесли.


В качестве уступки Тимоти Эдвардс разрешил Маккриди пригласить Николая Городова на вечер в его собственную квартиру в Абингдон Виллас.


“Боюсь, полковник, настоящий разбор полетов должен начаться утром. Был подготовлен очень приятный загородный дом. Вы ни в чем не будете нуждаться, уверяю вас ”.


“Благодарю тебя. Я понимаю”, - сказал Городов.


Было сразу после десяти вечера, когда прибыл Джо Рот, вызванный телефонным звонком Маккриди. Он обнаружил двух тяжеловесов SIS в коридоре и еще двоих в коридоре возле скромной квартиры Маккриди, что его удивило.


Маккриди ответил на его звонок в дверь, появившись в слаксах и свитере, со стаканом виски в руке.


“Спасибо, что пришел, Джо. Заходи. Есть кое-кто, с кем я давно хотел тебя познакомить. Ты никогда не узнаешь, насколько сильно.”


Он провел меня в гостиную. Мужчина у окна повернулся и улыбнулся.


“Добрый вечер, мистер Рот”, - сказал Городов. “Рад наконец с вами познакомиться”.


Рот стоял, словно парализованный. Затем он плюхнулся в кресло и взял предложенный Маккриди виски. Городов сел напротив Рота.


“Вам лучше рассказать это”, - сказал Маккриди русскому. “Ты знаешь это лучше, чем я”.


Русский потягивал свой напиток, размышляя, с чего начать.


“Проект "Потемкин" стартовал восемь лет назад”, - сказал он. “Первоначальная идея исходила от младшего офицера, но генерал Дроздов воспринял ее лично. Это стало его личным детищем. Целью было разоблачить старшего офицера ЦРУ как советскую подложную организацию, но таким убедительным образом и с таким количеством явно неопровержимых доказательств, что никого нельзя было разумно не обмануть.


“Долгосрочной целью было посеять многолетнюю вражду внутри Агентства и, таким образом, разрушить моральный дух среди сотрудников на десятилетие и разрушить отношения с SIS в Британии.


“Сначала ни один конкретный офицер не был целью, но после того, как было рассмотрено с полдюжины, выбор пал на Кэлвина Бейли. Для этого было две причины. Во-первых, мы знали, что его не очень любили в Агентстве из-за его личных манер. Во-вторых, он служил во Вьетнаме, подходящем месте для возможной вербовки.


“Кэлвин Бейли был замечен как агент ЦРУ во Вьетнаме чисто по заведенному порядку. Вы знаете, что все мы пытаемся идентифицировать сотрудников друг друга, и когда мы это делаем, их перемещения и продвижение по карьерной лестнице тщательно фиксируются. Иногда отсутствие продвижения по службе может посеять недовольство, которым может воспользоваться хитрый рекрутер. Ну, это вы знаете — мы все это делаем.


“Также как и ЦРУ, КГБ ничего не выбрасывает на ветер. Каждый крошечный кусочек информации, каждый фрагмент, тщательно сохраняется. Прорыв Дроздова произошел, когда он в очередной раз изучал материал, поступивший к нам от вьетнамцев после окончательного падения Сайгона в 1975 году. Большая часть ваших бумаг была сожжена, но в суматохе некоторые уцелели. В одном упоминался некий Нгуен Ван Трок, который работал на американцев.


“Эта статья стала концом для Ван Трока. Его и его двоюродного брата подобрали — им не удалось сбежать. Двоюродный брат был казнен, но Ван Трока, хотя и подвергали жестоким допросам в течение многих месяцев, в конце концов отправили в трудовой лагерь для рабов Северного Вьетнама. Именно там Дроздов нашел его, все еще живого в 1980 году. Под пытками он признался, что работал на Кэлвина Бейли внутри Вьетконга.


“Правительство Ханоя согласилось сотрудничать, и фотосессия была организована. Ван Трока забрали из лагеря, откормили хорошей едой и одели в форму полковника разведывательного подразделения Ханоя. Фотографии были сделаны, когда он пил чай с другими офицерами сразу после вторжения в Камбоджу. Были использованы три отдельных чайных сервиза, все ханойские агенты, а затем отправлены на Запад с их фотографиями. После этого Ван Трок был ликвидирован.


“Один из стюардов выдавал себя за лодочника и с гордостью демонстрировал свою собственность любому британскому офицеру в Гонконге, который хотел на нее взглянуть. В конце концов, это было конфисковано и отправлено в Лондон - как и планировалось ”.


“Мы послали копию в Лэнгли, ” сказал Маккриди, “ просто из вежливости. Казалось, что это не имело никакой ценности ”.


“Дроздов уже знал, что Бейли был вовлечен в программу ”Феникс"", - продолжил Городов. “Он был замечен нашим резидентом в Сайгоне, человеком, выдававшим себя за шведского импортера спиртных напитков для иностранного сообщества. И Дроздов узнал, что Бейли был в My Lai, когда Бейли давал показания в военном суде по делу этого молодого офицера. Вы очень откровенны со своими публичными записями в Америке. КГБ жадно обыскивает их.


“В любом случае, казалось, что вероятный сценарий смены лояльности в Бейли был разработан. Его визит в Токио в 1970 году был замечен и отмечен — чисто рутинный. Дроздову нужно было только проинформировать Орлова о том, что он, сам Дроздов, был в Токио в определенный день, чтобы взять на себя руководство американским ренегатом ЦРУ, и когда вы проверили — вуаля — те же даты. Конечно, Дроздова там вообще не было в 1970 году. Это было добавлено позже.


“С этого момента дело против Бейли выстраивалось кирпичик за кирпичиком. Петр Орлов был выбран в качестве агента по дезинформации примерно в 1981 году; с тех пор он проходит обучение и репетиции. Урченко, когда он по глупости вернулся и перед смертью предоставил ценную информацию о том, как именно вы, американцы, обращаетесь с перебежчиками. Орлов мог подготовиться, чтобы избежать ловушек, обойти детектор лжи и всегда говорить вам то, что вы хотели услышать. Не слишком много, но достаточно, чтобы, когда вы проверите это, оно подошло.


“После того, как Дроздов выбрал Бейли в качестве жертвы, Бейли попал под пристальное внимание. Куда бы он ни пошел, это было замечено. После того, как он повысился в звании и начал ездить в Европу и другие места, чтобы посещать отдаленные станции, у него появились банковские счета. Бейли был замечен в европейском городе, и немедленно был открыт банковский счет, всегда на имя, которое он мог выбрать, например, на имя замужней сестры его жены или его бабушки по материнской линии.


“Дроздов подготовил актера, точную копию Бейли, который в любой момент мог вылететь и открыть эти счета, чтобы банковский кассир позже признал Бейли клиентом. Позже на эти счета были переведены крупные суммы, всегда наличными и всегда человеком с сильным центральноевропейским акцентом.


“Информация, почерпнутая из различных источников — пустых разговоров, радиоперехватов, прослушивания телефонных разговоров, технических публикаций (а некоторые из ваших американских технических публикаций невероятно откровенны) — была приписана Бейли. Прослушиваются даже разговоры в вашем собственном посольстве в Москве — вы знали об этом? Нет? Что ж, подробнее об этом позже.


“Что сделал Дроздов, так это изменил даты. Секретные разведданные, о которых мы узнали только в начале восьмидесятых, были, по словам Орлова, получены в середине семидесятых и приписаны Кэлвину Бейли. Все это ложь, но хитрость. И, конечно, Орлов все это запомнил.


“Триумфы, одержанные КГБ над ЦРУ, приписывались Бейли. Провалившиеся операции ЦРУ приписывались Бейли. И всегда даты менялись так, чтобы все выглядело так, как будто мы узнали раньше, чем могли бы — то есть без предателя из ЦРУ.


“Но два года назад Дроздову все еще чего-то не хватало. Ему нужны были сплетни из Лэнгли, прозвища, известные только внутри здания — ваше собственное профессиональное имя Хейз, мистер Рот. Затем Эдвард Говард перебежал в Россию, и все это досталось Дроздову. Он мог бы даже назвать доселе неизвестные успехи, достигнутые Бейли, и отрепетировать Орлова, чтобы тот сказал, что они получили разрешение КГБ на продвижение своего агента, Сокола-Перепелятника. Конечно, эти успехи не были допущены Москвой — они с трудом были достигнуты Бейли.


“Наконец, Орлову разрешили прийти, причем таким странным образом, что позже он мог заявить, что боялся, что Ястреб-Перепелятник остановит его и предаст, если он поступит иначе. По той же причине ему пришлось обратиться к американцам, а не к британцам. Британцы расспросили бы его о других вещах.


“Затем он пришел и донес на двух агентов КГБ как раз перед тем, как их ликвидировали. Все это было заранее. Но все выглядело так, как будто в Вашингтоне произошла утечка информации, которая передала подробности его отчета в Москву. Когда клиент был готов заглотить наживку, он, наконец, признался в новостях о советском "кроте" на высоком уровне в ЦРУ. Нет?”


Рот кивнул. Он выглядел изможденным. “То покушение на Орлова в Олконбери. Почему?” он спросил.


“Это Дроздов перестраховался. Он, конечно, не знал обо мне. Он просто хотел собрать побольше улик. Убийца была одной из лучших — очень опасная дама. Ее проинструктировали ранить, а не убивать, а затем совершить побег.”


В комнате воцарилась тишина. Джо Рот уставился на свой напиток. Затем он поднялся. “Я должен идти”, - коротко сказал он.


Маккриди вышел с ним в коридор и спустился по лестнице. В зале он похлопал американца по спине.


“Не унывай, Джо. Черт возьми, все в этой игре совершают ошибки. В прошлом моя фирма производила несколько действительно красивых изделий. Посмотри на светлую сторону. Ты можешь вернуться в посольство и телеграфировать директору ЦРУ, что все улажено. Бейли вне подозрений ”.


“Думаю, я прилечу обратно и скажу ему сам”, - пробормотал Рот и ушел.


Маккриди проводил его до дверей здания, озадаченный молчанием своего друга. Когда он вернулся к двери своей квартиры, двое телохранителей расступились, чтобы пропустить его, и закрыли ее за ним. В гостиной он обнаружил Городова, который сидел, уставившись в "Ивнинг Стандард", которую он просматривал, пока ждал. Не говоря ни слова, он перебросил его через стол и указал на серию абзацев на пятой странице.


Полицейские водолазы сегодня извлекли тело американского туриста из Темзы у шлюза Теддингтон. По словам официального представителя, тело, как полагают, попало в воду где-то недалеко от Итона вчера вечером. Убитый был опознан как некто Кэлвин Бейли, американский государственный служащий, находящийся в отпуске в Лондоне.


По данным посольства США, мистер Бейли был на ужине в Итоне со своим другом, вторым секретарем посольства. После ужина мистер Бейли почувствовал слабость и вышел подышать свежим воздухом. Его друг остался, чтобы оплатить счет. Когда он вышел, чтобы присоединиться к мистеру Бейли, он не смог его найти. Прождав час, он предположил, что мистер Бейли решил вернуться в Лондон один. Когда телефонный звонок доказал, что это не так, друг обратился в итонскую полицию. В темноте был произведен обыск города, но безрезультатно.


Этим утром представитель полиции Итона сказал, что, по-видимому, мистер Бейли прогуливался по буксирной дорожке и в темноте поскользнулся и упал. Мистер Бейли не был пловцом. Миссис Оуэн Бейли был недоступен для комментариев. Она остается под действием успокоительных в съемной квартире пары.


Маккриди отложил газету и уставился на дверь.


“Ах ты ублюдок, ” прошептал он, “ ты бедный кровавый ублюдок”.


Джо Рот вылетел первым утренним рейсом в Вашингтон и отправился в особняк в Джорджтауне. Он подал в отставку, вступившую в силу двадцать четыре часа спустя. Он ушел из DCI более мудрым и наказанным человеком. Прежде чем уйти, он обратился с одной просьбой. Старший инспектор удовлетворил это.


Рот добрался до ранчо очень поздно той ночью.


Полковник Орлов все еще не спал, один в своей комнате, играя в шахматы против миникомпьютера. Он был хорош, но компьютер был лучше. Компьютер играл белыми фигурами; у Орлова были другие, которые были не черными, а темно-красными. На магнитофоне проигрывался альбом Seekers 1965 года.


Кролл вошел первым, отступил в сторону и занял позицию у стены. Рот последовал за ним и закрыл за собой дверь. Орлов поднял озадаченный взгляд.


Кролл уставился на него пустыми глазами, лицо ничего не выражало. У него была выпуклость под левой подмышкой. Орлов понял это и вопросительно посмотрел на Рота. Никто из них не произнес ни слова. Рот просто уставился на него очень холодными глазами. Недоумение Орлова схлынуло, и его место заняло смиренное осознание. Никто не произнес ни слова.


Чистый, звонкий голос Джудит Дарем заполнил комнату.


Прощай, мой собственный истинный возлюбленный,


Это будет наше последнее прощание. ...


Рука Кролла переместилась вбок, к магнитоле.


Ибо карнавал окончен. ...


Палец Кролла нажал кнопку “Выкл.”, и воцарилась тишина. Орлов произнес одно слово, едва ли не первое по-русски с тех пор, как приехал в Америку. Он сказал: “Кто?” Это означает “Кто?”


Рот сказал: “Городов”.


Это было как удар в живот. Орлов закрыл глаза и покачал головой, как будто не веря.


Он посмотрел на доску перед собой и положил кончик указательного пальца поверх короны своего короля. Он толкнул. Красный король завалился набок и упал, признание шахматиста в капитуляции. Цена за невесту была заплачена и принята, но свадьбы не будет. Красный король перекатился один раз и остался лежать неподвижно.


Кролл вытащил свой пистолет.


“Пойдем”, - сказал он.


Затем полковник Петр Александрович Орлов, очень храбрый человек и патриот, поднялся и ушел во тьму, чтобы встретиться с могущественным Богом, который создал его.


Интерлюдия


“Что ж, теперь все это очень хорошо, Денис, и очень впечатляет ”, - сказал Тимоти Эдвардс, когда правление вновь собралось в среду утром. ”Но мы должны спросить себя: понадобятся ли эти замечательные таланты когда-нибудь в будущем?”


“Мне кажется, я не совсем понимаю тебя, Тимоти”, - сказал Денис Гонт.


Сэм Маккриди откинулся на спинку стула, насколько ему позволяла прямая спинка, и позволил им бубнить дальше. Они говорили о нем так, как будто он уже стал предметом мебели, чем-то из прошлого, темой для обсуждения во время подачи портвейна в клубе.


Он посмотрел на ярко-голубое небо летнего дня за окнами. Там был целый мир, другой мир, к которому ему вскоре предстояло присоединиться и в котором ему пришлось бы прокладывать свой путь без членства в собственной маленькой группе сверстников, офицеров разведки, среди которых он прожил большую часть своей взрослой жизни.


Он подумал о своей жене. Если бы она все еще была жива, он хотел бы уединиться с ней, найти маленький коттедж у моря в Девоне или Корнуолле. Иногда ему снилась его собственная маленькая рыбацкая лодка, покачивающаяся в окруженной каменными стенами гавани, защищенная от зимних штормов, ожидающая выхода в летнее море, чтобы привезти домой ужин из трески, камбалы или лоснящейся макрели.


В его сне он был бы просто мистером Маккриди из дома над гаванью или Сэмом, пьющим пиво в уютной местной гостинице с рыбаками и краболовами города. Конечно, это был всего лишь сон, который иногда приходил к нему в темных, залитых дождем переулках Чехословакии или Польши, когда он ждал “встречи” или наблюдал за ящиком для просроченных писем, чтобы убедиться, что за ним закреплено, прежде чем подойти поближе, чтобы достать послание внутри.


Но Мэй ушла, и он был один в мире, окруженный лишь духом товарищества этого самого маленького из маленьких миров, другими людьми, которые предпочли служить своим странам и провести свои жизни в темных местах, где разрушение приходило не в блеске славы, а во вспышке факела перед лицом и скрежете солдатских сапог по булыжникам. Он пережил их всех, но он знал, что не переживет мандарины.


Кроме того, ему было бы одиноко жить в полном одиночестве на юго-западе, вдали от других старых боевых коней, которые пили свой джин в клубе спецназа в конце улицы Герберт Кресент. Как и большинство людей, которые провели свою жизнь на службе, в душе он был одиночкой и с трудом заводил новых друзей, подобно старому лису, предпочитающему известные ему укрытия открытой местности.


“Я просто имею в виду, ” говорил Тимоти Эдвардс, - что дни, когда люди проскальзывали в Восточную Германию и покидали ее, остались в прошлом. В октябре этого года Восточная Германия фактически прекратит свое существование — даже сегодня она существует только номинально. Отношения с СССР изменились до неузнаваемости; перебежчиков больше не будет, только почетные гости —”


“Черт возьми, ” подумал Маккриди, “ он действительно попался на эту удочку. И что произойдет, придурок, когда голод ударит по Москве и жестокие люди приблизятся к сражающемуся Михаилу Горбачеву? Не бери в голову, ты увидишь”.


Он отвлекся и подумал о своем сыне. Он был хорошим мальчиком, прекрасным парнем, только что закончившим колледж и желавшим стать архитектором. Хорошо для него. С ним жила симпатичная белокурая подружка — похоже, в наши дни они все так делают — симпатичной девушке не нужно иметь допуск к секретной информации. И Дэн время от времени заходил к нему, чтобы повидаться. Это было мило. Но у мальчика была своя жизнь, к которой нужно стремиться, у него была дружба, места, которые можно было посетить, и он надеялся, что они будут светлее и безопаснее тех, которые он видел.


Он жалел, что не проводил больше времени со своим сыном, когда тот был маленьким, жалел, что у него не было времени валяться на ковре в гостиной и читать ему сказки на ночь. Слишком часто он оставлял это Мэй, потому что тот был далеко на какой-нибудь забытой богом границе, смотрел на колючую проволоку, ожидая, когда его агент проползет через нее, или прислушивался к сигналам, которые означали бы, что этого человека больше никогда не увидят.


Он так много пропустил, и так много вещей, которые он сделал, и видел, и мест, в которых побывал, что он не мог по-настоящему обсуждать с молодым человеком, который все еще называл его папой.


“Я очень благодарен, Тимоти, за твое предложение, которое, в некотором смысле, предвосхитило мое собственное”.


Денис Гонт проделал хорошую работу, заставляя ублюдков слушать, его уверенность росла по мере того, как он говорил. Он был хорошим человеком, на самом деле человеком из главного офиса, но хорошим.


“Потому что, ” продолжал Гонт, “ Сэм здесь понимает так же хорошо, как и любой из нас, что мы не можем жить прошлым, снова пережевывая холодную войну. Дело в том, что есть и другие угрозы, которые угрожают нашей стране и которые усиливаются. Распространение высокотехнологичного оружия крайне нестабильным тиранам в странах Третьего мира — мы все точно знаем, что Франция продавала Ираку — и, конечно, терроризм.


“В связи с этим”, — он взял у секретаря отдела записей папку цвета буйволовой кожи и открыл ее, — “позвольте мне напомнить вам о деле, которое началось в апреле 1986 года и закончилось, если действительно ирландский вопрос когда-нибудь закончится, поздней весной 1987 года. Такие дела, вероятно, произойдут снова, и задачей Финна будет предотвратить их — снова. Избавиться от Сэма Маккриди? Откровенно говоря, джентльмены, это может быть очень глупо ”.


Диспетчеры Западного полушария и внутренних операций кивнули, в то время как Эдвардс сердито посмотрел на них. Это было соглашение такого рода, в котором он не нуждался. Но Гонт был невозмутим, когда зачитывал события апреля 1986 года, которые привели к возбуждению дела, занявшего большую часть весны 1987 года.


“ ‘16 апреля 1986 года истребители с американских авианосцев в заливе Сирт и истребители-бомбардировщики, вылетевшие с британских баз, взорвали частные жилые помещения полковника Каддафи за пределами Триполи. Спальный район доброго полковника был сбит истребителем, летевшим с американского корабля "Эксетер", позывной "Айсмен четыре".


“Каддафи выжил, но у него был нервный срыв. Когда он выздоровел, он поклялся отомстить, как Британии, так и Америке, потому что мы позволили ударным бомбардировщикам F-111 вылететь с наших баз в Аппер-Хейфорде и Лейкенхите.


“Ранней весной 1987 года мы узнали, как Каддафи намеревался отомстить Британии, и дело было передано Сэму Маккриди. ...’ ”


Жертва войны


## Глава 1


Отец Дермот О'Брайен получил сообщение из Ливии обычным путем для таких первых сообщений — по почте.


Это было совершенно обычное письмо, и если бы кто-нибудь его вскрыл — чего они не сделали, потому что Республика Ирландия не перехватывает почту, — они бы не нашли в нем ничего интересного. На почтовом штемпеле было указано, что письмо пришло из Женевы, как оно и было на самом деле, а обратный адрес указывал, что автор работал на Всемирный совет Церквей, чего он не делал.


Отец О'Брайен нашел это в своем ящике для бумаг в главном зале рядом с трапезной однажды утром ранней весной 1987 года, когда он вышел после завтрака. Он просмотрел остальные четыре письма, адресованные ему, но его взгляд вернулся к одному из Женевы. На задней крышке была небольшая пометка карандашом, которая говорила ему, что ее нельзя открывать на людях или оставлять валяться без дела.


Священник дружелюбно кивнул двум коллегам, собирающимся войти в трапезную, и вернулся в свою спальню на втором этаже.


Письмо было напечатано на обычной авиапочтовой бумаге из луковой кожи. Текст был теплым и дружелюбным, начинался словами “Мой дорогой Дермот ...” и был написан тоном одного старого друга, занимающегося пасторской работой, по отношению к другому. Несмотря на то, что Всемирный совет Церквей является протестантской организацией, ни один случайный наблюдатель не увидел бы ничего странного в том, что лютеранский священник пишет другу, который оказался католическим священником. Это были дни осторожного экуменизма, особенно в международной сфере.


Друг в Женеве пожелал ему всего наилучшего, выразил уверенность, что он в добром здравии, и поболтал о работе ВСЦ в странах Третьего мира. Мясо было в третьем абзаце сценария. Автор сказал, что его епископ с удовольствием вспоминает предыдущую встречу с отцом О'Брайеном и был бы рад встретиться с ним снова. Подпись была простой: “Твой хороший друг Гарри”.


Отец О'Брайен задумчиво отложил письмо и посмотрел из окна на зеленые поля графства Уиклоу, на Брей, а за ним на серые воды Ирландского моря. Воды были скрыты холмами, и даже шпили Брэя казались тусклыми и далекими от старого особняка в Сэндимаунте, в котором находилась штаб-квартира его Ордена. Но солнце ярко освещало зеленые луга, которые он так нежно любил, так же сильно, как ненавидел великого врага, лежащего за морем.


Письмо заинтриговало его. Прошло так много времени, почти два года, с тех пор, как он посетил Триполи для личной аудиенции с полковником Муаммаром Каддафи, Великим лидером ливийской Джамахарии, Хранителем Слова Аллаха, человеком, которого в письме называют “епископ”.


Это был редкий и привилегированный случай, но, несмотря на цветистый язык, мягкий голос и экстравагантные обещания, в конечном итоге ничего не последовало. Ни денег, ни оружия для ирландского дела. В конце концов, это было разочарование, и человек, который организовал встречу, Хаким аль-Мансур, глава иностранного подразделения ливийской секретной службы “Мухабарат”, который теперь подписывался "Гарри", извинился.


И теперь это, вызов, ибо так оно и было. Хотя время для встречи с епископом не было указано, отец О'Брайен знал, что в этом нет необходимости. Гарри имел в виду “без промедления”. Хотя арабы могут откладывать годами, когда они так настроены, когда Каддафи призвал таким образом, кто—то пошел - если кто-то хотел его щедрости.


Отец О'Брайен знал, что его верные друзья по Правому делу действительно хотели такой щедрости. Средств из Америки было мало; постоянные призывы дублинского правительства — людей, которых отец О'Брайен считал предателями, — не отправлять оружие и деньги в Ирландию возымели свое действие. Было бы неразумно игнорировать повестку из Триполи. Загвоздка была бы в том, чтобы найти хороший предлог, чтобы снова отправиться в путешествие так скоро.


В идеальном мире отцу О'Брайену не помешал бы перерыв на несколько недель. Он всего тремя днями ранее вернулся из Амстердама, якобы с семинара по теме "Война с нуждой".


Во время своего пребывания в Европе он смог ускользнуть из Амстердама и, используя средства, которые он ранее отложил в Утрехте, заключить два договора долгосрочной аренды на вымышленные имена на одну квартиру в Рурмонде, Голландия, и другую в Мюнстере, Западная Германия. Позже они станут безопасными домами для молодых героев, которые отправятся туда, чтобы вести войну с врагом там, где они меньше всего этого ожидали.


Путешествия были для Дермота О'Брайена постоянной частью его жизни. Его Орден занимался миссионерской и экуменической работой, и он был его международным секретарем. Это было идеальное прикрытие для войны. Не война с нуждой, а война против англичан, которая была его призванием и его жизнью с тех пор, как много лет назад он держал в руках разбитую голову умирающего молодого человека в Дерри и видел, как британские десантники бежали по улице, и произнес последние обряды, и дал другой, личный обет, о котором его Орден и его епископ ничего не знали.


С тех пор он лелеял и оттачивал свою внутреннюю ненависть к людям по ту сторону океана и предложил свои услуги этому Делу. Их приветствовали, и в течение десяти лет он был главным международным “посредником” Временной ИРА. Он собрал средства, перевел деньги с одного глубоко законспирированного банковского счета на другой, раздобыл фальшивые паспорта и организовал безопасное прибытие и хранение Семтекса и детонаторов.


С его помощью бомбы в Риджентс-парке и Гайд-парке разорвали молодых музыкантов и лошадей; с его помощью заостренные болты кареты прошлись по улице перед "Хэрродз", вырвав внутренности и оторвав конечности. Он сожалел, что это было необходимо, но он знал, что это было справедливо. Он читал репортажи в газетах и смотрел вместе со своими перепуганными коллегами в телевизионном зале поместья; и он приходил, когда его приглашал коллега по приходской работе, и посещал Мессу со спокойной душой.


Его проблема в то весеннее утро была случайно решена небольшим объявлением в Дублинской прессе, копия которого все еще лежала у него на кровати, где он прочитал ее, попивая утренний чай.


Его комната также служила ему кабинетом, и у него был свой телефон. Он сделал два звонка, и во время второго его тепло пригласили присоединиться к группе, о предстоящем паломничестве которой было объявлено в газете. Затем он отправился на встречу со своим Начальником.


“Мне нужен опыт, Фрэнк”, - сказал он. “Если я остаюсь в офисе, телефон не перестает звонить. Мне нужен покой и время, чтобы помолиться. Если ты можешь избавить меня, я бы хотел уйти ”.


Начальник взглянул на маршрут и кивнул.


“Иди с моим благословением, Дермот. Молись за всех нас, пока ты там ”.


До паломничества оставалась одна неделя. Отец О'Брайен знал, что ему не нужно связываться с Советом армии, чтобы просить у них разрешения. Если у него были новости, когда он вернулся, тем лучше. Если нет, не нужно беспокоить Совет армии. Он отправил письмо в Лондон, доплатив за гарантию доставки в течение двадцати четырех часов, зная, что оно достигнет Ливийского народного бюро - так ливийское правительство называет свои посольства - в течение трех дней. Это дало бы Триполи время принять меры.


Неделю спустя паломничество началось с мессы и молитв в ирландском святилище Нок. Оттуда он переместился в аэропорт Шеннон и зафрахтованным самолетом вылетел в Лурд, в предгорьях французских Пиренеев. Там отец О'Брайен выскользнул из толпы мирян, мужчин и женщин, монахинь и священников, которые составляли паломников, и сел на небольшой чартерный самолет, ожидавший его в аэропорту Лурда. Четыре часа спустя он был доставлен в Валлетту, Мальта, где ливийцы захватили его. Их представительский самолет без опознавательных знаков приземлился на небольшой военной базе за пределами Сирта всего через двадцать четыре часа после того, как ирландский священник отбыл из Шеннона. Хаким аль-Мансур, вежливый и любезный, как всегда, был там, чтобы встретить его.


Из-за срочного возвращения в Лурд и воссоединения с группой паломников встреча с полковником Каддафи не состоялась. На самом деле, это даже никогда не предусматривалось. Это была операция, которую аль-Мансуру было поручено провести в одиночку. Двое мужчин разговаривали в комнате на базе, отведенной для них и окруженной личной охраной аль-Мансура. Когда они закончили и ирландцу удалось поспать несколько часов, он снова отправился на Мальту и в Лурд. Он был взволнован. То, чему он научился, если бы это осуществилось, стало бы огромным прорывом для его Дела.


Хаким аль-Мансур добился личной встречи с Великим Лидером три дня спустя. Его вызвали, как всегда, без промедления, чтобы он явился в то место, где в тот день находился Каддафи. После прошлогодних бомбардировок ливийский лидер больше, чем когда-либо, стал переезжать с места на место, проводя все больше времени в пустыне, в часе езды от Триполи.


В тот день он был в том, что аль-Мансур про себя называл “бедуинским настроением”, непринужденно развалившись на куче подушек в большой и богато украшенной палатке в своем лагере в пустыне, одетый в белый кафтан. Он выглядел таким же вялым, как всегда, когда слушал доклады двух нервничающих министров, которые сидели перед ним, скрестив ноги. Министры, горожане по рождению, явно предпочли бы сидеть за своими столами. Но если бы прихоть Великого Лидера заключалась в том, что они сидели на корточках на подушках на ковре, они бы сидели на подушках.


Каддафи приветствовал появление аль-Мансура жестом руки, предлагая ему сесть в стороне и ждать своей очереди. Когда министры были отправлены в отставку, Каддафи сделал глоток воды и попросил доложить о прогрессе.


Младший офицер представил свой отчет без излишеств или преувеличений. Как и все те, кто окружал ливийского лидера, он испытывал некоторый трепет перед Муаммаром Каддафи. Этот человек был загадкой, а люди всегда благоговеют перед загадкой, особенно перед тем, кто одним взмахом руки мог потребовать вашей немедленной казни.


Аль-Мансур знал, что многие иностранцы, особенно американцы, в том числе на самом высоком уровне, считали Каддафи сумасшедшим. Он, аль-Мансур, знал, что в Муаммаре Каддафи не было ничего безумного. Этот человек не пережил бы восемнадцати лет высшего и неоспоримого господства над этой неспокойной, раздробленной и жестокой страной, если бы он был невменяем.


На самом деле он был тонким и опытным политическим деятелем. Он совершал свои ошибки, и он тешил себя иллюзиями — в частности, о мире за пределами его собственной страны и своем статусе в этом мире. Он искренне верил, что был одинокой суперзвездой, занимающей центр мировой сцены. Он действительно верил, что его длинные, бессвязные речи были восприняты с благоговением миллионами “масс” за пределами его собственных границ, поскольку он призывал их свергнуть своих собственных лидеров и признать его неизбежное превосходство в деле очищения ислама в соответствии с посланием, которое он лично получил для выполнения этой задачи. Никто из его личного окружения не осмелился этому противоречить.


Но в Ливии он был неоспорим и практически не поддавался сомнению. Он полагался за советом на небольшой круг близких людей, которым доверял. Министры приходили и уходили, но его личное ближайшее окружение, если только он не подозревал одного из них в предательстве, прислушивалось к нему и обладало реальной властью. Мало кто из них знал что-либо об этом странном месте “за границей”. В этом Хаким аль-Мансур, выросший в британской государственной школе, был экспертом. Аль-Мансур знал, что Каддафи питал к нему слабость. Это было оправдано — глава иностранного подразделения Мухабарата в молодые годы доказал свою лояльность, лично казнив трех политических противников Каддафи в их европейских убежищах.


Тем не менее, бедуинский диктатор нуждался в осторожном обращении. Некоторые делали это с цветистой лестью. Аль-Мансур подозревал, что Каддафи принял лесть, но воспринял ее со щепоткой соли. Подход самого Аль-Мансура был уважительным, но он не приукрашивал правду. Скорее, он осторожно сформулировал правду и, конечно же, не раскрыл ее всю — это было бы самоубийством. Но он подозревал, что за мечтательной улыбкой и почти женственными жестами Муаммар Каддафи хотел, чтобы ему сказали правду.


В тот день, в апреле 1987 года, Хаким аль-Мансур рассказал своему лидеру о визите ирландского священника и об их беседах. Пока он говорил, один из личной команды врачей Каддафи, который смешивал зелье за столиком в углу, подошел и предложил маленькую чашку Каддафи. Ливийский лидер проглотил лекарство и отмахнулся от доктора. Мужчина собрал свои медикаменты и через несколько минут вышел из палатки.


Хотя прошел год с тех пор, как американские бомбардировщики разрушили его личные жилые помещения, Муаммар Каддафи еще не полностью оправился. Он все еще страдал от случайных ночных кошмаров и последствий гипертонии. Доктор дал ему легкое успокоительное.


“Разделение материала поровну - это принято?” он спросил сейчас.


“Священник сообщит об этом условии”, - сказал аль-Мансур. “Я уверен, что Совет армии согласится”.


“А что касается американского посла?”


“И это тоже”.


Каддафи вздохнул, как человек, на чьи плечи возложено слишком много мирового бремени. “Недостаточно”, - сказал он мечтательно. “Должно быть что-то еще. На материковой части Америки”.


“Поиски продолжаются, ваше превосходительство. Проблема остается той же. В Британии Временная ИРА совершит вашу справедливую месть за вас. Неверные уничтожат неверных по твоему приказу. Это была блестящая идея ”.


Идея использования Временной ИРА в качестве канала и инструмента мести Каддафи Британии на самом деле родилась в мозгу аль-Мансура, но Каддафи теперь верил, что идея была его, вдохновленная Аллахом.


Аль-Мансур продолжал: “В Америке, увы, нет собственной партизанской сети, которую можно было бы использовать таким же образом. Поиск продолжается. Инструменты твоей мести будут найдены ”.


Каддафи несколько раз кивнул, затем жестом показал, что интервью окончено. “Позаботься об этом”, - тихо пробормотал он.


Сбор разведданных - странное дело. Редко один единственный переворот дает ответы на все вопросы, не говоря уже о решении всех проблем. Поиск единственного, замечательного решения - это сугубо американская черта. В основном картинка выглядит так, как будто тщательно собирается пазл, кусочек за кусочком. Обычно последняя дюжина фрагментов вообще никогда не появляется; хороший аналитик разведки различит картину из набора фрагментов.


Иногда сами кусочки складываются вовсе не из изучаемой картинки-головоломки, а из другой. Иногда фрагменты сами по себе не соответствуют действительности. И они никогда не соединяются так аккуратно, как в настоящей головоломке, с подобранными резными краями каждой детали.


В Сенчури-Хаусе, резиденции британской секретной разведывательной службы, есть люди, которые являются экспертами по составлению головоломок. Они редко покидают свои рабочие места; собиратели — полевые агенты — это те, кто приносит кусочки. Аналитики пытаются собрать их воедино. До конца апреля в Century House прибыли две части новой головоломки.


Одно пришло от ливийского врача, который дал Каддафи лекарство в палатке. У этого человека когда-то был сын, которого он нежно любил. Студент был в Англии, пытаясь стать инженером, когда Мухабарат подошел к нему и предложил, что если он любит своего отца, он должен выполнить задание для Великого Лидера. Бомба, которую ему дали заложить, сработала преждевременно. Отец хорошо скрывал свое горе и принял соболезнования, но его сердце превратилось в ненависть, и он передал британцам всю информацию, которую смог почерпнуть из своего положения при дворе Муаммара Каддафи.


Его отчет о половине разговора, который он слышал в палатке перед тем, как его уволили, не был отправлен через британское посольство в Триполи, поскольку за этим следили днем и ночью. Вместо этого он отправился в Каир, прибыв неделю спустя. Из Каира это было перенесено в Лондон, где это сочли достаточно важным, чтобы попасть прямо на вершину.


“Что он собирается сделать?” - спросил Шеф, когда ему сказали.


“Кажется, он предложил ИРА в дар взрывчатку и оружие”, - сказал Тимоти Эдвардс, который в том месяце был повышен с помощника начальника до заместителя начальника. “Это, по крайней мере, кажется единственной интерпретацией подслушанного разговора”.


“Как было сделано предложение?”


“Очевидно, через ирландского священника, прилетевшего в Ливию”.


“Мы знаем, какой именно?”


“Нет, сэр. Возможно, он вообще не настоящий священник. Может быть прикрытием для человека из Совета армии. Но предложение, похоже, исходило от Каддафи”.


“Верно. Что ж, мы должны выяснить, кто этот таинственный священнослужитель. Я скажу Ящику и посмотрю, есть ли у них что-нибудь. Если он на Севере, он принадлежит им. Если он на Юге или где-то еще, мы забираем его”.


“Коробка пятьсот” - это внутреннее жаргонное название МИ-5, британской службы безопасности, подразделения внутренней контрразведки, на которое возложена задача борьбы с терроризмом в Северной Ирландии, как на британской территории. SIS имела мандат на разведывательные и наступательные контрразведывательные операции за пределами Великобритании, включая Ирландскую Республику, “Юг”.


Шеф в тот же день обедал со своим коллегой, генеральным директором МИ-5. Третьим человеком за столом был председатель Объединенного комитета по разведке; в его обязанности входило оповещать Кабинет министров.


Два дня спустя в результате операции МИ-5 сложилась вторая часть мозаики.


В этом не было ничего предвиденного; это была просто одна из тех счастливых случайностей, которые иногда облегчают жизнь. Молодой человек из ИРА, управлявший автомобилем с Armalite в багажнике, неожиданно наткнулся на блокпост Королевской полиции Ольстера. Подросток заколебался, подумал о винтовке в своей машине — которая гарантировала бы ему несколько лет тюремного заключения в тюрьме Мейз — и попытался проломить дорожный блокпост.


У него почти получилось. Будь он более опытен, он мог бы. Сержанту и двум констеблям на блокпосту пришлось броситься в сторону, когда угнанный автомобиль внезапно вырвался вперед. Но третий полицейский, стоявший далеко позади, поднял винтовку и произвел четыре выстрела в разгоняющуюся машину. Один из них снес подростку макушку.


Он был всего лишь мальчиком-посыльным, но ИРА решила, что он заслуживает полных похорон с военными почестями. Это произошло в Болликрейне, родной деревне погибшего юноши, небольшом местечке в Южной Арме. Президент "Шинн Фейн" Джерри Адамс утешил скорбящую семью и попросил об одолжении. Позволят ли они приезжему священнику, представленному как давний друг семьи, провести заупокойную службу вместо приходского священника? Семья, все бескомпромиссные республиканцы, с другим сыном, отбывающим пожизненное за убийство, согласилась без колебаний. Службу должным образом провел отец Дермот О'Брайен.


Малоизвестный факт о похоронах мужчин ИРА, похороненных в Северной Ирландии, заключается в том, что они обеспечивают лидерам ИРА постоянное и полезное место для встреч и совещаний. Церемонии чрезвычайно жестко контролируются “жесткими людьми” ИРА.


* * *


Обычно каждый человек среди скорбящих — мужчины, женщины и дети — является убежденным сторонником ИРА. В некоторых небольших деревнях Южной Армы, Ферманы и Южного Тайрона целые деревни, вплоть до последнего жителя, являются фанатичными сторонниками.


Телевизионные камеры часто фиксируются на церемонии, и руководители ИРА, защищенные толпой даже от чтения по губам, могут проводить совещания вполголоса, планировать, принимать решения, передавать информацию или организовывать будущие операции — не всегда легкая задача для людей, находящихся под постоянным наблюдением. Для британского солдата или сотрудника королевской полиции Ольстера даже приблизиться к похоронной процессии было бы сигналом к бунту или даже убийству солдата, как было доказано.


Итак, наблюдение ведется с помощью камер Long Tom, но они обычно не могут уловить невнятный разговор уголком рта. Таким образом, ИРА использует предполагаемую святость смерти для планирования дальнейших убийств.


Когда британцы впервые узнали об этом, они не замедлили наверстать упущенное. Однажды было сказано, что самое важное, чему когда-либо учится английский джентльмен, - это точно знать, когда перестать им быть.


Итак, британцы подкладывают жучки в гробы.


В ночь перед похоронами в Балликрейне двое солдат Специальной воздушной службы, действовавших под прикрытием гражданской одежды, ворвались в похоронное бюро, где в ожидании завтрашнего дня стоял пустой гроб. Тело, по ирландской традиции, все еще лежало в гостиной семьи дальше по улице. Один из солдат был специалистом по электронике, другой - искусным французским полировщиком и плотником. В течение часа они внедрили "жучок" в деревянную обшивку гроба. У него была бы короткая жизнь, поскольку до полудня следующего дня он находился бы под шестью футами земли.


На следующий день из своего глубокого укрытия на склоне холма над деревней солдаты SAS наблюдали за похоронами, фотографируя каждое присутствующее лицо камерой, объектив которой напоминал трубку базуки. Другой человек отслеживал звуки, исходящие от устройства, вделанного в деревянную крышку гроба, когда оно проходило по деревенской улице в церковь. Устройство записало всю заупокойную службу, и солдаты наблюдали, как гроб снова появился и двинулся к открытой могиле.


Священник, его сутана развевалась на утреннем ветерке, произнес последние слова нараспев и, когда гроб опускался, насыпал немного земли на него. Звук земли, ударяющейся о деревянную конструкцию, заставил слушающего солдата вздрогнуть, настолько громким он был. Над открытой могилой отец Дермот О'Брайен стоял рядом с человеком, известным британцам как заместитель начальника штаба Совета армии ИРА. Опустив головы, пряча губы, они начали бормотать.


То, что они сказали, попало на пленку на склоне холма. Оттуда он отправился в Ларган, оттуда в аэропорт Олдергроув, а оттуда в Лондон. Это была всего лишь обычная операция, но в результате получилось чистое золото. Отец О'Брайен сообщил Совету армии все подробности предложения полковника Каддафи.


“Сколько?” - спросил сэр Энтони, председатель Объединенного комитета по разведке, два дня спустя в Лондоне.


“Двадцать тонн, Тони. Таково предложение”.


Генеральный директор МИ-5 закрыл файл, который его коллеги только что закончили читать, и вернул его в свой портфель. Настоящей кассеты не было. Сэр Энтони был занятым человеком; письменный конспект - это все, что ему было нужно.


Запись находилась в МИ-5 в Лондоне больше суток, и они работали быстро. Качество звука, неизбежно, не было хорошим. Во-первых, подслушивающее устройство напрягалось, чтобы расслышать слова через полсантиметра дерева, и его опускали в могилу, когда начался разговор. Во-вторых, были посторонние звуки: плач матери юного террориста неподалеку, шелест порывистого ветра над открытой могилой и развевающимися одеждами священника, треск почетного караула ИРА в черных шерстяных масках-балаклавах , выпустившего три очереди холостых патронов в воздух.


Радиопродюсер счел бы запись беспорядочной. Но эта запись никогда не предназначалась для трансляции. Более того, технология электронного усиления звука очень продвинута. Звукорежиссеры тщательно убрали фоновые шумы, “подняв” произносимые слова в другой частотный режим и отделив их от всего остального. Голоса исполняющего обязанности священника и члена Военного совета рядом с ним никогда не выиграли бы призов за красноречие, но то, что они сказали, было достаточно ясно.


“И каковы условия?” - спросил сэр Энтони. “Насчет них нет сомнений?”


“Никаких”, - сказал генеральный директор. “В двадцати тоннах будут обычные пулеметы, винтовки, гранаты, пусковые установки, минометы, пистолеты, таймеры и базуки — вероятно, чешский РПГ-7. Плюс две метрические тонны Семтекса-Х. Из этого, половина должна быть использована для кампании бомбардировок на материковой части Великобритании, чтобы включать выборочные убийства, в том числе американского посла. Очевидно, ливийцы были очень настойчивы в этом”.


“Бобби, я хочу, чтобы ты передал все это в SIS”, - сказал наконец сэр Энтони. “Пожалуйста, никакого соперничества между службами. Полное сотрудничество, на всем пути. Похоже, что это будет зарубежная операция — их голубь. От Ливии до какой-нибудь забытой богом бухты на побережье Ирландии, это будет иностранная операция. Я хочу, чтобы вы оказали им свое абсолютное содействие, начиная с вас и ниже ”.


“Без вопросов”, - сказал генеральный директор. “Они получат это”.


Перед наступлением темноты начальник SIS и его заместитель Тимоти Эдвардс посетили полный и продолжительный брифинг в штаб-квартире их сестринской службы на Керзон-стрит. В порядке исключения шеф полиции был готов признать, что он может частично подтвердить информацию об Ольстере из отчета ливийского врача. Обычно дикие лошади не вытянули бы из него ни малейшего признания относительно активов SIS за рубежом, но это была ненормальная ситуация.


Он попросил о сотрудничестве, которого хотел, и получил его. МИ-5 усилила бы наблюдение, как физическое, так и электронное, за человеком из Совета армии ИРА. Пока отец О'Брайен оставался на Севере, то же самое относилось и к нему. Когда он вернется в Ирландскую республику, SIS возьмет верх. Наблюдение также будет удвоено за еще одним человеком, упомянутым в разговоре у могилы, человеком, хорошо известным британским силам безопасности, но которому еще никогда не предъявляли обвинений и не заключали в тюрьму.


Шеф приказал своим собственным агентам в Ирландской республике следить за возвращением отца О'Брайена, следить за ним и, прежде всего, предупредить Лондон, если он уедет самолетом или морем в другие страны. Забрать товар было бы намного проще на европейском континенте.


Когда он вернулся в Сенчури Хаус, шеф вызвал Сэма Маккриди.


“Прекрати это, Сэм”, - сказал он наконец. “Остановите это у источника в Ливии или при транспортировке. Эти двадцать тонн не должны пройти”.


Сэм Маккриди часами сидел в затемненном просмотровом зале, просматривая фильм о похоронах. Пока запись воспроизводила всю службу внутри церкви, камера блуждала по кладбищу снаружи, фиксируя горстку охранников ИРА, расставленных там, чтобы никто не приближался. Все они были неузнаваемы в черных шерстяных масках-балаклавах.


Когда кортеж вновь появился из портика церкви, чтобы проследовать к открытой могиле, с шестью носильщиками в масках, несущими гроб, Маккриди попросил техников синхронизировать звук и зрение. Не было сказано ничего даже отдаленно подозрительного, пока священник не встал, склонив голову, у могилы с представителем Совета армии ИРА рядом с ним. Священник один раз поднял голову, чтобы сказать слова утешения плачущей матери подростка.


“Стоп-кадр. Крупный план. Усиливай.”


Когда лицо отца О'Брайена заполнило экран, Маккриди смотрел на него в течение двадцати минут, запоминая каждую черту, пока не узнал бы это лицо где угодно.


Он снова и снова перечитывал расшифровку раздела записи, в котором священник сообщал о своем визите в Ливию. Позже он сидел один и рассматривал фотографии в своем кабинете.


На одной из фотографий был изображен Муаммар Каддафи, его пышные черные волосы выбивались из-под армейской фуражки, рот был полуоткрыт, когда он говорил. На другом был изображен Хаким аль-Мансур, выходящий из машины в Париже, изысканно сшитый на Сэвил-роу, гладкий, вежливый, владеющий английским, свободно владеющий французским, образованный, очаровательный, космополитичный и совершенно смертоносный. Третьим был начальник штаба Совета армии ИРА, выступавший на публичном собрании в Белфасте в другой своей роли законопослушного и ответственного советника местного самоуправления от политической партии "Шинн Фейн". Там была четвертая фотография: человек, упомянутый на могиле как тот, кого Совет армии, вероятно, выбрал бы для руководства операцией, кого отец О'Брайен должен был бы представить и рекомендовать в письме Хакиму аль-Мансуру. Британцы знали, что он был бывшим командиром бригады ИРА "Южная Арма", ныне отстраненным от выполнения местных задач и возглавляющим специальные проекты, очень умным, очень опытным и безжалостным убийцей. Его звали Кевин Махони.


Маккриди часами рассматривал фотографии, пытаясь почерпнуть какие-то знания о мозге, скрывающемся за лицами. Если он хочет победить, ему придется сопоставить свой разум с их разумом. До сих пор у них было преимущество. Они знали, предположительно, не только то, что они собирались сделать, но и как они собирались это сделать. И когда. Он знал первое, но не второе или третье.


У него было два преимущества. Во-первых, он знал, что у них на уме, но они не знали, что он знал. И, во-вторых, он мог узнать их, но они не знали его. Или аль-Мансур знал его в лицо? Ливиец работал с КГБ; русские знали Маккриди. Рассказали ли они ливийцу о лице Обманщика?


Шеф не был готов пойти на риск.


“Мне жаль, Сэм. Вы абсолютно не погружаетесь в себя. Меня не волнует, есть ли только однопроцентный шанс, что у них есть твое лицо в файле, ответ - нет. Ничего личного. Но тебя ни при каких обстоятельствах не возьмут живым. Я не собираюсь рассматривать еще одно дело Бакли ”.


Уильям Бакли, глава резидентуры ЦРУ в Бейруте, был захвачен "Хезболлой" живым. Он умирал медленно и отвратительно. Фанатики, наконец, отправили в ЦРУ видеозапись со звуковым сопровождением, на которой они заживо сдирали с него кожу. И, конечно, он говорил, рассказал все это.


“Тебе придется найти кого-нибудь другого”, - сказал Шеф. “И пусть Господь позаботится о нем”.


Итак, Маккриди просматривал файлы день за днем, назад и вперед, просеивая и сортируя, рассматривая и отвергая. В конце концов он придумал название, “возможный”. И он передал его Тимоти Эдвардсу.


“Ты сумасшедший, Сэм”, - сказал Эдвардс. “Ты знаешь, что он абсолютно неприемлем. МИ-5 ненавидит его до глубины души. Мы пытаемся сотрудничать с ними, а вы производите это — перебежчик. Черт возьми, он литературный ренегат, кусающий руку, которая его кормила. Мы бы никогда не взяли его на работу ”.


“В том-то и дело”, - тихо сказал Сэм. Эдвардс сменил позицию.


“В любом случае, он никогда бы не стал на нас работать”.


“Он мог бы”.


“Назови мне хоть одну вескую причину, почему”.


Маккриди дал это.


“Что ж, ” сказал Эдвардс, “ насколько известно, этот человек - посторонний. Использование его запрещено. Абсолютно запрещено. Это понятно?”


“Полностью”, - сказал Маккриди.


“С другой стороны, ” добавил Эдвардс, - вы, вероятно, в любом случае будете следовать своим собственным инстинктам”.


Когда Маккриди выходил из офиса, Эдвардс потянулся под стол, чтобы выключить скрытую магнитолу. Без последнего предложения он был прикрыт. Так создаются долгие и блестящие карьеры.


Маккриди, которого старый друг, инженер, установивший магнитофон, предупредил о нем, пробормотал, идя по коридору: “Хорошо, засранец, можешь начинать монтаж прямо сейчас”.


У Маккриди не было иллюзий относительно Временной ИРА. Журналисты бульварной прессы, которые назвали ирландскую террористическую группировку сборищем тупоголовых идиотов, которые иногда все делали правильно, просто не знали, о чем они говорили.


Возможно, так было в старые времена, в конце 1960-х и начале 1970-х, когда руководство ИРА состояло из кучки идеологов среднего возраста в плащах, с мелкокалиберными пистолетами и изготовлявших бомбы в гаражах на задворках из садовых удобрений. Это были дни, когда их можно было “вывести” и остановить на их пути. Но, как обычно, политики ошиблись, недооценили опасность, согласились с тем, что взрывы были просто продолжением движения за гражданские права. Так вот, те дни давно прошли. К середине 1980-х годов ИРА завершила свою деятельность, став, возможно, самой эффективной террористической группировкой в мире.


Они обладали четырьмя качествами, без которых ни одна террористическая группировка не может просуществовать двадцать лет, как это было у них. Во-первых, у них был резерв поддержки племени, из молодежи которого постоянным потоком поступали новые рекруты, которые могли занять места погибших и “ушедших” — тех, кто находился в тюрьме. Хотя у них никогда не было более 150 активных террористов, развернутых одновременно, и, вероятно, не более чем в два раза больше “активных” сторонников, готовых предложить безопасные дома, места для тайников с оружием и техническую поддержку, и хотя они потеряли более сотни убитыми и несколько сотен ушли, новые молодые рекруты постоянно выступали из несгибаемого республиканского сообщества на Севере и Юге, чтобы занять их места. Резерв рекрутов никогда не иссякнет.


Во-вторых, у них было надежное убежище на Юге, в Ирландской республике, откуда они могли проводить операции на Севере, управляемом британцами. Хотя многие постоянно жили на Севере, Юг всегда был доступен, и там разыскиваемый террорист мог ускользнуть и исчезнуть. Если бы шесть графств Северной Ирландии были островом, с ИРА справились бы много лет назад.


В-третьих, у них была самоотверженность и безжалостность; не было порога жестокости, за который они не перешли бы. С годами старикам конца 1960-х годов стало легче, они все еще лелеяли свое идеалистическое рвение к воссоединению своего острова в единую Ирландию под демократическим правлением. На их место пришли упрямые фанатики мастерства и хитрости, чье образование и хорошие мозги маскировали их жестокость. The new breed действительно были преданы Объединенной Ирландии — но под их правлением и в соответствии с принципами Маркса, преданность, которую все еще приходилось скрывать от их американских спонсоров.


Наконец, они наладили постоянный приток денег, настоящую жизненную силу террористической или революционной кампании. В первые дни это был вопрос пожертвований из баров Бостона или случайных налетов на местный банк. К середине 1980-х годов провизионалы контролировали общенациональную сеть питейных клубов, рэкетиров и “обычных” преступных предприятий, которые приносили огромный годовой доход, с помощью которого поддерживалась кампания террора. Когда они узнали о деньгах, они узнали также о внутренней безопасности, правиле необходимости знать и строгом разделении. Старые времена, когда они слишком много говорили и слишком много пили, давно прошли.


Их Ахиллесова пята была в области оружия. Иметь деньги на покупку оружия - это одно. Вкладывать деньги в пулеметы М-60, минометы, базуки или ракеты класса "земля-воздух" было другим. У них были свои успехи — и свои неудачи. Они пытались провести много операций по доставке оружия из Америки, но обычно ФБР получало его первым. Они получили оружие из коммунистического блока, через Чехословакию, с согласия КГБ. Но с приходом г-на Горбачева советская готовность санкционировать террор на Западе ослабла и, наконец, исчезла.


Маккриди знал, что ИРА нуждается в оружии; и если бы это было предложение, они послали бы за ним лучших и сообразительных. Таковы были его мысли, когда он вел свою машину из маленького городка Криклэйд через границу графства без опознавательных знаков в Глостершир.


Переоборудованный амбар был там, где ему сказали, что он должен был быть, спрятанный за боковой дорогой, старое каменное сооружение в Котсуолде, в котором когда-то содержался скот и сено. Кто бы ни осуществил перестройку в тихий загородный дом, он много и хорошо потрудился. Он был окружен каменной стеной с колесами для повозок, а сад был усыпан поздними весенними цветами. Маккриди въехал в ворота и остановился у деревянной двери. Симпатичная молодая женщина, пропалывавшая бордюр с цветами, отложила совок и встала.


“Привет”, - сказала она. “Вы пришли по поводу коврика?”


Итак, подумал он, он продает ковры в качестве побочного продукта. Возможно, информация о том, что книги продаются не слишком хорошо, была правдой.


“Нет, боюсь, что нет”, - сказал он. “На самом деле, я пришел повидаться с Томом”.


Ее улыбка погасла, и в глазах появился элемент подозрения, как будто она уже видела, как такие мужчины, как он, входили в жизнь ее мужа раньше, и знала, что они сулили неприятности.


“Он пишет. В своем сарае в глубине сада. Он заканчивает примерно через час. Ты можешь подождать?”


“Конечно”.


Она налила ему кофе в светлой гостиной с ситцевыми занавесками, и они стали ждать. Разговор увял. Наконец они услышали топот ног, доносившийся из кухни. Она вскочила.


“Никки—”


Том Роуз появился в дверях и остановился. Его улыбка не дрогнула, но его глаза впились в Маккриди и стали очень настороженными.


“Дорогая, этот джентльмен пришел повидаться с тобой. Мы ждали. Не хотите ли кофе?”


Он не смотрел на нее, просто не сводил глаз со своего посетителя. “Конечно, люблю кофе”.


Она ушла. Маккриди представился. Роуз сел. В записях говорилось, что ему было тридцать три. Они не сказали, что он выглядел чрезвычайно подтянутым. В этом не было необходимости.


Том Роуз был капитаном в полку специальной воздушной службы. Тремя годами ранее он уволился из армии, женился на Никки и купил ветхий сарай к западу от Криклэйда. Он сам совершил обращение, выплескивая свою ярость в течение долгих дней из кирпичей и раствора, балок и стропил, окон и водопроводных труб. Он превратил неровный луг в ровный газон, разбил цветочные клумбы, возвел стену. Это было днем; ночью он написал.


Конечно, это должен был быть роман; документальное произведение было бы запрещено Законом о государственной тайне. Но даже будучи романом, его первая книга вызвала возмущение в штаб-квартире МИ-5 на Керзон-стрит. Книга была о Северной Ирландии, увиденная с точки зрения солдата под прикрытием, и в ней высмеивались усилия контрразведки МИ-5.


Британский истеблишмент может быть очень мстительным по отношению к тем, кого он считает настроенными против него. Роман Тома Роуза в конце концов нашел издателя и вышел со скромным успехом для первого романа неизвестного писателя. Издатели с тех пор заказали вторую книгу, над которой он сейчас работал. Но с Керзон-стрит распространился слух, что Том Роуз, бывший капитан SAS, был аутсайдером, выходящим за рамки приличий — к нему нельзя прикасаться, приближаться или помогать каким-либо образом. Он знал это, и ему было наплевать. Он построил себе новый мир со своим новым домом и своей новой женой.


Никки подала кофе, прониклась атмосферой и ушла. Она была первой женой Роуза, но Роуз не был ее первым мужем.


Четырьмя годами ранее Роуз, притаившись за фургоном на грязной улочке в Западном Белфасте, наблюдал, как его друг Найджел Куэйд медленно продвигался вперед, как гигантский бронированный краб, к красному Ford Sierra, стоявшему в сотне ярдов дальше по дороге.


Роус и Куэйд подозревали, что в багажнике машины была бомба. Контролируемый взрыв уничтожил бы его. Высшее руководство хотело, чтобы бомбу обезвредили, если это возможно. Британцам известна личность практически каждого изготовителя бомб ИРА в Ирландии. Каждый из них оставляет личную подпись при сборке бомбы. Эта подпись разрушается, если бомба взрывается, но если бомбу можно обезвредить и извлечь, это дает урожай информации: откуда взялось взрывчатое вещество, источник запала, детонатор, возможно, даже отпечатки пальцев. И даже без отпечатков пальцев, как правило, идентифицируются руки, которые это собирали.


Итак, Куэйд, его школьный друг, вышел вперед, закованный в бронежилет так, что едва мог ходить, чтобы открыть багажник и попытаться демонтировать противоударные устройства. Он потерпел неудачу. Крышка багажника была открыта, но устройство было приклеено скотчем к нижней стороне крышки. Куэйд смотрел вниз, на полсекунды задержавшись. Когда дневной свет попал на светочувствительную ячейку, бомба взорвалась. Несмотря на броню Куэйда, она снесла ему голову.


Роуз утешил молодую вдову, Никки Куэйд. Комфорт превратился в привязанность, а привязанность - в любовь. Когда он попросил ее выйти за него замуж, у нее было одно условие: уехать из Ирландии, уволиться из армии. Когда она увидела Маккриди сегодня, она что-то заподозрила, потому что видела таких людей, как он, раньше. Они были тихими, всегда тихими. Это был тихий человек, который пришел к Найджелу в тот день и попросил его пойти на злую улицу в Западном Белфасте. Снаружи, в саду, она сердито копалась в сорняках, пока ее мужчина разговаривал с тихоней.


Маккриди говорил десять минут. Раус прислушался. Когда пожилой мужчина закончил, бывший солдат сказал: “Посмотри наружу”.


Маккриди так и сделал. Богатые сельскохозяйственные угодья простирались до самого горизонта. Запела птица.


“Я начал здесь новую жизнь. Подальше от этой грязи, от этих отбросов. Я ухожу, Маккриди. Прямо сейчас. Разве Керзон-стрит не сказала вам об этом? Я сделал себя неприкасаемым. Новая жизнь, жена, дом, который не похож на промокшую дыру в ирландском болоте, даже скромное существование по книгам. Какого черта я должен возвращаться?”


“Мне нужен мужчина, Том. Мужчина на земле. Внутри. Способный передвигаться по Ближнему Востоку с хорошим прикрытием. Лицо, которого они не знают ”.


“Найди другого”.


“Если эта метрическая тонна Semtex-H взорвется здесь, в Англии, разделенная на пятьсот двухкилограммовых упаковок, то появится еще сотня найджеловских кексов. Еще тысяча Мэри Фини. Я пытаюсь остановить его приближение, Том.”


“Нет, Маккриди. Не я. Какого черта я должен?”


“Они назначают человека ответственным, со своей стороны. Кое-кто, кого, я думаю, ты знаешь. Кевин Махони.”


Роуз напрягся, как будто его ударили.


“Он будет там?” он спросил.


“Мы верим, что он будет главным. Если он потерпит неудачу, это уничтожит его ”.


Роуз долго смотрел на пейзаж за окном. Но теперь он увидел другую местность, более густо-зеленую, но менее ухоженную; и гараж перед домом; и маленькое тело на обочине дороги, которое когда-то было маленькой девочкой по имени Мэри Фини.


Он встал и вышел на улицу. Маккриди услышал тихие голоса и звук плача Никки. Роуз вернулся и пошел собирать чемодан.


## Глава 2


Инструктаж Роуза занял неделю, и Маккриди провел его лично. Не было и речи о том, чтобы доставить Рауза в окрестности Сенчури-Хаус, не говоря уже о Керзон-стрит. Маккриди занял один из трех тихих загородных домов менее чем в часе езды от Лондона, которые SIS держит для таких целей, и ему прислали информационные материалы из Сенчури Хаус.


Имелись письменные материалы и видеозаписи, большая часть которых была довольно нечеткой, поскольку была снята с большого расстояния или через отверстие в боку фургона, или между ветвями кустарника с большого расстояния. Но лица были достаточно ясны.


Раус посмотрел фильм и прослушал запись сцены на кладбище в Балликрейне неделей ранее. Он изучал лицо ирландского священника, который выступал в роли посыльного, и лицо члена Военного совета рядом с ним. Но когда фотографии были разложены рядом, его взгляд всегда возвращался к холодным, красивым чертам Кевина Махони.


Четырьмя годами ранее Роуз чуть не убил боевика ИРА. Махони был в бегах, и операция по его поимке заняла недели терпеливой работы под прикрытием. В конце концов, он был заманен в ловушку операцией по обману, заставив проникнуть в Северную Ирландию из своего убежища недалеко от Дандолка на юге. За рулем его был другой человек из ИРА, и они остановились заправиться на заправочной станции недалеко от Мойры. Роуз ехал позади него, далеко позади, получая радиопереговоры от наблюдателей вдоль маршрута и в небе. Когда он услышал, что Махони остановился заправиться, он решил приблизиться.


К тому времени, как он добрался до переднего двора заправочной станции, водитель ИРА наполнил свой бак и вернулся в машину. С ним еще никого не было. На мгновение Роуз подумал, что упустил добычу. Он сказал своему напарнику прикрыть водителя ИРА и вышел. Как раз в тот момент, когда он возился с бензонасосом, дверь мужского туалета открылась и вышел Махони.


Роуз носил свой браунинг SAS 13-го калибра за поясом сзади, под синей спортивной курткой. Большую часть его головы покрывала потрепанная шерстяная шапка, а лицо скрывала многодневная щетина. Он выглядел как ирландский рабочий, который был его прикрытием.


Когда Махони вышел, Роуз присел на корточки рядом с бензонасосом, вытащил пистолет, прицелился с двух рук и крикнул: “Махони, стоять!”


Махони действовал быстро. Даже когда Роуз вытаскивал пистолет, он тянулся к своему собственному пистолету. По закону, Роуз мог прикончить его на месте. Позже он пожалел, что не сделал этого. Но он снова крикнул: “Брось это, или ты мертв!”


Махони вытащил пистолет, но он все еще был рядом с ним. Он посмотрел на человека, наполовину скрытого насосом, увидел Браунинг и понял, что ему не победить. Он выронил свой кольт.


В этот момент две пожилые дамы в "Фольксвагене" въехали на бетонную площадку заправочной станции. Они понятия не имели, что происходит, но проехали прямо между Раусом у бензоколонки и Махони у стены. Этого было достаточно для человека из ИРА. Он упал как подкошенный и подобрал свой пистолет. Его напарник попытался подъехать к нему на помощь, но человек, подстраховавший Роуза, был рядом с ним, пистолет торчал прямо через окно машины у виска мужчины.


Роуз не мог выстрелить из-за двух женщин, которые к этому времени заглохли и кричали, сидя в своем "Фольксвагене". Махони вышел из-за "Фольксвагена", обогнул заднюю часть припаркованного грузовика и выбежал на дорогу. К тому времени, как Раус вышел из грузовика, Махони был уже на середине шоссе.


В этот момент мимо проехал "Моррис Майнор". Пожилой водитель "Морриса" нажал на тормоза, чтобы не сбить бегущего мужчину. Махони держал "Моррис" между собой и Роузом, вытащил старика за куртку, ударил его кольтом о землю, запрыгнул на водительское сиденье и уехал.


В машине был пассажир. Старик водил свою внучку в цирк на "Моррисе". Раус, стоя на дороге, наблюдал, как распахнулась пассажирская дверь и ребенка выбросило наружу. Он услышал ее тонкий крик с дороги, увидел, как ее маленькое тело ударилось о дорогу, затем увидел, как ее тело сбил встречный фургон.


“Да”, - тихо сказал Маккриди, - “мы знаем, что это был он. Несмотря на восемнадцать свидетелей, которые сказали, что он был в баре в Дандолке в тот час.”


“Я все еще пишу ее матери”, - сказал Роуз.


“Совет армии тоже написал”, - сказал Маккриди. “Они выразили сожаление. Сказала, что упала случайно.”


“Ее сбросили”, - сказал Роуз. “Я видел его руку. Он действительно будет отвечать за это?”


“Мы так думаем. Мы не знаем, будет ли пересылка по суше, морю или воздуху, или где он появится. Но мы думаем, что он будет командовать операцией. Ты слышал запись ”.


Маккриди рассказал Раусу о своих легендах. У него было бы два, а не один. Первое было бы достаточно прозрачным. Если повезет, те, кто расследует это, разоблачат ложь и обнаружат вторую историю. Если повезет (снова), они удовлетворились бы второй обложкой.


“С чего мне начать?” - спросил Роуз, когда неделя близилась к концу.


“С чего бы вы хотели начать?” - спросил Маккриди.


“Любой, кто исследует международную торговлю оружием для своего следующего романа, скоро узнает, что двумя европейскими базами для этой торговли являются Антверпен и Гамбург”, - сказал Роуз.


“Верно”, - сказал Маккриди. “У вас есть какие-либо контакты в любом городе?”


“Есть человек, которого я знаю в Гамбурге”, - сказал Роуз. “Он опасен, сумасшедший, но у него могут быть связи в международном преступном мире”.


“Его имя?”


“Kleist. Ulrich Kleist.”


“Господи, ты знаешь каких-то странных ублюдков, Том”.


“Однажды я спас его задницу”, - сказал Роуз. “В Могадишо. Тогда он не был сумасшедшим. Это произошло позже, когда кто-то превратил его сына в наркомана. Мальчик умер”.


“Ах, да, ” сказал Маккриди, “ это может возыметь действие. Правильно, это Гамбург. Я буду с тобой все время. Ты не увидишь меня, и плохие парни тоже. Но я буду там, где-то поблизости. Если дела пойдут плохо, я буду рядом с двумя твоими бывшими коллегами из полка SAS. С тобой все будет в порядке — мы придем за тобой, если дела пойдут плохо. Мне нужно будет время от времени связываться с вами для получения регулярной информации о прогрессе ”.


Роуз кивнул. Он знал, что это была ложь, но она была приятной. Маккриди понадобятся его регулярные обновления, чтобы, если Роуз внезапно покинет эту планету, SIS знала, как далеко он зашел. Ибо Роуз обладал тем качеством, которое так любили мастера шпионажа: он был совершенно необязательным.


Роуз прибыл в Гамбург в середине мая. Его не предупредили, и он пришел один. Он знал, что Маккриди и двое “надзирателей” ушли впереди него. Он не видел их, и он не смотрел. Он понял, что, вероятно, знает двух человек из SAS, которые были с Маккриди, но у него не было их имен. Это не имело значения; они знали его, и их работой было оставаться поблизости, но невидимым. Это была их специальность. Оба будут свободно говорить по-немецки. Они были бы в аэропорту Гамбурга, на улицах, возле его отеля, просто наблюдали и докладывали Маккриди, который был бы дальше.


Роуз избегал роскошных отелей, таких как Vier Jahrzeiten и Atlantik, выбирая более непритязательный отель недалеко от железнодорожного вокзала. Он взял напрокат небольшой автомобиль у Avis и придерживался своего скромного бюджета, в соответствии с ограничениями умеренно успешного романиста, пытающегося исследовать свою следующую книгу. Через два дня он нашел Ульриха Кляйста, который работал водителем погрузчика в доках.


Рослый немец выключил свой аппарат и вылезал из кабины, когда Роуз окликнул его. На секунду Кляйст развернулся, приготовившись защищаться, затем узнал Рауза. Его грубое лицо расплылось в ухмылке.


“Том. Том, мой старый друг”.


Роус был заключен в сокрушительные медвежьи объятия. Когда его освободили, он отступил назад и посмотрел на бывшего солдата спецназа, которого он впервые встретил в пекле сомалийского аэропорта в 1977 году и в последний раз видел четыре года назад. Роузу тогда было двадцать четыре, а Кляйст был на шесть лет его старше. Но сейчас он выглядел так, как будто ему было больше сорока, намного старше.


13 октября 1977 года четверо палестинских террористов захватили рейс авиакомпании Lufthansa, следовавший из Мальорки во Франкфурт, с восемьюдесятью шестью пассажирами и экипажем из пяти человек. Преследуемый властями захваченный самолет совершил последовательные посадки в Риме, Ларнаке, Бахрейне, Дубае и Адене, прежде чем, наконец, остановился из-за нехватки топлива в Могадишо, мрачной столице Сомали.


Здесь, через несколько минут после полуночи в ночь на 17 октября, самолет был атакован западногерманским спецподразделением GSG 9, которое было создано по образцу британских SAS и в значительной степени обучено ими. Это была первая зарубежная “вылазка” первоклассных войск полковника Ульриха Вегенера. Они были хороши, очень хороши, но два сержанта SAS все равно пришли. Одним из них был Том Роуз — это было до того, как его назначили.


Причина присутствия британцев была двоякой. Во-первых, у них был большой опыт в вскрытии герметичных дверей авиалайнера за доли секунды; во-вторых, они знали, как обращаться со светошумовыми гранатами британской разработки. Эти гранаты производили три действия, предназначенные для того, чтобы парализовать террориста на две жизненно важные секунды. Одним из них была вспышка, которая ослепила невооруженный глаз; другим была ударная волна, которая вызвала дезориентацию; третьим был взрыв, который пробил мозг через барабанные перепонки и парализовал реакцию.


После успешного освобождения авиакомпании Lufthansa канцлер Хельмут Шмидт выстроил воинов в шеренгу и вручил им всем медали от имени благодарной нации. Двое британцев испарились до того, как смогли появиться политики и пресса.


Хотя два сержанта SAS были там только в качестве технических советников — британское лейбористское правительство было непреклонно в этом вопросе, — на самом деле произошло вот что: британцы первыми поднялись по трапу, чтобы снять заднюю пассажирскую дверь. Они приблизились к авиалайнеру сзади и снизу, чтобы избежать обнаружения террористами.


Поскольку сменить позицию на вершине алюминиевой лестницы в кромешной темноте было невозможно, бойцы SAS прошли через зияющую дыру раньше немцев и бросили свои светошумовые гранаты. Затем они отошли в сторону, чтобы позволить команде GSG 9 пройти мимо них и закончить работу. Первыми двумя немцами были Ули Кляйст и еще один солдат. Они вошли в центральный проход и распластались, как было приказано, их пистолеты были направлены вперед, туда, где, как им сказали, должны были находиться террористы.


И они были там, наверху, у носовой переборки, приходя в себя после взрыва. Зоаир Юсеф Акаче, он же капитан Махмуд, который уже убил капитана "Люфтганзы" Юргена Шумана, поднимался с автоматом в руках. Рядом с ним одна из двух женщин, Надя Хинд Аламех, поднималась на ноги с гранатой в одной руке, другая ее рука тянулась к чеке. Ули Кляйст никогда раньше не стрелял в упор, поэтому Роуз вышел в проход из туалета и сделал это за него. Затем команда GSG 9 завершила работу, уничтожив второго террориста-мужчину, Наби Ибрагима Харба, и ранив другую женщину, Сухейлу Салех. В общей сложности это заняло восемь секунд.


Десять лет спустя Ули Кляйст стоял на солнце на набережной Гамбурга и улыбался стройному молодому человеку, который так давно произвел те два выстрела над его головой в тесном салоне авиалайнера.


“Что привело тебя в Гамбург, Том?”


“Позволь мне угостить тебя ужином, и я расскажу тебе”.


Они отведали острой венгерской еды в csarda на одной из задних улиц Санкт-Паули, подальше от ярких огней и высоких цен на Репербане, и запили это бычьей кровью. Роуз говорил, Кляйст слушал.


“Да, звучит как хороший сюжет”, - сказал он в конце концов. “Я еще не читал ваши книги. Они переведены на немецкий?”


“Пока нет”, - сказал Раус. “Мой агент надеется получить немецкий контракт. Это помогло бы — Германия - большой рынок ”.


“Значит, на написание этого триллера можно заработать на жизнь?”


Раус пожал плечами. “Это оплачивает аренду”.


“А этот новый, о террористах, торговцах оружием и Белом доме — у вас есть название для него?”


“Пока нет”.


Немец задумался. “Я попытаюсь раздобыть для вас кое-какую информацию — только в исследовательских целях, да?” Он засмеялся и постучал себя по носу, как бы говоря, конечно, это еще не все, но мы все должны зарабатывать на жизнь.


“Дай мне двадцать четыре часа. Я поговорю с несколькими друзьями, посмотрим, знают ли они, где вы могли бы достать такого рода вещи. Итак, ты преуспел с тех пор, как ушел из армии. Я — не так хорошо.”


“Я слышал о твоих проблемах”, - сказал Роуз.


“Ах, два года в гамбургской тюрьме. Проще простого. Еще два, и я мог бы управлять этим местом. В любом случае, оно того стоило ”.


Кляйст, хотя и был разведен, имел сына. Ему было всего шестнадцать, когда кто-то подсадил его на кокаин, а затем на крэк. Мальчик получил передозировку и умер. Гнев сделал Ули Кляйста довольно неубедительным. Он узнал имена колумбийского оптовика и немецкого дистрибьютора партии, из-за которой погиб его сын, вошел в ресторан, где они ужинали, и прострелил им обоим головы. Когда приехала полиция, Кляйст даже не сопротивлялся. Судья старой школы, который поделился своими личными взглядами на торговцев наркотиками, выслушал заявление защиты о провокации и дал Клейсту четыре года. Он отсидел два и вышел на свободу за шесть месяцев до этого. Ходили слухи, что на него был заключен контракт. Кляйсту было наплевать. Некоторые говорили, что он сумасшедший.


Они расстались в полночь, и Роуз взял такси обратно в свой отель. Одинокий мужчина на мотоцикле следовал за ним всю дорогу. Мотоциклист дважды произнес что-то в ручной коммуникатор. Когда Раус расплачивался с такси, Маккриди вышел из тени.


“У тебя нет хвоста”, - сказал он. “Во всяком случае, пока нет. Не хочешь выпить стаканчик на ночь?”


Они пили пиво в круглосуточном баре недалеко от вокзала, и Роуз ввел его в курс дела.


“Он считает, что твоя история о поиске романа - чушь собачья?” - Спросил Маккриди.


“Он подозревает это”.


“Хорошо — будем надеяться, что он расскажет об этом. Я сомневаюсь, что в этом сценарии вы доберетесь до настоящих плохих парней. Я скорее надеюсь, что они придут к вам.”


Роуз сделал замечание о том, что чувствует себя как сыр в мышеловке, и слез со своего барного стула.


“В удачной мышеловке, - заметил Маккриди, выходя вслед за Роузом из бара, - к сыру не прикасаются”.


“Я это знаю, и ты это знаешь, но скажи это сыру”, - сказал Роуз и отправился спать.


Роуз встретился с Кляйстом следующим вечером. Немец покачал головой.


“Я поспрашивал вокруг, ” сказал он, - но то, что вы упомянули, слишком сложно для Гамбурга. Такого рода материалы производятся в государственных лабораториях и на оружейных заводах. Этого нет на черном рынке. Но есть человек, или таков шепот.”


“Здесь, в Гамбурге?”


“Нет, Вена. Российским военным атташе там является некий майор Виталий Карягин. Как вы, без сомнения, знаете, Вена является основным местом сбыта чешского производителя Omnipol. Большую часть своего экспорта им разрешено производить за свой счет, но некоторые товары и некоторых покупателей приходится вывозить из Москвы. Посредником, передающим эти разрешения, является Карягин ”.


“Почему он должен помогать?”


“Говорят, у него есть вкус к хорошим вещам в жизни. Он, конечно, из ГРУ, но даже у офицеров советской военной разведки есть свои вкусы. Похоже, ему нравятся девушки — дорогие девушки, из тех, кому приходится дарить дорогие подарки. Поэтому он сам принимает подарки, подарки наличными, в конвертах”.


Раус обдумал это. Он знал, что коррупция была скорее правилом, чем исключением в советском обществе, но майор ГРУ на побегушках? Мир оружия очень причудлив; возможно все.


“Кстати, ” сказал Кляйст, “ в этом ... твой роман. Была бы в этом какая-нибудь ИРА?”


“Почему ты спрашиваешь?” - сказал Рауз. Он не упомянул ИРА.


Кляйст пожал плечами. “У них здесь есть подразделение. Базируется в баре, которым управляют палестинцы. Они поддерживают связь с другими террористическими группами в международном сообществе и закупают оружие. Ты хочешь их увидеть?”


“Во имя Бога, почему?”


Кляйст рассмеялся, немного чересчур громко. “Могло бы быть весело”, - сказал он.


“Эти палестинцы — они знают, что однажды ты уничтожил четверых из их числа?” - спросил Роуз.


“Возможно. В нашем мире все знают всех. Особенно их враги. Но я все равно хожу выпить в их бар ”.


“Почему?”


“Весело. Дергающий тигра за хвост.”


“Ты действительно сумасшедший”, - подумал Раус.


“Я думаю, тебе следует уйти”, - сказал Маккриди позже тем же вечером. “Ты мог бы чему-нибудь научиться, что-нибудь увидеть. Или они могут увидеть вас и задаться вопросом, почему вы здесь. Если они поинтересуются, они придумают историю для исследования романа. Они не поверят этому, и они сделают вывод, что вы действительно покупаете оружие для использования в Америке. Ходят слухи. Мы хотим, чтобы это распространилось. Просто выпей несколько кружек пива и сохраняй хладнокровие. Тогда держись подальше от этого сумасшедшего немца”.


Маккриди не счел нужным упоминать, что ему известно о баре, о котором идет речь. Это место называлось Mausehöhle, или Мышиная нора, и ходили слухи, что немецкий агент под прикрытием, работавший на британцев, был разоблачен и застрелен в комнате наверху годом ранее. Конечно, этот человек исчез без следа. Но этого было недостаточно, чтобы немецкая полиция совершила налет на это место, и немецкая контрразведка предпочла оставить палестинцев и ирландцев там, где они были. Разгром их штаб-квартиры просто означал бы, что они восстановятся где-нибудь в другом месте. Тем не менее, слухи сохранялись.


Следующим вечером Ули Кляйст расплатился с их таксистом на Репербане. Он повел Рауза вверх по Давидштрассе, мимо запертого стальными воротами входа на Гербертштрассе, где шлюхи день и ночь сидели у своих окон; мимо ворот пивоварни; и вниз, к дальнему концу, где Эльба сверкала под луной. Он повернул направо, на Бернхард Нохтштрассе, и через двести ярдов остановился у обитой гвоздями деревянной двери.


Он позвонил в незаметный колокольчик сбоку, и маленькая решетка отодвинулась. На него посмотрел глаз, внутри послышался шепот, и дверь открылась. Швейцар и мужчина в смокинге рядом с ним оба были арабами.


“Добрый вечер, мистер Абдалла”, - бодро сказал Кляйст по-немецки. “Я хочу пить, и я бы хотел выпить”.


Абдалла взглянул на Рауза.


“О, с ним все в порядке, он друг”, - сказал Кляйст. Араб кивнул швейцару, который широко открыл дверь, чтобы впустить их. Кляйст был крупным, но швейцар был массивным, бритоголовым, с ним шутки плохи. Годами ранее, еще в лагерях в Ливане, он был силовиком ООП. В некотором смысле, он все еще был им.


Абдаллах подвел их обоих к столику, движением руки подозвал официанта и приказал по-арабски, чтобы о его гостях позаботились. Две грудастые барменши, обе немки, вышли из бара и сели за свой столик.


Кляйст ухмыльнулся. “Я же говорил тебе. Нет проблем”.


Они сидели и пили. Время от времени Кляйст танцевал с одной из девушек. Роуз поиграл со своим напитком и оглядел комнату. Несмотря на грязную улицу, на которой оно находилось, "Мышиная нора" была роскошно оформлена, музыка звучала вживую, а напиток был неразбавленным. Даже девушки были хорошенькими и хорошо одетыми.


Некоторые клиенты были арабами из-за границы, другие - немцами. Они казались преуспевающими и озабоченными только тем, чтобы хорошо провести время. Роуз надел костюм; только Кляйст остался в коричневой кожаной куртке-бомбере поверх рубашки с открытым воротом. Не будь он тем, кем он был, с той репутацией, которая у него была, мистер Абдалла вполне мог бы исключить его из списка по причине одежды.


Кроме грозного швейцара, Роуз не видел никаких признаков того, что это было место встречи для кого-то другого, кроме бизнесменов, которые были готовы расстаться с большими деньгами в надежде, почти наверняка потерпев крах, отвести одну из девушек из бара домой. Большинство пили шампанское; Кляйст заказал пиво.


Над баром в зоне отдыха доминировало большое зеркало. Это было одностороннее зеркало; за ним находился кабинет управляющего. Двое мужчин стояли и смотрели вниз,


“Кто твой мужчина?” - тихо спросил один из них на резком наречии Белфаста.


“Немец по имени Клейст. Приходит время от времени. Когда-то GSG 9. Больше нет — он на свободе. Отсидел два года за убийство.”


“Не он, ” сказал первый мужчина, “ другой, тот, что с ним. Британец.”


“Без понятия, Симус. Только что вошел.”


“Выясни”, - сказал первый мужчина. “Мне кажется, я где-то видел его раньше”.


Они вошли, когда Роуз посещал мужской туалет. Он воспользовался писсуаром и мыл руки, когда вошли двое мужчин. Один подошел к писсуару, встал перед ним и покачал ширинкой. Он был большим. Более стройный, симпатичный ирландец остался у двери. Он вытащил маленький деревянный клинышек из кармана куртки, бросил его на пол и тыльной стороной ноги просунул его под входную дверь туалета. Не было бы никаких отвлекающих факторов.


Роуз заметил этот жест в зеркале, но притворился, что не заметил. Когда здоровяк отвернулся от писсуара, он был готов. Он повернулся, уклонился от первого удара большого кулака, направленного ему в голову, и нанес удар носком ноги в чувствительное сухожилие под левой коленной чашечкой мужчины.


Большой человек был захвачен врасплох и застонал от боли. Его левая нога подогнулась, голова опустилась до уровня пояса. Колено Роуза сильно ударило, нащупывая острие челюсти. Раздался хруст ломающихся зубов и перед ним брызнула тонкая струйка крови из разбитого рта. Он почувствовал, как боль пробежала по его бедру от ушибленного колена. Бой был остановлен его третьим ударом — четыре жестких костяшки пальцев в основание горла здоровяка. Затем он повернулся к мужчине у двери.


“Полегче, друг”, - сказал человек по имени Симус. “Он только хотел поговорить с тобой”.


У него была широкая мальчишеская улыбка, которая, должно быть, творила чудеса с девушками. Глаза оставались холодными и настороженными.


“Что такое qui se passe?” - спросил Роуз. Войдя в клуб, он выдал себя за приезжего швейцарца.


“Бросьте это, мистер Роуз”, - сказал Шеймус. “Во-первых, на тебе написано "Брит". Во-вторых, ваша фотография была на обороте вашей книги, которую я прочитал с большим интересом. В-третьих, много лет назад вы были сотрудником SAS в Белфасте. Теперь я вспомнил, где видел тебя раньше.”


“Ну и что?” - спросил Раус. “Я выхожу, хорошо выхожу. Сейчас я зарабатываю на жизнь написанием романов. Вот и все”.


Симус О'Киф обдумал это. “Может быть”, - признал он. “Если бы британцы посылали людей под прикрытием в мой паб, они вряд ли использовали бы человека, чье лицо размазано по стольким книгам. Или стали бы они?”


“Они могли бы,“ сказал Роуз, "но не я. Потому что я больше не буду на них работать. Наши пути довольно сильно разошлись”.


“Так я слышал, чтобы быть уверенным. Ну что ж, парень из SAS, приходи и выпей. Настоящий напиток. В память о старых временах”.


Он вышиб клин из двери и держал ее открытой. На плитках большой человек поднялся на четвереньки. Роуз прошел через дверь. О'Киф сделал паузу, чтобы прошептать на ухо великану.


В баре Ули Кляйст все еще сидел за своим столиком. Девушки ушли. Управляющий и огромный швейцар стояли у его столика. Когда Роуз проходил мимо, он поднял бровь. Если бы Роуз так сказал, он бы сражался, даже несмотря на то, что шансы были невелики.


Роуз покачал головой. “Все в порядке, Ули”, - сказал он. “Сохраняй спокойствие. Иди домой. Я увижу тебя”.


О'Киф отвел Роуза в свою собственную квартиру. Они запивали "Джеймсонс" водой.


“Расскажи мне об этом ‘исследовании’, человек из SAS”, - тихо сказал О'Киф.


Роуз знал, что в коридоре в пределах видимости были еще двое. Больше не нужно никакого насилия. Он рассказал О'Кифу в общих чертах сюжет своего предполагаемого следующего романа.


“Значит, не о парнях из Белфаста?” - спросил О'Киф.


“Нельзя использовать один и тот же сюжет дважды”, - сказал Роуз. “Издатели этого бы не допустили. Этот фильм об Америке ”.


Они проговорили всю ночь. И выпил. У Роуза была крепкая, как скала, голова для виски, что было к лучшему. О'Киф отпустил его на рассвете. Он вернулся пешком в свой отель, чтобы избавиться от паров виски.


Остальные работали над Кляйстом на заброшенном складе, куда они отвели его после того, как Роуз покинул клуб. Высокий швейцар удерживал его, а другой палестинец использовал инструменты.


Ули Кляйст был очень жестким, но палестинцы узнали о боли в Южном Бейруте. Кляйст сделал все, что мог, но он говорил до рассвета. Они позволили ему умереть, когда взошло солнце. Это было долгожданное освобождение.


Большой ирландец из мужского туалета наблюдал и слушал, время от времени вытирая кровоточащий рот. Его приказом от О'Кифа было выяснить, что немцу известно о присутствии Роуза в Гамбурге. Когда все закончилось, он сообщил о том, что узнал. Глава резидентуры ИРА кивнул.


“Я думал, что это нечто большее, чем роман”, - сказал он. Позже он отправил телеграмму человеку в Вене. Это было тщательно сформулировано.


Когда Роуз покинул квартиру О'Кифа и направился обратно через просыпающийся город к отелю "Железнодорожная станция", один из его охранников тихо вошел следом за ним. Другой наблюдал за заброшенным складом, но не вмешивался.


В обеденный перерыв Роуз съел большую булочку, обильно сдобренную сладкой немецкой горчицей. Он купил его в Schnellimbiss, одном из тех киосков на углах улиц, где готовят вкусные сосиски в качестве закуски для тех, кто спешит. Пока он ел, он разговаривал уголком рта с мужчиной рядом с ним.


“Как вы думаете, О'Кифи вам поверил?” - спросил Маккриди.


“Возможно, он так и сделал. Это достаточно правдоподобное объяснение. В конце концов, авторам триллеров приходится исследовать некоторые странные вещи в некоторых странных местах. Но у него, возможно, были сомнения. Он не дурак.”


“Вы думаете, Кляйст вам поверил?”


Роуз рассмеялся. “Нет, не Ули. Он убежден, что я какой-то ренегат, ставший наемником, который ищет оружие по поручению клиента. Он был слишком вежлив, чтобы сказать это, но история романа-исследования не обманула его ”.


“Ах”, - сказал Маккриди. “Что ж, возможно, прошлая ночь была дополнительным бонусом. Ты определенно привлекаешь к себе внимание. Давайте посмотрим, продвинет ли Вена вас дальше по пути. Кстати, ты забронировал себе билет на рейс завтра утром. Платите наличными в аэропорту”.


Рейс в Вену был через Франкфурт и вылетел вовремя. Роуз летел бизнес-классом. После взлета стюардесса раздавала газеты. Поскольку это был внутренний рейс, английских рейсов не было. Роуз с трудом говорил по-немецки и разбирал заголовки. Тот, что занимал большую часть нижней половины первой страницы Morgenpost, не нуждался в расшифровке.


У лица на фотографии были закрыты глаза, и оно было окружено мусором. Заголовок гласил: "УБИЙЦА НАРКОБАРОНОВ НАЙДЕН МЕРТВЫМ". В тексте ниже говорилось, что двое сборщиков мусора нашли тело возле мусорного бака недалеко от доков. Полиция рассматривала дело как убийство из мести, совершенное бандитами.


Роуз, однако, знал лучше. Он подозревал, что вмешательство его охранников из SAS могло бы спасти его немецкого друга. Он встал и прошел сквозь занавески по проходу к туалетам эконом-класса. В хвостовой части самолета он бросил газету на колени помятого вида мужчине, читавшему бортовой журнал.


“Ты ублюдок”, - прошипел он.


К некоторому удивлению Рауза, майор Карягин с первой попытки ответил на его звонок в советском посольстве. Роуз говорил по-русски.


Солдаты SAS — особенно офицеры — должны быть разносторонне одаренными существами. Поскольку основное боевое подразделение SAS состоит всего из четырех человек, необходим широкий спектр навыков. В группе из четырех человек все будут иметь повышенную медицинскую подготовку, и все смогут обращаться с радио. Помимо разнообразных боевых навыков, они будут владеть несколькими языками. Поскольку SAS действовала в Малайе, Индонезии, Омане, Центральной и Южной Америке, помимо своей роли в НАТО, предпочтительными языками всегда были малайский, арабский и испанский. Для роли в НАТО предпочтительным уровнем владения был русский (разумеется) и один или два языка союзников. Роуз говорил на французском, русском и ирландском гэльском языках.


Для совершенно незнакомого человека позвонить майору Карягину в посольство было не так уж странно, принимая во внимание второстепенную задачу майора следить за потоком заявок, поданных в чешский оружейный магазин Omnipol.


Межправительственные заявки были поданы правительству Гусака в Праге. Они его не касались. Другие, из более сомнительных источников, поступали во внешний офис Omnipol, базирующийся в нейтральной Вене. Карягин видел их всех. Некоторые из них он одобрил, некоторые направил в Москву для принятия решения, на другие он сразу наложил вето. Чего он не сказал Москве, так это того, что на его суждение могут повлиять щедрые чаевые. Он согласился встретиться с Роузом в тот вечер у Захера.


Карягин не был похож на карикатурного русского. Он был гладким, ухоженным, подстриженным и хорошо скроенным. Его знали в знаменитом ресторане. Метрдотель показал ему на угловой столик, подальше от оркестра и шума голосов других посетителей. Двое мужчин сели и заказали шницель с легким австрийским красным вином.


Роуз объяснил, что ему нужна информация для его следующего романа.


Карягин вежливо выслушал. “Эти американские террористы...” - сказал он, когда Роуз закончил.


“Вымышленные террористы”, - сказал Роуз.


“Конечно. Эти вымышленные американские террористы — что бы они искали?”


Роуз передал отпечатанный на машинке листок, который достал из нагрудного кармана. Русский прочитал список, поднял бровь и передал его обратно.


“Невозможно”, - сказал он. “Ты разговариваешь не с тем человеком. Зачем ты пришел ко мне?”


“Друг в Гамбурге сказал, что вы были чрезвычайно хорошо информированы”.


“Позвольте мне изменить вопрос: зачем приходить к кому-либо? Почему бы не выдумать это? В конце концов, это для романа.”


“Подлинность”, - сказал Роуз. “Современный романист не может безнадежно ошибаться. Слишком многих читателей сегодня не обманывают школьные вопли в тексте.”


“Боюсь, вы все еще находитесь не в том месте, мистер Роуз. Этот список содержит некоторые предметы, которые просто не подпадают под категорию обычного оружия. Заминированные портфели—ловушки, мины "Клеймор" - это просто не предусмотрено Социалистическим блоком. Почему бы не использовать более простое оружие в вашем... роман?”


“Потому что террористы—”


“Вымышленные террористы”, - пробормотал Карягин.


“Конечно. Очевидно, вымышленные террористы — то есть такие, какими я их представляю в книге ... хотят совершить безобразие, затрагивающее Белый дом. Простые винтовки, которые можно приобрести в техасском оружейном магазине, не подойдут ”.


“Я не могу вам помочь”, - сказал русский, вытирая губы. “Это дни гласности. Оружие типа мины ”Клеймор", которое в любом случае американское и недоступное—


“Есть копия из Восточного блока”, - сказал Раус.


“ — просто не предоставляются, кроме как между правительством и управлениями, и только тогда в целях законной обороны. Моей стране никогда бы и в голову не пришло поставлять такие материалы или санкционировать их поставку дружественным государством”.


“Как в Чехословакии”.


“Как вы говорите, как Чехословакия”.


“И все же это оружие действительно оказывается в руках определенных террористических групп”, - сказал Роуз. “Палестинцы, например”.


“Возможно, но я не имею ни малейшего представления как”, - сказал русский. Он заставил подняться. “А теперь, если вы меня извините —”


“Я знаю, что прошу многого, - сказал Роуз, “ но в погоне за достоверностью у меня есть скромный исследовательский фонд”.


Он приподнял уголок своей сложенной газеты, которая лежала на третьем стуле за столом. Между страницами лежал тонкий белый конверт. Карягин снова сел, извлек конверт и взглянул на банкноты в немецких марках внутри. Он выглядел задумчивым, затем сунул конверт в нагрудный карман.


“Если бы я был на вашем месте и пожелал приобрести определенные виды материальных средств для продажи группе американских террористов — разумеется, все вымышленные, — я думаю, я мог бы отправиться в Триполи и попытаться добиться интервью с неким полковником Хакимом аль-Мансуром. А теперь мне действительно нужно спешить. Спокойной ночи, мистер Роуз.”


“Пока все идет хорошо”, - сказал Маккриди, когда они стояли бок о бок в мужском туалете захудалого бара у реки. Два сержанта SAS подтвердили, что ни за одним из них не было слежки, иначе встреча не могла бы состояться. “Я думаю, тебе следует пойти туда”.


“А как насчет визы?”


“Ливийское народное бюро в Валлетте было бы вашим лучшим шансом. Если они предоставят визу без промедления, это будет означать, что вы были предупреждены заранее ”.


“Вы думаете, Карягин предупредит Триполи?” - спросил Роуз.


“О, я так думаю. В противном случае, зачем советовать вам идти туда? Да, Карягин предлагал своему другу аль-Мансуру шанс взглянуть на вас и разобраться в вашей нелепой истории немного глубже. По крайней мере, никто больше не верит в историю романа-исследования. Ты преодолел первое препятствие. Плохие парни действительно начинают думать, что ты ренегат, пытающийся быстро заработать, работая на какую-то темную группу американских сумасшедших. Аль-Мансур, конечно, захочет гораздо большего ”.


Роуз вылетел из Вены в Рим, а оттуда в столицу Мальты. Два дня спустя — не нужно сбивать их с толку, сказал Маккриди — он подал заявление в Народное бюро о выдаче визы для посещения Триполи. Причиной, которую он назвал, было желание провести исследование для книги об удивительном прогрессе народной Джамахарии. Виза была оформлена за двадцать четыре часа.


На следующее утро Роуз вылетел рейсом авиакомпании "Ливийские авиалинии" из Валлетты в Триполи. Когда за сверкающей синевой Средиземного моря показалось охристо-коричневое побережье Триполитании, он подумал о полковнике Дэвиде Стирлинге и других, Пэдди Мэйне, Джоке Льюисе, Рейли, Алмондсе, Купере и остальных, первых из бойцов SAS, сразу после формирования группы, которые совершили налет и взорвали немецкие базы вдоль этого побережья более чем за десять лет до его рождения.


И он подумал о словах Маккриди в аэропорту Валлетты, когда двое охранников ждали в машине: “Боюсь, Триполи - это единственное место, куда я не могу последовать за вами. Здесь вы теряете свою резервную копию. Когда ты войдешь туда, ты будешь один”.


Как и его предшественники в 1941 году, некоторые из которых все еще были похоронены там, в пустыне, он обнаружил, что в Ливии он был совершенно один.


Авиалайнер накренил одно крыло и начал снижаться в направлении аэропорта Триполи.


## Глава 3


Поначалу казалось, что никаких проблем нет. Раус сидел в эконом-классе и вышел из авиалайнера одним из последних. Он последовал за другими пассажирами вниз по ступенькам навстречу палящему солнцу ливийского утра.


С обзорной террасы современного белого здания аэропорта пара бесстрастных глаз заметила его, и бинокль ненадолго задержался на нем, когда он пересекал взлетно-посадочную полосу к выходу из аэропорта. Через несколько секунд бинокль был отложен в сторону, и было пробормотано несколько спокойных слов по-арабски.


Роуз вошел в кондиционированную прохладу терминала и занял свое место в конце очереди в ожидании оформления паспорта. Сотрудники иммиграционной службы с выпученными глазами не торопились, просматривая каждую страницу каждого паспорта, пристально вглядываясь в лицо каждого пассажира, подробно сравнивая его с фотографией в паспорте и сверяясь с руководством, которое хранилось вне поля зрения под их столами. Владельцы ливийских паспортов стояли в отдельной очереди.


Два американских инженера-нефтяника, которые были в секции для курящих и находились позади Роуза, составляли конец очереди. Роуз потребовалось двадцать минут, чтобы добраться до паспортного стола.


Офицер в зеленой форме взял его паспорт, открыл его и взглянул на записку под решеткой. Без всякого выражения он поднял взгляд и кивнул кому-то за спиной Роуза. Кто-то дернул Роуза за локоть. Он повернулся. Другой в зеленой форме —моложе, вежливый, но твердый. Двое вооруженных солдат стояли чуть поодаль.


“Не могли бы вы, пожалуйста, пройти со мной?” - сказал молодой офицер на сносном английском.


“Что-то не так?” - спросил Роуз. Двое американцев замолчали. В условиях диктатуры исключение пассажира из очереди на получение паспорта является отличным средством для прекращения разговора.


Молодой офицер, стоявший рядом с ним, сунул руку под решетку и достал паспорт Роуза.


“Сюда, пожалуйста”, - сказал он. Двое солдат сомкнулись сзади, по одному у каждого локтя. Офицер шел, Роуз следовал за ним, солдаты шли сзади. Они вышли из главного вестибюля и пошли по длинному белому коридору. В дальнем конце, слева, офицер открыл дверь и жестом пригласил Роуза войти. Солдаты заняли позиции по обе стороны от двери.


Офицер последовал за Роузом внутрь и закрыл дверь. Это была голая белая комната с зарешеченными окнами. В центре стоял стол и два стула напротив друг друга, больше ничего. Портрет Муаммара Каддафи висел на одной стене. Роуз занял один из стульев; офицер сел напротив него и начал изучать паспорт.


“Я не понимаю, что не так”, - сказал Роуз. “Моя виза была выдана вчера вашим народным бюро в Валлетте. Конечно, это в порядке вещей?”


Офицер просто сделал жест одной вялой рукой, предлагая Роузу замолчать. Он был. Жужжала муха. Прошло пять минут.


Позади себя Роуз услышал, как открылась дверь. Молодой офицер взглянул вверх, вскочил на ноги и отдал честь. Затем, не сказав ни слова, он вышел из комнаты.


“Итак, мистер Роуз, наконец-то вы здесь”.


Голос был глубоким и модулированным, английский такого типа, который можно выучить только в одной из лучших государственных школ Британии. Роуз обернулся. Он не позволил ни малейшему следу узнавания отразиться на его лице, но он часами изучал фотографии этого человека на брифингах Маккриди.


“Он ловкий и высокообразованный — нами”, - сказал Маккриди. “Он также совершенно безжалостен и довольно смертоносен. Будь осторожен с Хакимом аль-Мансуром”.


Глава ливийской внешней разведки был моложе, чем предполагали его фотографии, едва ли старше самого Роуза. Тридцать три, говорилось в досье.


В 1969 году Хаким аль-Мансур был пятнадцатилетним школьником, посещавшим государственную школу Харроу под Лондоном, сыном и наследником чрезвычайно богатого придворного и близкого доверенного лица ливийского короля Идриса.


Именно в тот год группа радикально настроенных молодых офицеров, возглавляемая неизвестным полковником бедуинского происхождения по имени Каддафи, совершила государственный переворот, когда король находился за границей, и свергла его. Они немедленно объявили о создании Народной Джамахарии, социалистической республики. Король и его двор укрылись со своим значительным состоянием в Женеве и обратились к Западу за помощью в собственном восстановлении. Никто не пришел.


Неизвестный своему отцу, молодой Хаким был очарован поворотом событий в его собственной стране. Он уже отрекся от своего отца и всей его политики, поскольку всего за год до этого его юное воображение было разожжено беспорядками и почти революцией радикальных студентов и рабочих в Париже. Нередко страстная молодежь обращается к радикальной политике, и школьник из Харроу обратился душой и телом. Он опрометчиво бомбардировал посольство Ливии в Лондоне просьбами разрешить ему покинуть Харроу и вернуться на родину, чтобы присоединиться к социалистической революции.


Его письма были замечены и отклонены. Но один дипломат, сторонник старого режима, предупредил аль-Мансура-старшего в Женеве. Между отцом и сыном произошла яростная ссора. Мальчик отказался отречься. В семнадцать лет Хаким аль-Мансур преждевременно покинул Харроу из-за нехватки средств. В течение года он перемещался по Европе, пытаясь убедить Триполи в своей лояльности и всегда получал отказ. В 1972 году он притворился, что изменил свои взгляды, помирился со своим отцом и присоединился к суду в изгнании в Женеве.


Находясь там, он узнал подробности заговора нескольких бывших офицеров британского спецназа, финансируемого финансовым канцлером короля Идриса, с целью создания контрреволюции против Каддафи. Они намеревались совершить диверсионный рейд к ливийскому побережью на корабле под названием "Леонардо да Винчи" из Генуи. Целью было взломать главную тюрьму Триполи, так называемый Триполи Хилтон, и освободить всех вождей пустынных кланов, которые поддерживали короля Идриса и ненавидели Муаммара Каддафи. Затем они рассеялись бы, подняли племена и свергли узурпатора. Хаким аль-Мансур немедленно раскрыл весь план ливийскому посольству в Париже.


На самом деле, план уже был “сорван” ЦРУ, которое позже пожалело об этом, и он был демонтирован итальянскими силами безопасности по просьбе Америки. Но жест аль-Мансура принес ему долгое собеседование в парижском посольстве.


Он уже выучил наизусть большую часть бессвязных речей и сумасбродных идей Каддафи, и его энтузиазм произвел на офицера, проводившего собеседование, достаточное впечатление, чтобы молодой зачинщик смог вернуться домой. Через два года после того, как его откомандировали в Разведывательный корпус "Мухабарат".


Каддафи сам встретился с молодым человеком и проникся к нему симпатией, повысив его не по годам. Между 1974 и 1984 годами аль-Мансур провел серию “мокрых дел” для Каддафи за границей, без особых усилий проехав через Великобританию, Америку и Францию, где его беглость и вежливость высоко ценились, и через террористические гнезда Ближнего Востока, где он мог стать полностью арабом. Он лично совершил три убийства политических противников Каддафи за границей и поддерживал обширные связи с ООП, став близким другом и почитателем организатора и вдохновителя "Черного сентября" Абу Хасана Саламеха, на которого он был очень похож.


Только насморк помешал ему присоединиться к Саламе на его первой игре в сквош в тот день в 1979 году, когда израильский Моссад, наконец, вышел на след человека, который спланировал убийство их спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене и разорвал его на куски. Команда kidon Тель-Авива никогда не знала, насколько близко они подошли к тому, чтобы убить двух похожих зайцев одной бомбой.


В 1984 году Каддафи назначил его руководить всеми иностранными террористическими операциями. Два года спустя американские бомбы и ракеты довели Каддафи до нервного срыва. Он хотел отомстить, и работа аль-Мансура заключалась в том, чтобы осуществить это — быстро. Британская точка зрения не была проблемой — люди ИРА, которых аль-Мансур в частном порядке считал животными, оставили бы за собой кровавый след по всей Британии, если бы им дали необходимые средства. Проблема заключалась в том, чтобы найти группу, которая делала бы то же самое внутри Америки. И вот этот молодой британец, который мог быть, а мог и не быть ренегатом. ...


“Моя виза, повторяю, в полном порядке”, - возмущенно сказал Роуз. “Итак, могу я спросить, что происходит?”


“Конечно, мистер Роуз. Ответ прост. Вам отказывают во въезде в Ливию”.


Аль-Мансур прошелся по комнате, чтобы посмотреть в окно на ангары технического обслуживания авиакомпаний за их пределами.


“Но почему?” - спросил Роуз. “Моя виза была выдана в Валлетте вчера. Это в порядке вещей. Все, что я хочу сделать, это попытаться найти несколько отрывков для моего следующего романа ”.


“Пожалуйста, мистер Роуз, избавьте меня от этой сбитой с толку невинности. Вы бывший солдат британского спецназа, по-видимому, ставший романистом. Теперь ты появляешься здесь и говоришь, что хочешь описать нашу страну в своей следующей книге. Честно говоря, я сомневаюсь, что ваше описание моей страны было бы особенно лестным, а ливийский народ, увы, не разделяет вашего британского пристрастия к самоиронии. Нет, мистер Роуз, вы не можете остаться. Пойдем, я провожу тебя обратно к самолету на Мальту”.


Он отдал приказ по-арабски, и дверь открылась. Вошли два солдата. Один схватил Рауза за руку. Аль-Мансур взял паспорт со стола. Другой солдат отступил в сторону, чтобы пропустить двух гражданских.


Аль-Мансур повел Роуза по другому проходу и вывел на солнечный свет. Ливийский авиалайнер стоял, готовый к взлету.


“Мой чемодан”, - сказал Роуз.


“Уже вернулся на борт, мистер Роуз”.


“Могу я узнать, с кем я разговаривал?” - спросил Роуз.


“Не в данный момент, мой дорогой друг. Просто позвони мне ... Мистер Азиз. Итак, куда вы пойдете отсюда для своих исследований?”


“Я не знаю”, - сказал Роуз. “Кажется, я подошел к концу очереди”.


“Тогда сделай перерыв”, - сказал аль-Мансур. “Желаю тебе краткого отпуска. Почему бы не полететь на Кипр? Прекрасный остров. Лично я всегда предпочитаю прохладный воздух гор Троодос в это время года. Недалеко от Педхуласа, в долине Маратасса, находится очаровательная старая гостиница под названием "Аполлония". Я рекомендую это. Такие интересные люди, как правило, остаются там. Счастливого пути, мистер Роуз.”


* * *


Это было счастливое совпадение, что один из сержантов SAS заметил Роуза, проезжавшего через аэропорт Валлетты. Они не ожидали, что он вернется так скоро. Оба мужчины жили в одном номере в отеле аэропорта, переписываясь друг с другом в зале прилета на четырехчасовой основе. Дежурный читал спортивный журнал, когда заметил Роуза, выходящего из таможни с чемоданом в одной руке и саквояжем в другой. Не поднимая головы, он пропустил Роуза вперед и наблюдал, как тот приближается к стойке под логотипом Cyprus Airways. Затем он воспользовался настенным телефоном, чтобы разбудить своего коллегу в отеле. Коллега вырастил Маккриди в центре Валлетты.


“Черт”, - выругался Маккриди. “Какого черта он так быстро возвращается?”


“Не знаю, босс, ” сказал сержант, “ но, по словам Дэнни, он наводит справки в службе "Кипрских авиалиний”."


Маккриди яростно думал. Он надеялся, что Роуз останется в Триполи на несколько дней и что его легенда о поиске современного оружия для группы вымышленных американских террористов в конечном итоге приведет к его аресту и допросу самим аль-Мансуром. Теперь все выглядело так, как будто его вышвырнули вон. Но почему Кипр? Неужели Роуз вышел из-под контроля?


Маккриди нужно было добраться до него и выяснить, что произошло в Триполи. Но Роуз не регистрировался в отеле, где к нему можно было бы тайно обратиться за отчетом о ситуации. Он двигался дальше. Возможно, он думал, что теперь за ним следят плохие парни.


“Билл, ” сказал он в трубку, - скажи Дэнни, чтобы он оставался с ним. Когда ситуация прояснится, подойдите к стойке Cyprus Airways и попытайтесь выяснить, куда они отправились. Тогда закажи нам двоих на тот же рейс и еще двоих на следующий рейс, на случай, если я не смогу прилететь вовремя. Я буду там, как только смогу ”.


На закате в центре Валлетты оживленное движение, и к тому времени, когда Маккриди добрался до аэропорта, вечерний рейс в Никосию уже вылетел — с Роузом и Дэнни на борту. Следующий рейс был только на следующий день.


Маккриди зарегистрировался в отеле аэропорта. В полночь поступил звонок от Дэнни.


“Привет, дядя. Я нахожусь в отеле в аэропорту Никосии. Тетя пошла спать.”


“Она, должно быть, устала”, - сказал Маккриди. “Это хороший отель?”


“Да, это прекрасно. У нас есть отличная комната. Шесть десять.”


“Я так рад. Я, вероятно, сам останусь там, когда приеду. Как пока проходят каникулы?”


“Отлично. Тетушка взяла напрокат машину на завтра. Я думаю, мы поднимаемся в горы ”.


“Это будет чудесно”, - весело сказал Маккриди своему “племяннику” через восточное Средиземноморье. “Почему бы тебе не зарезервировать этот номер для меня? Я присоединюсь к тебе и тетушке, как только смогу. Спокойной ночи, дорогой мальчик”.


Он положил трубку. “Жукер собирается завтра в горы”, - мрачно сказал он. “Чему, черт возьми, он научился во время той остановки в Триполи?”


“Мы узнаем завтра, босс”, - сказал Билл. “Дэнни оставит сообщение в обычном месте”.


Не видя смысла тратить время на хороший сон, Билл перевернулся на другой бок и через тридцать секунд крепко спал. В его профессии никогда не знаешь, когда будешь спать в следующий раз.


Самолет Маккриди из Валлетты приземлился в аэропорту кипрской столицы сразу после одиннадцати, потеряв час из-за смены часового пояса. Он был далеко от Билла, хотя они вышли из одного самолета и сели на один и тот же бесплатный трансфер до отеля аэропорта. Маккриди устроился в лобби-баре, в то время как Билл поднялся в номер 610.


Там убиралась горничная. Билл кивнул и улыбнулся, объяснил, что забыл свою бритву, и пошел в ванную. Дэнни оставил свой отчет о ситуации, прикрепленный скотчем к нижней стороне крышки бачка в туалете. Он вышел из ванной, снова кивнул горничной, взял бритву, которую достал из кармана, был вознагражден ответной улыбкой и спустился обратно вниз.


Они совершили обмен в мужском туалете рядом с вестибюлем. Маккриди удалился в кабинку и прочитал положение.


Хорошо, что Роуз не пытался вступить в контакт. По словам Дэнни, вскоре после того, как Роуз вышел из таможенного зала в Валлетте, за ним последовал "хвост" - желтоватый молодой человек в желтовато-коричневом костюме. Ливийский агент следил за Роузом до тех пор, пока самолет Cyprus Airways не вылетел в Никосию, но он не присоединился к рейсу. Другой "хвост", предположительно вызванный из Ливийского народного бюро в Никосии, ждал в аэропорту Никосии и проследил за Роузом до отеля, где он провел ночь в вестибюле. Роуз мог заметить любого из них, но он не подал никакого знака. Дэнни заметил обоих и остался далеко позади.


Роуз попросил портье заказать ему машину напрокат на семь часов утра следующего дня. Намного позже Дэнни сделал то же самое. Роуз также попросил карту острова и проконсультировался с администратором на стойке регистрации о наилучшем маршруте к горам Троодос.


В последнем отрывке sitrep Дэнни сказал, что выйдет из отеля в пять, припаркуется в таком месте, откуда ему будет виден единственный выезд со стоянки, и подождет, когда появится Роуз. Он не мог знать, последует ли местный ливиец за Роузом до самых гор или просто проводит его. Он, Дэнни, будет держаться как можно ближе и позвонит в вестибюль отеля, когда спустит Рауза на землю и сможет найти телефон-автомат. Он спрашивал о мистере Мелдраме.


Маккриди вернулся в вестибюль и сделал короткий звонок с одного из телефонов-автоматов в британское посольство. Несколько минут спустя он разговаривал с главой резидентуры SIS, занимавшим важный пост, принимая во внимание британские базы на Кипре и его близость к Ливану, Сирии, Израилю и палестинским укреплениям за морем. Маккриди знал своего коллегу по их работе в Лондоне, и вскоре он получил то, что хотел — автомобиль без опознавательных знаков с водителем, который свободно говорил по-гречески. Оно должно было прибыть в течение часа.


Звонок мистеру Мелдраму поступил в десять минут третьего. Маккриди взял телефон из рук администратора на стойке регистрации. И снова это была рутина дяди и племянника.


“Привет, дорогой мальчик. Как у тебя дела? Как приятно слышать это от тебя ”.


“Привет, дядя. Мы с тетушкой остановились пообедать в прекрасном отеле высоко в горах за деревней Педхулас. Это называется "Аполлония". Я думаю, она может остаться здесь, это так мило. В конце у машины возникли небольшие проблемы, поэтому я отвез ее в гараж в Педхуласе, которым управляет мистер Деметриу ”.


“Неважно. Как поживают оливки?”


“Здесь наверху нет оливок, дядя. Только яблоневые и вишневые сады. Оливки растут только на равнине.”


Маккриди положил трубку и направился в мужской туалет. Билл последовал за ним. Они подождали, пока уйдет единственный обитатель, проверили кабинки и поговорили.


“С Дэнни все в порядке, босс?”


“Конечно. Он проследил за Роузом до отеля высоко в горах Троодос. Кажется, Роуз зарегистрировался. Дэнни в деревне, в гараже под названием "у Деметриу". Он будет ждать нас там. Ливийский хвост, тот, с оливковой кожей, остался здесь, внизу, очевидно, удовлетворенный тем, что Раус пойдет туда, куда ему полагалось идти.


“Машина скоро будет здесь. Я хочу, чтобы ты взял себя в руки и ушел. Подожди нас в полумиле вниз по дороге ”.


Тридцать минут спустя машина мистера Мелдрума действительно появилась — Ford Orion с несколькими вмятинами, единственный верный признак “немаркированного” автомобиля на Кипре. Водителем был бдительный молодой сотрудник вокзала Никосии. Его звали Берти Маркс, и он свободно говорил по-гречески. Они подобрали Билла из-под тени дерева на обочине дороги и направились к горам на юго-запад. Это была долгая поездка. Уже смеркалось, когда они въехали в живописную деревню Педхулас, сердце производства вишни в горах Троодос.


Дэнни ждал их в кафе напротив гаража. Бедный мистер Деметриу все еще не починил арендованную машину — когда Дэнни саботировал ее, он заверил, что на починку уйдет по меньшей мере полдня.


Он указал на отель "Аполлония", и они с Биллом профессиональным взглядом осмотрели окружающую местность в сгущающихся сумерках. Они остановились на горном склоне через долину от великолепной обеденной террасы отеля, подняли руки и бесшумно исчезли в вишневых садах. У одного из них был ручной коммуникатор, который Маркс привез из Никосии. Другой коммуникатор остался с Маккриди. Двое мужчин из SIS нашли в деревне таверну поменьше и менее претенциозную и зарегистрировались.


Роуз прибыл во время обеденного перерыва, после приятной и неторопливой поездки из отеля в аэропорту. Он предположил, что за ним следили его сотрудники SAS — и он, конечно, надеялся, что так оно и было.


Накануне вечером на Мальте он намеренно медлил с оформлением паспорта и таможенными формальностями. Все остальные пассажиры, кроме одного, уладили формальности раньше него. Только желтоватый молодой человек из ливийского Мухабарата держался поодаль. Именно тогда он узнал, что “мистер Азиз” — Хаким аль-Мансур - установил за ним слежку. Он не стал оглядываться в поисках сержантов SAS в зале ожидания Мальты, надеясь, что они не попытаются подойти к нему.


Хвост из Триполи не присоединился к рейсу в Никосию, поэтому он предположил, что там его будет ждать другой. И он был. Роуз вел себя совершенно естественно и хорошо выспался. Он видел, как ливиец оставил его на выезде из комплекса аэропорта Никосии, и он надеялся, что где-то позади него был человек из SAS. Он не торопился, но он никогда не оглядывался по сторонам и не пытался установить контакт. Возможно, в горах находится еще один ливиец.


В отеле "Аполлония" был свободный номер, и он занял его. Возможно, аль-Мансур позаботился о том, чтобы это было доступно, а возможно, и нет. Это была приятная комната с потрясающим видом на долину и склон холма, покрытый вишневыми деревьями, которые сейчас только-только зацвели.


Он слегка, но сытно пообедал местной запеканкой из баранины, запил легким красным вином "Омходос" и съел свежие фрукты. Отель представлял собой старую таверну, хорошо отремонтированную и модернизированную с дополнительными функциями, такими как обеденная терраса, построенная на сваях над долиной; столы были расставлены далеко друг от друга под полосатыми навесами. Кто бы еще там ни останавливался, мало кто пришел на обед. За угловым столиком в одиночестве сидел пожилой мужчина с черными как смоль волосами, который обратился к официанту на невнятном английском, и несколько пар, которые явно были киприотами и, возможно, просто пришли пообедать. Когда он вошел на террасу, очень симпатичная молодая женщина уже уходила. Роуз повернулся, чтобы посмотреть на нее; она была довольно головокружительна, и с ее гривой волос цвета кукурузного золота она почти наверняка не была киприоткой. Все три восхищенных официанта с поклонами проводили ее из ресторана, прежде чем один из них проводил его к столику.


После обеда он пошел в свою комнату и вздремнул. Если кропотливый намек аль-Мансура означал, что теперь он “в игре”, ему больше ничего не оставалось делать, кроме как наблюдать и ждать. Он сделал то, что ему посоветовали сделать. Следующий ход, если таковой вообще был, был в суде ливийца. Он только надеялся, что, если дела пойдут плохо, у него все еще где-то есть подкрепление.


Резервная копия действительно была на месте, к тому времени, как Роуз очнулся от дремоты. Два сержанта нашли маленькую каменную хижину среди вишневых деревьев на склоне горы напротив террасы отеля. Они осторожно убрали один из камней стены, выходящей через долину, что дало им хорошее отверстие, из которого можно было наблюдать за отелем на расстоянии семисот ярдов. Их мощные полевые бинокли позволяли видеть обеденную террасу на расстоянии, которое, казалось, составляло двадцать футов.


Сумерки сгущались, когда они вызвали Маккриди и дали ему указания приблизиться к их убежищу с другой стороны горы. Берти Маркс ехал в соответствии с инструкциями, выехал из Педхуласа и проехал по двум путям, пока они не увидели Дэнни, стоящего у них на пути.


Бросив машину, Маккриди последовал за Дэнни за изгиб горы. Они скрылись в вишневом саду и построили хижину, оставаясь незамеченными с другого конца долины. Там Билл вручил Маккриди его ночные очки, усиливающие изображение.


На обеденной террасе загорался свет, кольцо разноцветных лампочек было натянуто по периметру обеденной зоны, со свечами в подсвечниках на каждом столе.


“Завтра нам понадобится одежда кипрского крестьянина, босс”, - пробормотал Дэнни. “Мы не можем долго передвигаться по этому склону в такой одежде, как сейчас”.


Маккриди сделал мысленную пометку, чтобы Маркс утром съездил в деревню в нескольких милях отсюда и купил такие же холщовые халаты и брюки, какие они видели у работников фермы на обочине дороги. Если повезет, хижина останется нетронутой; в мае было слишком поздно для опрыскивания цветов и слишком рано для сбора урожая. Хижина была явно заброшена, ее крыша наполовину обвалилась. Повсюду была пыль; у одной стены стояло несколько мотыг и мотыг со сломанными черенками. Для сержантов SAS, которые неделями пролежали среди мокрых царапин на склонах холмов Ольстера, это было похоже на четырехзвездочный отель.


“Привет”, - пробормотал Билл, который забрал бинокль ночного видения. “Вкусно”. Он передал очки Маккриди.


Молодая женщина вышла на террасу из глубины отеля. Сияющий официант провожал ее к столику. На ней было простое, но элегантное белое платье поверх золотистого загара. Светлые волосы рассыпались по ее плечам. Она села и, по-видимому, заказала выпивку.


“Сосредоточьтесь на своей работе”, - проворчал Маккриди. “Где Раус?”


Сержанты ухмыльнулись. “О да, он. Одна линия окон над террасой. Третье окно справа.”


Маккриди повертел в руках свои очки. Ни на одном из окон шторы не были задернуты. У некоторых горел свет. Маккриди увидел фигуру, обнаженную, если не считать полотенца вокруг талии, которая вышла из душевой и пересекла пол спальни. Это был Раус. Пока все так хорошо.


Но никто из плохих парней так и не появился. Двое других гостей заняли свои места на террасе: пухлый левантийский бизнесмен со сверкающими кольцами на обеих руках и пожилой мужчина, который в одиночестве сидел в углу террасы и изучал меню. Он вздохнул. В его жизни было чертовски много ожидания, и он все еще ненавидел это. Он вернул очки и посмотрел на часы. Семь пятнадцать. Он подождет два часа, прежде чем отвезти Маркса обратно в деревню ужинать. Сержантам предстояло нести вахту всю ночь. Это было то, в чем они были лучшими — помимо насильственных физических действий.


Роуз оделся и посмотрел на часы: семь двадцать. Он запер свою комнату и спустился на террасу, чтобы выпить перед ужином. За террасой солнце опустилось за горы, окутав дальнюю сторону долины густым мраком, в то время как силуэты холмов были ярко подсвечены сзади. На западном побережье Пафос все еще наслаждался бы теплым поздним весенним вечером с еще одним часом солнечного сияния в запасе.


На обеденной террасе находились три человека: толстый мужчина средиземноморской внешности, пожилой мужчина с неправдоподобно черными волосами и женщина. Она стояла к нему спиной, глядя на вид через долину. Подошел официант. Роуз кивнул на столик рядом с столиком женщины, у балюстрады террасы. Официант ухмыльнулся и поспешил показать ему на это. Роуз заказал узо и графин местной родниковой воды.


Когда он занял свое место, она искоса взглянула на него. Он кивнул и пробормотал: “Добрый вечер”. Она кивнула в ответ и продолжила смотреть на темнеющую долину. Прибыло его узо. Он тоже посмотрел на долину.


Через некоторое время он сказал: “Могу я предложить тост?”


Она была поражена. “Хочешь тост?”


Он указал своим бокалом на окутанных тенью стражей гор вокруг них и на полосу пылающего оранжевого заката за ними.


“К спокойствию. И потрясающая красота”.


Она слегка улыбнулась. “За спокойствие”, - сказала она и отпила глоток сухого белого вина. Официант принес два меню. За разными столами они изучали свои карты. Она заказала горную форель.


“Я не могу лучше этого. То же самое для меня, пожалуйста, - сказал Роуз официанту, который ушел.


“Ты ужинаешь один?” - тихо спросил Роуз.


“Да, я такая”, - осторожно сказала она.


“Я тоже”, - сказал он. “И это беспокоит меня, потому что я богобоязненный человек”.


Она озадаченно нахмурилась. “Какое отношение к этому имеет Бог?”


Он понял, что ее акцент не был британским. Послышался хриплый выговор; американец? Он указал за пределы террасы. “Вид, покой, холмы, заходящее солнце, вечер. Он создал все это, но, конечно, не для того, чтобы поужинать в одиночестве ”.


Она рассмеялась, сверкнув чистыми белыми зубами на загорелом лице. Попробуй рассмешить их, сказал ему его отец. Им нравится, когда их смешат.


“Могу я присоединиться к вам? Только на ужин?”


“Почему бы и нет? Только на ужин”.


Он взял свой бокал и пересек комнату, чтобы сесть напротив нее. “Том Роуз”, - сказал он.


“Моника Браун”, - ответила она.


Они поговорили, обычная светская беседа. Он объяснил, что является автором умеренно успешного романа и проводит некоторые исследования в этой области для своей следующей книги, которая будет касаться политики Левантии и Ближнего Востока. Он решил завершить свой тур по восточному Средиземноморью коротким отдыхом в этом отеле, рекомендованном другом за хорошую еду и спокойный отдых.


“А ты?” - спросил он.


“Ничего столь захватывающего. Я занимаюсь разведением лошадей. Я был в этом районе и купил трех чистокровных жеребцов. Для оформления документов на отправку требуется время. Итак, — она пожала плечами, — нужно убить время. Я подумал, что здесь будет приятнее, чем тушиться на причале ”.


“Жеребцы? На Кипре?” он спросил.


“Нет, Сирия. Распродажа годовалых детенышей в Хаме. Чистокровные арабы, лучшие. Знаете ли вы, что каждая скаковая лошадь в Британии в конечном счете происходит от трех арабских скакунов?”


“Всего трое? Нет, я этого не делал ”.


Она была в восторге от своих лошадей. Он узнал, что она была замужем за гораздо более старшим майором Эриком Брауном и что они вместе владели племенным конезаводом в Эшфорде. Родом она была из Кентукки, где и получила свои знания о племенном скакуне и скачках. Он смутно знал Эшфорд — это был маленький городок в графстве Кент, по дороге из Лондона в Дувр.


Подали форель, великолепно приготовленную на угольной жаровне. Его подавали с местным белым сухим вином из долины Маратасса.


Внутри отеля, за дверями патио, открытыми на террасу, группа из трех мужчин переместилась в бар.


“Как долго тебе придется ждать?” - спросил Роуз. “Для жеребцов?”


“Надеюсь, со дня на день. Я беспокоюсь о них. Возможно, мне следовало остаться с ними в Сирии. Они ужасно отважные. Нервничайте в пути. Но мой экспедитор здесь очень хороший. Он позвонит мне, когда они прибудут, и я лично отправлю их ”.


Мужчины в баре допили виски, и их проводили на террасу к столику. Роуз уловил намек на их акцент. Он поднес твердую руку с вилкой, полной форели, ко рту.


“Попроси своего мужчину принести еще по одной порции того же”, - сказал один из мужчин.


На другом конце долины Дэнни тихо сказал: “Босс”.


Маккриди вскочил на ноги и подошел к небольшому отверстию в каменной стене. Дэнни протянул ему очки и отступил назад. Маккриди настроил фокус и испустил долгий вздох.


“Бинго”, - сказал он. Он вернул очки. “Продолжай в том же духе. Я возвращаюсь с Марксом, чтобы понаблюдать за фасадом отеля. Билл, пойдем со мной.”


К тому времени на склоне горы стало так темно, что они могли обойти вокруг, где все еще ждала машина, не опасаясь, что их увидят с другого конца долины.


На террасе Роуз полностью сосредоточил свое внимание на Монике Браун. Один взгляд сказал ему все, что ему нужно было знать. Двое ирландцев, которых он никогда раньше не видел. Третьим — явно лидером группы — был Кевин Махони.


Роуз и Моника Браун отказались от десертов и взяли кофе. К нему прилагались маленькие липкие сладости. Моника покачала головой.


“Не подходит для фигуры — совсем не подходит”, - сказала она.


“И вашему ни в коем случае не должен быть причинен вред, потому что это совершенно ошеломляюще”, - сказал Роуз. Она рассмеялась в ответ на комплимент, но не с неудовольствием. Она наклонилась вперед. При свете свечей Роуз бросил короткий, но головокружительный взгляд на канал между ее полными грудями.


“Ты знаешь этих людей?” - серьезно спросила она.


“Нет, никогда их раньше не видел”, - сказал Роуз.


“Кажется, один из них часто на тебя пялится”.


Роуз не хотел поворачиваться и смотреть на них, но после этого замечания было бы подозрительно не делать этого. Смуглые красивые черты Кевина Махони были прикованы к нему. Когда Махони повернулся, он не потрудился отвести взгляд. Их взгляды встретились. Роуз знал этот взгляд: недоумение. Беспокойство. Как о ком-то, кто думает, что где-то раньше видел человека, но не может вспомнить его.


Роуз повернул назад. “Нет. Совершенно незнакомые люди”.


“Тогда они очень грубые незнакомцы”.


“Вы можете распознать их акцент?” - спросил Роуз.


“Ирландец”, - сказала она. “Северный ирландец”.


“Где ты научился распознавать ирландский акцент?” он спросил.


“Скачки, конечно. В спорте их полно. А теперь, это было чудесно, Том, но, если ты меня извинишь, я собираюсь лечь спать.”


Она встала. Роуз последовал за ним, его мимолетное подозрение рассеялось.


“Я согласен”, - сказал он. “Это был замечательный ужин. Я надеюсь, мы снова сможем поесть вместе.”


Он искал намек на то, что она, возможно, хотела бы, чтобы он сопровождал ее, но его не было. Ей было чуть за тридцать, она была самостоятельной женщиной и не глупой. Если бы она хотела этого, она бы обозначила это каким-нибудь незначительным образом. Если нет, было бы глупо все портить. Она одарила его лучезарной улыбкой и унеслась с террасы. Роуз взял еще кофе и отвернулся от ирландского трио, чтобы посмотреть на темные горы. Вскоре он услышал, как они вернулись к бару и своему виски.


“Я говорил тебе, что это очаровательное место”, - произнес глубокий, интеллигентный голос позади него.


Хаким аль-Мансур, как всегда прекрасно скроенный, скользнул в свободное кресло и жестом попросил кофе.


На другом конце долины Дэнни отложил очки и что-то настойчиво пробормотал в свой коммуникатор. В "Форде Орион", припаркованном выше по дороге от главного входа в "Аполлонию", Маккриди слушал. Он не видел, как ливиец входил в отель, но тот мог находиться там часами.


“Держи меня в курсе”, - сказал он Дэнни.


“Вы действительно это сделали, мистер Азиз”, - спокойно сказал Роуз. “И это так. Но если вы хотели поговорить со мной, почему вы выслали меня из Ливии?”


“О, пожалуйста, не исключайте”, - протянул аль-Мансур. “Просто отказывайся признавать. И что ж, причина заключалась в том, что я хотел поговорить с вами наедине. Даже на моей родине существуют формальности, которые необходимо вести, любопытство начальства удовлетворять. Здесь — ничего, кроме мира и тишины”.


“И средство, ” подумал Раус, “ провести тихую ликвидацию и предоставить кипрским властям британскую организацию для объяснений”.


“Итак, ” сказал он вслух, - я должен поблагодарить вас за вашу любезность, согласившуюся помочь мне в моем исследовании”.


Хаким аль-Мансур тихо рассмеялся. “Я думаю, что время для этой конкретной глупости прошло, мистер Роуз. Видите ли, до того, как определенные — животные — избавили его от страданий, ваш покойный друг герр Кляйст был довольно общительным.”


Роуз развернулся к нему, сильно разозленный. “В газетах писали, что его убили наркоманы в отместку за то, что он с ними сделал”.


“Увы, нет. Люди, которые сделали с ним то, что было сделано, действительно занимаются наркотиками. Но их главный энтузиазм заключается в том, чтобы закладывать бомбы в общественных местах, главным образом в Британии ”.


“Но почему? Почему эти чертовы Пэдди должны были интересоваться Ульрихом?”


“Они не были, мой дорогой Роуз. Они были заинтересованы в том, чтобы выяснить, чем вы на самом деле занимались в Гамбурге, и они подумали, что ваш друг может знать. Или подозреваемый. И он сделал. Похоже, он поверил в вашу болтовню о “вымышленных” американских террористах, за которой скрывалась совершенно иная цель. Эта информация, вкупе с дальнейшими сообщениями, полученными из Вены, навела меня на мысль, что вы могли бы оказаться интересным человеком для разговора. Я надеюсь, что это так, мистер Роуз; ради вашего же блага, я искренне надеюсь, что это так. И пришло время поговорить. Но не здесь.”


За спиной Роуза появились двое мужчин. Они были большими и с оливковой кожей.


“Я думаю, нам следует немного прокатиться”, - сказал аль-Мансур.


“Это та поездка, из которой возвращаются?” - спросил Роуз.


Хаким аль-Мансур поднялся. “Это во многом зависит от того, сможете ли вы ответить на несколько простых вопросов к моему удовлетворению”, - сказал он.


Маккриди ждал машину, когда она выехала из портика "Аполлонии" на дорогу, по наводке Дэнни, через долину. Он увидел, как машина ливийцев — с Роузом на заднем сиденье между двумя тяжеловесами — отъехала от отеля.


“Мы следуем за вами, босс?” - спросил Билл с заднего сиденья "Ориона".


“Нет”, - сказал Маккриди. Пытаться следовать без огней было бы самоубийством на этих крутых поворотах. Включить фары означало бы выдать игру. Аль-Мансур удачно выбрал местность. “Если он вернется, он расскажет нам, что произошло. Если нет ... что ж, по крайней мере, он наконец-то в игре. Приманка проверяется. К утру мы узнаем, было ли оно принято или отвергнуто. Кстати, Билл, ты можешь войти в отель незамеченным?”


Билл выглядел так, как будто его жестоко оскорбили.


“Подсунь это под дверь Рауза”, - сказал Маккриди и передал сержанту туристическую брошюру.


Поездка заняла час. Роуз заставил себя не смотреть по сторонам. Но дважды, после того как водитель-ливиец преодолевал крутые повороты, Роуз мог оглянуться назад, туда, откуда они приехали. Позади них не было движущегося света фар другой машины. Дважды водитель съезжал на обочину, выключал фары и ждал по пять минут. Никто не проходил мимо них. Незадолго до полуночи они прибыли к солидной вилле и въехали в кованые ворота. Роуза сцедили и втолкнули в дверь, которую открыл другой ливиец-тяжеловес. С самим аль-Мансуром их было пятеро. Слишком большие шансы.


И в большой гостиной, в которую его втолкнули, их ждал еще один мужчина, коренастый, с большим животом мужчина лет под сорок, с грубым, огрубевшим лицом и большими красными руками. Он явно не был ливийцем. На самом деле, Роуз легко узнал его, хотя он и не подал никакого знака. Это лицо было в "галерее разбойников" Маккриди, показанное ему как лицо, которое он мог бы однажды увидеть, если бы согласился окунуться в мир терроризма и Ближнего Востока.


Фрэнк Терпил был ренегатом ЦРУ, уволенным Агентством в 1971 году. Вскоре после этого его привлекло его истинное и очень прибыльное призвание в жизни — поставлять оборудование для пыток, террористические уловки и экспертные знания Иди Амину из Уганды. Прежде чем угандийский монстр был свергнут и его отвратительное государственное исследовательское бюро распалось, он познакомил американца с Муаммаром Каддафи. С тех пор Терпил, иногда совместно с другим ренегатом, Эдвином Уилсоном, специализировался на поставках широкого спектра террористического снаряжения и технологий самым экстремистским группам по всему Ближнему Востоку, всегда оставаясь слугой ливийского диктатора.


Даже к тому времени Терпил уже пятнадцать лет был вне поля зрения западного разведывательного сообщества, но в Ливии его по-прежнему считали "американским” экспертом. Ему хорошо удавалось скрывать тот факт, что к концу 1980-х он был полностью оторван от жизни.


Раусу сказали занять стул в центре комнаты. Мебель была почти полностью покрыта пыльными листами. Очевидно, вилла была домом отдыха для богатой семьи, которая закрыла ее на зиму. Ливийцы просто захватили его на ночь, вот почему у Роуза не были завязаны глаза.


Аль-Мансур снял пыльную простыню и брезгливо уселся в парчовое кресло с высокой спинкой. Над Роузом висела единственная лампочка. Терпил принял кивок аль-Мансура и неуклюже подошел.


“Ладно, парень, давай поговорим. Вы ездили по Европе в поисках оружия. Очень особенное оружие. Что, черт возьми, ты на самом деле задумал?”


“Исследую новый роман. Я пытался объяснить это дюжину раз. Это роман. Это моя работа, это то, что я делаю. Я пишу романы-триллеры. О солдатах, шпионах, террористах — вымышленных террористах.”


Терпил ударил его один раз по лицу — не сильно, но достаточно, чтобы указать, что там, откуда это произошло, было что-то еще, и этого было много.


“Прекрати нести чушь”, - сказал он без враждебности. “Я все равно добьюсь правды, так или иначе. С таким же успехом можно было бы сделать это безболезненно — мне все равно. На кого ты на самом деле работаешь?”


Раус рассказывал историю медленно, так, как его инструктировали, иногда точно вспоминая вещи, иногда ему приходилось рыться в своей памяти.


“Какой журнал?”


“Солдат удачи”.


“Какое издание?”


“Апрель... Май прошлого года. Нет, в мае, не в апреле.”


“Что говорилось в объявлении?”


“Требуется эксперт по оружию в европейском регионе для выполнения интересного задания’ ... что-то в этомроде. Номер ячейки.”


“Чушь собачья. Я беру этот журнал каждый месяц. Такого объявления не было ”.


“Был. Ты можешь проверить”.


“О, мы сделаем это”, - пробормотал аль-Мансур из угла комнаты. Он делал пометки тонкой золотой ручкой в блокноте от Gucci.


Роуз знал, что Терпил блефует. Подобное объявление было в колонках Soldier of Fortune. Маккриди нашел это, и несколько звонков его друзьям в ЦРУ и ФБР гарантировали — по крайней мере, на это горячо надеялся Роуз, — что автор объявления не сможет отрицать, что он когда-либо получал ответ от мистера Томаса Роуза из Англии.


“Итак, ты написал в ответ”.


“Ага. Обычная бумага. Адрес проживания. Рассказываю о своей предыстории, областях знаний. Инструкции для ответа, если таковые имеются”.


“Которые были?”


“Небольшое объявление в лондонской Daily Telegraph”. Он продекламировал формулировку. Он выучил это наизусть.


“Появилось объявление? Они вступили в контакт?”


“Ага”.


“Какого числа?”


Раус дал это. Предыдущий октябрь. Маккриди тоже нашел это объявление. Это было выбрано наугад, совершенно подлинное небольшое объявление от невинного гражданина Великобритании, но с подходящей формулировкой. Сотрудники Telegraph согласились изменить записи, чтобы показать, что они были размещены кем-то в Америке и оплачены наличными.


Допрос продолжался. Телефонный звонок, на который он ответил из Америки после размещения дополнительного объявления в New York Times. (Это тоже было найдено после нескольких часов поиска — настоящее объявление с британским номером телефона. Собственный незарегистрированный номер Роуза был изменен, чтобы соответствовать ему.)


“Зачем такой окольный способ установления контакта?”


“Я подумал, что мне нужна осторожность на случай, если место размещения оригинальной рекламы было сумасшедшим. А также то, что моя скрытность могла произвести впечатление на того, кто это был ”.


“И сделал это?”


“Очевидно. Выступающий сказал, что ему это понравилось. Назначь встречу”.


Когда? В ноябре прошлого года. Где? Жорж Сенк в Париже. Каким он был?


“Моложавый, хорошо одетый, с хорошей речью. Не зарегистрирован в отеле. Я проверил. Назвался Гэлвином Поллардом. Безусловно, фальшивый. Типичный яппи”.


“Что?” - спросил я.


“Молодой, внешне подвижный профессионал”, - протянул аль-Мансур. “Ты вне пределов досягаемости”.


Терпил покраснел. Конечно. Он видел этот термин, но забыл его.


Что он сказал? Он сказал, что представляет группу ультрарадикальных людей, ответил Раус, которые устали от администрации Рейгана, от ее враждебности к Советскому Союзу и Третьему миру, и особенно от использования американских самолетов и денег налогоплательщиков для бомбардировок женщин и детей в Триполи в апреле прошлого года.


“И он представил список того, чего хотел?”


“Да”.


“Этот список?”


Роуз взглянул на него. Это была копия списка, который он показал Карягину в Вене. У русского, должно быть, превосходная память.


“Да”.


“Рудники Клеймора, ради Бога. Семтекс-Х. Заминированные портфели-ловушки. Это высокотехнологичный материал. Какого черта им все это было нужно?”


“Он сказал, что его люди хотели нанести удар. Настоящий удар. Он упомянул Белый дом и Сенат. Он казался особенно увлеченным Сенатом ”.


Он позволил вытянуть из себя денежную сторону дела. Счет в Kreditanstalt в Ахене с полумиллионом долларов на нем. (Благодаря Маккриди, действительно существовала такая учетная запись, датированная соответствующим периодом. И банковская тайна на самом деле не так уж хороша. Ливийцы могли бы подтвердить это, если бы захотели.)


“Так ради чего ты ввязался?”


“Там была двадцатипроцентная комиссия. Сто тысяч долларов”.


“Орешки”.


“Не для меня”.


“Ты пишешь романы-триллеры, не забывай”.


“Которые не так уж хорошо продаются. Несмотря на рекламный плакат издателя. Я хотел заработать несколько шиллингов.”


“Боб?”


“Шиллинги”, - пробормотал аль-Мансур. “Британский эквивалент “зеленых” или “бабок”.


В четыре утра Терпил и аль-Мансур сбились в кучку. Они тихо разговаривали в соседней комнате.


“Действительно ли в Штатах может существовать радикальная группа, готовая совершить масштабный теракт в Белом доме и Сенате?” - спросил аль-Мансур.


“Конечно”, - сказал дородный американец, который ненавидел свою родину. “В стране такого размера попадаются всевозможные чудаки. Господи, одна мина "Клеймор" в портфеле на лужайке перед Белым домом. Ты можешь себе это представить?”


Аль-Мансур мог. Клеймор - одно из самых разрушительных противопехотных орудий, когда-либо изобретенных. По форме напоминающий диск, он подскакивает в воздух при детонации, а затем выбрасывает тысячи шарикоподшипников наружу из периметра диска на высоте пояса. Движущийся слой этих ракет пронзит сотни человеческих существ. Выпущенный в обычном железнодорожном вестибюле, Клеймор оставит в живых немногих из тысяч пассажиров пригородного сообщения в этом районе. По этой причине продажа Клеймора жестко проверяется Америкой. Но всегда есть копии. ...


В половине пятого двое мужчин вернулись в гостиную. Хотя Роуз и не знал этого, боги улыбнулись ему в ту ночь. Аль-Мансуру нужно было без дальнейших проволочек донести что-то своему Лидеру, чтобы удовлетворить настойчивое желание отомстить Америке; Терпилу нужно было доказать своим хозяевам, что он все еще тот человек, который им нужен, чтобы давать советы об Америке и Западе. В конце концов, оба мужчины поверили Раусу по той причине, по которой верит большинство мужчин: потому что они хотели.


“Вы можете идти, мистер Роуз”, - мягко сказал аль-Мансур. “Мы, конечно, проверим, и я буду на связи. Оставайся в "Аполлонии”, пока я или кто-то, посланный мной, не выйдет на связь ".


Двое тяжеловесов, которые привезли его, отвезли его обратно и высадили у дверей отеля, прежде чем уехать. Войдя в свою комнату, он включил свет, поскольку рассвет был еще недостаточно ярким, чтобы заполнить его комнату, выходящую окнами на запад. На другом конце долины Билл, который был на смене, активировал свой коммуникатор и разбудил Маккриди в его гостиничном номере в Педхуласе.


Роуз наклонился, чтобы поднять что-то с ковра в своей комнате. Это была брошюра, приглашающая посетителей посетить исторический монастырь Кикко и полюбоваться Золотой иконой Богородицы. Единственным карандашным почерком рядом с абзацем было написано “Десять утра”.


Роуз поставил будильник на три часа сна. “К черту Маккриди”, - сказал он, засыпая.


## Глава 4


Кикко, крупнейший монастырь на Кипре, был основан в двенадцатом веке византийскими императорами. Они хорошо выбрали свое место, памятуя о том, что жизнь монахов должна проводиться в изоляции, медитации и уединении.


Огромное здание стоит высоко на пике к западу от долины Маратасса в месте настолько отдаленном, что к нему ведут только две дороги, по одной с каждой стороны. Наконец, ниже монастыря две дороги сливаются в одну, и единственный переулок ведет вверх к монастырским воротам.


Подобно императорам Византии, Маккриди тоже удачно выбрал свое место. Дэнни остался в каменной хижине через долину от отеля, наблюдая за занавешенными окнами комнаты, где спал Роуз, в то время как Билл на мотоцикле, приобретенном для него местными грекоязычными Марксами, поехал вперед в Кикко. На рассвете сержант SAS был хорошо спрятан в соснах над единственной дорогой, ведущей к монастырю.


Он видел, как приехал сам Маккриди, ведомый Марксом, и он наблюдал, чтобы увидеть, кто еще пришел. Если бы появился кто-либо из ирландской троицы или ливийская машина (они запомнили ее номер), Маккриди был бы предупрежден тремя предупреждающими сигналами на коммуникаторе и испарился бы. Но только обычный поток туристов — в основном греков и киприотов — поднимался по трассе тем майским утром.


Ночью глава резидентуры в Никосии отправил одного из своих молодых сотрудников в Педхулас с несколькими сообщениями из Лондона и третьим коммуникатором. Теперь у каждого сержанта был по одному, кроме Маккриди.


В половине девятого Дэнни доложил, что Роуз появился на террасе и позавтракал легкими булочками и кофе. Не было никаких признаков Махони и двух его друзей, или девушки Роуза со вчерашнего вечера, или кого-либо из других постояльцев отеля.


“Он выглядит усталым”, - сказал Дэнни.


“Никто не говорил, что это будет праздником для любого из нас”, - отрезал Маккриди со своего места во внутреннем дворе монастыря в двадцати милях отсюда.


В двадцать минут десятого Роуз ушел. Дэнни сообщил об этом. Роус выехал из Педхуласа, проехал мимо большой расписной церкви Архангела Михаила, которая возвышалась над горной деревней, и повернул на северо-запад по дороге в Кикко. Дэнни продолжал наблюдать за отелем. В половине десятого горничная вошла в комнату Роуза и отдернула занавески. Это облегчило жизнь Дэнни. На фасаде отеля, выходящем на долину, были сняты другие шторы. Несмотря на то, что восходящее солнце било ему в глаза, сержант был вознагражден видом Моники Браун, которая, совершенно обнаженная, десять минут делала упражнения на глубокое дыхание перед своим окном.


“Лучше, чем в Южной Арме”, - пробормотал благодарный ветеран.


Без десяти десять Билл доложил, что в поле зрения появился Раус, поднимающийся по крутой и извилистой дороге в Кикко. Маккриди встал и вошел внутрь, удивляясь труду, который поднял эти массивные камни так высоко на горные вершины, и мастерству мастеров, написавших фрески сусальным золотом, алым и синим, которые украшали благоухающий ладаном интерьер.


Роуз нашел Маккриди перед знаменитой золотой иконой Пресвятой Богородицы. Снаружи Билл убедился, что у Роуза не вырос хвост, и он дал Маккриди два двойных сигнала по коммуникатору в нагрудном кармане старшего агента.


“Кажется, ты чист”, - пробормотал Маккриди, когда рядом с ним появился Роуз. Не было ничего странного в том, что они говорили тихим голосом; все остальные туристы вокруг них тоже разговаривали шепотом, как будто боялись нарушить спокойствие святилища.


“Итак, не начать ли нам с самого начала?” сказал Маккриди. “Я помню, как провожал вас в аэропорту Валлетты во время вашего очень краткого визита в Триполи. С тех пор, пожалуйста, каждую деталь ”. Роуз начал с самого начала.


“Ах, так ты встретил печально известного Хакима аль-Мансура”, - сказал Маккриди через несколько минут. “Я едва смел надеяться, что он сам появится в аэропорту. Сообщение Карягина из Вены, должно быть, пощекотало его воображение. Продолжай”.


Часть рассказа Роуза Маккриди мог подтвердить из своих собственных наблюдений и наблюдений сержантов - молодого агента с желтоватым лицом, который последовал за Роузом обратно в Валлетту и видел его на кипрском рейсе, второго агента в Никосии, который следил за ним, пока он не уехал в горы.


“Ты видел двух моих сержантов? Двое ваших бывших коллег?”


“Нет, никогда. Я остаюсь убежденным, что они даже есть ”, - сказал Роуз. Они вместе уставились на Мадонну, которая спокойными и полными жалости глазами смотрела на них сверху вниз.


“О, они здесь, все в порядке”, - сказал Маккриди. “Один сейчас снаружи, просто чтобы убедиться, что ни за тобой, ни за мной не следили. На самом деле, они получают довольно большое удовольствие от ваших приключений. Когда все это закончится, вы сможете выпить вместе. Пока нет. Итак ... после того, как вы прибыли в отель?”


Роуз перескочил к моменту, когда он впервые увидел Махони и двух его дружков.


“Подожди минутку, девушка. Кто она?”


“Просто встреча в отпуске. Американская заводчица скаковых лошадей ожидает прибытия трех арабских жеребцов, которых она купила на прошлой неделе на распродаже годовалых жеребцов в Хаме в Сирии. Моника Браун. С буквой “е”. Без проблем, просто компаньон за ужином.


“Ты уверен?”


“Да, Сэм. Совершенно уверен. Просто гражданский. И, как оказалось, очень симпатичный.”


“Итак, мы заметили”, - пробормотал Маккриди. “Продолжай”.


Роуз рассказал о прибытии Махони и подозрительных взглядах, которые его спутник перехватывал через террасу.


“Ты думаешь, он узнал тебя? С той заправочной станции перед домом?”


“Он не мог этого сделать”, - сказал Роуз. “На мне была шерстяная шапочка, надвинутая на глаза, и щетина по всему лицу, и я был наполовину скрыт бензоколонками. Нет, он бы так уставился на любого англичанина, как только услышал акцент. Ты знаешь, как сильно он всех нас ненавидит ”.


“Может быть. Продолжай”.


Маккриди по-настоящему заинтересовало внезапное появление Хакима аль-Мансура и ночной допрос Фрэнка Терпила. Он дюжину раз заставлял Роуза останавливаться, чтобы прояснить мелкие моменты. У обманщика была книга в твердой обложке о кипрских византийских церквях и монастырях. Пока Роуз говорил, он делал обильные пометки в книге, переписывая греческий текст. От кончика его карандаша не появилось никаких следов — они появятся позже, когда будут применены химикаты. Для любого стороннего наблюдателя он был просто туристом, делающим заметки о том, что он видел вокруг себя.


“Пока все идет хорошо”, - задумчиво произнес Маккриди. “Их операция по поставке оружия, похоже, приостановлена, они готовы к какому-то приказу “вперед”. Появление Махони и аль-Мансура в одном отеле на Кипре - это слишком много, чтобы означать что-то еще. Что нам нужно знать, так это когда, где и как. Земля, море или воздух? Откуда и куда? А перевозчик — грузовик, авиаперевозчик или грузовое судно?”


“Ты все еще уверен, что они продолжат? Не отменить ли все это?”


“Я уверен”.


Не было необходимости говорить Роузу, почему он был уверен. Роузу не нужно было знать. Но было и другое сообщение от ливийского врача, который лечил Муаммара Каддафи. Это будет многоупакованный груз, когда он придет. Часть оружия предназначалась баскским сепаратистам, ЭТА. Больше было бы для французской ультралевой группы Action Directe. Еще одна партия для маленьких, но смертоносных бельгийских террористов, ССС. Большой подарок для фракции немецкой Красной Армии — по крайней мере, половина, без сомнения, будет использована в барах, посещаемых военнослужащими США. Более половины груза предназначалось для ИРА.


Сообщалось, что одной из задач ИРА будет убийство американского посла в Лондоне. Маккриди подозревал, что ИРА, помня о своих операциях по сбору средств в Америке, передаст эту работу — вероятно, немцам из Группировки, преемникам банды Баадера-Майнхофа, которые уменьшились в численности, но по-прежнему смертоносны и готовы работать по контракту в обмен на оружие.


“Они спрашивали, где вы хотели бы получить груз для американской террористической группы, если они согласятся продать?” Маккриди спросил Роуза.


“Да”.


“И ты рассказал им?”


“Где угодно в Западной Европе”.


“Планирует доставить это в Штаты?”


“Рассказал им то, что ты сказал. Я бы забрал партию товара, которая довольно невелика по объему, откуда бы они ее ни доставили, в арендованный гараж, известный только мне. Я бы вернулся с автофургоном или домом на колесах, со скрытыми отделениями за стенами. Ведите фургон на север через Данию, на пароме в Швецию, до Норвегии и пересаживайтесь на одно из многочисленных грузовых судов, следующих в Канаду. Просто еще один турист в отпуске по наблюдению за дикой природой ”.


“Им это нравится?”


“Терпил сделал. Сказал, что все было аккуратно. Аль-Мансур возразил, что это означало бы пересечение нескольких национальных границ. Я указал, что в сезон отпусков автофургоны курсируют по всей Европе, и что на каждом этапе я говорил, что забираю свою жену и детей в аэропорту следующей столицы после того, как они прилетят. Он несколько раз кивнул.”


“Хорошо. Мы внесли свой вклад. Теперь мы должны подождать и посмотреть, убедили ли вы их. Или если их жажда мести Белому дому перевесит естественную осторожность. Это было известно”.


“Что происходит дальше?” - спросил Роуз.


“Ты возвращаешься в отель. Если они проглотят американскую схему и включат вашу посылку в отправку, al-Mansour свяжется с вами лично или с курьером. Следуйте его инструкциям в точности. Я свяжусь с вами для отчета о ситуации только тогда, когда все будет чисто ”.


“А если они не проглотят это?”


“Тогда они попытаются заставить тебя замолчать. Вероятно, попросите Махони и его парней выполнить эту работу в знак доброй воли. Это даст тебе шанс на Махони. И сержанты будут рядом. Они вмешаются, чтобы вытащить тебя живым ”.


“Черта с два они это сделают”, - подумал Раус. Это лишило бы Лондон осведомленности о заговоре. Ирландцы разбежались бы, и весь груз прибыл бы к ним другим маршрутом в другое время и в другом месте. Если бы аль-Мансур пришел за ним прямо или косвенно, он был бы предоставлен самому себе.


“Вам нужен предупреждающий звуковой сигнал?” - спросил Маккриди. “Что-то, что заставит нас бежать?”


“Нет”, - коротко ответил Роуз. Не было никакого смысла заводить его. Никто бы не пришел.


“Тогда возвращайся в отель и жди”, - сказал Маккриди. “И постарайся не утомлять себя до изнеможения с хорошенькой миссис Браун. С буквой ‘е’. Твоя сила может понадобиться тебе позже.”


Затем Маккриди растворился в толпе. Он тоже знал, что не сможет вмешаться, если ливийцы или ирландцы придут за Роуз. Что он решил сделать, на случай, если ливийский лис не поверил Раусу, так это привлечь гораздо большую команду наблюдателей и не спускать глаз с Махони. Когда он переедет, партия ирландского оружия тоже будет переезжать. Теперь, когда он нашел Махони, человек из ИРА был лучшей ставкой в качестве следопыта для отправки.


Роуз завершил свою экскурсию по монастырю и вышел на яркий солнечный свет, чтобы найти свою машину. Билл из своего укрытия под соснами на холме ниже могилы покойного президента Макариоса наблюдал за его уходом и предупредил Дэнни, что их человек возвращается. Десять минут спустя Маккриди уехал, подгоняемый Марксом. По пути вниз с холма они подвезли кипрского крестьянина, стоявшего на обочине дороги, и таким образом доставили Билла обратно в Педхулас.


Через пятнадцать минут сорокаминутной поездки коммуникатор Маккриди, потрескивая, ожил. Это был Дэнни.


“Махони и его люди только что вошли в комнату нашего человека. Они обыскивают его. Давая ему право пройти через это. Должен ли я выйти на дорогу и предупредить его?”


“Нет”, - сказал Маккриди. “Оставайся на месте и оставайся на связи”.


“Если я ускорюсь, мы могли бы обогнать его”, - предположил Маркс.


Маккриди взглянул на свои часы. Пустой жест. Он даже не подсчитывал мили и скорость до Педхуласа.


“Слишком поздно”, - сказал он. “Мы бы никогда его не поймали”.


“Бедный старина Том”, - сказал Билл со спины.


Необычно для подчиненных, Сэм Маккриди вышел из себя. “Если мы потерпим неудачу, если эта куча дерьма прорвется, бедные старые покупатели в Harrods, бедные старые туристы в Гайд-парке, бедные старые женщины и дети по всей нашей чертовой стране”, - огрызнулся он.


Всю дорогу до Педхуласа стояла тишина.


Ключ Роуза все еще висел на крючке в вестибюле приемной. Он взял его сам — за стойкой никого не было — и поднялся наверх. Замок в его комнате не был поврежден; Махони воспользовался ключом и заменил его в вестибюле. Но дверь была не заперта. Роуз подумал, что горничная, возможно, все еще застилает постель, поэтому сразу вошел.


Когда он вошел, мощный толчок от человека за дверью заставил его пошатнуться вперед. Дверь захлопнулась, доступ к ней преградил коренастый. Фотографии Дэнни с дальнего расстояния были отправлены в Никосию с курьером до рассвета, отправлены по факсу в Лондон и идентифицированы. Коренастым был Тим О'Херлихи, киллер из "Бригады Дерри" ; мускулистым рыжеволосым у камина был Эмон Кейн, силовик из Западного Белфаста. Махони сидел в единственном кресле в комнате, спиной к окну, занавески на котором были задернуты, чтобы пропускать яркий дневной свет.


Не говоря ни слова, Кейн схватил пошатывающегося англичанина, развернул его и прижал к стене. Умелые руки быстро пробежали по рубашке Роуза с короткими рукавами и по каждой штанине его брюк. Если бы у него был предложенный Маккриди звуковой сигнал, это было бы обнаружено и игра закончилась бы тут же.


В комнате был беспорядок, все ящики выдвинуты и опустошены, содержимое шкафа разбросано повсюду. Единственным утешением Роуза было то, что он не взял с собой ничего, чего не было бы у автора в исследовательской поездке, — записные книжки, наброски рассказов, туристические карты, брошюры, портативную пишущую машинку, одежду и набор для мытья посуды. Его паспорт был в заднем кармане брюк. Кейн выудил его и бросил Махони. Махони пролистал его, но это не сказало ему ничего, чего бы он уже не знал.


“Итак, Нахал, теперь, возможно, ты расскажешь мне, какого хрена ты здесь делаешь”.


На его лице была обычная очаровательная улыбка, но она не доходила до глаз.


“Я не знаю, о чем, черт возьми, ты говоришь”, - возмущенно сказал Роуз.


Кейн взмахнул кулаком, который попал Раусу в солнечное сплетение. Он мог бы избежать этого, но О'Херлихи был позади него, а Кейн находился сбоку. Шансы были велики, даже без Махони. Эти люди не были учителями воскресной школы. Роуз хрюкнул и согнулся пополам, прислонившись к стене и тяжело дыша.


“Не так ли сейчас? Не так ли и сейчас?” - сказал Махони, не вставая. “Ну, обычно у меня есть другие способы объясниться, кроме слов, но для тебя, Нахал, я сделаю исключение. Мой друг в Гамбурге опознал вас там пару недель назад. Том Роуз, бывший капитан полка специальной воздушной службы, известный фан-клуб ирландского народа, задает несколько очень забавных вопросов. Позади два тура по Изумрудному острову, и теперь он появляется посреди Кипра, как раз когда мы с друзьями пытаемся провести приятный спокойный отпуск. Итак, еще раз, что ты здесь делаешь?”


“Смотри”, - сказал Раус. “Ладно, я был в полку. Но я ухожу. Не мог больше этого выносить. Осудил их всех, ублюдков, три года назад. Я вышел, хорошо вышел. Британский истеблишмент не стал бы мочиться на меня, если бы я был в огне. Теперь я зарабатываю на жизнь написанием романов. Романы-триллеры. Вот и все”.


Махони кивнул О'Херлихи. Удар сзади пришелся ему по почкам. Он вскрикнул и упал на колени. Несмотря на все шансы, он мог бы дать отпор и прикончить по крайней мере одного из них, может быть, двух, прежде чем сам свалится в последний раз. Но он смирился с болью и рухнул на колени.


Несмотря на высокомерие Махони, Роуз подозревал, что глава террористов был озадачен. Он, должно быть, заметил, как Раус и Хаким аль-Мансур разговаривали на террасе прошлой ночью, прежде чем уехать. Роуз вернулся с того ночного сеанса, и Махони был близок к тому, чтобы получить очень большую услугу от аль-Мансура. Нет, человек из ИРА не стал смертельным — пока. Он просто развлекался.


“Ты лжешь мне, Нахал, и мне это не нравится. Я уже слышал эту историю о том, как я просто проводил свое исследование раньше. Видите ли, мы, ирландцы, очень литературный народ. И некоторые из вопросов, которые вы задавали, совсем не литературные. Так что ты здесь делаешь?”


“Триллеры”, - прохрипел Раус. “Триллеры в наши дни должны быть точными. Не могу отделаться расплывчатыми обобщениями. Посмотри на ле Карре, Клэнси — ты думаешь, они не исследуют каждую мельчайшую деталь? В наши дни это единственный способ”.


“Это сейчас? А некий джентльмен из-за океана, с которым вы разговаривали прошлой ночью, — он один из ваших соавторов по сценарию?”


“Это останется между нами. Тебе лучше спросить у него ”.


“О, я так и сделал, Нахал. Этим утром, по телефону. И он попросил меня приглядывать за тобой. Если бы это было предоставлено мне, я бы попросил парней сбросить тебя с очень высокой горы. Но мой друг попросил меня присмотреть за тобой. Что я и буду делать днем и ночью, пока ты не уйдешь. Но это было все, о чем он меня спросил. Так что, только между нами, вот кое-что о старых временах ”.


Кейн и О'Херлихи вмешались. Махони наблюдал. Когда ноги Роуза подкосились, он рухнул на пол, согнувшись пополам, защищая нижнюю часть живота и гениталии. Он был слишком низко для хорошего удара, поэтому они использовали ноги. Он откинул голову, чтобы избежать повреждения мозга, чувствуя, как подушечки пальцев ног врезаются в его спину, плечи, грудь и ребра, задыхаясь от волны боли, пока после удара по затылку не наступила милосердная темнота.


Он пришел в себя, как люди, попавшие в дорожно-транспортное происшествие: сначала осторожно осознал, что он не мертв, а затем осознал боль. Под рубашкой и брюками его тело было сплошной болью.


Он лежал ничком и некоторое время изучал рисунок ковра. Затем он перевернулся: ошибка. Он провел рукой по лицу. На щеке под левым глазом была одна шишка; в остальном это было более или менее то же лицо, которое он брил годами. Он попытался сесть и поморщился. Чья-то рука легла ему на плечи и помогла принять сидячее положение.


“Что, черт возьми, здесь произошло?” - спросила она.


Моника Браун стояла на коленях рядом с ним, одной рукой обнимая его за плечи. Прохладные пальцы ее правой руки коснулись шишки под его левым глазом.


“Я проходил мимо и увидел приоткрытую дверь. ...”


Какое совпадение, подумал он, затем отбросил эту идею.


“Я, должно быть, потерял сознание и ударился, когда падал”, - сказал он.


“Это было до или после того, как ты разгромил комнату?”


Он огляделся вокруг. Он забыл о перевернутых ящиках и разбросанной одежде.


Она расстегнула его рубашку спереди. “Господи, это было какое-то падение”, - вот и все, что она сказала. Затем она помогла ему подняться и подвела к кровати. Он сел на нее. Она толкнула его назад, подняла его ноги и перекатила на матрас.


“Не уходи”, - сказала она без необходимости. “У меня в комнате есть немного мази”.


Она вернулась через несколько минут, закрыв за собой дверь и быстро повернув ключ. Она расстегнула его хлопчатобумажную рубашку с острова Си и стянула ее с его плеч, хмыкнув при виде четырех синяков, которые теперь приобрели привлекательный синий цвет и украшали его торс и ребра.


Он чувствовал себя беспомощным, но она, казалось, знала, что делала. Откупорили маленькую бутылочку, и нежные пальцы втерли мазь в ушибленные участки. Это задело. Он сказал: “Ой”.


“Это пойдет тебе на пользу, уменьшит отек, поможет с изменением цвета. Перевернись.”


Она нанесла еще мази на синяки на его плечах и спине.


“Как получилось, что ты повсюду носишь с собой мазь?” пробормотал он. “Все ли ваши партнеры по ужину заканчивают так же?”


“Это для лошадей”, - сказала она.


“Большое спасибо”.


“Перестань суетиться — это оказывает тот же эффект на глупых мужчин. Откатывайся назад”.


Он так и сделал.


Она стояла над ним, ее золотистые волосы рассыпались по плечам. “Они также били тебя по ногам?”


“Все кончено”.


Она расстегнула пояс его брюк, расстегнула "молнию" и без суеты спустила их вниз. В этом не было ничего странного для молодой жены, муж которой слишком много пил. Помимо одной шишки на правой голени, на бедрах было еще с полдюжины синеватых участков. Она втирала в них мазь. После укуса ощущение было чистым удовольствием. Запах напомнил ему о тех днях, когда он играл в регби в школе. Она сделала паузу и поставила бутылку на стол.


“Это синяк?” - спросила она.


Он посмотрел вниз, на свои жокейские шорты. Нет, это был не синяк.


“Слава Богу”, - пробормотала она. Она отвернулась и потянулась к молнии на спине своего кремового платья из шантуна. Отфильтрованный свет из-за штор придавал комнате приглушенный, прохладный оттенок.


“Где ты узнал о синяках?” он спросил.


После избиения и массажа он чувствовал сонливость. В любом случае, его голова была сонной.


“Когда-то в Кентукки мой младший брат был жокеем-любителем”, - сказала она. “Я подлатал его несколько раз”.


Ее кремовое платье соскользнуло на пол в лужу. На ней были крошечные трусики от Джанет Регер. Бретелька лифчика не пересекала ее спину. Несмотря на полноту ее груди, она ни в чем не нуждалась. Она обернулась. Роуз сглотнул.


“Но этому, ” сказала она, “ я не училась ни у какого брата”.


Он мимолетно подумал о Никки, вернувшейся в Глостершир. Он не делал этого раньше, с тех пор как женился на Никки. Но, рассуждал он, воину иногда нужно утешение, и если его предложат, было бы не по-человечески отказываться.


Он потянулся к ней, когда она оседлала его, но она взяла его запястья и прижала их обратно к подушке.


“Лежи спокойно”, - прошептала она. “Ты слишком болен, чтобы участвовать”.


Но в течение следующего часа или около того она, казалось, была вполне довольна тем, что оказалась неправа.


Около четырех она встала и пересекла комнату, чтобы раздвинуть шторы. Солнце прошло свой азимут и двигалось к горам.


На другом конце долины сержант Дэнни навел фокус и сказал: “Кор, ты грязный ублюдок, Том”.


Роман длился три дня. Лошади не прибыли из Сирии, как и никакого сообщения для Рауса от Хакима аль-Мансура. Она регулярно справлялась у своего агента на побережье, но ответ всегда был “Завтра”. Итак, они гуляли по горам, устраивали пикники высоко над вишневыми садами, где растут хвойные деревья, и занимались любовью среди сосновых иголок.


Они завтракали и ужинали на террасе, пока Дэнни и Билл молча наблюдали за происходящим с другого конца долины, а Махони и его коллеги сердито смотрели из бара.


Маккриди и Маркс остались в своем пансионе в деревне Педхулас, в то время как Маккриди организовал еще людей со станции Никосии и нескольких с Мальты. До тех пор, пока Хаким аль-Мансур не вступил в контакт с Роузом, чтобы указать, была принята или не была принята их подготовленная история, ключом были ирландец Махони и двое его коллег. Они управляли предприятием ИРА; пока они оставались, операция не переходила в фазу отправки.


Два сержанта SAS должны были обеспечить поддержку Роусу; остальные должны были постоянно держать людей ИРА под наблюдением.


На второй день после того, как Роуз и Моника впервые занялись любовью, команда Маккриди была на месте, разбросанная по холмам, прикрывая каждую дорогу в район и из него с наблюдательных постов на холмах.


Телефонная линия, ведущая в отель, была перехвачена и прослушивалась. Прослушивающие устройства были размещены в другом близлежащем отеле. Немногие из вновь прибывших могли говорить по-гречески, но, к счастью, туристов было достаточно, чтобы еще дюжина не вызывала подозрений.


Махони и его люди никогда не покидали отель. Они тоже чего-то ждали: визита, или телефонного звонка, или сообщения, доставленного из рук в руки.


На третий день Роуз встал, как обычно, сразу после рассвета. Моника продолжала спать, и именно Раус забрал поднос с утренним кофе у официанта у двери. Когда он поднял кофейник, чтобы налить свою первую чашку, он увидел под ним сложенную бумажную облатку. Он положил вафлю между чашкой и блюдцем, налил кофе и пошел с ним в ванную.


В сообщении говорилось просто: “Клуб Розалина, Пафос, 11 часов вечера, Азиз”.


Это создало проблему, размышлял Раус, спуская фрагменты сообщения в унитаз. Убрать Монику из поля зрения на те несколько часов, которые понадобятся, чтобы добраться до Пафоса и обратно посреди ночи, будет непросто.


Проблема была решена в полдень, когда вмешалась судьба в виде экспедитора Моники, который позвонил, чтобы сказать, что три жеребца прибудут из Латакии в порт Лимассола этим вечером, и не могла бы она, пожалуйста, присутствовать, чтобы увидеть, как их оформят и разместят в их конюшнях за пределами порта?


Она ушла в четыре часа, и Роуз облегчил жизнь своей команде поддержки, пройдя пешком до деревни Педхулас и позвонив менеджеру "Аполлонии", чтобы сказать, что он должен был поехать в Пафос в тот вечер на ужин и, пожалуйста, какой маршрут был лучшим? Сообщение было подхвачено слушателями и передано Маккриди.


Клуб "Розалина" оказался казино в самом сердце Старого города. Роуз вошел в него незадолго до одиннадцати и вскоре увидел стройную, элегантную фигуру Хакима аль-Мансура, сидящего за одним из столов для игры в рулетку. Рядом с ним был свободный стул. Роуз вляпался в это.


“Добрый вечер, мистер Азиз. Какой приятный сюрприз”.


Аль-Мансур серьезно склонил голову. “Свершите вос де”, - крикнул крупье.


Ливиец поставил несколько фишек высокого достоинства на комбинацию старших чисел. Колесо завертелось, и танцующий белый шар решил упасть в слот под номером четыре. Ливиец не выказал никакого раздражения, когда его фишки были сметены. Этого единственного броска хватило бы ливийскому фермеру и его семье на месяц.


“Хорошо, что ты пришел”, - так же серьезно сказал аль-Мансур. “У меня есть для тебя новости. Вам будет приятно услышать хорошие новости. Всегда так приятно сообщать хорошие новости”.


Роуз почувствовал облегчение. В то утро тот факт, что ливиец отправил сообщение ему, а не приказ Махони навсегда потерять англичанина среди гор, вселял надежду. Теперь это выглядело еще лучше.


Роус наблюдал, как ливиец проиграл еще одну стопку фишек. Он был приучен к искушению азартных игр, считая колесо рулетки самым глупым и скучным артефактом, когда-либо изобретенным. Но как игроки арабы могут сравниться только с китайцами, и даже хладнокровный аль-Мансур был очарован вращающимся колесом.


“Я рад сообщить вам, - сказал аль-Мансур, кладя еще фишек, “ что наш славный Лидер удовлетворил вашу просьбу. Оборудование, которое вы ищете, будет предоставлено — в полном объеме. Вот. Какова ваша реакция?”


“Я в восторге”, - сказал Роуз. “Я уверен, что мои доверители поставят это на ... хорошее применение”.


“Мы все должны горячо надеяться на это. Это, как говорите вы, британские солдаты, цель учений”.


“Как бы вы хотели получить оплату?” - спросил Роуз.


Ливиец осуждающе махнул рукой. “Примите это как дар от Народной Джамахарии, мистер Роуз”.


“Я очень благодарен. Я уверен, что мои руководители тоже будут такими ”.


“Я сомневаюсь в этом, потому что ты был бы дураком, если бы когда-либо сказал им. И ты не дурак. Наемник, возможно, но не дурак. Итак, поскольку теперь вы будете получать комиссионные не в сто тысяч долларов, а в полмиллиона, возможно, вы разделите их со мной? Скажем, пятьдесят на пятьдесят?”


“Для финансирования боевых действий, конечно”.


“Конечно”.


Скорее пенсионный фонд, подумал Раус, затем сказал вслух: “Мистер Азиз, сэр, для вас сделка. Когда я смогу вытянуть деньги из клиентов, половина перейдет к тебе”.


“Я действительно надеюсь на это”, - пробормотал аль-Мансур. На этот раз он выиграл, и к нему пододвинули стопку фишек. Несмотря на свою вежливость, он был в восторге. “У меня очень длинная рука”.


“Доверься мне”, - сказал Роуз.


“Вот это, мой дорогой друг, было бы оскорбительно ... в нашем мире.”


“Мне нужно знать об отправке. Где собирать, когда.”


“И так и будет. Скоро. Вы просили указать порт в Европе. Я думаю, это можно устроить. Возвращайтесь на "Аполлонию", и я свяжусь с вами очень скоро.”


Он встал и протянул Роузу оставшуюся у него горку фишек. “Не покидайте казино еще пятнадцать минут”, - сказал он. “Вот —получай удовольствие”.


Роуз подождал пятнадцать минут, затем обналичил фишки. Он предпочитал покупать Никки что-нибудь вкусненькое.


Он вышел из казино и направился к своей машине. Из-за узких улочек Старого города парковка была на высоте даже поздней ночью. Его машина стояла в двух улицах отсюда. Он никогда не видел Дэнни или Билла, которые были в дверных проемах вверх и вниз по дороге.


Когда он подошел к своей машине, пожилой мужчина в синих джинсах и фуражке убирал мусор из сточных канав дворовой метлой.


“Кали спера”, - прохрипел старый подметальщик дорог.


“Кали спера”, - ответил Раус. Он сделал паузу. Старик был одним из тех, окончательно битых жизнью, кто выполняет черную работу по всему миру. Он вспомнил о пачке денег из выигрыша аль-Мансура, вытащил банкноту крупного достоинства и сунул ее в верхний карман старика.


“Мой дорогой Том, ” сказал подметальщик дорог, - я всегда знал, что у тебя доброе сердце”.


“Какого черта ты здесь делаешь, Маккриди?”


“Просто продолжай вертеть в руках ключи от машины и расскажи мне, что случилось”, - сказал Маккриди, толкая свою метлу.


Раус рассказал ему.


“Хорошо”, - сказал Маккриди. “Это похоже на корабль. Это, вероятно, означает, что они присоединяют ваш маленький груз к гораздо большему для ИРА. Мы должны надеяться на это. Если ваш заказ просто отправлен одноразово другим маршрутом в другом контейнере, мы возвращаемся к тому, с чего начали. Ушел с Махони. Но поскольку вашего груза всего лишь целый фургон, они могут упаковать их все вместе. Есть идеи, в каком порту?”


“Нет, только Европа”.


“Возвращайся в отель и делай то, что говорит этот человек”, - приказал Маккриди.


Роуз уехал. Дэнни на мотоцикле поехал за ним, чтобы убедиться, что у Роуза не было других последователей, кроме него самого. Десять минут спустя Маркс приехал на машине и со счетом, чтобы забрать Маккриди.


На обратном пути Маккриди сидел сзади и думал. Судно, если бы это было судно, не было бы зарегистрировано в Ливии. Это было бы слишком очевидно. Вероятно, зафрахтованное грузовое судно, с капитаном и командой, не задающими вопросов. Таких было множество по всему восточному Средиземноморью, и Кипр был излюбленной страной регистрации.


Если бы судно было зафрахтовано на месте, ему пришлось бы зайти в ливийский порт, чтобы принять оружие, вероятно, чтобы быть погребенным под совершенно обычным грузом, таким как ящики с оливками или финиками. Команда ИРА, вероятно, согласилась бы с этим. Когда они покидали отель, было жизненно важно, чтобы за ними проследили до погрузочной площадки, чтобы название судна можно было запомнить для последующего перехвата.


Как уже отмечалось, планировалось, что судно будет отслеживаться подводной лодкой на перископной глубине. Подводная лодка находилась в режиме ожидания в водах у Мальты. "Нимрод" королевских ВВС с британской авиабазы в Акротири на Кипре должен был направить подлодку к дымящемуся грузовому судну, а затем скрыться. Подводная лодка сделает все остальное, пока надводные корабли Королевского флота не смогут совершить перехват в Ла-Манше.


Маккриди нужно было название корабля или, по крайней мере, порт назначения. Узнав название порта, он мог бы попросить своих друзей из Lloyds Shipping Intelligence выяснить, какие суда зарезервировали места в этом порту и на какие дни. Это сузило бы выбор. Возможно, он больше не нуждался в Махони, если бы только ливийцы рассказали Раусу.


Сообщение для Роуза пришло двадцать четыре часа спустя по телефону. Это был не голос аль-Мансура, а другой. Позже инженеры Маккриди отследили его до Ливийского народного бюро в Никосии.


“Идите домой, мистер Роуз. С вами свяжутся там в ближайшее время. Ваши оливки прибудут на корабле в европейский порт. С вами свяжутся лично, чтобы сообщить детали прибытия и получения.”


Маккриди изучал перехват в своем гостиничном номере. Аль-Мансур что-то заподозрил? Видел ли он Роуза насквозь, но решился на двойной блеф? Если бы он подозревал настоящих работодателей Роуза, он бы знал, что Махони и его группа также находились под наблюдением. Так он отправил Рауза в Англию, чтобы убрать наблюдателей с Махони? Возможно.


На случай, если это было не только возможно, но и правдиво, Маккриди решил сыграть в обе стороны. Он уедет с Раузом в Лондон, но наблюдатели останутся с Махони.


Роуз решил рассказать Монике на следующее утро. Он вернулся в отель из Пафоса раньше нее. Она прибыла из Лимассола в три часа ночи, раскрасневшаяся и взволнованная. Ее жеребцы были в прекрасном состоянии, сейчас они в конюшне за пределами Лимассола, сказала она ему, раздеваясь. Ей нужно было только выполнить транзитные формальности, чтобы доставить их в Англию.


Роуз проснулся рано, но она опередила его. Он взглянул на пустое место в кровати, затем пошел по коридору, чтобы проверить ее комнату. Они передали ему сообщение на стойке регистрации, короткую записку в одном из конвертов отеля.


Дорогой Том,


Это было прекрасно, но все кончено. Я ухожу, возвращаюсь к своему мужу, своей жизни и своим лошадям. Думай обо мне по-доброму, как я буду думать о тебе.


Моника.


Он вздохнул. Дважды у него мелькала мысль, что она может быть кем-то другим, чем кажется. Прочитав ее записку, он понял, что был прав с самого начала — она была всего лишь гражданским лицом. У него тоже была своя жизнь — с его загородным домом, писательской карьерой и его Никки. Внезапно ему очень сильно захотелось увидеть Никки.


Когда он ехал обратно в аэропорт Никосии, Роуз предположил, что два его сержанта были где-то позади него. Они были. Но Маккриди таким не был. Используя начальника резидентуры в Никосии, он нашел самолет связи королевских ВВС, направлявшийся в Лайнхем, Уилтшир, который должен был прибыть раньше запланированного рейса British Airways. Маккриди уже был на нем.


Незадолго до полудня Роуз выглянул в иллюминатор самолета и увидел, как зеленая масса гор Троодос ускользает из-под крыла. Он подумал о Монике, и Махони, все еще подпирающем стойку бара, и аль-Мансуре, и он был рад вернуться домой. С одной стороны, зеленые поля Глостершира были намного безопаснее, чем котел Леванта.


## Глава 5


Самолет Роуза приземлился сразу после обеда, сэкономив время на полете на запад с Кипра. Маккриди опередил его на час, хотя Рауз этого не знал. Когда он вышел из салона самолета на трап, соединяющий его с терминалом, аккуратная молодая женщина в униформе British Airways держала табличку с надписью "МИСТЕР РОУЗ".


Он назвал себя.


“Ах, есть сообщение для вас на информационной стойке аэропорта, сразу за таможенным залом”, - сказала она.


Он озадаченно поблагодарил ее и направился к паспортному контролю. Он не сказал Никки, что придет, желая сделать ей сюрприз. Когда он добрался до справочной, сообщение гласило: “Скотта. В восемь вечера Омары за мой счет!”


Он проклинал. Это означало, что он не доберется домой к Глостерширу и Никки до утра.


Его машина находилась на долгосрочной автостоянке — без сомнения, если бы он не вернулся, вечно эффективная Фирма забрала бы ее и вернула его вдове. Он воспользовался любезно предоставленным трансфером, забрал свою машину и зарегистрировался в одном из отелей аэропорта. Это дало ему время принять ванну, побриться, поспать и переодеться в костюм. Поскольку он намеревался выпить много хорошего вина, если Фирма платила, он решил взять такси до лондонского Вест-Энда и обратно.


Сначала он позвонил Никки. Она была в экстазе, ее голос был пронзительным от смеси облегчения и восторга. “С тобой все в порядке, дорогая?”


“Да, я в порядке”.


“И это конец?”


“Да, исследование завершено, за исключением пары дополнительных деталей, с которыми я могу разобраться здесь, в Англии. Как у тебя дела?”


“О, великолепно. Все замечательно. Угадай, что произошло?”


“Удиви меня”.


“Через два дня после того, как ты ушел, пришел мужчина. Сказал, что обставлял квартиру большой компании в Лондоне, искал ковры. Он купил партию, все наши акции. Заплатил наличными. Шестнадцать тысяч фунтов. Дорогая, мы в выигрыше!”


Раус держал трубку и уставился на гравюру Дега на стене.


“Этот покупатель, откуда он был?”


“Мистер Да Коста? Португалия. Почему?”


“Темноволосый, с оливковой кожей?”


“Да, я полагаю, что так”.


Араб, подумал Раус. Ливиец. Это означало, что пока Никки была в сарае, где они хранили запас ковров, которые они продавали в качестве второстепенных товаров, кто-то был в доме и, вероятно, прослушивал телефон. Аль-Мансуру, безусловно, нравилось освещать все аспекты. Если бы он сделал один необдуманный телефонный звонок Никки из Вены, Мальты или Кипра, как у него было искушение сделать, он бы уничтожил себя и миссию.


“Что ж, - весело сказал он, - мне все равно, откуда он был. Если он заплатил наличными, он замечательный ”.


“Когда ты возвращаешься домой?” - взволнованно спросила она.


“Завтра утром. Будь там около девяти”.


Он появился в превосходном рыбном ресторане на Маунт-стрит в десять минут девятого, и его проводили туда, где за угловым столиком уже сидел Сэм Маккриди. Маккриди любил угловые столики. Таким образом, каждый посетитель мог сидеть спиной к стене, под прямым углом друг к другу. Так разговаривать было легче, чем сидя бок о бок, но при этом каждый мог видеть ресторан. “Никогда не принимай удар в спину”, - сказал ему много лет назад один из его инструкторов. Этот же человек позже был предан Джорджем Блейком и “взял свое” в камере для допросов КГБ. Маккриди провел большую часть своей жизни, припертый спиной к стене.


Роуз заказал лобстера и попросил подать его Ньюбергу. Маккриди ел холодное, с майонезом. Роуз подождал, пока каждому будет налито по бокалу Мерсо и сомелье отойдет, прежде чем упомянуть таинственного покупателя ковров. Маккриди прожевал омара Бенбекула, проглотил и сказал: “Черт. Ты звонил Никки с Кипра в любое время до того, как я прослушивал телефон отеля?”


“Вовсе нет”, - сказал Рауз. “Мой первый звонок был из отеля ”Пост Хаус" несколько часов назад".


“Хорошо. Хороший и плохой. Хорошо, что не было непреднамеренных промахов. Плохо, что аль-Мансур заходит так далеко ”.


“Он заходит чертовски далеко”, - сказал Роуз. “Я не могу быть уверен, но я думаю, что был мотоцикл, "Хонда", как на долгосрочной автостоянке, когда я забирал свою машину обратно, так и на почте. Никогда не видел этого из такси по дороге в Лондон, но движение было очень плотным ”.


“Черт возьми!” - с чувством сказал Маккриди. “Я думаю, ты прав. В конце бара есть пара, которая продолжает выглядывать через щель. И они смотрят на нас. Не оборачивайся — продолжай есть”.


“Мужчина и женщина, моложавые?”


“Да”.


“Узнаешь кого-либо из них?”


“Я так думаю. Мужчина, во всяком случае. Поверни голову и позови официанта с вином. Посмотри, сможешь ли ты его распознать. Гладкие волосы, вислые усы.”


Роуз повернулся, чтобы подозвать официанта. Пара находилась в конце бара, отделенная от основной обеденной зоны ширмой.


Роуз когда-то проходил интенсивную антитеррористическую подготовку. Это означало просмотр сотен фотографий, не только ИРА. Он повернулся обратно к Маккриди.


“Поймал его. Немецкий адвокат. Ультрарадикальный. Раньше защищал группу Баадер-Майнхоф, позже стал одним из них ”.


“Конечно. Вольфганг Реттер. А женщина?”


“Нет. Но фракция Красной Армии использует много поклонниц. Новое лицо. Еще наблюдатели из аль-Мансура?”


“Не в этот раз. Он использовал бы своих людей, а не немецких радикалов. Извини, Том, я мог бы пнуть себя. Поскольку аль-Мансур не следил за тобой на Кипре, и поскольку я был так занят тем, что ты прошел все тесты ливийца, я на мгновение отвел взгляд от этого чертова параноидального психа Махони. Если те двое в баре принадлежат к фракции Красной Армии, они будут выполнять его поручение. Я думал, что на тебя не будет обиды, как только ты вернешься сюда. Боюсь, я был неправ.”


“Так что же нам делать?” - спросил Роуз.


“Они уже видели нас вместе. Если это всплывет, операции конец, и тебе тоже ”.


“Не могли бы вы быть моим агентом, моим издателем?”


Маккриди покачал головой. “Не сработает”, - сказал он. “Если я уйду через заднюю дверь, это будет все, что им нужно. Если я пройду через переднюю часть, как в обычной закусочной, маловероятно, что меня сфотографируют. Где-нибудь в Восточной Европе это фото будет идентифицировано. Продолжайте говорить естественно, но слушайте. Вот что я хочу, чтобы ты сделал ”.


Во время кофе Роуз подозвал официанта и спросил, как пройти в мужской туалет. Персонал был укомплектован, как и предполагал Маккриди. Чаевые, которые он дал дежурному, были более чем щедрыми — это было возмутительно.


“Только для телефонного звонка? Вы поняли, шеф.”


Звонок в Специальное отделение столичной полиции, личный звонок другу Маккриди, был сделан, когда Маккриди подписывал квитанцию на получение своей кредитной карты. Женщина покинула ресторан, как только он попросил счет.


Когда Роуз и Маккриди вышли под освещенный портик, женщина была наполовину скрыта в переулке рядом с птицефабрикой чуть дальше по улице. Объектив ее камеры поймал лицо Маккриди, и она сделала два быстрых снимка. Вспышки не было; света портика было достаточно. Маккриди уловил движение, но не подал никакого знака.


Пара медленно подошла к припаркованному "Ягуару" Маккриди. Рюэттер вышел из ресторана и направился к своему мотоциклу. Он достал свой шлем из корзины и надел его, опустив забрало. Женщина вышла из переулка и оседлала машину позади него.


“Они получили то, что хотели”, - сказал Маккриди. “Они могут отклеиться в любой момент. Будем просто надеяться, что их любопытство удержит их там на короткое время ”.


В машине Маккриди зазвонил телефон. На другом конце был его друг из Особого отдела.


Маккриди ввел его в курс дела. “Террористы, вероятно, вооружены. Парк Баттерси, рядом с пагодой.” Он положил трубку и взглянул в зеркало. “Двести ярдов — все еще с нами”.


Если не считать напряжения, поездка до обширного парка Баттерси прошла без происшествий, который обычно закрывался на закате. Когда они приближались к пагоде, Маккриди посмотрел вверх и вниз по дороге. Ничего. Неудивительно — парк был вновь открыт после телефонного звонка Роуза.


“Учения по дипломатической защите — помните это?”


“Ага”, - сказал Роуз и потянулся к ручному тормозу.


“Вперед”.


Роуз резко нажал на тормоз, когда Маккриди втащил "Ягуар" в крутой поворот. Задняя часть автомобиля заскользила по кругу, шины протестующе взвизгнули. Через две секунды седан развернулся и направился в другую сторону. Маккриди поехал прямо на встречную единственную фару мотоцикла. Две припаркованные неподалеку машины без опознавательных знаков включили фары, и их двигатели ожили.


Рюэттер свернул, чтобы избежать столкновения с "Ягуаром", и ему это удалось. Мощная "Хонда" съехала с дороги, переехала бордюр и въехала в парковую зону. Он почти промахнулся мимо скамейки запасных, но не совсем. Раус, сидевший на пассажирском сиденье, мельком увидел, как мотоцикл кувыркается, а его пассажиры падают на траву. Подъехали другие машины и высадили троих мужчин.


Реттер запыхался, но не пострадал. Он сел и сунул руку под куртку.


“Вооруженная полиция. Замри, ” произнес голос рядом с ним. Реттер повернулся и заглянул в дуло служебного "Уэбли" 38-го калибра. Лицо над ним улыбалось. Рюэттер посмотрел фильм "Грязный Гарри" и решил не портить никому день. Он убрал свою руку. Сержант особого отдела отступил назад, направив "Уэбли" двумя руками в лоб немца. Коллега достал Walther P38 Parabellum из внутреннего кармана мотоциклетной куртки.


Женщина была без сознания. Крупный мужчина в светло-сером пальто вышел из одной из машин и направился к Маккриди. Коммандер Бенсон, Специальное подразделение.


“Что у тебя есть, Сэм?” - спросил он.


“Фракция Красной Армии. Вооружен, опасен.”


“Женщина не вооружена”, - четко произнес Реттер по-английски. “Это возмутительно”.


Командир специального отделения достал из кармана маленький пистолет, подошел к женщине, вложил автоматический пистолет в ее правую руку, затем опустил его в пластиковый пакет.


“Теперь она такая”, - мягко сказал он.


“Я протестую!” - сказал Реттер. “Это вопиющее нарушение наших гражданских прав”.


“Как верно”, - печально сказал Командир. “Чего ты хочешь, Сэм?”


“У них есть моя фотография, они знают мое имя. И они видели меня с ним.” Он мотнул головой в сторону Рауза. “Если это выйдет наружу, на улицах Лондона будет ужасно много горя. Мне нужно, чтобы они содержались без связи с внешним миром. Никаких следов, никаких проявлений. Они, должно быть, тяжело пострадали после той аварии — возможно, в охраняемой больнице?”


“Изолятор, я бы не удивился. Учитывая, что бедняжки в коме и при них нет документов, у меня уйдут недели даже на то, чтобы их опознать ”.


“Меня зовут Вольфганг Реттер”, - сказал немец. “Я адвокат из Франкфурта, и я требую встречи с моим послом”.


“Забавно, насколько глухим ты можешь стать в среднем возрасте”, - пожаловался Командир. “Садитесь с ними в машину, парни. Как только я смогу их идентифицировать, конечно, я передам их в суд. Но это может занять много времени. Оставайся на связи, Сэм.”


В Великобритании, как правило, даже когда арестован вооруженный и идентифицированный член террористической группы, он или она не могут содержаться под стражей без явки в суд дольше семи дней в соответствии с Законом о предотвращении терроризма. Но у всех правил иногда бывают исключения, даже при демократии.


Две полицейские машины без опознавательных знаков уехали. Маккриди и Роуз забрались в "Ягуар". Им пришлось выбраться из парка, чтобы его снова заперли.


“Когда это закончится, ” спросил Роуз, “ они придут за мной или за Никки?”


“Они еще никогда этого не делали”, - сказал Маккриди. “Хаким аль-Мансур - профессионал. Как и я, он признает, что в нашей игре ты что-то выигрываешь, а что-то теряешь. Он пожмет плечами и приступит к своей следующей операции. Махони хитрее, я знаю, но в течение двадцати лет ИРА преследовала только своих собственных информаторов и лиц, занимающих высокие посты. Я убежден, что он вернется в Ирландию, чтобы помириться с Советом армии ИРА. Они, по крайней мере, предостерегут его от миссий личной мести. Так что продержись там еще всего несколько дней. После этого все будет хорошо”.


На следующее утро Роуз поехал обратно в Глостершир, чтобы снова взять бразды правления в свои руки и дождаться обещанного контакта от Хакима аль-Мансура. По его мнению, когда он получит информацию о стыковке корабля с оружием, он передаст информацию Маккриди. SIS отследила бы судно в обратном направлении, идентифицировала бы его в Средиземном море и подобрала бы в Восточной Атлантике или в Ла-Манше, с Махони и его командой на борту. Вот так все было просто.


Контакт произошел семь дней спустя. Черный "Порше" въехал во двор дома Роуза, и из него выбрался молодой человек. Он оглядел зеленую траву и клумбы с цветами в лучах позднего майского солнца. Он был темноволосым и мрачным, и он происходил из более сухих, суровых земель.


“Том”, - позвала Никки. “Кое-кто хочет тебя увидеть”.


Раус вышел из сада за домом. Он не позволил ни малейшему выражению скрыть вежливый вопрос на своем лице, но он узнал этого человека: это был "хвост", который следовал за ним от Триполи до Валлетты, а затем проводил его на рейс на Кипр двумя неделями ранее.


“Да?” - сказал он.


“Мистер Роуз?”


“Да”.


“У меня сообщение от мистера Азиза”. Его английский был разумным, но осторожным, слишком осторожным, чтобы быть беглым. Он пересказал свое послание так, как выучил его.


“Ваш груз прибудет в Бремерхафен. Три ящика, все помечены как офисная техника. Ваша обычная подпись обеспечит освобождение. Отсек Ноль девять, склад Нойберг. Россманнштрассе. Вы должны удалить их в течение двадцати четырех часов с момента их прибытия, в противном случае они исчезнут. Это понятно?”


Рауз повторил точный адрес, фиксируя его в уме. Молодой человек забрался обратно в свою машину.


“Одна вещь. Когда? В какой день?”


“Ах, да. Двадцать четвертый. Они прибывают в полдень двадцать четвертого.”


Он уехал, оставив Роуза с открытым ртом. Несколько минут спустя он мчался в деревню, чтобы воспользоваться телефоном-автоматом, убедившись, что за ним по-прежнему нет хвоста. Эксперты подтвердили, что его собственный телефон все еще прослушивался, и так должно было оставаться еще некоторое время.


“Что, черт возьми, они могут значить, двадцать четвертый?” - в десятый раз разозлился Маккриди. “Это через три дня! Три чертовых дня!”


“Махони все еще на месте?” - спросил Роуз. Он только что приехал в Лондон по настоянию Маккриди, и они встречались на одной из конспиративных квартир фирмы, в квартире в Челси. Приводить Роуза в Сенчури Хаус все еще было небезопасно — официально он был там персоной нон грата.


“Да, все еще подпирает стойку бара в "Аполлонии", все еще окружен своей командой, все еще ждет весточки от аль-Мансура, все еще окружен моими наблюдателями”.


Маккриди уже понял, что есть только два варианта. Либо ливийцы лгали о двадцать четвертом — еще один тест для Роуза, чтобы посмотреть, совершит ли полиция налет на склад в Нойберге. В этом случае у аль-Мансура было бы время направить свой корабль в другое место. Или же он, Маккриди, был одурачен — Махони и его команда были приманками и, вероятно, сами этого не знали.


В одном он был уверен: ни одно судно не могло добраться с Кипра в Бремерхафен через Триполи или Сирт за три дня. Пока Роуз ехал на автомобиле в Лондон, Маккриди посоветовался со своим другом на Диббен-Плейс, Колчестер, где располагалась судоходная разведка Lloyds. Мужчина был непреклонен. Во-первых, потребовался бы один день, чтобы доплыть, скажем, из Пафоса до Триполи или Сирта. Выделите еще один день для загрузки, скорее всего, ночь. Два дня до Гибралтара и еще четыре или пять до северной Германии. Минимум семь дней, скорее всего восемь.


Так что либо это была проверка для Роуза, либо корабль с оружием уже был в море. По словам человека из Lloyds, чтобы причалить в Бремерхафене двадцать четвертого, он должен был сейчас находиться где-то к западу от Лиссабона, направляясь на север, чтобы миновать Финистерре.


Компания Lloyds проверяла названия судов, которые ожидались в Бремерхафене двадцать четвертого, с указанием средиземноморского порта отправления. Зазвонил телефон. Это был эксперт Lloyds по подключению к конспиративной квартире в Челси.


“Здесь их нет”, - сказал он. “Двадцать четвертого ничего из Средиземноморья не ожидается. Вы, должно быть, были дезинформированы ”.


С удвоенной силой, подумал Маккриди. В лице Хакима аль-Мансура он столкнулся с мастером игры.


Он повернулся к Раусу.


“Кроме Махони и его команды, был ли в том отеле кто-нибудь, от кого хотя бы пахло АЙРОЙ?”


Роуз покачал головой.


“Боюсь, мы возвращаемся к фотоальбомам”, - сказал Маккриди. “Просматривайте их снова и снова. Если есть какое-нибудь лицо — вообще что угодно, — которое вы заметили в свое время в Триполи, на Мальте или Кипре, дайте мне знать. Я оставлю тебя с ними. Мне нужно выполнить кое-какие поручения.”


Маккриди даже не консультировался с Century House по поводу обращения за американской помощью. Времени было слишком мало, чтобы пройти по каналам. Он отправился на встречу с главой резидентуры ЦРУ на Гросвенор-сквер, Биллом Карвером.


“Ну, Сэм, я не знаю. Перенаправить спутник не так-то просто. Разве ты не можешь использовать Нимрода?”


"Нимроды" королевских ВВС могут делать снимки кораблей в море высокой четкости, но они, как правило, летают так низко, что их самих видно. Без дополнительной высоты им приходится совершать много заходов, чтобы покрыть большую площадь океана.


Маккриди долго и упорно размышлял. Если бы он знал, что груз прошел и находится в надежных руках ИРА, он бы, не теряя времени, предупредил ЦРУ об угрозе их послу в Лондоне, о чем сообщил ливийский врач в палатке Каддафи.


Но в течение нескольких недель его заботой было лишь помешать доставке груза оружия в конечный пункт назначения. Теперь, нуждаясь в помощи ЦРУ, он произвел сенсацию — рассказал Карверу об угрозе.


Карвер вскочил со своего стула, словно подброшенный реактивным двигателем. “Господи Иисусе Христе, Сэм!” - взорвался он. Оба мужчины знали, что, помимо катастрофы с убийством посла США на британской земле, Чарльз и Кэрол Прайс оказались самыми популярными американскими эмиссарами за десятилетия. Миссис Тэтчер нелегко простила бы организацию, которая позволила чему бы то ни было случиться с Чарли Прайсом.


“Ты получишь свой гребаный спутник”, - сказал Карвер. “Но в следующий раз тебе, черт возьми, лучше сказать мне об этом раньше, чем сейчас”.


Была почти полночь, когда Роуз устало вернулся к первому альбому "the old days". Он сидел с экспертом по фотографии, которого пригласили из Сенчури Хаус. Проектор и экран были установлены так, чтобы на экран можно было выводить фотографии и вносить изменения в лица.


Незадолго до часа дня Роуз сделал паузу.


“Этот”, - сказал он. “Ты можешь вывести это на экран?”


Лицо занимало почти одну стену.


“Не будь глупцом”, - сказал Маккриди. “Он был вне этого годами. Бывший, за холмом.”


Лицо смотрело в ответ, усталые глаза за очками в толстой оправе, седые волосы над морщинистым лбом.


“Сними очки”, - сказал Раус эксперту по фотографии. “Дай ему коричневые контактные линзы”.


Техник внес коррективы. Очки исчезли, и глаза из голубых превратились в карие.


“Сколько лет этой фотографии?”


“Около десяти лет”, - сказал техник.


“Состарь его на десять лет. Поредели волосы, появилось больше морщин, складок под подбородком.”


Техник сделал, как ему сказали. Сейчас мужчина выглядел лет на семьдесят.


“Сделай волосы черными как смоль. Краска для волос.”


Тонкие седые волосы стали темно-черными. Раус присвистнул.


“Сижу один в углу террасы, ” сказал он, - в “Аполлонии". Ни с кем не разговаривает, держится особняком.”


“Стивен Джонсон был начальником штаба ИРА — старой ИРА - двадцать лет назад”, - сказал Маккриди. “Ушел из всей организации десять лет назад, после громкой ссоры с "новым поколением" из-за политики. Сейчас ему шестьдесят пять. Продает сельскохозяйственную технику в графстве Клэр, ради всего святого.”


Роуз ухмыльнулся. “Раньше был тузом, поссорился, с отвращением уволился, известен тем, что был на холоде, неприкасаемый теми, кто находится внутри Заведения — напоминает вам кого-нибудь, кого вы знаете?”


“Иногда, молодой мастер Роуз, вы можете быть даже наполовину умным”, - признал Маккриди.


Он позвонил другу в ирландской полиции, Гарде Сиочана. Официально контакты между ирландской полицией и их британскими коллегами по борьбе с терроризмом должны быть официальными, но на расстоянии вытянутой руки. На самом деле, между профессионалами эти контакты часто бывают теплее и теснее, чем хотелось бы некоторым наиболее бескомпромиссным политикам.


На этот раз это был человек из Ирландского специального подразделения, проснувшийся у себя дома в Ранелаге, который выложил козыри примерно во время завтрака.


“Он в отпуске”, - сказал Маккриди. “По словам местной полиции, он увлекся гольфом и время от времени уезжает на каникулы поиграть в гольф, обычно в Испанию”.


“Южная Испания?”


“Возможно. Почему?”


“Помните Гибралтарское дело?”


Они оба помнили все это слишком хорошо. Трое убийц из ИРА, планировавших заложить огромную бомбу в Гибралтаре, были “ликвидированы” командой SAS — преждевременно, но навсегда. Террористы прибыли на Скалу под видом туристов с побережья Коста-дель-Соль, и испанская полиция и контрразведка оказали им огромную помощь.


“Всегда ходили слухи о четвертом члене партии, который остался в Испании”, - вспоминал Роуз. “А в районе Марбельи полно полей для гольфа”.


“Мерзавец”, - выдохнул Маккриди. “Старый педераст. Он снова стал активным ”.


В середине утра Маккриди принял звонок от Билла Карвера, и они отправились в американское посольство. Карвер принял их в главном зале, зарегистрировал и отвел в свой офис на цокольном этаже, где у него тоже была комната, полностью оборудованная для просмотра фотографий.


Спутник хорошо выполнил свою работу, плавно двигаясь высоко в космосе над восточной Атлантикой, направив свои камеры Long Tom вниз, чтобы за один заход охватить полосу воды от португальского, испанского и французского побережий более чем на сто миль вглубь океана.


Действуя по предложению своего контактного лица в Lloyds, Маккриди попросил провести исследование водного прямоугольника от Лиссабона на север до Бискайского залива. Непрерывный поток фотографий, который лился обратно на приемную станцию Национального разведывательного управления за пределами Вашингтона, был разбит на отдельные снимки каждого корабля, плавающего в этом прямоугольнике.


“Птица фотографировала все, что больше плавающей банки из-под кока-колы”, - с гордостью заметил Карвер. “Ты хочешь начать?”


В этом прямоугольнике воды находилось более ста двадцати кораблей. Почти половина из них были рыболовецкими судами. Маккриди не придал им значения, хотя, возможно, пожелает вернуться к ним позже. В Бремерхафене тоже был порт для рыболовных судов, но они должны были быть немецкой регистрации, и незнакомец, появляющийся для разгрузки не рыбы, а генеральных грузов, выглядел бы странно. Он сосредоточился на грузовых судах и нескольких больших и роскошных частных яхтах, также проигнорировав четыре пассажирских лайнера. Его сокращенный список насчитывал пятьдесят три.


Один за другим, он попросил, чтобы маленькие кусочки металла на огромном водном пространстве были взорваны, пока каждый не заполнит экран. Деталь за деталью мужчины в комнате изучали их. Некоторые шли неправильным путем. Тех, кто направлялся на север к Ла-Маншу, насчитывался тридцать один.


В половине третьего Маккриди объявил перерыв.


“Тот человек, - сказал он технику Билла Карвера, - тот, что стоит на крыле мостика. Не могли бы вы подойти поближе?”


“Вы получили это”, - сказал американец.


Грузовое судно было сфотографировано у Финистерре незадолго до захода солнца предыдущего дня. Член экипажа занимался рутинной задачей на носовой палубе, в то время как другой человек стоял на крыле мостика и смотрел на него. Пока Маккриди и Роуз смотрели, корабль на экране становился все больше и больше, и четкость изображения по-прежнему сохранялась. Носовая часть и корма судна исчезли за кадром, и фигура одиноко стоящего человека стала больше.


“Как высоко эта птица?” - спросил Роуз.


“Сто десять миль”, - сказал техник.


“Парень, это какая-то технология”, - сказал Роуз.


“Возьмите номерной знак, четко читаемый”, - гордо сказал американец.


Было более двадцати кадров этого конкретного грузового судна. Когда человек на крыле мостика заполнил большую часть стены, Роуз попросил, чтобы все они были показаны с одинаковым увеличением. По мере того, как мелькали изображения, мужчина, казалось, двигался, как одна из тех фигурок из викторианской биографии.


Фигура перестала смотреть на моряка и уставилась в море. Затем он снял свою фуражку с козырьком, чтобы провести рукой по своим жидким волосам. Возможно, над ним прокричала морская птица. Как бы то ни было, он поднял свое лицо.


“Замри”, - крикнул Роуз. “Ближе”.


Техник увеличивал лицо, пока, наконец, оно не начало расплываться.


“Бинго”, - прошептал Маккриди через плечо Роуза. “Это он. Джонсон.”


Усталые старые глаза под тонкими иссиня-черными волосами смотрели на них с экрана. Старик из угла обеденной террасы "Аполлония". Бывший.


“Название корабля”, - сказал Маккриди. “Нам нужно название корабля”.


Это было на носу корабля, и спутник, когда он опускался за горизонт на севере, все еще снимал. На единственном снимке под низким углом были видны слова рядом с ведущим: Regina IV. Маккриди потянулся к телефону и позвонил своему человеку в Lloyds Shipping Intelligence.


“Не может быть”, - сказал мужчина, когда он перезвонил тридцать минут спустя. “Regina IV водоизмещением более десяти тысяч тонн, и она находится у берегов Венесуэлы. Вы, должно быть, неправильно поняли.”


“Никакой ошибки”, - сказал Маккриди. “Его водоизмещение около двух тысяч тонн, и он движется на север, в настоящее время недалеко от Бордо”.


“Подожди здесь”, - сказал веселый голос из Колчестера. “Она замышляет что-то неприличное?”


“Почти наверняка”, - сказал Маккриди.


“Я тебе перезвоню”, - сказал представитель Lloyds. Он сделал это почти час спустя. Маккриди провел большую часть этого времени, разговаривая по телефону с какими-то людьми, базирующимися в Пуле, в Дорсете.


“Регина, - сказал человек из Lloyds, - это очень распространенное имя. Как Стелла Мартс. Вот почему у них есть буквы или римские цифры после названия. Чтобы отличать одно от другого. Так случилось, что в Лимассоле зарегистрирована "Regina VI", которая, как считается, сейчас стоит у причала в Пафосе. Около двух тысяч тонн. Немецкий шкипер, команда киприотов-греков. Новые владельцы — подставная компания, зарегистрированная в Люксембурге.”


“Ливийское правительство”, - подумал Маккриди. Это была бы простая уловка. Оставьте Средиземное море в качестве Regina VI; в Атлантике закрасьте одну цифру после V и закрасьте другую перед ней. Умелые руки могли бы изменить судовые документы, чтобы они соответствовали. Агенты забронировали бы вполне респектабельную "Регину IV" в Бремерхафен с грузом офисной техники и генеральных грузов из Канады, и кто бы знал, что настоящая "Регина IV" находится за пределами Венесуэлы?


На рассвете третьего дня капитан Хольст смотрел из носовых окон своего мостика на медленно светлеющее море. Нельзя было ошибиться в сигнальной ракете, которая ворвалась в небо прямо перед ним, на мгновение зависла, а затем улетела обратно в воду. Темно-бордовый. Вспышка бедствия. Вглядываясь в полумрак, он смог разглядеть кое-что еще в миле или двух впереди себя: желтое трепещущее пламя. Он приказал своему машинному отделению перейти на половинную скорость, снял телефонную трубку и вызвал одного из своих пассажиров, который лежал на нижней койке. Мужчина присоединился к нему менее чем через минуту.


Капитан Хольст молча указал за ветровое стекло. На спокойной воде впереди них пьяно покачивалось сорокафутовое моторное рыболовецкое судно. На корабле явно произошел взрыв в машинном отделении; черное пятно дыма поднималось из-под палубы, смешиваясь с проблесками оранжевого пламени. Ее верхняя часть была опалена и почернела.


“Где мы?” - спросил Стивен Джонсон.


“В Северном море, между Йоркширом и голландским побережьем”, - сказал Хольст.


Джонсон взял у капитана бинокль и навел его на маленькую рыбацкую лодку впереди. На ее носу можно было разглядетьПрекрасную деву Уитби.


“Мы должны остановиться и оказать им помощь”, - сказал Холст по-английски. “Это закон моря”.


Он не знал, что перевозило его собственное судно, и не хотел знать. Его работодатели дали ему свои приказы и чрезвычайно экстравагантную премию. О его команде также позаботились финансово. Упакованные оливки с Кипра были доставлены на борт в Пафосе и были абсолютно законными. Во время двухдневной остановки в Сирте, на побережье Ливии, часть груза была вывезена, а затем возвращена. Это выглядело так же. Он знал, что где-то там должен быть незаконный груз, но он не мог его обнаружить и не хотел пытаться.


Доказательством того, что его груз был чрезвычайно опасным, служили шесть пассажиров — двое были с Кипра, а еще четверо - из Сирта. И изменение цифр, как только он миновал Геркулесовы столпы. Он рассчитывал избавиться от них всех за двенадцать часов. Он поплывет обратно через Северное море, в море снова перейдет на "Регину VI" и спокойно вернется в свой родной порт Лимассол гораздо более богатым человеком.


Затем он ушел бы на пенсию. Годы перевозки странных грузов из людей и ящиков в Западную Африку, причудливые заказы, которые теперь поступают к нему от его новых владельцев из Люксембурга, — все это останется в прошлом. Он ушел бы на пенсию в пятьдесят лет, и его сбережений хватило бы ему и его жене-гречанке Марии, чтобы открыть свой маленький ресторанчик на греческих островах и спокойно прожить свои дни.


Джонсон выглядел сомневающимся. “Мы не можем остановиться”, - сказал он.


“Мы должны”.


Свет становился все ярче. Они увидели, как из рулевой рубки рыболовецкого судна вышла обгоревшая и почерневшая фигура, пошатываясь добралась до передней палубы, сделала мучительную попытку помахать рукой, затем упала лицом вперед.


Другой офицер ИРА подошел к Холсту сзади. Он почувствовал дуло пистолета у своих ребер.


“Проплывай мимо”, - сказал ровный голос.


Хольст не проигнорировал пистолет, но он посмотрел на Джонсона. “Если мы это сделаем, и их спасет другой корабль, что рано или поздно произойдет, они сообщат нам. Нас остановят и спросят, почему мы это сделали ”.


Джонсон кивнул.


“Тогда протараньте их”, - сказал тот, что с пистолетом. “Мы не останавливаемся”.


“Мы можем оказать первую помощь и вызвать голландскую береговую охрану”, - сказал Хольст. “Никто не поднимается на борт. Когда появляется голландский катер, мы продолжаем. Они помашут рукой в знак благодарности и больше не будут думать об этом. Это будет стоить нам тридцати минут”.


Джонсон был убежден. Он кивнул. “Убери свой пистолет”, - сказал он.


Хольст перевел регулятор скорости в положение “полный назад”, и Regina резко замедлила ход. Отдав приказ на греческом своему рулевому, он покинул мостик и спустился по пояс, прежде чем подняться на носовую палубу. Он посмотрел вниз на приближающееся рыболовецкое судно, затем махнул рукой рулевому. Двигатели переключились на “мидель”, и инерция "Регины" медленно понесла ее к пострадавшему рыбаку.


“Эй, прекрасная дева!” - крикнул Хольст, глядя вниз, когда рыбацкая лодка прошла под носом. Они видели, как упавший человек на носовой палубе попытался пошевелиться, затем снова потерял сознание. "Прекрасная дева" покачивалась вдоль борта более крупной "Реджины", пока не дошла до пояса "Реджины", где перила палубы были ниже. Хольст прошел по своему кораблю и выкрикнул приказ на греческом одному из членов своей команды забросить трос на борт "Прекрасной девы".


В этом не было необходимости. Когда рыбак проскользнул за борт "Реджины", человек на носовой палубе пришел в себя, вскочил с поразительной ловкостью для человека, получившего такие сильные ожоги, схватил абордажный крюк рядом с собой и перекинул его через поручень "Реджины", крепко закрепив его на кнехте на носу "Прекрасной девы". Второй мужчина выбежал из каюты рыбацкого судна и сделал то же самое на корме. Прекрасная дева перестала дрейфовать.


Еще четверо мужчин выбежали из кабины, запрыгнули на крышу и перепрыгнули прямо через поручни Regina. Это произошло так быстро и с такой координацией, что капитан Хольст успел только крикнуть: “Был ли Царь Тойфель ист денн дас?”


Все мужчины были одеты одинаково: черные цельнокроеные комбинезоны, резиновые сапоги с зазубринами и черные шерстяные шапочки. Их лица тоже были почерневшими, но не от сажи. Очень жесткая рука ударила капитана Холста в солнечное сплетение, и он упал на колени. Позже он скажет, что никогда раньше не видел людей из SBS, Специальной эскадрильи катеров, морского эквивалента Специальной воздушной службы, в действии, и он никогда не хотел видеть это снова.


К этому моменту на главной палубе было четверо членов экипажа-киприотов. Один из людей в черном выкрикнул им единственный приказ на греческом, и они подчинились. Они упали плашмя на палубу, лицом вниз, и остались там. Не так обстояли дела с четырьмя членами ИРА, которые высыпали из боковой двери надстройки. У всех у них были пистолеты.


У двоих хватило здравого смысла быстро понять, что пистолет - плохая сделка, когда сталкиваешься с карабином-пулеметом Heckler and Koch MP5. Они вскинули руки и швырнули пистолеты на палубу. Двое пытались применить оружие. Одному повезло: он получил кратковременное ранение в ноги и выжил, проведя свою жизнь в инвалидном кресле. Четвертому повезло меньше, и он получил четыре пули в грудь.


Теперь на палубе "Регины" копошились шестеро одетых в черное мужчин. Третьим, поднявшимся на борт, был Том Роуз. Он побежал к трапу, который вел наверх, на мостик. Когда он достиг крыла, Стивен Джонсон вышел из салона. Увидев Роуза, он вскинул руки в воздух.


“Не стреляй, Нахал. Все кончено!” - закричал он.


Роуз отступил в сторону и направил ствол своего пистолета-пулемета в сторону лестницы.


“Ложись”, - сказал он.


Старик из ИРА начал спускаться на главную палубу. За спиной Роуза послышалось движение, кто-то стоял в дверях рулевой рубки. Он почувствовал движение, полуобернулся и уловил грохот пистолета. Пуля задела плечо его матерчатого комбинезона. Не было времени останавливаться или кричать. Он выстрелил, как они его учили, быстрой двойной очередью, затем еще одной, выпустив две пары девятимиллиметровых пуль менее чем за полсекунды.


Он представил фигуру в дверном проеме, получившую четыре пули в грудь, отброшенную назад к дверному косяку, снова летящую вперед — дикий взмах кукурузно-светлых волос. Затем она лежала на стальной палубе, совершенно мертвая, тонкая струйка крови сочилась из того рта, который он поцеловал.


“Так, так”, - произнес голос у его локтя. “Моника Браун. С буквой ‘е’. ”


Роуз обернулся. “Ты ублюдок”, - медленно произнес он. “Ты знал, не так ли?”


“Не знал. Подозреваемый, ” мягко сказал Маккриди. В гражданской одежде он более степенным шагом вышел с рыболовецкого судна, когда стрельба закончилась.


“Видишь ли, Том, нам пришлось проверить ее после того, как она вступила с тобой в контакт. Она действительно является—была— Моникой Браун, но родилась и выросла в Дублине. Ее первый брак, в двадцать лет, привел ее в Кентукки на восемь лет. После развода она вышла замуж за майора Эрика Брауна, намного старше, но богатого. Сквозь алкогольный туман он, без сомнения, ни на йоту не подозревал о фанатичной преданности своей молодой жены ИРА. И да, она действительно управляла конезаводом, но не в Эшфорде, графство Кент, Англия. Это было в Эшфорде, графство Уиклоу, Ирландия.”


Команда потратила два часа на уборку. Капитан Хольст проявил желание сотрудничать. Он признался, что имела место перевозка ящиков в открытом море на рыбацкое судно у Финистерре. Он назвал имя, и Маккриди передал его в Лондон для испанских властей. Действуя быстро, они перехватили бы оружие для ЭТА, все еще находясь на борту траулера — таким образом SIS поблагодарила бы вас за испанскую помощь в деле о Гибралтаре.


Капитан Хольст также согласился с тем, что он находился в пределах британских территориальных вод, когда произошла высадка. После этого это будет делом юристов, пока у Британии есть юрисдикция. Маккриди не хотел, чтобы мужчин ИРА вывезли в Бельгию и быстро освободили, как отца Райана.


Два тела были доставлены на главную палубу и уложены рядом, накрытые простынями из нижних кают. С помощью членов экипажа греко-киприотов были сняты чехлы с трюмов и произведен досмотр груза. Коммандос из команды SBS сделали это. Через два часа лейтенант, который командовал ими, доложил Маккриди.


“Ничего, сэр”.


“Что вы имеете в виду, ничего?”


“Много оливок, сэр”.


“Ничего, кроме оливок?”


“Несколько ящиков с надписью "Офисная техника”.


“Содержащий?”


“Офисная техника, сэр. И три жеребца. Они очень расстроены, сэр.”


“К черту лошадей — я тоже”, - мрачно сказал Маккриди. “Покажи мне”.


Он и Роуз последовали за офицером внизу. Лейтенант провел для них экскурсию по четырем трюмам корабля. В одном из них копировальные машины и пишущие машинки из Японии были видны сквозь стенки их разбитых ящиков. Во втором и третьем трюмах банки с кипрскими оливками высыпались из разбитых коробок. Ни один ящик или картонная коробка не были оставлены нетронутыми. В четвертом трюме находились три вместительных ящика для лошадей. В каждом из них заржал и шарахнулся в страхе жеребец.


У Маккриди засосало под ложечкой, то ужасное чувство, которое приходит с осознанием того, что тебя обманули, ты выбрал неверный курс действий и что расплачиваться придется дьяволу. Если бы все, что он мог придумать, это груз оливок и пишущих машинок, Лондон прибил бы свою шкуру гвоздями к двери сарая.


Молодой сотрудник SBS стоял с лошадьми в трюме. Казалось, он разбирался в животных; он тихо разговаривал с ними, успокаивая их.


“Сэр?” - спросил он.


“Да?”


“Почему их отправляют?”


“Ох. Они арабы. Чистокровные лошади, предназначенные для конезавода, ” сказал Роуз.


“Нет, это не так”, - сказал молодой коммандос. “Они писаки из школы верховой езды. Жеребцы, но халтурщики”.


Между внутренней и внешней стенками специально сконструированных транспортных боксов оставалось пространство в добрый фут. Ломами они взломали доски первого незакрепленного ящика. Когда обломки дерева упали, поиски были окончены. Наблюдавшие мужчины увидели сложенные блоки Semtex-H, сомкнутые ряды гранатометов РПГ-7 и ряды переносных ракет класса "земля-воздух". В других фургонах для перевозки лошадей были тяжелые пулеметы, боеприпасы, гранаты, мины и минометы.


“Я думаю, ” сказал Маккриди, “ теперь мы можем вызвать военно-морской флот”.


Они покинули трюм и вернулись на главную палубу, залитую теплым утренним солнцем. Военно-морские силы захватили бы "Реджину" и доставили бы ее в Харвич. Там судно будет официально захвачено, а его экипаж и пассажиры арестованы.


Прекрасную деву откачали, чтобы восстановить ее провальный список. Дымовые шашки со спецэффектами, которые придавали ей вид охваченной огнем, уже давно были выброшены в море.


У мужчины из ИРА с раздробленным коленом кровотечение было остановлено грубым, но умелым жгутом, наложенным коммандос. Теперь он сидел с пепельным лицом, прислонившись спиной к переборке, и ждал командующего военно-морским врачом, который должен был прибыть с фрегатом, находящимся сейчас всего в полумиле от траверза. Двое других были прикованы наручниками к стойке дальше по палубе, и у Маккриди был ключ от наручников.


Капитан Хольст и его команда без колебаний спустились в один из трюмов — не в тот, где хранилось оружие, — и сидели среди олив, пока моряки не смогли сбросить им лестницу.


Стивен Джонсон был заперт в своей каюте на нижней палубе.


Когда они были готовы, пятеро мужчин из SBS запрыгнули на крышу каюты "Прекрасной девы", а затем исчезли внизу. Ее двигатель завелся. Двое коммандос появились снова и освободили ее. Лейтенант в последний раз помахал на прощание Маккриди, все еще находившемуся на "Регине", и рыбацкая лодка, пыхтя, отчалила. Это были тайные воины; они выполнили свою работу, и им не было необходимости ждать.


Том Роуз сел, ссутулив плечи, на комингс одного из трюмов, рядом с распростертым телом Моники Браун. На другой стороне палубы "Реджины" фрегат притормозил у борта, сбросил грейферы и отправил первую абордажную команду наперерез. Они совещались с Маккриди.


Порыв ветра сорвал уголок простыни с лица под ней. Роуз уставился на прекрасное лицо, такое спокойное в смерти. Ветерок отбросил прядь волос цвета кукурузы на лоб. Он наклонился, чтобы отодвинуть ее. Кто-то сел рядом с ним, и чья-то рука обняла его за плечи.


“Все кончено, Том. Тебе не следовало знать. Ты не был виноват. Она знала, что делала ”.


“Если бы я знал, что она была здесь, я бы не убил ее”, - тупо сказал Роуз.


“Тогда она бы убила тебя. Она была таким человеком ”.


Два матроса освободили людей из ИРА и повели их к фрегату. Двое санитаров под наблюдением хирурга подняли раненого на носилки и унесли его.


“Что происходит теперь?” - спросил Роуз.


Маккриди посмотрел на море и небо и вздохнул. “Теперь, Том, за дело берутся адвокаты. Юристы всегда берут верх, сводя все понятия о жизни и смерти, страсти, жадности, мужестве, похоти и славе к иссушенному наречию своей профессии ”.


“А ты?”


“О, я вернусь в Сенчури Хаус и начну все сначала. И каждый вечер возвращаюсь в свою маленькую квартирку, слушаю мою музыку и ем мои печеные бобы. И ты вернешься к Никки, моему другу, и будешь обнимать ее очень крепко, и писать свои книги, и забудешь все это. Гамбург, Вена, Мальта, Триполи, Кипр — забудьте об этом. Все кончено”.


Стивена Джонсона провели мимо. Он остановился, чтобы посмотреть сверху вниз на двух англичан. Его акцент был таким же густым, как вереск на западном побережье.


“Наш день настанет”, - сказал он. Это был лозунг Временной ИРА.


Маккриди поднял глаза и покачал головой. “Нет, мистер Джонсон, ваш день давно прошел”.


Два санитара погрузили тело мертвого мужчины из ИРА на носилки и убрали его.


“Почему она это сделала, Сэм? Какого черта она это сделала?” - спросил Роуз.


Маккриди наклонился вперед и снова натянул простыню на лицо Моники Браун. Санитары вернулись, чтобы увести ее.


“Потому что она верила, Том. В неправильном поступке, конечно. Но она верила.”


Он поднялся, потянув Роуза за собой.


“Давай, парень, мы идем домой. Пусть будет так, Том. Пусть будет так. Она ушла так, как хотела, по своему собственному желанию. Теперь она просто еще одна жертва войны. Как и ты, Том. Как и все мы.”


Интерлюдия


Четверг, когда начался четвертый день слушаний, был днем, который Тимоти Эдвардс определил как последний. Прежде чем Денис Гонт смог начать, Эдвардс решил опередить его.


Эдвардсу стало известно, что двое его коллег за столом, Контролеры внутренних операций и Западного полушария, заявили о смягчении своего отношения и были готовы сделать исключение в случае Сэма Маккриди и удержать его той или иной уловкой. После завершения слушаний в среду двое его коллег отвели Эдвардса в тихий уголок бара Century House и более чем откровенно высказали свои чувства, предложив каким-то образом сохранить старого Обманщика на Службе.


Это было категорически не в сценарии Эдвардса. В отличие от других, он знал, что решение подать коллективный иск по делу о досрочной отставке Обманщика исходило от постоянного заместителя министра иностранных дел, человека, который однажды сядет на конклав с четырьмя другими и решит, кто будет следующим главой SIS. Было бы глупо враждовать с таким человеком.


“Денис, мы все с величайшим интересом выслушали твой отзыв о многочисленных услугах Сэма, и мы все сильно впечатлены. Однако факт заключается в том, что сейчас нам приходится сталкиваться с вызовом девяностых годов, периода, когда определенным — как бы это сказать? — активным мерам, идущим вразрез с согласованными процедурами, не будет места. Должен ли я напомнить вам о шумихе, вызванной поведением Сэма на Карибах прошлой зимой?”


“Ни в малейшей степени, Тимоти”, - сказал Гонт. “Я имел в виду сам вспомнить этот эпизод, как мой последний пример непреходящей ценности Сэма для Службы”.


“Тогда, пожалуйста, сделайте это”, - пригласил Эдвардс, испытывая облегчение от того, что это была последняя просьба, которую ему придется выслушать, прежде чем приступить к своему неизбежному суду. Кроме того, рассуждал он, этот эпизод наверняка убедил бы двух его коллег во мнении, что действия Маккриди были скорее действиями ковбоя, чем местного представителя ее Милостивого Величества. Для юниоров было очень хорошо поаплодировать Сэму, когда он по возвращении зашел в бар "Дыра в стене", как раз перед Новым годом, но именно ему, Эдвардсу, пришлось прервать свое празднование, чтобы пригладить взъерошенные перья Скотленд-Ярда, Министерства внутренних дел и возмущенного Министерства иностранных дел, об этой интерлюдии он до сих пор вспоминал с сильным раздражением.


Денис Гонт неохотно пересек комнату, подошел к столу секретаря архива и взял предложенную папку. Несмотря на то, что он сказал, Карибское дело было тем, чего он больше всего хотел бы избежать. Каким бы глубоким ни было его восхищение начальником своего отдела, он знал, что Сэм действительно закусил удила в этом вопросе.


Он слишком хорошо помнил меморандумы, которые посыпались на Сенчури Хаус в начале Нового года, и длительную встречу один на один с шефом, на которую Маккриди был вызван в середине января.


Новый шеф принял Службу всего две недели назад, и его новогодним подарком было то, что на его столе оказались подробности карибских подвигов Сэма. К счастью, сэр Марк и Обманщик прошли долгий путь, и после официального фейерверка шеф, по-видимому, достал упаковку из шести бутылок любимого эля Маккриди для новогоднего тоста и пообещал — больше никаких нарушений правил.


Шесть месяцев спустя, по причинам, о которых Маккриди мог только догадываться, шеф был для него гораздо менее доступен.


Гонт ошибочно предположил, что сэр Марк выжидал до лета, чтобы освободить Маккриди от должности. Он понятия не имел, с какого высокого уровня на самом деле пришел приказ.


Маккриди знал. Ему не нужно было ничего объяснять, не требовалось никаких доказательств. Но он знал Шефа. Как хороший командир, сэр Марк сказал бы вам в лицо, если бы вы перешли черту, отчитал бы вас, если бы почувствовал, что вы этого заслуживаете, даже уволил бы вас, если бы дела были настолько плохи. Но он сделал бы это лично. В противном случае он сражался бы как тигр за свой народ против чужаков. Итак, этим делом занялись сверху, и самого шефа отменили.


Когда Денис Гонт вернулся на свою половину комнаты с досье, Тимоти Эдвардс поймал взгляд Маккриди и улыбнулся.


Ты действительно чертовски опасен, Сэм, подумал он. Блестяще талантлив, но ты просто больше не подходишь. Какая жалость, на самом деле. Если бы только ты привел себя в порядок и соблюдал правила, там могло бы найтись место и для тебя. Но не сейчас. Не сейчас, когда ты действительно расстроил таких людей, как Роберт Инглис. В девяностые это будет другой мир — мой мир, мир для таких людей, как я. Через три года, может быть, через четыре, у меня будет стол шефа, и там все равно не будет места для таких, как вы. Сэм, старина, теперь можешь идти. К тому времени у нас будет совершенно новая группа офицеров — яркие молодые сотрудники , которые делают то, что им говорят, соблюдают правила и не расстраивают людей.


Сэм Маккриди улыбнулся в ответ.


"Ты действительно превосходный засранец, Тимоти", - подумал он. Вы действительно думаете, что сбор разведданных сводится к заседаниям комитета, компьютерным распечаткам и целованию задницы Лэнгли. Ладно, это хорошо, американская система радиосвязи и их электронная разведка. Лучшие в мире — у них есть технология с их спутниками и подслушивающими устройствами. Но его можно обмануть, Тимоти, старина.


Есть такая штука, которая называется маскировка, о которой вы вряд ли слышали. Это по-русски, Тимоти, и означает искусство строить фальшивые аэродромы, ангары, мосты — целые танковые дивизии — из жести и фанеры, и это может обмануть американских Воротил. Поэтому иногда вам просто нужно действовать на местах, внедрить агента глубоко в цитадель, завербовать недовольных, нанять перебежчика на месте. Тимоти, из тебя никогда бы не вышел игрок на поле, со всеми твоими клубными связями и твоей женой-аристократкой. КГБ поменял бы твои яйца на оливки для коктейля ровно через две недели.


Гонт начал свою последнюю защиту, пытаясь оправдать то, что произошло на Карибах, пытаясь не потерять симпатию двух Диспетчеров, которые прошлой ночью, казалось, были готовы изменить свое мнение и рекомендовать отсрочку приговора. Маккриди уставился в окно.


Все менялось, все верно, но не так, как думал Тимоти Эдвардс. Мир после окончания холодной войны тихо сходил с ума — шум поднимется позже.


В России небывалый урожай все еще не был собран из-за нехватки оборудования, и к осени он будет гнить на подъездных путях из-за нехватки подвижного состава. Голод наступит в декабре, может быть, в январе, загоняя Горбачева обратно в объятия КГБ и Высшего командования, и они потребуют свою цену за его ересь этим летом 1990 года. 1991 год был бы совсем не веселым.


Ближний Восток был пороховой бочкой, и с наиболее информированным агентством в регионе, израильским Моссадом, Вашингтон обращался как с парией, и Тимоти Эдвардс брал пример оттуда. Маккриди вздохнул. Черт с ними со всеми. Возможно, рыбацкая лодка в Девоне, в конце концов, была ответом.


“На самом деле все началось, ” сказал Гонт, открывая лежащее перед ним досье, “ в начале декабря на маленьком острове в северной части Карибского моря”.


Маккриди был возвращен к реальности Сенчури Хаус. Ах да, Карибское море, подумал он — чертово Карибское море.


Немного солнечного света


## Глава 1


Леди залива возвращалась домой по яркому и сверкающему морю за час до захода солнца. Хулио Гомес наклонился вперед, его широкая задняя часть опиралась на крышу каюты, ноги в мокасинах стояли на носовой палубе. Он с удовольствием затянулся одной из своих пуэрториканских сигар, чей отвратительный запах разнесся по безропотным водам Карибского моря.


В тот момент он был по-настоящему счастливым человеком. В десяти милях позади него лежал подводный обрыв, где Большая Багамская банка впадает в канал Сантарен; где кингфиш водится с ваху, а тунец охотится на бонито, которые, в свою очередь, охотятся на баллиху, и всех их иногда преследуют рыба-парус и большой Мартин.


В поцарапанном старом ящике за кормой открытой рыбацкой палубы лежали две прекрасные дорадо, одна для него, другая для шкипера, который теперь держал румпель и вел своего рыболова домой, в порт-Плезанс.


Не то чтобы две рыбки были его дневной добычей; была прекрасная рыба-парусник, которую пометили и вернули в океан; кучка бонито поменьше, которая использовалась для ловли на живца; желтоперогий тунец, которого он оценил в семьдесят фунтов, прежде чем он нырнул так сильно и так глубоко, что ему пришлось обрезать леску или увидеть, как у него на глазах срывают катушку; и два крупных амберджека, с каждым из которых он боролся по тридцать минут. Он вернул большую рыбу в море, взяв только дорадо, потому что это одна из самых вкусных рыб в тропиках.


Хулио Гомес не любил убивать. Что привело его в его ежегодное паломничество в эти воды, так это трепет от шипящей катушки и бегущей лески, натяжение изогнутого удилища и неподдельное возбуждение от состязания между дышащим воздухом человеком и чудовищно сильной бойцовой рыбой. Это был чудесный день.


Далеко слева от него, далеко за сухими Тортугас, невидимый далеко за западным горизонтом, большой красный шар солнца опускался навстречу морю, отдавая свой обжигающий жар, уступая, наконец, прохладе вечернего бриза и надвигающейся ночи.


В трех милях впереди "Леди Галф" остров возвышался над водой. Они причалят через двадцать минут. Гомес бросил окурок своей сигары в потрескивающую могилу в воде и потер предплечья. Несмотря на его естественный мрачный цвет лица и оливковую кожу, ему нужно будет нанести хороший слой крема после загара, когда он вернется в свой пансионат. У Джимми Доббса на румпеле не было такой проблемы: он был островитянином по рождению и воспитанию, у него была своя лодка, и он зафрахтовал ее для приезжих туристов, которые хотели порыбачить. На его темно-черной коже солнце никак не отразилось.


Хулио Гомес спустил ноги с передней палубы и спрыгнул с крыши каюты на корму.


“Я возьму управление на себя, Джимми. Даю тебе шанс отмазаться”.


Джимми Доббс улыбнулся от уха до уха, передал румпель, взял ведро и метлу и начал счищать рыбью чешую и фрагменты кишок через шпигаты. Полдюжины крачек появились из ниоткуда и забрали плавающие объедки с кильватерного следа. Ничто не пропадает в океане — то есть ничего органического.


Были, конечно, и более современные чартерные рыболовные суда, курсирующие по Карибскому морю, — лодки с подключенными к двигателю шлангами для промывки, с коктейль-барами, с телевидением и даже видеошоу; с банками электронных технологий для поиска рыбы и достаточным количеством навигационных средств, чтобы обойти весь мир. У Леди залива не было ничего из этого. Это было старое и облупившееся деревянное судно, построенное из клинкера, работающее на прокуренном дизеле Perkins, но оно повидало больше белой воды, чем умные парни с Флорида-Кис могли разглядеть с помощью радарного сканера. У нее была маленькая носовая каюта, переплетение удочек и лески, пахнущие рыбой и жиром, и открытая кормовая палуба с десятью держателями для удочек и единственным боевым креслом, изготовленным из дуба, с дополнительными подушками.


У Джимми Доббса не было кремниевых чипов, чтобы находить рыбу для него; он находил ее сам, так, как научил его отец, чутьем улавливая малейший намек на изменение цвета воды, рябь на поверхности, которой там быть не должно, ныряние птицы-фрегата далеко-далеко; у него было внутреннее чутье, чтобы знать, где они были на этой неделе и чем питались. Но он находил их каждый день. Вот почему Хулио Гомес приезжал на каждые каникулы, чтобы порыбачить с ним.


Абсолютное отсутствие изысканности на островах порадовало Хулио, отсутствие технологий на Gulf Lady. Он провел большую часть своей профессиональной жизни, работая с современными технологиями Америки, вводя запросы в компьютер, управляя автомобилем в запутанном движении центрального Майами. Для своего отпуска он хотел моря, солнца и ветра — всего этого и рыбы, поскольку у Хулио Гомеса в жизни было только две страсти: его работа и рыбалка. У него было пять последних дней, и оставалось всего два, пятница и суббота. В воскресенье он должен был улететь домой во Флориду, а в понедельник утром явиться на работу к Эдди. Он вздохнул от такой перспективы.


Джимми Доббс тоже был счастливым человеком. Он хорошо провел день со своим клиентом и другом, у него было несколько долларов в кармане, чтобы купить платье для своей старушки и отличную рыбу, чтобы приготовить ужин им обоим и их выводку детей. Что еще, рассуждал он, может предложить жизнь?


Они пришвартовались сразу после пяти у старого покосившегося деревянного рыбацкого причала, который должен был рухнуть много лет назад, но так и не рухнул. Предыдущий губернатор сказал, что попросит у Лондона грант на строительство нового, но затем его сменил нынешний человек, а сэр Марстон Моберли не интересовался рыбной ловлей. Как и у островитян, если верить разговорам в барах Шэнтитауна - а так было всегда.


Было обычное шмыганье детей посмотреть, какой улов, и помочь отнести рыбу на берег, и обычное подшучивание с певучим акцентом островитян, когда "Леди Галф" застревала на ночь.


“Ты свободен завтра, Джимми?” - спросил Гомес.


“Конечно, я. Ты хочешь пойти снова?”


“Это то, для чего я здесь. Увидимся в восемь”.


Хулио Гомес заплатил маленькому мальчику доллар, чтобы тот отнес ему рыбу, и вместе они вышли с причала на сумеречные улицы Порт-Плезанса. Им не пришлось далеко идти, потому что в Порт-Плезансе не было далеких расстояний. Это был небольшой город — скорее, деревня на самом деле.


Такой город можно было встретить на большинстве небольших карибских островов: нагромождение в основном деревянных домов, выкрашенных в яркие цвета, с гонтовыми крышами и дорожками из измельченных ракушек между ними. Вдоль морского берега, вокруг маленькой гавани, ограниченной изогнутым молом из коралловых блоков, у которого еженедельно швартовался торговый пароход, стояли более великолепные сооружения — таможня, здание суда и военный мемориал. Все они были построены из коралловых блоков, давным-давно ограненных и скрепленных цементным раствором.


Дальше в город находились ратуша, маленькая англиканская церковь, полицейский участок и главный отель "Квотер Дек". Кроме них и неприглядного склада из гофрированного железа на одном конце порта, здания были в основном деревянными. На берегу, сразу за городом, стояла резиденция губернатора, Дом правительства, весь белый, с белыми стенами, с двумя старыми наполеоновскими пушками у главных ворот и флагштоком посреди тщательно ухоженной зеленой лужайки. В течение дня британский юнион Джек развевался на мачте, и даже когда Хулио Гомес направлялся через маленький городок к пансиону, где он остановился, полицейский констебль в присутствии адъютанта губернатора торжественно спускал флаг.


Гомес мог бы остановиться в Quarter Deck, но он предпочел домашнюю атмосферу пансиона миссис Макдональд. Она была вдовой, с шапкой белоснежных вьющихся волос, такой же пропорциональной, как и он сам, и она готовила похлебку из раковин, за которую можно было умереть.


Он свернул на улицу, где она жила, не обращая внимания на яркие предвыборные плакаты, прикрепленные к большинству стен и заборов, и увидел, что в сумерках она подметала ступеньки своего аккуратного, отдельно стоящего дома — ритуал, который она выполняла несколько раз в день. Она приветствовала его и его рыбу своей обычной лучезарной улыбкой.


“Что ж, Миста Гомес, это очень хорошая рыба”.


“Для нашего ужина, миссис Макдональд, и достаточно, я думаю, для всех нас”.


Гомес расплатился с мальчиком, который сбежал со своим новообретенным богатством, и поднялся в свою комнату. Миссис Макдональд удалилась на кухню, чтобы приготовить дорадо для гриля. Гомес умылся, побрился и переоделся в кремовые брюки и яркую пляжную рубашку с короткими рукавами. Он решил, что ему не помешает очень большая, очень холодная кружка пива, и пошел обратно через город в бар Quarter Deck.


Было всего семь часов, но наступила ночь, и в городе было совсем темно, за исключением тех мест, где он был освещен мерцанием из окон. Выйдя из закоулков, Гомес вышел на Парламентскую площадь с аккуратным огороженным участком пальм в центре и тремя его сторонами, украшенными соответственно англиканской церковью, полицейским участком и отелем Quarter Deck.


Он миновал полицейский участок, где все еще горело электрическое освещение, питаемое муниципальным генератором, который гудел где-то в доках. В этом маленьком здании из коралловых блоков старший инспектор Брайан Джонс и безупречно укомплектованный отряд из двух сержантов и восьми констеблей представляли закон и порядок в сообществе с самым низким уровнем преступности в Западном полушарии. Приехав из Майами, Гомес не мог не удивляться обществу, в котором, казалось, не было наркотиков, банд, грабежей, проституции, изнасилований, одного банка (из которого не было ограблений) и всего полдюжины зарегистрированных краж в год. Он вздохнул, прошел перед затемненной церковью и вошел в портик Квартердека.


Бар находился слева. Он занял угловой стул в дальнем конце зала и заказал большую порцию холодного пива. Пройдет час, прежде чем его рыба будет готова — время для второй кружки пива, чтобы составить компанию первой. Бар был уже наполовину заполнен, поскольку это было любимое место отдыха туристов и экспатриантов в городе. Сэм, жизнерадостный бармен в белом пиджаке, каждый вечер предлагал свои ромовые пунши, пиво, соки, кока-колу, дайкири и миксеры с содовой, чтобы разнообразить зажигательные шоты с ромом Mount Gay.


Без пяти восемь Хулио Гомес полез в карман за пригоршней долларов, чтобы оплатить свой счет. Когда он поднял глаза, он остановился, застыл и уставился на мужчину, который вошел в бар и заказывал выпивку в дальнем конце. Через две секунды он откинулся на спинку стула так, что большая часть пьющего, сидящего рядом с ним, закрыла его от взгляда. Он едва мог поверить своим глазам, но знал, что не ошибся. Вы не проводите четыре дня и четыре ночи своей жизни, сидя за столом напротив мужчины, глядя ему в глаза и видя ненависть и презрение, обращенные к вам, а потом забываете это лицо, даже спустя восемь лет. Вы не проводите четыре дня и ночи, пытаясь вытянуть из человека хоть слово и не получаете абсолютно ничего, даже имени, так что вам приходится давать ему прозвище только для того, чтобы было что занести в досье — и позже забыть это лицо.


Гомес жестом попросил Сэма наполнить его стакан, заплатил за все три пива и удалился на угловой стул в тени. Если этот человек был здесь, он был здесь по какой-то причине. Если бы он зарегистрировался в отеле, у него было бы имя. Гомес хотел это имя. Он сидел в углу, ждал и наблюдал. В девять человек, который пил в одиночестве "всегда Маунт Гей ромс", встал и ушел. Выйдя из своего угла, Гомес направился за ним.


На Парламентской площади мужчина сел в открытый джип японского производства, включил зажигание и уехал. Гомес в отчаянии огляделся по сторонам. У него не было собственного транспорта. У входа в отель был припаркован небольшой мотороллер, ключ от которого все еще торчал в замке зажигания. Опасно пошатываясь, Гомес отправился вслед за джипом.


Джип выехал из города и уверенно поехал по прибрежной дороге — единственной дороге, — которая огибала весь остров. До всех объектов, расположенных в холмистой местности, можно было добраться по отдельным служебным дорогам, пыльным колеям, которые спускались к единственному прибрежному шоссе. Джип миновал другое жилое сообщество острова, местную деревню, известную как Трущобы, затем проехал мимо аэропорта Грасс-Стрип.


Он продолжал двигаться, пока не достиг другой стороны острова. Здесь дорога огибала простор залива Тич, названного в честь Эдварда Тича, пирата с черной доски, который когда-то бросал здесь якорь и добывал продовольствие. Джип съехал с прибрежной дороги и по короткой дорожке подъехал к паре кованых железных ворот, которые защищали большое поместье, обнесенное стеной. Если водитель и заметил единственную колеблющуюся фару, которая следовала за ним всю дорогу от отеля Quarter Deck, он не подал виду. Но видел это, он, несомненно, видел.


У ворот мужчина вышел из тени, чтобы открыть их для водителя джипа, но водитель замедлил ход и остановился. Он потянулся к перекладине над головой и отсоединил мощный ручной прожектор. Когда Гомес проезжал мимо въезда на трассу, луч прожектора скользнул по нему, вернулся и держал его в своем сиянии, пока он не скрылся из виду дальше по дороге.


Гомес вернул скутер на место возле отеля тридцать минут спустя и пошел домой пешком. Он был погружен в раздумья и глубоко обеспокоен. Он увидел того, кого увидел, и он знал, что не ошибся. Теперь он также знал, где жил этот человек. Но его самого видели. Он мог только молиться, чтобы спустя восемь лет, во тьме карибской ночи, когда он на несколько секунд промчался мимо на мотороллере, его не узнали.


Миссис Макдональд была возмущена тем, что он не пришел к ужину почти с двухчасовым опозданием, и сказала об этом. Она все равно подала дорадо и без удовольствия смотрела, как ее гость ест его. Он был погружен в свои мысли и сделал только одно замечание.


“Чепуха, чувак”, - упрекнула она. “У нас даже на этих островах нет таких вещей”.


Хулио Гомес провел ночь, лежа без сна и обдумывая свой выбор. Как долго этот человек пробудет на островах, он не знал. Но его присутствие здесь было чем-то таким, о чем британцы должны были услышать, подумал он, особенно о его фактическом местонахождении. Несомненно, это было важно. Он мог бы пойти к губернатору, но что мог сделать этот чиновник? У этого человека, вероятно, не было причин для ареста. Сейчас его не было на территории США. Гомес также не верил, что старший инспектор Джонс с его полицейскими из игрушечного городка будет иметь больше веса, чем губернатор. Для этого потребуется распоряжение из Лондона, последовавшее за запросом об экстрадиции лично от дяди Сэма. Он мог позвонить утром — тогда он отбросил эту мысль. Связь острова, предназначенная для общественного пользования, представляла собой открытую телефонную линию старого образца, идущую в Нассау, Багамские Острова, а оттуда в Майами. У него не было выбора; утром ему придется вернуться во Флориду.


В тот же вечер рейс авиакомпании Delta Airlines из Вашингтона приземлился в аэропорту Майами. Среди его пассажиров был усталый британский государственный служащий, в паспорте которого значилось, что он мистер Фрэнк Диллон. У него были другие документы, которые ему не нужно было предъявлять по прибытии с внутреннего американского рейса, в которых указывалось, что он состоит в штате британского министерства иностранных дел, и он просил всех, кого это может касаться, быть как можно более полезными для него.


Ни его паспорт, который ему не нужно было показывать, ни его документы не показали, что его настоящее имя Сэм Маккриди. Это было известно только группе старших сотрудников ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, в компании которых он провел напряженную неделю, посещая семинар о роли разведывательного сообщества Свободного мира в предстоящем десятилетии девяностых. Это означало выслушать множество профессоров и других ученых, ни один из которых не предпочитал использовать одно простое слово там, где хватило бы десяти сложных.


Маккриди остановил такси у терминала аэропорта и попросил отвезти его в отель Sonesta Beach на Ки-Бискейн. Здесь он зарегистрировался и угостил себя ужином из омаров, прежде чем лечь спать глубоким и безмятежным сном. Он столкнулся, или так он думал, с перспективой семь дней поджариваться у бассейна, пролистывая несколько беззаботных шпионских романов и время от времени отрывая взгляд от охлажденного дайкири, чтобы понаблюдать за девушкой из Флориды, проходящей мимо. Сенчури Хаус был далеко, и бизнес дезинформации, обмана и психологических операций мог оставаться в умелых руках его недавно назначенного заместителя, Дениса Гонта. Пришло время, подумал он, засыпая, Обманщику загорать.


В пятницу утром Хулио Гомес выписался из пансиона миссис Макдональд, не попросив скидку за неиспользованные два дня и с обильными извинениями. Он поднял свой чемодан и направился к Парламентской площади, где взял одно из двух городских такси и попросил отвезти его на взлетно-посадочную полосу.


Его билет был на воскресный утренний регулярный рейс авиакомпании BWIA в Нассау с пересадкой в Майами. Хотя на самом деле это было более короткое расстояние напрямую до Майами, не было запланированных ночей прямого рейса, только через Нассау. В городе не было турагента — заказы всегда делались прямо на взлетно—посадочной полосе, - поэтому он мог только надеяться, что в пятницу утром был рейс BWIA. Он не заметил, что за ним наблюдали, когда он выезжал на такси с площади.


На взлетно-посадочной полосе он был разочарован. Здание аэропорта, единственный длинный навес, в котором находилась таможенная зона и немногое другое, не было закрыто, но было почти безлюдно. Одинокий сотрудник паспортного контроля сидел на утреннем солнце, читая выпуск "Майами Геральд" недельной давности, который кто-то, возможно, сам Гомес, оставил после себя.


“Не сегодня, чувак”, - весело ответил он. “Никогда в пятницу”.


Гомес оглядел заросшее травой поле. Снаружи единственного металлического ангара стоял вождь племени навахо Пайпер. Мужчина в шароварах и рубашке проверял это.


Гомес пересек комнату. “Ты летаешь сегодня?” он спросил.


“Ага”, - сказал пилот, тоже американец.


“Доступен для чартера?”


“Ни в коем случае”, - сказал пилот. “Это частный самолет. Принадлежит моему работодателю ”.


“Куда ты направляешься? Нассау?” - спросил Гомес.


“Нет. Ки-Уэст.”


Сердце Гомеса воспряло. Из Ки-Уэста он мог бы воспользоваться одним из частых регулярных рейсов до Майами.


“Есть ли шанс, что я могу поговорить с вашим работодателем?”


“Мистер Клингер. Он будет здесь примерно через час ”.


“Я подожду”, - сказал Гомес.


Он нашел тенистое местечко у стены ангара и устроился. Кто-то из кустов вышел, вывел мотоцикл из подлеска и уехал по прибрежной дороге.


Сэр Марстон Моберли взглянул на часы, встал из-за стола, за которым он завтракал в обнесенном стеной саду позади Дома правительства, и неторопливо направился к ступенькам, которые вели на его веранду и в его кабинет. Эта утомительная делегация должна была прибыть в любое время.


Британия сохраняет очень мало своих бывших колоний в Карибском бассейне. Колониальные времена давно прошли. Их больше не называют колониями — неприемлемое слово — сегодня они классифицируются как зависимые территории. Один из них - Монтсеррат. Другим являются Каймановы острова, известные своей многочисленной и очень скрытной оффшорной банковской деятельностью. На референдуме жители трех Каймановых островов, когда Лондон предложил им независимость, подавляющим большинством проголосовали за то, чтобы остаться британцами. С тех пор они процветали, как зеленый лавр, в отличие от некоторых своих соседей.


Еще одна малоизвестная группа - Британские Виргинские острова, ныне ставшие раем для яхтсменов и рыболовов. Еще одним является маленький остров Ангилья, жители которого совершили единственную известную революцию в истории колоний, чтобы остаться британцами, а не подвергнуться насильственному объединению с двумя соседними островами, в отношении премьер-министра которых у них были самые живые и обоснованные подозрения.


Еще более малоизвестны Теркс и Кайкос, где жизнь течет своим сонным чередом под пальмами и Юнион Джеком, не нарушаемая торговцами наркотиками, государственными переворотами и махинациями на выборах. Во всех случаях Лондон правит довольно легкой рукой, его основная роль в случае с тремя последними территориями заключается в покрытии годового дефицита бюджета. В обмен местное население, похоже, довольствуется тем, что дважды в день на флагштоке развевается Юнион Джек, а на их денежных купюрах и полицейских шлемах - эмблема королевы Елизаветы.


Зимой 1989 года последней группой был Барклайс, совокупность из восьми небольших островов, расположенных на западном краю Большой Багамской банки, к западу от Багамского острова Андрос, к северо-востоку от Кубы и строго к югу от Флорида-Кис.


Почему Barclays не были объединены в Багамские острова, когда этот архипелаг получил независимость, мало кто может вспомнить. Шутник из Министерства иностранных дел предположил позже, что их, возможно, просто не заметили, и он мог быть прав. Крошечная группа насчитывала не более двадцати тысяч жителей, и только два из восьми островов были заселены вообще. Главный остров и резиденция правительства радовались Солнечному свету, а рыбалка была превосходной.


Они не были богатыми островами. Промышленность была нулевой, а доход ненамного больше. Большая часть этих денег была получена из заработной платы молодых людей, которые ушли, чтобы стать официантами, горничными и коридорными в шикарных отелях в других местах, и которые стали любимцами приезжих европейских и американских туристов за их солнечный добродушный характер и лучезарные улыбки.


Другой доход поступал от небольшого туризма, случайной рыбалки, которая совершала паломничество через Нассау, прав на посадку самолетов, продажи их очень малоизвестных марок и продажи омаров и морских раковин проезжающим яхтсменам. Этот скромный доход позволял еженедельно ввозить пароходом некоторые товары первой необходимости, которые нельзя было достать с моря.


Щедрый океан давал большую часть пищи, наряду с фруктами из лесов и садов, разбитых на склонах двух холмов Саншайн, Подзорной трубы и Пилообразных костей.


Затем, в начале 1989 года, кто-то в Министерстве иностранных дел решил, что Barclays созрели для независимости. Первый “документ с изложением позиции” превратился в “представление”, а затем стал политикой. Британский кабинет в тот год боролся с огромным торговым дефицитом, падением популярности в опросах общественного мнения и беспокойством по поводу разделенных настроений в отношении европейской политики. Идея о том, что малоизвестная группа островов в Карибском море становится независимой, была принята без обсуждения.


Однако тогдашний губернатор возразил, и был должным образом отозван и заменен сэром Марстоном Моберли. Высокий, тщеславный мужчина, который гордился своим сходством с покойным актером Джорджем Сандерсом, он был отправлен в Sunshine с единственной краткой информацией, тщательно изложенной ему помощником главного секретаря в Карибском департаменте. Barclays должны были признать свою независимость. Будут приглашены кандидаты на пост премьер-министра, и будет назначен день всеобщих выборов. После демократических выборов первого премьер-министра Barclays он и его кабинет согласились бы на приличный интервал (скажем, три месяца), после чего была бы предоставлена полная независимость — более того, на ней настаивали.


Сэр Марстон должен был обеспечить выполнение программы и снятие еще одного бремени с британской казны. Он и леди Моберли прибыли на Саншайн в конце июля. Сэр Марстон приступил к своим обязанностям с завещанием.


Вскоре на должность будущего премьер-министра были выдвинуты два потенциальных кандидата. Мистер Маркус Джонсон, богатый местный бизнесмен и филантроп, вернулся на родные острова после того, как сколотил состояние в Центральной Америке. Теперь он жил в прекрасном поместье по другую сторону холма Соубоунс и сформировал Альянс процветания Barclays, пообещав развивать острова и приносить богатство людям. Более грубый, но популистский мистер Горацио Ливингстон, живший в трущобах, существенной частью которых он владел, сформировал Фронт независимости Barclays. До выборов оставалось всего три недели, они были назначены на 5 января. Сэр Марстон был рад видеть, что ведутся активные предвыборные кампании, в ходе которых оба кандидата искренне агитируют островитян за поддержку с помощью речей, брошюр и плакатов на каждой стене и дереве.


В бочке меда сэра Марстона была только одна ложка дегтя: CCC, или Комитет заинтересованных граждан, который выступал против независимости. Им руководил этот занудный человек, преподобный Уолтер Дрейк, местный баптистский священник. Сэр Марстон согласился принять делегацию из КТС в девять утра того же дня.


Их было восемь. Англиканский викарий — бледный, изможденный и бестолковый англичанин - он знал, что с ним можно иметь дело. Шестеро были местными знаменитостями — доктор, два лавочника, фермер, владелец бара и содержатель пансиона по имени мистер Макдональд. Все они были пожилыми людьми с элементарным образованием. Они не могли сравниться с сэром Марстоном ни в беглом владении английским языком, ни в убедительности аргументации. На каждого из них он мог бы найти дюжину тех, кто выступал за независимость.


Маркуса Джонсона, кандидата от “процветания”, поддержали управляющий аэропортом, владельцы недвижимости в доках (Джонсон обещал построить на ее месте процветающую международную пристань для яхт) и большая часть бизнес-сообщества, которое станет богаче с развитием. Ливингстон заручался поддержкой пролетариата, неимущих, которым он обещал чудесное повышение уровня жизни на основе национализации собственности и активов.


Проблема заключалась в руководителе делегации CCC, преподобном Дрейке, большом черном мужчине в черном костюме, который сейчас вытирал пот со своего лица. Он был заядлым проповедником, ясным и громким, который получил образование на материковой части Америки. Он носил маленький знак в виде рыбы на лацкане пиджака, рожденный свыше христианин. Сэр Марстон лениво гадал, из какого предыдущего состояния он был рожден свыше, но ему никогда не приходило в голову спросить. Преподобный Дрейк стукнул кулаком по стопке бумаг на столе губернатора.


Сэр Марстон позаботился о том, чтобы мест на всех не хватило, поэтому им пришлось стоять. Он встал сам — это сделало бы встречу короче. Он взглянул на стопку бумаг.


“Это, губернатор, ” прогремел преподобный Дрейк, “ петиция. Да, сэр, прошение. Подписано более чем тысячью наших граждан. Мы хотим, чтобы это прошение было передано в Лондон и передано самой миссис Тэтчер. Или даже Королева. Мы верим, что эти дамы выслушают нас, даже если вы этого не сделаете ”.


Сэр Марстон вздохнул. Все это обещало быть — он поискал свое любимое прилагательное — более утомительным, чем он ожидал.


“Я понимаю”, - сказал он. “И чего требует ваше прошение?”


“Мы хотим референдума, точно такого же, какой провел британский народ по поводу Общего рынка. Мы требуем референдума. Мы не хотим, чтобы нас принуждали к независимости. Мы хотим продолжать такими, какие мы есть, какими мы всегда были. Мы не хотим, чтобы нами управляли мистер Джонсон или мистер Ливингстон. Мы обращаемся к Лондону”.


Внизу, на взлетно-посадочной полосе, подъехало такси, и мистер Барни Клингер вышел. Он был невысоким, полным мужчиной, который жил в солидном доме в испанском стиле в Корал Гейблз, рядом с Майами. Хористка, которая аккомпанировала ему, не была ни низенькой, ни полной; она была сногсшибательной и достаточно молодой, чтобы годиться ему в дочери. Мистер Клингер держал коттедж на склонах Спайгласс-Хилл, который он иногда использовал для незаметных каникул вдали от миссис Клингер.


Он намеревался слетать в Ки-Уэст, посадить свою девушку на регулярный рейс до Майами, затем отправиться домой на своем собственном самолете, явно один, усталый бизнесмен, возвращающийся с коммерческого визита, чтобы обсудить скучный старый контракт. Миссис Клингер встречала его в аэропорту Майами и замечала, что он был один. Нельзя быть слишком осторожным. Миссис Клингер знала нескольких очень хороших адвокатов.


Хулио Гомес тяжело поднялся на ноги и подошел.


“Мистер Клингер, сэр?”


Сердце Клингера подпрыгнуло. Частный детектив? “Кто хочет знать?”


“Послушайте, у меня проблема, сэр. Я проводил здесь отпуск, и мне только что позвонила моя жена. Наш ребенок попал в аварию дома. Я должен вернуться, я действительно должен. Сегодня рейсов нет. Нет. Даже не для чартера. Я хотел спросить, не могли бы вы подбросить меня до Ки-Уэста? Я был бы вечно у тебя в долгу ”.


Клингер колебался. Этот человек все еще мог быть частным детективом, нанятым миссис Клингер. Он передал свой саквояж носильщику, который начал загружать его и остальные свои чемоданы в трюм "Навахо".


“Ну, ” сказал Клингер, “ я не знаю”.


Вокруг сгруппировалось шесть человек: сотрудник паспортного контроля, носильщик багажа, Гомес, Клингер, его девушка и еще один мужчина, который помогал с багажом. Носильщик предположил, что этот человек был из группы Клингеров, а группа Клингеров предположила, что он принадлежал к взлетно-посадочной полосе. Пилот находился вне пределов слышимости в своей кабине, а водитель такси справлял нужду в зарослях в двадцати ярдах от него.


“Боже, милая, это ужасно. Мы должны помочь ему”, - сказала хористка.


“Хорошо”, - сказал Клингер. “При условии, что мы вылетим вовремя”.


Сотрудник паспортной службы быстро проштамповал три паспорта, камера хранения была закрыта, трое пассажиров поднялись на борт, пилот запустил оба двигателя, и три минуты спустя "Навахо" взлетел с Саншайн с поданным планом полета на Ки-Уэст, до которого оставалось семьдесят минут полета.


“Мои дорогие друзья, и я надеюсь, что могу называть вас друзьями”, - сказал сэр Марстон Моберли. “Пожалуйста, попытайтесь понять позицию правительства Ее Величества. На данном этапе референдум был бы совершенно неуместен. Это было бы до невозможности сложно с административной точки зрения ”.


Он не стал бы высокопоставленным дипломатом с серией должностей в Содружестве за плечами, не научившись покровительствовать.


“Пожалуйста, объясните, ” пророкотал преподобный Дрейк, “ почему референдум сложнее всеобщих выборов. Мы хотим иметь право решать, проводить ли выборы вообще”.


Объяснение было достаточно простым, но его не следовало упоминать здесь. Британскому правительству пришлось бы заплатить за референдум; но на выборах кандидаты оплачивали свои собственные кампании, хотя каким именно образом, сэр Марстон не поинтересовался. Он сменил тему.


“Скажите мне, если вы так считаете, почему бы вам самому не баллотироваться на пост премьер-министра? Согласно вашему мнению, вы должны были бы победить”.


Семеро из делегации выглядели сбитыми с толку. Но преподобный Дрейк ткнул в его сторону пальцем, похожим на сосиску. “Вы знаете почему, губернатор. Эти кандидаты используют печатные станки, системы громкой связи, даже менеджеров кампании, привлеченных извне. И они предлагают людям много наличных денег ”.


“У меня нет доказательств этого — вообще никаких”, - перебил губернатор, теперь слегка порозовевший.


“Потому что вы не хотите выйти на улицу и посмотреть, что происходит!” - взревел баптистский служитель. “Но мы знаем. Это происходит на каждом углу. И запугивание тех, кто выступает против них”.


“Когда я получу отчет от старшего инспектора Джонса на этот счет, я приму меры”, - отрезал сэр Марстон.


“Конечно, нам не нужно ссориться”, - взмолился англиканский викарий. “Суть в том, отправите ли вы нашу петицию в Лондон, сэр Марстон?”


“Конечно, я сделаю это”, - сказал губернатор. “Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Но, боюсь, это также единственное, что я могу сделать. Мои руки, увы, связаны. А теперь, если вы меня извините.”


Они гурьбой вышли, сделав то, за чем пришли. Когда они выходили из здания, доктор, который оказался дядей начальника полиции, спросил: “Вы думаете, он действительно это сделает?”


“О, конечно”, - сказал викарий. “Он сказал, что сделает это”.


“Да, наземной почтой”, - прорычал преподобный Дрейк. “Это должно прибыть в Лондон примерно в середине января. Мы должны избавиться от этого губернатора и найти себе нового ”.


“Боюсь, шансов нет”, - сказал викарий. “Сэр Марстон не уйдет в отставку”.


В своей продолжающейся войне против вторжения наркотиков на свое собственное южное побережье американское правительство прибегло к использованию некоторых дорогостоящих и изобретательных методов наблюдения. Среди них есть серия скрытых воздушных шаров, привязанных в труднодоступных местах, принадлежащих, купленных или арендованных Вашингтоном.


В гондолах под этими воздушными шарами подвешено множество сверхвысокотехнологичных радарных сканеров и радиомониторов. Они охватывают весь Карибский бассейн, от Юкатана на западе до Анегады на востоке, от Флориды на севере до побережья Венесуэлы. Каждый самолет, каким бы большим или маленьким он ни был, который взлетает в пределах этой чаши, сразу же обнаруживается. Его курс, высота и скорость отслеживаются и передаются обратно. За каждой яхтой, крейсером, грузовым судном или лайнером, выходящим из порта, следят невидимые глаза и уши высоко в небе и далеко отсюда. Технология в этих гондолах в основном изготовлена Westinghouse.


Когда он взлетел с острова Саншайн, вождь племени навахо Пайпер был подобран Westinghouse 404. Его регулярно отслеживали через океан в направлении Ки-Уэста по курсу 310 градусов, что при дрейфе ветра с юга привело бы его прямо к маяку подхода Ки-Уэста. В пятидесяти милях от Ки-Уэста он распался в воздухе и исчез с экранов. На место происшествия было направлено судно береговой охраны США, но оно не обнаружило обломков.


В понедельник Хулио Гомес, детектив полицейского управления Метро-Дейд, не явился на работу. Его напарник, детектив Эдди Фаваро, был крайне раздражен. В то утро они вместе должны были предстать перед судом, и теперь Фаваро пришлось идти одному. Судья была язвительной, и именно Фаваро пришлось сносить ее сарказм. Поздним утром он вернулся в здание штаб-квартиры MDPD на Четырнадцатой Северо-западной улице, 1320 (в то время полиция была на пороге переезда в свой новый комплекс в районе Дорал) и поговорил со своим начальником, лейтенантом Бродериком.


“Что с Хулио?” - спросил Фаваро. “Он так и не появился при дворе”.


“Ты спрашиваешь меня? Он твой партнер”, - ответил Бродерик.


“Он не зарегистрировался?”


“Не для меня”, - сказал Бродерик. “Неужели ты не можешь обойтись без него?”


“Ни за что. Мы ведем два дела, и ни один из обвиняемых не говорит ни на чем, кроме испанского ”.


Отражая свое собственное местное население, полицейское управление Метро-Дейд, которое охватывает большую часть того, что люди знают как Большой Майами, использует широкий расовый состав. Половина населения Метро-Дейд - испаноязычного происхождения, некоторые с большим трудом владеют английским. Хулио Гомес был пуэрториканцем по происхождению и вырос в Нью-Йорке, где поступил на службу в полицию. Десять лет назад он вновь мигрировал на юг, чтобы присоединиться к Metro-Dade. Здесь никто не называл его “шпиком”. В этой области это было неразумно. Его беглый испанский был неоценим.


Его партнер на протяжении девяти лет, Эдди Фаваро, был американцем итальянского происхождения, его бабушка и дедушка эмигрировали из Катании молодыми молодоженами в поисках лучшей жизни. Лейтенант Клэй Бродерик был чернокожим. Теперь он пожал плечами. Он был перегружен работой и недоукомплектован персоналом, с накопившимися делами, без которых он мог бы обойтись.


“Найди его”, - сказал он. “Ты знаешь правила”.


Фаваро действительно это сделал. В Metro-Bade, если вы на три дня опаздываете с возвращением из отпуска без соответствующей уважительной причины и без регистрации, считается, что вы уволились.


Фаваро проверил квартиру своего партнера, но не было никаких признаков того, что кто-то вернулся из отпуска. Он знал, куда отправился Гомес — он всегда летал в Sunshine, — поэтому он проверил списки пассажиров на рейсах из Нассау, вылетевших предыдущим вечером. Компьютер авиакомпании показал бронирование рейса и предоплаченный билет, но он также показал, что билет не был занят. Фаваро вернулся к Бродерику.


“С ним мог произойти несчастный случай”, - настаивал он. “Ловля дичи может быть опасной”.


“Здесь есть телефоны”, - сказал Бродерик. “У него есть наш номер”.


“Он мог быть в коме. Может быть, в больнице. Возможно, он попросил кого-то другого позвонить, а они не потрудились. Они довольно спокойны на этих островах. Мы могли бы, по крайней мере, проверить это ”.


Бродерик вздохнул. Без пропавших детективов он тоже мог бы обойтись.


“Хорошо”, - сказал он. “Дайте мне номер полицейского управления этого острова — как вы его называете? Солнечный свет? Боже, что за имя. Соедините меня с начальником местной полиции, и я позвоню ”.


Фаваро получил это для него через полчаса. Это было настолько неясно, что даже не было указано в запросах международного справочника. Он получил это от британского консульства, которое позвонило в Дом правительства на Саншайн, и они передали это дальше. Лейтенанту Бродерику потребовалось еще тридцать минут, чтобы установить связь.


Ему повезло — он застал старшего инспектора Джонса в его кабинете. Был полдень.


“Старший инспектор Джонс, это лейтенант детективов Клей Бродерик, говорит из Майами. Hallo? Ты меня слышишь? ... Послушайте, как коллега, я хотел бы спросить, не могли бы вы оказать мне услугу. Один из моих людей был в отпуске на Саншайн, и он не появился здесь. Мы надеемся, что это не был несчастный случай. ... Да, американец. Меня зовут Хулио Гомес. Нет, я не знаю, где он остановился. Он был там, чтобы порыбачить на дичь ”.


Старший инспектор Джонс серьезно отнесся к этому звонку. У него была крошечная сила, а у Метро-Дейда - огромная. Но он показал бы американцам, что старший инспектор Джонс не был в полусне. Он решил разобраться с делом сам и вызвал констебля и "Лендровер".


Совершенно справедливо, он начал с отеля Quarter Deck, но там у него ничего не вышло. Он отправился на рыбацкую пристань и обнаружил Джимми Доббса, работающего на своей лодке, которая в тот день не была зафрахтована. Доббс рассказал, что Гомес не появился на их пятничном чартере, что было странно, и что он остановился у миссис Макдональд.


Хозяйка квартиры сообщила, что Хулио Гомес в пятницу утром в спешке уехал в аэропорт. Джонс отправился туда и поговорил с менеджером аэропорта. Он вызвал сотрудника паспортного контроля, который подтвердил, что мистер Гомес в пятницу утром вместе с мистером Клингером ездил на машине в Ки-Уэст. Он дал инспектору Джонсу регистрацию воздушного судна. Джонс перезвонил Бродерику в четыре часа дня.


Лейтенант Бродерик взял тайм-аут, чтобы позвонить в полицию Ки-Уэста, которая связалась со своим аэропортом. Лейтенант вызвал Эдди Фаваро сразу после шести. Его лицо было серьезным.


“Эдди, мне жаль. Хулио принял внезапное решение вернуться домой в пятницу утром. Обратного рейса по расписанию не было, поэтому он сел на частный самолет до Ки-Уэста. У него так и не получилось. Самолет упал с высоты пятнадцати тысяч футов в море, в пятидесяти милях от Ки-Уэста. Береговая охрана говорит, что выживших не было ”.


Фаваро сел. Он покачал головой. “Я в это не верю”.


“Я и сам с трудом могу. Послушай, мне ужасно жаль, Эдди. Я знаю, что вы были близки ”.


“Девять лет”, - прошептал Фаваро. “Девять лет он прикрывал мою спину. Что происходит сейчас?”


“Машина берет верх”, - сказал Бродерик. “Я сам скажу режиссеру. Ты знаешь процедуру. Если мы не можем устроить заупокойную службу, мы устроим поминки. Полный ведомственных почестей. Я обещаю”.


* * *


Подозрения появились позже той ночью и на следующее утро.


В воскресенье шкипер чартерного рейса по имени Джо Фанелли взял двух маленьких английских мальчиков на рыбалку с пристани Бад-н-Мэри на Исламораде, курорте во Флорида-Кис, значительно севернее Ки-Уэста. В шести милях от Аллигаторного рифа, направляясь к Горбу и проводя по нему троллингом, один из мальчиков сильно клюнул на свою леску. Вдвоем братья, Стюарт и Шейн, вытащили то, что, как они надеялись, было большой морской рыбой, ваху или тунцом. Когда в кильватерной струе всплыл улов, Джо Фанелли наклонился и втащил его на борт. Это оказались остатки спасательного жилета, на котором все еще был нанесен номер самолета, которому он когда-то принадлежал, и несколько подпалин.


Местная полиция отправила его в Майами, где судебно-медицинская лаборатория установила, что оно принадлежало вождю племени навахо Барни Клингера и что на подпалинах были следы не бензина, а пластиковой взрывчатки. Это стало расследованием убийства.


Первое, что сделал Отдел по расследованию убийств, это проверил деловые дела мистера Клингера. То, что они обнаружили, заставило их подумать, что дело зашло в тупик. В конце концов, у них не было мандата на британской территории Саншайн, и мало уверенности в том, что местные силы докопаются до сути того, что должно было быть профессиональным ударом.


Во вторник утром Сэм Маккриди удобно устроился в шезлонге у бассейна в отеле Sonesta Beach на Ки-Бискейн, поставил вторую чашку кофе после завтрака на столик рядом с собой и открыл "Майами Геральд".


Без какого-либо особого интереса он просмотрел газету в поисках международных новостей — их было очень мало — и остановился на местных делах. Вторая зацепка касалась свежих разоблачений в связи с исчезновением легкого самолета над морем к юго-востоку от Ки-Уэста в предыдущую пятницу утром.


Репортеры Herald обнаружили не только то, что самолет вполне мог быть уничтожен заложенной в него бомбой, но и то, что мистер Барни Клингер был известен как некоронованный король незаконной торговли, воровства и отмывания запасных авиационных частей в Южной Флориде.


После наркотиков эта запутанная область незаконного поведения, вероятно, самая прибыльная. Флорида кишит самолетами — авиалайнерами, грузовыми перевозчиками и частными самолетами. Здесь также представлены некоторые из крупнейших в мире законных компаний, предоставляющих постоянно необходимые новые или восстановленные запасные части. AVIOL и служба определения местоположения приборов поставляют запасные части в мировом масштабе.


Нелегальная индустрия, с другой стороны, специализируется либо на краже таких деталей для продажи без лишних вопросов другим операторам (обычно из стран Третьего мира), либо на еще более опасном сбыте деталей, срок службы которых почти истек, продавая их как восстановленные детали, у которых еще осталась большая часть срока службы. Для последней аферы документы подделаны. Поскольку некоторые из этих деталей продаются по четверть миллиона долларов каждая, прибыль для безжалостного оператора может быть огромной.


Ходили слухи, что кто-то хотел убрать мистера Клингера со сцены.


“В разгар жизни”, - пробормотал Маккриди и повернулся к прогнозу погоды. Было солнечно.


Лейтенант Бродерик вызвал Эдди Фаваро в то же утро вторника. Он был еще более серьезен, чем накануне.


“Эдди, прежде чем мы приступим к поминальной службе со всеми почестями по Хулио, мы должны рассмотреть новый тревожный фактор. Какого черта Хулио делал в одном самолете с таким подонком, как Клингер?”


“Он пытался вернуться домой”, - сказал Фаваро.


“Был ли он? Что он там делал внизу?”


“Рыбалка”.


“Был ли он? Как получилось, что он делил ту же неделю на Sunshine с Клингером? Им нужно было обсудить какое-то дело?”


“Клэй, послушай меня. Ни за что — ни за что в этом мире — Хулио Гомес не был коррумпирован. Я в это не поверю. Он пытался попасть домой. Он увидел самолет, он попросил подвезти его, вот и все ”.


“Я надеюсь, что ты прав”, - серьезно сказал Бродерик. “Почему он пытался вернуться домой на два дня раньше запланированного?


“Это-то меня и озадачивает”, - признался Фаваро. “Он любил свою рыбалку, с нетерпением ждал ее весь год. Он никогда бы не прервал двухдневную рыбалку без причины. Я хочу пойти туда и выяснить, почему ”.


“У вас есть три причины, чтобы не идти”, - сказал лейтенант. “Этот отдел перегружен работой, вы нужны здесь, и любая бомба — если бомба там была — безусловно, была нацелена на Клингера. Девушка и Хулио были случайностями. Извините, отделу внутренних расследований придется проверить финансовое положение Хулио. Этого нельзя избежать. Если он никогда не встречался с Клингером до пятницы, это был просто трагический несчастный случай ”.


“Мне причитается некоторое время отпуска”, - сказал Фаваро. “Я хочу этого, Клэй. Я хочу этого сейчас ”.


“Да, у тебя есть немного свободного времени. И я не могу тебе этого отрицать. Но ты отправляешься туда и остаешься сам по себе, Эдди. Это британская территория — у нас нет там никакой власти. И я хочу твой пистолет ”.


Фаваро сдал свой полицейский автоматический пистолет, вышел и направился к банку. В три часа дня того же дня он приземлился на взлетно-посадочной полосе Саншайн, заплатил за свой зафрахтованный четырехместный самолет и смотрел, как он улетает в Майами. Затем он сел на попутку с одним из сотрудников взлетно-посадочной полосы в Порт-Плезанс. Не зная, куда еще пойти, он зарегистрировался на Квартердеке.


Сэр Марстон Моберли сидел в удобном кресле в своем саду, окруженном стеной, и потягивал виски с содовой. Это был его любимый ритуал того дня. Сад за Домом правительства был небольшим, но очень уединенным. Большую часть пространства занимал ухоженный газон, а бугенвиллея и джакаранда украшали стены своими яркими цветами. Стены, которые окружали сад с трех сторон — четвертой стороной был сам дом, — были высотой в восемь футов и увенчаны осколками стекла. В одной стене была старая стальная дверь, семи футов высотой, но ею давно не пользовались. За ним был небольшой переулок, который вел в сердце Порт-Плезанса. Стальная дверь была запечатана много лет назад, и на ее внешней стороне две полукруглые стальные засовы были закреплены висячим замком размером с небольшую обеденную тарелку. Все давно было покрыто ржавчиной.


Сэр Марстон наслаждался вечерней прохладой. Его адъютант был где-то в его собственных покоях на другом конце дома; его жена ушла с поручением посетить местную больницу; Джефферсон, его шеф-повар / стюард / дворецкий, должно быть, готовил ужин на кухне. Сэр Марстон с наслаждением отхлебнул виски, затем чуть не поперхнулся, когда до его ушей донесся скрежет раздираемой стали. Он повернулся. У него было время сказать: “Я говорю, что, черт возьми, теперь посмотри сюда —”


Грохот первой пули потряс и оглушил его. Пуля прошла через складку свободной ткани в рукаве его хлопчатобумажной рубашки. Она врезалась в стену дома из коралловых блоков позади него и упала обратно на дорожку, деформированная и перекрученная. Вторая пуля попала ему прямо в сердце.


## Глава 2


Несмотря на двойные выстрелы из пистолета из сада, немедленной реакции из дома не последовало. В тот час там были только два человека.


Джефферсон был внизу, готовил фруктовый пунш к вечерней трапезе — леди Моберли была трезвенницей. Позже он скажет, что, когда включался блендер, кухню наполнял шум, и, должно быть, он был включен, когда происходила стрельба.


Адъютантом губернатора был лейтенант Джереми Хаверсток, молодой субалтерн с пухлыми щеками, откомандированный из гвардейского драгунского полка королевы. Он был в своей комнате в дальнем конце Здания правительства с закрытым окном и включенным на полную мощность кондиционером. Он также, по его словам, включал свое радио и слушал музыку с радио Нассау. Он тоже ничего не слышал.


К тому времени, когда Джефферсон вышел в сад, чтобы проконсультироваться с сэром Марстоном по какому-то вопросу, касающемуся приготовления бараньих котлет, убийца явно вышел через стальные ворота и исчез. Джефферсон добрался до верхней ступеньки лестницы, ведущей в сад, и увидел, что его работодатель лежит плашмя на спине, раскинув руки, когда его отбросило вторым выстрелом, темное пятно все еще расползалось спереди по его темно-синей хлопчатобумажной рубашке.


Сначала Джефферсон подумал, что его хозяин потерял сознание, и он побежал вниз, чтобы помочь ему подняться. Когда он увидел дыру в груди более отчетливо, он отступил, на мгновение не веря, затем в панике побежал за лейтенантом Хаверстоком. Молодой армейский офицер прибыл секундой позже, все еще в боксерских трусах.


Хаверсток не запаниковал. Он осмотрел тело, не прикасаясь к нему, установил, что сэр Марстон был чрезвычайно мертв, и сел в кресло бывшего губернатора, чтобы обдумать, что делать.


Предыдущий командир написал о лейтенанте Хаверстоке: “Прекрасное происхождение, не слишком умный”, как будто он был кавалерийской лошадью, а не кавалерийским офицером. Но в кавалерии у них, как правило, правильные приоритеты: хорошая лошадь незаменима, в то время как младший офицер - нет.


Хаверсток сел в кресло в нескольких футах от тела и обдумал случившееся, в то время как Джефферсон с широко раскрытыми глазами наблюдал за происходящим с верхней площадки лестницы, которая вела на веранду. Подчиненный решил, что (а) у него на руках мертвый губернатор, (б) кто-то застрелил его и сбежал, и (в) он должен сообщить вышестоящему начальству. Проблема заключалась в том, что губернатор был высшей властью, или был когда-то. В этот момент леди Моберли вернулась домой.


Джефферсон услышал скрип колес официального лимузина "Ягуар" по гравию передней дорожки и выбежал через коридор, чтобы перехватить ее. Его сообщение новостей было ясным, хотя и не очень тактичным. Он столкнулся с ней в холле и сказал: “О, леди, в губернатора стреляли. Он мертв”.


Леди Моберли поспешила на веранду, чтобы посмотреть вниз, и была встречена поднимающимся по ступенькам Хаверстоком. Он помог ей дойти до спальни и успокаивал ее, когда она ложилась. Она казалась скорее сбитой с толку, чем убитой горем, как будто беспокоилась, что Министерство иностранных дел может теперь сыграть злую шутку с карьерой ее мужа.


Устроив ее, лейтенант Хаверсток отправил Джефферсона вызвать единственного на острове врача - который также оказался единственным коронером острова - и старшего инспектора Джонса, который приходился доктору / коронеру племянником. Лейтенант проинструктировал обезумевшего дворецкого ничего им не объяснять, просто попросить каждого срочно прибыть в Дом правительства.


Это была бесплодная просьба. Бедный Джефферсон сообщил инспектору Джонсу новость в присутствии трех констеблей с вытаращенными глазами и доктора Карактакуса Джонса в присутствии его экономки. Новость распространилась подобно лесному пожару, даже когда дядя и его племянник поспешили в Дом правительства.


Пока Джефферсона не было, лейтенант Хаверсток обдумывал, как сообщить об этом Лондону. Резиденция не была оборудована современными или безопасными системами связи. Никогда не считалось необходимым делать это. Помимо открытой телефонной линии, сообщения губернатора всегда отправлялись в Лондон через гораздо более солидную британскую верховную комиссию в Нассау, Багамские Острова. Для этого использовалась старая система C2. Он стоял на приставном столике в личном кабинете губернатора.


На первый взгляд, это был обычный телексный аппарат того типа, который известен иностранным корреспондентам по всему миру и которого они боялись. Соединение с Нассау было установлено путем ввода обычного кода и получения подтверждения с другого конца. Затем телекс можно было переключить в зашифрованный режим через второй ящик, который находился рядом с аппаратом для передачи телекса. Любое отправленное сообщение затем отображалось бы “в открытом виде” на бумаге перед отправителем и автоматически расшифровывалось бы в конце Nassau. Между двумя пунктами это было бы зашифровано.


Проблема заключалась в том, что для управления шифратором нужно было вставлять рифленые диски в соответствии с днем месяца. Эти диски хранились в сейфе губернатора, который был заперт. Личный секретарь убитого, Миртл, знала комбинацию сейфа, но она была в отъезде, навещала своих родителей на Тортоле на Виргинских островах. Во время ее отсутствия губернатор имел обыкновение отправлять свои собственные сообщения. Он тоже знал комбинацию сейфа; Хаверсток - нет.


В конце концов, Хаверсток просто позвонил в Верховную комиссию в Нассау через телефонную станцию и сообщил им все устно. Через двадцать минут раскаленный Первый секретарь перезвонил ему для подтверждения, выслушал его объяснения и решительно приказал ему опечатать Здание правительства и удерживать оборону, пока не прибудет подкрепление из Нассау или Лондона. Затем первый секретарь передал по радио сверхсекретное зашифрованное сообщение в Министерство иностранных дел в Лондоне. Было уже шесть вечера, и на Карибах было темно. В Лондоне было одиннадцать часов вечера, и сообщение попало к ночному дежурному офицеру. Он позвонил высокопоставленному сотруднику Карибского бюро в свой дом в Чобхэме, и колеса завертелись.


На Sunshine новость облетела Порт-Плезанс в течение двух часов, и во время своего обычного вечернего звонка радиолюбитель сообщил об этом коллеге-энтузиасту в Чеви-Чейз, недалеко от Вашингтона. Американский хам, будучи человеком публичным, позвонил в Associated Press, которое отнеслось к этому с сомнением, но в конце концов отправило депешу, которая начиналась так: “Губернатор британской Карибской зоны, известной как острова Баркли, возможно, был застрелен неизвестным убийцей этим вечером, согласно неподтвержденным сообщениям с крошечной группы островов”.


В сообщении, написанном заместителем редактора, дежурившим ночью, который сверился с большой картой с еще большей лупой, далее объяснялось, где и что это за острова.


В Лондоне, где к настоящему времени было раннее утро, агентство Рейтер сняло материал с ленты своего конкурента и попыталось получить подтверждение от Министерства иностранных дел. Незадолго до рассвета Министерство иностранных дел признало, что получило доклад на этот счет и что предпринимаются соответствующие шаги.


Соответствующие шаги включали в себя пробуждение значительного числа людей, разбросанных по своим различным домам в Лондоне и его окрестностях. Спутники, управляемые Национальным разведывательным управлением Америки, зафиксировали интенсивный радиообмен между Лондоном и его Верховной комиссией в Нассау, и послушные машины доложили об этом Агентству национальной безопасности в Форт-Миде. Они рассказали ЦРУ, которое уже знало, потому что они читали Associated Press. Технология стоимостью около миллиарда долларов разработала это через три часа после того, как радиолюбитель с самодельным набором в лачуге на склоне Спайгласс-Хилл рассказал приятелю в "Чеви Чейз".


В Лондоне Министерство иностранных дел предупредило Министерство внутренних дел, а они, в свою очередь, связались с сэром Питером Имбертом, комиссаром столичной полиции, с просьбой немедленно выслать старшего детектива. Комиссар разбудил Саймона Кроушоу из Отдела специальных операций, который связался с командиром, контролирующим его Отдел по расследованию тяжких преступлений.


Коммандер Брейтуэйт позвонил в круглосуточный резервный офис и спросил: “Кто в кадре?”


Дежурный сержант резервного отделения сверился со своим списком в Новом Скотленд-Ярде. Отдел розыска в Ярде - это небольшой офис, в обязанности которого входит ведение списка старших детективов, доступных в кратчайшие сроки на случай срочного запроса о помощи полицейскому управлению за пределами столичного региона. Детектив, возглавляющий список, должен быть готов к переезду за один час. Следующий в очереди должен уйти за шесть часов, а третий - за двадцать четыре часа.


“Старший детектив-суперинтендант Крэддок, сэр”, - сказал дежурный сержант. Затем его взгляд привлекла записка, приколотая сбоку списка. “Нет, сэр, извините. Он должен быть в Олд-Бейли, чтобы давать показания сегодня в одиннадцать утра.”


“Кто следующий?” - прорычал Командир из своего дома в Уэст-Дрейтоне, недалеко от аэропорта Хитроу.


“Мистер Ханна, сэр”.


“А кто у него детектив-инспектор?”


“Мы все, сэр”.


“Попросите мистера Ханну позвонить мне домой. Итак, ” сказал Командир.


Таким образом, сразу после четырех утра, морозным, черным декабрьским утром, на прикроватном столике в Кройдоне зазвонил телефон и разбудил старшего суперинтенданта детективной службы Десмонда Ханну. Он выслушал инструкцию из Резервного офиса, а затем, как ему было велено, позвонил по номеру в Уэст-Дрейтоне.


“Билл? Des Hannah. В чем дело?”


Он слушал пять минут, затем спросил: “Билл, где, черт возьми, Саншайн?”


Вернувшись на остров, доктор Карактакус Джонс осмотрел тело и объявил его очень мертвым. Темнота опустилась на сад, и он работал при свете фонарика. Не то чтобы он много мог сделать. Он был врачом общей практики, а не судебным патологоанатомом. Он, как мог, заботился об общем состоянии здоровья островитян и перенес небольшую операцию по лечению порезов и ушибов. Он принял больше родов, чем мог вспомнить, и снял в десять раз больше рыболовных крючков. Как врач, он мог бы выдать свидетельство о смерти, а как коронер - свидетельство о погребении. Но он никогда не резал мертвого губернатора и не собирался начинать сейчас.


Серьезные травмы и болезни, требующие сложных операций, всегда доставлялись самолетом в Нассау, где у них была прекрасная современная больница со всеми удобствами для операций и вскрытий. У него даже не было морга.


Когда доктор Джонс закончил осмотр, лейтенант Хаверсток вернулся из личного кабинета.


“Наши люди в Нассау говорят, что из Скотленд-Ярда будет прислан старший офицер”, - объявил он. “До тех пор мы должны оставить все так, как было”.


Старший инспектор Джонс поставил констебля у входной двери, чтобы не пускать туристов, чьи лица уже начали появляться у главных ворот. Он бродил по саду и обнаружил стальную дверь, через которую убийца, по-видимому, вошел и вышел. Она была закрыта уходящим убийцей, вот почему Хаверсток этого не заметил. Инспектор Джонс немедленно поставил второго констебля за дверью и приказал ему держать всех подальше от этого. На нем могут быть отпечатки пальцев, которые понадобятся человеку из Скотленд-Ярда.


Снаружи, в темноте, констебль сел, прислонился спиной к стене и быстро заснул.


В саду инспектор Джонс произнес: “Все должно быть оставлено нетронутым до утра. Тело не должно быть перемещено”.


“Не будь чертовым дураком, мальчик”, - сказал его дядя, доктор Джонс. “Все испортится. Это уже есть”.


Он был прав. В жару Карибского моря тела обычно предают земле в течение двадцати четырех часов. Альтернатива неописуема. Толпа мух уже жужжала над грудью и глазами мертвого губернатора. Трое мужчин обдумывали свою проблему, пока Джефферсон ухаживал за леди Моберли.


“Это должен быть ледяной дом”, - наконец сказал доктор Джонс. “Больше здесь негде”.


Они должны были согласиться, что он был прав. Ледяной дом, работающий от муниципального генератора, стоял на причале. Хаверсток взял мертвеца за плечи, а старший инспектор Джонс - за ноги. С некоторым трудом они протащили все еще обмякшее тело вверх по лестнице, через гостиную, мимо кабинета и вышли в холл. Леди Моберли высунула голову из-за угла двери своей спальни, посмотрела через перила, когда ее покойный муж шел через холл, произнесла серию “о-о-о-о” и снова удалилась.


В холле они поняли, что не смогут нести сэра Марстона всю дорогу до доков. На мгновение был рассмотрен багажник Jaguar, но он был отвергнут как слишком маленький и не очень приличный.


Полицейский "Лендровер" оказался ответом. Сзади освободилось место, и бывшему губернатору стало легче внутри. Несмотря на то, что его плечи упирались в заднюю часть передних сидений, его ноги свисали с задней двери. Доктор Джонс втолкнул их внутрь и закрыл заднюю дверь. Сэр Марстон ссутулился, наклонив голову вперед, как человек, возвращающийся с очень долгой и очень шумной вечеринки.


С инспектором Джонсом за рулем и лейтенантом Хаверстоком рядом с ним "Лендровер" поехал к докам, сопровождаемый большей частью населения Порт-Плезанса. Там сэра Марстона с большими церемониями уложили в ледяной дом, где температура была значительно ниже нуля.


Покойный губернатор островов Баркли Ее Величества провел свою первую ночь в загробном мире, зажатый между большой рыбой Мартин и тончайшим черным тунцом. Утром выражение на всех трех лицах было почти одинаковым.


Рассвет, конечно, в Лондоне наступал на пять часов раньше, чем при Солнечном свете. В семь часов, когда первые лучи нового дня коснулись крыш Вестминстерского аббатства, старший суперинтендант полиции Ханна беседовала наедине с коммандером Брейтуэйтом в кабинете последнего в Новом Скотленд-Ярде.


“Вы вылетаете незадолго до двенадцати регулярным рейсом BA из Хитроу в Нассау”, - сказал Командир. “Билеты в первый класс уже заказываются. Полет был переполнен — это означало высадку еще одной пары из самолета ”.


“А команда?” - спросила Ханна. “Они будут в клубе или эконом-классе?”


“Ах, команда, да. Факт в том, Дес, что их предоставляют в Нассау. Министерство иностранных дел организует это ”.


Десмонд Ханна почуял большую крысу. Ему был пятьдесят один год, старомодный ловец воров, который прошел путь ступенька за ступенькой вверх по служебной лестнице от Бобби в битве — проверял дверные замки на улицах Лондона, помогал пожилым дамам переходить дорогу и направлял туристов — до ранга главного суперинтенданта. Ему оставался один год до увольнения из полиции, и, вероятно, ему было суждено, как и многим таким, как он, согласиться на менее напряженную работу старшего офицера безопасности в крупной корпорации.


Он знал, что никогда не дослужится до звания командира, не сейчас, и четырьмя годами ранее его откомандировали в отдел убийств Отдела тяжких преступлений Отдела специальных операций, место, известное как кладбище слонов. Ты вошел здоровенным быком, а вышел грудой костей.


Но ему нравилось, чтобы все делалось правильно. При выполнении любого задания, даже заграничного, детектив Отдела по расследованию убийств может рассчитывать на резервную команду минимум из четырех человек: офицера по расследованию преступлений или криминалиста, по крайней мере сержанта; сержанта по связям с лабораторией; фотографа; и специалиста по снятию отпечатков пальцев. Судебно-медицинский аспект мог быть решающим, и обычно так и было.


“Я хочу, чтобы они убрались отсюда, Билл”.


“Ничего не поделаешь, Дес. Я боюсь, что Министерство иностранных дел принимает решения по этому вопросу. Они платят за все это, согласно данным Министерства внутренних дел. И, похоже, они экономят на мелочах. Верховная комиссия в Нассау договорилась с багамской полицией о предоставлении подкрепления для судебно-медицинской экспертизы. Я уверен, что они очень хороши ”.


“После смерти? Они тоже этим занимаются?”


“Нет, ” успокаивающе сказал коммандер Брейтуэйт, “ для этого мы посылаем Иэна Уэста в Нассау. Тело все еще на острове. Как только вы посмотрите, отправьте это обратно в Нассау в герметичном пакете. Йен последует за тобой двадцать четыре часа спустя. К тому времени, как он доберется до Нассау, вы должны были доставить тело в Нассау вовремя, чтобы он мог приступить к работе ”.


Ханна хмыкнула. Он немного смягчился. По крайней мере, в лице доктора Иэна Уэста он получил бы одного из лучших судебных патологоанатомов в мире.


“Почему Йен не может приехать в это Солнечное место и провести там вечернюю беседу?” он спросил.


“У них на Саншайн нет морга”, - терпеливо объяснил Командир.


“Итак, где тело?”


“Я не знаю”.


“Черт возьми, к тому времени, как я туда доберусь, оно наполовину разложится”, - сказала Ханна. Он не мог знать, что в тот час сэр Марстон не был наполовину разложившимся. Он был тверд, как скала. доктор Уэст не смог бы вонзить в него зубило.


“Я хочу, чтобы баллистическую экспертизу провели здесь”, - сказал он. “Если я получу пулю или пули обратно, я хочу, чтобы они были у Алана. Пули могли бы связать все это дело ”.


“Хорошо”, - уступил Командир. “Скажите людям из Высокой комиссии, что они нужны нам здесь, в дипломатическом багаже. А теперь, почему бы тебе не позавтракать как следует? Машина будет здесь за тобой в девять. Сумка для убийства будет у вашего детектива-инспектора. Он встретит тебя у машины.


“А как насчет прессы?” - спросила Ханна, когда он уходил.


“Боюсь, я расплачусь во весь голос. Это еще не попало в газеты. Новости появились только перед рассветом. Но все телеграфные службы запустили его. Бог знает, где они это так быстро раздобыли. В аэропорту может быть несколько рептилий, пытающихся попасть на тот же рейс.”


Незадолго до девяти Десмонд Ханна появился со своим чемоданом во внутреннем дворе, где его ждал "Ровер" с сержантом в форме за рулем. Он огляделся в поисках Гарри Уэзеролла, детектива-инспектора, с которым он проработал три года. Его нигде не было видно. К нам торопливо подошел розоволицый молодой человек лет тридцати. У него была сумка для убийства, маленький чемоданчик, в котором находились разнообразные тампоны, салфетки, капсулы, флаконы, пластиковые пакеты, скребки, бутылочки, пинцеты и зонды — основные инструменты для обнаружения, удаления и сохранения улик.


“Мистер Ханна?” - спросил молодой человек.


“Кто ты такой?”


“Инспектор Паркер, сэр”.


“Где Уэзеролл?”


“Боюсь, он болен. Азиатский грипп или что-то в этом роде. Резервный офис попросил меня вмешаться. Всегда храните мой паспорт в моем ящике на всякий случай. Ужасно приятно работать с вами ”.


Будь проклят Уэзеролл! подумала Ханна. Будь прокляты его глаза!


Они ехали до Хитроу в основном в молчании. По крайней мере, Ханна молчала. Паркер (“На самом деле, это Питер”) пустился в пространные рассуждения о своих знаниях Карибского бассейна. Он был там дважды, с Club Med.


“Вы когда-нибудь были на Карибах, сэр?” - спросил он.


“Нет”, - сказала Ханна и снова погрузилась в молчание.


В Хитроу его и Паркера ожидали. Проверка паспорта была формальностью. Сумка для убийства не прошла через рентгеновские сканеры, где она вызвала бы большой интерес. Вместо этого чиновник провел пару в обход формальностей прямо в зал ожидания первого класса.


Пресса действительно была на виду, хотя Ханна не видела их, пока не оказалась на борту самолета. Две организации, у которых были деньги на расходы, убедили забронированных пассажиров освободить свои места и вылететь более поздним рейсом. Другие пытались попасть на два утренних рейса в Майами, в то время как их головные офисы организовывали чартерные рейсы из Майами в Саншайн. Съемочные группы телеканала Би-би-си, независимых телевизионных новостей и британского спутникового вещания направлялись к Barclays, возглавляемые их репортерами. Команды репортеров и фотографов из пяти крупных газет также участвовали в рукопашной схватке.


В гостиной к Ханне подошел запыхавшийся молодой спрог, представившийся сотрудником Министерства иностранных дел. У него было большое досье.


“Мы подготовили для вас небольшую справочную информацию”, - сказал он, передавая файл. “География, экономика, население Barclays, что-то в этом роде. И, конечно же, справочная информация о нынешней политической ситуации”.


Сердце Ханны упало. Обычное бытовое убийство, вероятно, прояснилось бы само собой через несколько дней. Но если это было политическим ... Их вызвали для отлета.


После взлета неугомонный Паркер взял у стюардессы шампанское и с большим удовольствием ответил на вопросы о себе. Ему было двадцать девять - молодо для детектива—и он был женат на агенте по недвижимости по имени Элейн. Они жили в новом и фешенебельном районе Докленд, довольно близко к Кэнэри-Уорф. Его собственной страстью был спортивный автомобиль Morgan 4 + 4, но Элейн ездила на Ford Escort GTI.


“Кабриолет, конечно”, - сказал Паркер.


“Конечно”, - пробормотала Ханна. У меня на руках динки, подумал он. С двойным доходом-без детей. Человек высокого полета.


Паркер сразу после школы поступил в университет из красного кирпича и получил степень, начав с PPE (политика, философия и экономика) и перейдя на юриспруденцию. Он поступил в столичную полицию прямо оттуда, и после обязательного прохождения кадетства он год проработал во внешних пригородах, прежде чем поступить на специальные курсы полицейского колледжа Брамсхилла. Оттуда он провел четыре года в подразделении планирования вооруженных сил комиссара.


Они проезжали графство Корк, когда Ханна закрыла папку Министерства иностранных дел и мягко спросила: “И в скольких расследованиях убийств вы участвовали?”


“Ну, вообще-то, это мой первый. Вот почему я был так рад быть доступным этим утром. Но в свободное время я изучаю криминологию. Я думаю, что очень важно понимать преступный склад ума ”.


Десмонд Ханна повернул лицо к иллюминатору в полном отчаянии. У него был мертвый губернатор, предстоящие выборы, багамская команда криминалистов и детектив-инспектор-новичок, который хотел понять преступный ум. После обеда он дремал всю дорогу до Нассау. Ему даже удалось забыть о прессе. До Нассау.


Выпуск новостей Ассошиэйтед Пресс за предыдущий вечер был слишком поздним, чтобы попасть в британские газеты в Лондоне, с их пятичасовым отставанием, но он был как раз вовремя, чтобы успеть на "Майами Геральд", прежде чем эту газету отправили в печать.


В семь утра Сэм Маккриди сидел на своем балконе, потягивая свой первый за день кофе перед завтраком и глядя на лазурное море, когда услышал знакомый шелест "Геральд", проходящий под его дверью.


Он прошел через комнату, взял газету и вернулся на балкон. Статья AP была внизу первой полосы, где статья о рекордно вкусном лобстере была удалена, чтобы освободить для него место. История была просто AP dispatch, ссылающейся на неподтвержденные сообщения. Заголовок гласил просто: БРИТАНСКИЙ ГУБЕРНАТОР УБИТ? Маккриди прочитал это несколько раз.


“Как это неприлично”, - пробормотал он и удалился в ванную, чтобы умыться, побриться и одеться. В девять он отпустил такси у британского консульства в Майами, вошел внутрь и представился как мистер Фрэнк Диллон из Министерства иностранных дел. Ему пришлось полчаса ждать прибытия консула, затем он добился личной встречи. К десяти у него было то, за чем он пришел, - защищенная линия связи с посольством в Вашингтоне. Он двадцать минут разговаривал с главой отделения SIS, коллегой, которого он хорошо знал по лондонским дням и с которым он останавливался на прошлой неделе, посещая семинар ЦРУ.


Коллега из Вашингтона подтвердил эту историю и добавил еще несколько деталей, которые только что прибыли из Лондона.


“Я подумал, что мог бы заглянуть”, - сказал Маккриди.


“Не совсем в нашем вкусе, не так ли?” - предположил начальник участка.


“Вероятно, нет, но, возможно, на это стоит взглянуть. Мне нужно будет привлечь некоторые средства, и мне понадобится коммуникатор ”.


“Я улажу это с консулом. Не могли бы вы соединить его с линией?”


Час спустя Маккриди покинул консульство с пачкой долларов, должным образом подписанных, и атташе-кейсом, в котором находились портативный телефон и шифровальщик с диапазоном действия, который позволил бы ему совершать защищенные звонки в консульство в Майами и передавать их в Вашингтон.


Он вернулся на пляж Сонеста, собрал вещи, выписался и позвонил в компанию воздушного такси в аэропорту. Они договорились о взлете в два часа дня для девяностоминутного полета к Солнцу.


Эдди Фаваро тоже рано встал. Он уже решил, что есть только одно место, где он может начать — сообщество любителей рыбной ловли на рыбацкой набережной. Где бы Хулио Гомес ни провел свой отпуск, большая его часть, несомненно, была там.


Не имея транспорта, он шел пешком. Это было недалеко. Почти на каждой стене и дереве, мимо которых он проходил, висел плакат, призывающий островитян голосовать за того или иного кандидата. Лица обоих мужчин — одного большого, круглого и веселого, другого гладкого, вежливого и более бледного — сияли с плакатов.


Некоторые были снесены или испорчены, то ли детьми, то ли приверженцами другого кандидата, он не мог сказать. Все они были профессионально напечатаны. На стене склада возле доков было еще одно сообщение, грубо нарисованное. Там говорилось, что МЫ ХОТИМ РЕФЕРЕНДУМА. Когда он проходил мимо, к нему подъехал черный джип с четырьмя мужчинами.


Джип со скрежетом остановился. У четверых мужчин были жесткие выражения лиц, разноцветные рубашки и круглые черные очки, которые скрывали их глаза. Четыре черные головы уставились на сообщение, затем повернулись к Фаваро, как будто он был ответственен за это. Фаваро пожал плечами, как бы говоря: “Я тут ни при чем”. Четыре бесстрастных лица смотрели на него, пока он не завернул за угол. Затем он услышал, как джип, набирая обороты, отъезжает.


На рыбацкой набережной группы мужчин обсуждали те же новости, которые занимали тех, кто был в вестибюле отеля. Он прервал одну группу, чтобы спросить, кто водил посетителей на рыбалку. Один из мужчин указал дальше по набережной на человека, работающего на лодке.


Фаваро присел на корточки на причале и задал свой вопрос. Он показал рыбаку фотографию Хулио Гомеса.


Мужчина покачал головой. “Конечно, он был здесь на прошлой неделе. Но он встречался с Джимми Доббсом. Вон там лодка Джимми, "Gulf Lady”.


На "Gulf Lady" никого не было. Он облокотился на причальный столб и стал ждать. Как и все копы, он знал, что такое терпение. Информация, собранная за считанные секунды, предназначалась для телевизионных триллеров. В реальной жизни вы потратили большую часть своего времени на ожидание. Джимми Доббс появился в десять.


“Мистер Доббс?”


“Это я”.


“Привет, меня зовут Эдди. Я из Флориды. Это твоя лодка?”


“Конечно, есть. Ты здесь из-за рыбалки?”


“Это моя игра”, - сказал Фаваро. “Мой друг порекомендовал вас”.


“Это мило”.


“Хулио Гомес. Ты помнишь его?”


Открытое, честное лицо чернокожего человека омрачилось. Он сунул руку в Gulf Lady и достал стержень из держателя. Он несколько секунд рассматривал джиговую приманку и крючок, затем передал удилище Фаваро.


“Тебе нравится желтохвостый окунь? Они приготовили вкусного окуня прямо под скамьей подсудимых. Внизу, в дальнем конце.”


Вместе они прошли в дальний конец причала, вне пределов слышимости кого-либо еще. Фаваро задавался вопросом, почему.


Джимми Доббс забрал удочку обратно и мастерски забросил через воду. Он медленно наматывал, позволяя ярко окрашенной мормышке извиваться и поворачиваться под поверхностью. Маленькая синяя бегунья метнулась к приманке и отвернула в сторону.


“Хулио Гомес мертв”, - серьезно сказал Джимми Доббс.


“Я знаю”, - сказал Фаваро. “Я хотел бы выяснить, почему. Я думаю, он много рыбачил с тобой.”


“Каждый год. Он хороший человек, славный парень”.


“Он сказал тебе, в чем заключалась его работа в Майами?”


“Ага. Однажды.”


“Ты когда-нибудь рассказывал кому-нибудь еще?”


“Нет. Вы друг или коллега?”


“И то, и другое, Джимми. Скажи мне, когда ты в последний раз видел Хулио?”


“Прямо здесь, в четверг вечером. Мы отсутствовали весь день. Он забронировал мне номер на утро пятницы. Так и не появился.”


“Нет”, - сказал Фаваро. “Он был на взлетно-посадочной полосе, пытаясь попасть на рейс в Майами. В спешке. Он выбрал не тот самолет — взорвался над морем. Почему мы должны были спуститься сюда, чтобы поговорить?”


Джимми Доббс подцепил двухфунтовый домкрат "лошадиный глаз" и передал дрожащее удилище Фаваро. Американец пошатнулся. Он был неопытен. Домкрат немного ослабил леску и попался на крючок.


“Они какие-то плохие люди на этих островах”, - просто сказал он.


Фаваро понял, что теперь он может идентифицировать запах, который он учуял в городе: это был страх. Он знал о страхе. Ни один полицейский из Майами не привыкнет к этому уникальному аромату. Каким-то образом страх теперь пришел в рай.


“Когда он ушел от тебя, он был счастливым человеком?”


“Ага. Одну прекрасную рыбу он уносил домой на ужин. Он был счастлив. Никаких проблем”.


“Куда он пошел отсюда?”


Джимми Доббс выглядел удивленным. “К миссис Макдональдс, конечно. Он всегда оставался с ней ”.


Миссис Макдональд не было дома. Она ходила по магазинам. Фаваро решил вернуться позже. Сначала он попробует добраться до аэропорта. Он вернулся на Парламентскую площадь. Там было два такси, но оба водителя были на ланче. Он ничего не мог с этим поделать; он пересек площадь и направился на Квартердек, чтобы поесть и дождаться их возвращения. Он занял место на веранде, откуда мог наблюдать за такси. Вокруг него царил тот же возбужденный гул, что и за завтраком, — разговоры велись только об убийстве губернатора предыдущим вечером.


“Они посылают старшего детектива из Скотленд-Ярда”, - объявил один из группы, стоявшей рядом с Фаваро.


Двое мужчин вошли в бар. Они были большими, и они не сказали ни слова. Разговор прекратился. Двое мужчин сняли все плакаты, провозглашающие кандидатуру Маркуса Джонсона, и повесили другие. Новые плакаты гласили: "ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЛИВИНГСТОНА, НАРОДНОГО КАНДИДАТА". Закончив, они ушли.


Подошел официант и поставил передо мной жареную рыбу и пиво.


“Кто они были?” - спросил Фаваро.


“Помощники мистера Ливингстона на выборах”, - бесстрастно сказал официант.


“Люди, кажется, боятся их”.


“Нет, сэр”.


Официант отвернулся с пустым взглядом. Фаваро видел это выражение в комнатах для допросов в штаб-квартире "Метро-Дейд". Ставни опускаются за глазами. Сообщение таково: “Дома никого нет”.


"Джамбо", на борту которого находились суперинтендант Ханна и инспектор Паркер, приземлился в Нассау в три часа дня по местному времени. Старший офицер багамской полиции поднялся на борт первым, опознал двух мужчин из Скотленд-Ярда, представился и приветствовал их в Нассау. Он вывел их из салона раньше других пассажиров, затем спустился к ожидавшему их "Лендроверу". Первый порыв теплого, ароматного воздуха окутал Ханну. В своей лондонской одежде он сразу почувствовал себя липким.


Багамский офицер взял их багажные квитанции и передал их констеблю, который должен был извлечь два чемодана из остального багажа. Ханну и Паркера отвезли прямо в VIP-зал. Там они встретились с заместителем верховного комиссара Великобритании мистером Лонгстритом и более молодым сотрудником по имени Баннистер.


“Я поеду с тобой в Саншайн”, - сказал Баннистер. “Какая-то проблема там со связью. Похоже, они не могут открыть сейф губернатора. Я починю новый аппарат, чтобы вы могли поговорить с Верховной комиссией здесь по прямой радиотелефонной связи. В безопасности, конечно. И, конечно, мы должны будем вернуть тело, когда коронер его освободит”.


Его голос звучал оживленно и деловито. Ханне это понравилось. Он встретился с четырьмя мужчинами из группы судмедэкспертов, предоставленной багамской полицией в качестве любезности. Конференция заняла час.


Ханна выглянула из окна на перрон аэропорта внизу. В тридцати ярдах от него зафрахтованный десятиместный самолет ждал, чтобы отвезти его и его теперь уже увеличившуюся группу в Саншайн. Между зданием и самолетом были установлены две съемочные группы, чтобы запечатлеть момент. Он вздохнул.


Когда окончательные детали были улажены, группа покинула VIP-зал и направилась вниз. К нему были приставлены микрофоны, блокноты держали наготове.


“Мистер Ханна, вы уверены в скором аресте?” “Окажется ли это политическим убийством?” “Связана ли смерть сэра Марстона с избирательной кампанией?”


Он кивнул и улыбнулся, но ничего не сказал. В сопровождении багамских констеблей все они вышли из здания на жаркое солнце и направились к самолету. Телекамеры все это записали. Когда официальная группа поднялась на борт, журналисты помчались к своим собственным зафрахтованным самолетам, которые были получены путем предъявления больших пачек долларов или заранее забронированы лондонскими офисами. Неопрятной толпой самолеты начали выруливать на взлет. Было четыре двадцать пять.


В половине четвертого маленькая "Сессна" опустила крылья над Саншайн и развернулась для финальной заездки на травяную взлетно-посадочную полосу.


“Довольно дикое место!” - крикнул американский пилот мужчине рядом с ним. “Красиво, но из далекого прошлого! Я имею в виду, у них здесь ничего нет!”


“Не хватает технологий”, - согласился Сэм Маккриди. Он посмотрел через преспекс на пыльную полосу, приближающуюся к ним. Слева от полосы были три здания: ангар из гофрированного железа, низкий сарай с красной жестяной крышей (здание приемной) и белый куб с развевающимся над ним британским флагом — полицейская будка. Возле стойки регистрации фигура в пляжной рубашке с короткими рукавами разговаривала с мужчиной в боксерских трусах и майке. Неподалеку стояла машина. Пальмы росли по обе стороны от "Сессны", и маленький самолет шлепнулся на песок. Здания промелькнули мимо, когда пилот установил носовое колесо и поднял закрылки. В дальнем конце полосы он развернулся и начал выруливать обратно.


“Конечно, я помню тот самолет. Это было ужасно, когда позже я услышал, что эти бедные люди мертвы ”.


Фаваро нашел носильщика багажа, который погрузил вождя племени навахо в предыдущую пятницу утром. Его звали Бен, и он всегда загружал багаж. Это была его работа. Как и большинство островитян, он был непринужденным, честным и готовым говорить.


Фаваро достал фотографию. “Вы обратили внимание на этого человека?”


“Конечно. Он просил владельца самолета подбросить его до Ки-Уэста ”.


“Откуда ты знаешь?”


“Стоит прямо рядом со мной”, - сказал Бен.


“Он казался обеспокоенным, встревоженным, спешил?”


“Таким бы и ты был, парень! Он сказал владельцу, что его жена позвонила ему и что их ребенок заболел. Девушка, она говорит, что это было действительно плохо, они должны ему помочь. Итак, владелец сказал, что может поехать с ними в Ки-Уэст.”


“Был ли кто-нибудь еще поблизости?”


Бен на некоторое время задумался. “Только другой мужчина, помогающий загружать багаж”, - сказал он. “Нанят владельцем, я думаю”.


“Как он выглядел, этот другой грузчик?”


“Никогда не видел его раньше”, - сказал Бен. “Черный человек, не из Саншайн. Яркая рубашка, темные очки. Ничего не сказал”.


"Сессна" с грохотом подкатила к таможенному складу. Бен и Фаваро прикрыли глаза от летящей пыли. Фаваро увидел, как из машины вышел помятый мужчина среднего телосложения, взял из шкафчика чемодан и атташе-кейс, отступил назад, помахал пилоту и зашел в ангар.


Фаваро задумчиво изучал сцену. Хулио Гомес не говорил лжи. Но у него не было жены и ребенка. Должно быть, он отчаянно хотел попасть на этот рейс и вернуться домой в Майами. Но почему? Зная своего партнера, Фаваро был убежден, что ему угрожали. Бомба предназначалась не для Клингера. Это было для Гомеса.


Он поблагодарил Бена и побрел обратно к такси, которое ждало его. Когда он садился в машину, голос британца у его локтя произнес: “Я знаю, что прошу многого, но не мог бы я доехать до города автостопом? Стоянка такси, кажется, пуста.”


Это был мужчина, который только что вышел из "Сессны". “Конечно”, - сказал Фаваро. “Будь моим гостем”.


“Ужасно любезный”, - сказал англичанин, укладывая свои вещи в багажник. Во время пятиминутной поездки в город он представился. “Фрэнк Диллон”, - сказал он.


“Эдди Фаваро”, - сказал американец. “Ты здесь, чтобы порыбачить?”


“Увы, нет. Не совсем моя сцена. Просто приехал в отпуск, чтобы немного отдохнуть и успокоиться ”.


“Никаких шансов”, - сказал Фаваро. “Здесь царит хаос. Скоро должна прибыть целая толпа лондонских детективов и целая куча журналистов. Прошлой ночью кто-то застрелил губернатора в его саду”.


“Боже милостивый!” - сказал англичанин. Он казался искренне шокированным.


Фаваро высадил его на ступеньках Квартердека, отпустил такси и прошел несколько сотен ярдов по закоулкам до пансиона миссис Макдональд. На другой стороне Парламентской площади крупный мужчина обращался к притихшей толпе граждан из кузова грузовика-платформы. Это был сам мистер Ливингстон. Фаваро уловил раскатистый рев его ораторского искусства.


“И я говорю, братья и сестры, вы должны разделить богатство этих островов! Вы должны делиться рыбой, выловленной из моря, вы должны делиться прекрасными домами немногих богачей, которые живут на холме, вы должны делиться ... ”


Толпа выглядела не очень восторженной. По бокам от грузовика находились те же двое крупных мужчин, которые сорвали плакаты Джонсона в отеле Quarter Deck в обеденный перерыв и повесили свои собственные. В толпе было несколько похожих мужчин, пытавшихся вызвать одобрительный отклик. Они приветствовали в одиночку. Фаваро пошел дальше. На этот раз миссис Макдональд была дома.


Десмонд Ханна приземлился без двадцати шесть. Было почти темно. Четыре других, более легких самолета только что прибыли вовремя и смогли вылететь обратно в Нассау до того, как погас свет. Их грузами были Би-би-си, ITV, сотрудник Sunday Times, сотрудничающий с Sunday Telegraph, а также Сабрина Теннант и ее команда из BSB, британской компании спутникового вещания.


Ханну, Паркера, Баннистера и четырех багамских офицеров встретили лейтенант Хаверсток и инспектор Джонс, первый в кремовом тропическом костюме, а второй в безукоризненной форме. В надежде заработать немного долларов, в Порт-Плезансе также появились оба такси и два небольших фургона. Все было раскуплено.


К тому времени, когда формальности были завершены и кавалькада спустилась к отелю Quarter Deck, опустилась темнота. Ханна решила, что нет смысла начинать расследование при свете фонарика, но он попросил, чтобы охрана Дома правительства оставалась на всю ночь. Инспектор Джонс, очень впечатленный тем, что работает с настоящим детективом, главным суперинтендантом из Скотленд-Ярда, выкрикнул приказы.


Ханна устала. На островах могло быть чуть больше шести, но по его биологическим часам было одиннадцать вечера, а он не спал с четырех утра. Он ужинал наедине с Паркером и лейтенантом Хаверстоком, что позволило ему из первых рук получить отчет о том, что на самом деле произошло предыдущим вечером. Затем он сдался.


Пресса нашла планку с безошибочной и отработанной скоростью. Патроны были заказаны и израсходованы. Обычное шутливое подшучивание представителей прессы над иностранным заданием становилось все громче. Никто не заметил мужчину в помятом тропическом костюме, который пил в одиночестве в конце бара и слушал их болтовню.


“Куда он направился после того, как ушел отсюда?” Эдди Фаваро спросил миссис Макдональд. Он сидел за ее кухонным столом, пока добрая леди разливала похлебку из раковин.


“Он зашел на Квартердек выпить пива”, - сказала она.


“Был ли он в веселом настроении?”


Ее мелодичный певучий голос заполнил комнату. “Благослови вас господь, мистер Фаваро, он был счастливым человеком. Отличная рыба на ужин, я ее готовила. Он сказал, что вернется в восемь часов. Я сказал ему не опаздывать, иначе дорадо испортится и станет сухим. Он засмеялся и сказал, что будет вовремя ”.


“И был ли он?”


“Нет, чувак. Он опоздал на час с лишним. Рыба испортилась. И он несет чушь”.


“Что он сказал? Это... бессмыслица”.


“Он почти ничего не сказал. Казался сильно обеспокоенным. Затем он сказал, что видел скорпиона. Теперь ты доедаешь этот суп. Та единственная чаша Божьей благости, которая там ”.


Фаваро напрягся, держа ложку на полпути к губам. “Он сказал скорпион или the scorpion?”


Она нахмурилась, пытаясь вспомнить.


“Я думал, он сказал а. Но он мог бы сказать ”, - признала она.


Фаваро доел свой суп, поблагодарил ее и вернулся в отель. В баре было шумно. Он нашел место в дальнем конце, подальше от толпы прессы. Крайний стул был занят англичанином с взлетно-посадочной полосы, который поднял свой бокал в знак приветствия, но ничего не сказал.


“Слава Богу за это”, - подумал Фаваро. Помятый лайми, казалось, по крайней мере, обладал даром молчания.


Эдди Фаваро нужно было подумать. Он знал, как умер его друг и партнер, и он думал, что знает почему. Каким-то таинственным образом здесь, на этих райских островах, Хулио Гомес видел — или думал, что видел, — самого хладнокровного убийцу, которого кто-либо из них когда-либо встречал.


## Глава 3


Десмонд Ханна приступил к работе на следующее утро сразу после семи, когда на земле еще лежала рассветная прохлада. Его стартовым местом был Дом правительства.


У него была долгая беседа с дворецким Джефферсоном, который рассказал ему о неизменной привычке губернатора удаляться в свой огороженный сад около пяти часов дня, чтобы выпить виски с содовой перед заходом солнца. Он спросил, сколько людей знали бы об этом ритуале. Джефферсон сосредоточенно нахмурился.


“Многие люди, сэр. Леди Моберли, лейтенант Хаверсток, я, мисс Миртл, секретарша - но она уехала со своими родителями на Тортолу. Посетители в доме, которые видели его там. Многие люди.”


Джефферсон точно описал, где он нашел тело, но он утверждал, что не слышал выстрела. Позже такое использование слова "выстрел" убедит Ханну в том, что дворецкий говорил правду. Но он еще не знал, сколько было выстрелов.


Криминалисты из Нассау работали с Паркером на траве, искали стреляные гильзы, извлеченные из пистолета убийцы. Они искали глубоко, потому что неосторожные ноги могли втоптать маленький латунный футляр или футляры в землю. Ноги лейтенанта Хаверстока, инспектора Джонса и его дяди доктора Джонса прошлись по всей траве в ночь убийства, уничтожив все шансы на полезные следы.


Ханна осматривала стальные ворота в стене сада, пока багамский специалист по отпечаткам пальцев очищал сталь от возможных отпечатков. Их не было. Ханна подсчитала, что если бы убийца вошел через ворота, как это, по-видимому, имело место, и немедленно выстрелил, губернатор стоял бы между воротами и коралловой стеной под ступенями, которые вели в его приемную наверху. Если бы какая-нибудь пуля прошла сквозь него, она должна была попасть в ту стену.


Ханна переключила внимание команды, ползающей по лужайке, на дорожку из раздавленных раковин, которая тянулась вдоль основания стены. Затем он вернулся в дом, чтобы поговорить с леди Моберли.


Вдова губернатора ждала его в гостиной, где сэр Марстон принимал делегацию протеста от Комитета заинтересованных граждан. Она была худой, бледной женщиной с волосами мышиного цвета и кожей, пожелтевшей за годы, проведенные в тропиках.


Появился Джефферсон с охлажденным светлым пивом на подносе. Ханна поколебалась, затем взяла его. В конце концов, это было очень жаркое утро.


Леди Моберли сделала глоток грейпфрутового сока. Она посмотрела на пиво с неприкрытым голодом. О боже, подумала Ханна.


На самом деле не было ничего, что она могла бы внести. Насколько она знала, у ее мужа не было врагов. Политическое преступление было неслыханным на островах. Да, избирательные кампании вызвали некоторые небольшие разногласия, но все в рамках демократического процесса. Подумала она.


Сама она во время стрельбы находилась в пяти милях отсюда, посещая небольшой миссионерский госпиталь на склонах холма Спайгласс. Он был подарен мистером Маркусом Джонсоном, очень хорошим человеком и великим филантропом, после его возвращения в свой родной Barclays шесть месяцев назад. Она согласилась стать патронессой заведения. Она была в официальном "Ягуаре", за рулем которого был шофер губернатора Стоун.


Ханна поблагодарила ее и поднялась. Паркер был снаружи и стучал в окно. Ханна вышла на террасу. Паркер был в состоянии сильного возбуждения.


“Вы были правы, сэр! Вот оно.”


Он протянул свою правую руку. В сильно искореженной ладони лежал сплющенный остаток того, что когда-то было свинцовой пулей. Ханна мрачно уставилась на него.


“Спасибо, что разобрались с этим”, - сказал он. “В следующий раз, может, попробуем пинцет и пластиковый пакет?”


Паркер побледнел, затем поспешил в сад, положил пулю обратно на гравий из ракушек, открыл свою сумку для убийств и достал пинцет. Несколько багамцев ухмыльнулись.


Паркер старательно поднял пинцетом раздавленную пулю и опустил ее в маленький прозрачный пакет.


“Теперь заверните пакет в вату и поместите его в стеклянную банку с завинчивающейся крышкой”, - сказала Ханна.


Паркер сделал, как ему сказали.


“Благодарю тебя. Теперь положите это в сумку для убийства, пока мы не сможем отправить это на баллистическую экспертизу, ” сказала Ханна. Он вздохнул. Это обещало быть трудным испытанием. Он начинал думать, что в одиночку справился бы лучше.


Доктор Карактакус Джонс прибыл, как и просили. Ханна была рада возможности поговорить с коллегой-профессионалом. Доктор Джонс объяснил, как позавчера вечером, сразу после шести, его вызвал из дома и операционной Джефферсон, которого послал лейтенант Хаверсток. Джефферсон сказал ему, что он должен приехать немедленно, поскольку губернатор был застрелен. Дворецкий не упомянул, что стрельба была смертельной, поэтому доктор Джонс взял свою сумку и поехал посмотреть, что он может сделать. Как оказалось, ответ был "ничего".


Ханна привела доктора Джонса в кабинет покойного сэра Марстона и попросила его, в его качестве коронера острова, подписать разрешение на то, чтобы тело было перевезено сегодня днем в Нассау для вскрытия.


В британской юрисдикции судом, обладающим наивысшими из всех полномочий, на самом деле является не Палата лордов, а коронерский суд. Это имеет приоритет над любым другим видом суда. Чтобы перевезти тело с острова Саншайн на территорию Багамских островов, требовался ордер коронера. доктор Джонс подписал его без возражений, и тогда это стало законным. Баннистер, младший сотрудник Верховного комиссариата Нассау, который сопровождал их в Barclay's, напечатал сообщение на блокноте Дома правительства. Он только что установил новую систему связи и был готов к передаче.


Затем Ханна попросила доктора Джонса показать ему тело. Внизу, в порту, был открыт ледяной склад, и двое констеблей инспектора Джонса вытащили из-под рыбы труп своего бывшего начальника, теперь похожий на замороженное бревно, и отнесли его в тень ближайшего склада, где они положили его на дверь, поддерживаемую двумя козлами.


Для прессы — к которой теперь присоединилась команда CNN из Атланты, которая все утро следила за Ханной, — это был замечательный материал. Они все это сфотографировали. Даже партнер губернатора по постели в предыдущие тридцать шесть часов, марлин, попал в заголовки новостей CNN.


Ханна приказала закрыть двери склада, чтобы они не попали внутрь, и он провел настолько тщательный осмотр твердого тела под слоем льда, насколько мог. Доктор Джонс стоял рядом с ним.


Всмотревшись в замерзшую дыру в груди губернатора, Ханна заметила аккуратный круглый разрез на рукаве левой руки. Он медленно мял ткань между большим и указательным пальцами, пока тепло его собственной руки не сделало материал более податливым. Мороз растаял. В рукаве рубашки было две такие дырки, одна внутренняя и одна наружная. Но на коже не было отметин. Он повернулся к Паркеру.


“Минимум две пули”, - тихо сказал он. “Нам не хватает второй пули”.


“Вероятно, все еще в теле”, - сказал доктор Джонс.


“Без сомнения”, - сказала Ханна. “Но будь я проклят, если вижу какие-либо признаки входных или выходных отверстий. Плоть слишком сморщилась от холода. И все же, Паркер, я хочу, чтобы территория за тем местом, где стоял или сидел губернатор, снова была осмотрена. И снова. На всякий случай, если это там.”


Он приказал заменить мертвого губернатора в ледяном доме. Камеры зажужжали снова. Посыпались вопросы. Он кивнул, улыбнулся и сказал: “Всему свое время, леди и джентльмены. Это еще только начало”.


“Но мы извлекли пулю”, - гордо сказал Паркер. Все камеры повернулись к нему.


Ханна начала думать, что убийца застрелил не того человека. Это превращалось в пресс-конференцию. Он еще не хотел никого. “Сегодня вечером будет полное заявление”, - сказал он. “На данный момент, это снова работает. Благодарю тебя”.


Он затолкал Паркера в полицейский "Лендровер", и они вернулись в Дом правительства. Ханна попросила Баннистера позвонить в Нассау по новой системе и запросить самолет с носилками, тележкой, мешком для тела и двумя санитарами к середине дня. Затем он проводил доктора Джонса до его машины. Они были одни.


“Скажите мне, доктор, есть ли кто-нибудь на этом острове, кто действительно знает все, что происходит, и всех, кто здесь живет?”


Доктор Карактакус Джонс ухмыльнулся. “Это я”, - сказал он. “Но нет, я не мог рискнуть предположить, кто это сделал. В любом случае, я вернулся с Барбадоса всего десять лет назад. Чтобы узнать настоящую историю этих островов, вам следует посетить Мисси Колтрейн. Она такая ... бабушка Баркли. Если вы хотите, чтобы кто-нибудь догадался, кто это сделал, она может.”


Доктор уехал на своем потрепанном "Остине Мэйфлауэр". Ханна подошла к племяннику доктора, старшему инспектору Джонсу, который все еще стоял рядом с "Лендровером".


“Я бы хотела, чтобы вы кое-что сделали, старший инспектор”, - вежливо сказала Ханна. “Не могли бы вы пойти на взлетно-посадочную полосу и уточнить у паспортного инспектора? Покидал ли кто-нибудь остров после убийства? Вообще кто-нибудь? За исключением пилотов самолетов, которые прибыли, развернулись и улетели, не покидая взлетно-посадочной полосы”.


Инспектор Джонс отдал честь и вышел.


Губернаторский "ягуар" стоял во дворе перед домом, и Оскар Стоун, шофер, полировал его. Паркер и остальные члены команды были за домом в поисках пропавшей пули.


“Оскар”?" Спросила Ханна. “Ты знаешь Мисси Колтрейн?”


“О да, сэр. Она прекрасная леди”.


“Ты знаешь, где она живет?”


“Да. Дом фламинго, вершина холма Спайгласс.”


Ханна посмотрела на его часы. Была половина двенадцатого, и стояла невыносимая жара. “Она будет дома в этот час?” Оскар выглядел озадаченным. “Конечно, сэр”.


“Отведи меня к ней, хорошо?”


"Ягуар" выехал из города, затем начал подниматься по нижним склонам холма Спайгласс, в шести милях к западу от Порт-Плезанса. Это была старая модель Mark IX, уже ставшая классической, выполненная по старинке, благоухающая ароматной кожей и полированным орехом. Ханна откинулась на спинку стула и наблюдала за проплывающим мимо пейзажем.


Низменный кустарник уступил место более зеленой растительности горных склонов, и они миновали небольшие участки кукурузы, манго и папайи. Деревянные лачуги стояли в стороне от дороги, перед ними были пыльные дворы, где скреблись куры. Маленькие смуглые дети услышали приближающуюся машину и выбежали на обочину, чтобы отчаянно помахать рукой. Ханна помахала в ответ.


Они миновали аккуратную белую детскую больницу, подаренную Маркусом Джонсоном. Ханна оглянулась и увидела Порт-Плезанс, спящий на жаре. Он мог разглядеть склад с красной крышей в доках и ледяной дом рядом с ним, где спал замерзший губернатор, покрытую песком площадь Парламента, шпиль англиканской церкви и крытую черепицей гостиницу "Квотер Дек". Дальше, на другой стороне города, мерцая в дымке, виднелась обнесенная стеной Резиденция правительства. С какой стати, подумал он, кому-то могло понадобиться стрелять в губернатора?


Они миновали аккуратное бунгало, которое когда-то принадлежало покойному мистеру Барни Клингеру, обогнули еще два поворота и оказались на вершине холма. Там стояла розовая вилла, Дом Фламинго.


Ханна потянула за цепочку звонка из кованого железа у двери, и где-то раздался тихий звон. Дверь открыла девочка-подросток, из-под простого хлопчатобумажного платья выглядывали голые черные ножки.


“Я бы хотела увидеть Мисси Колтрейн”, - сказала Ханна.


Она кивнула и впустила его, проводив в большую и просторную гостиную. Открытые двойные двери вели на балкон с захватывающим видом на остров и сверкающее синее море, которое простиралось до острова Андрос на Багамах, далеко за горизонтом.


В комнате было прохладно, несмотря на отсутствие кондиционера. Ханна заметила, что в нем вообще не было электричества. На низких столиках стояли три масляные лампы из полированной латуни. Прохладный ветерок доносился из открытых балконных дверей в открытые окна с другой стороны. Множество памятных вещей указывало на то, что это был дом пожилого человека. Ханна прогуливалась по комнате, пока он ждал.


На стене висели картины, их было множество, и все птицы Карибского моря были искусно нарисованы нежными акварелями. Единственным портретом, на котором не была изображена птица, был мужчина в полной белой форме губернатора британской колонии. Он стоял, оглядывая комнату, седовласый и с седыми усами, с загорелым, морщинистым и добрым лицом. Два ряда миниатюрных медалей покрывали левую часть груди его мундира. Ханна присмотрелась, чтобы увидеть маленькую этикетку под картиной маслом. Там говорилось: "СЭР РОБЕРТ КОЛТРЕЙН, К.Б.Э., губернатор ОСТРОВОВ БАРКЛИ, 1945-1953". Он держал свой белый шлем, украшенный белыми петушиными перьями, на сгибе правой руки; его левая рука покоилась на рукояти меча.


Ханна печально улыбнулась. “Мисси” Колтрейн, должно быть, на самом деле леди Колтрейн, вдова бывшего губернатора. Он двинулся дальше вдоль стены к витрине. За стеклом, приколотые к гессенской доске, были военные трофеи бывшего губернатора, собранные и выставленные его вдовой. Там была темно-фиолетовая лента Креста Виктории, высшей награды Британии за отвагу в полевых условиях, и дата ее вручения - 1917 год. По бокам от него были крест за выдающиеся заслуги и Военный крест. Другие предметы, которые воин носил с собой в своих кампаниях, были прикреплены к доске вокруг медалей.


“Он был очень храбрым человеком”, - произнес ясный голос позади него.


Ханна смущенно развернулась.


Она вошла тихо, резиновые шины ее инвалидной коляски не издавали ни звука на плитках. Она была маленькой и хрупкой, с шапкой блестящих белых кудрей и ярко-голубыми глазами.


Позади нее стоял слуга, который втолкнул ее сюда из сада, гигант внушающих благоговейный трепет размеров. Она повернулась к нему.


“Спасибо тебе, Огненный камень. Теперь со мной все будет в порядке ”.


Он кивнул и удалился. Она продвинулась на несколько футов дальше в комнату и жестом пригласила Ханну сесть. Она улыбнулась.


“Имя? Он был подкидышем, обнаруженным на мусорной свалке, в покрышке Firestone. Итак, вы, должно быть, старший детектив-суперинтендант Ханна из Скотленд-Ярда. Это очень высокое звание для этих бедных островов. Что я могу для тебя сделать?”


“Я должен извиниться за то, что назвал вас Мисси Колтрейн при вашей горничной”, - сказал он. “Никто не говорил мне, что вы леди Колтрейн”.


“Хватит”, - сказала она. “Здесь я просто Мисси. Они все называют меня так. Я предпочитаю, чтобы было так. От старых привычек трудно избавиться. Как вы можете заметить, я родился не в Британии, а в Южной Каролине ”.


“Ваш покойный муж”, — Ханна кивнула в сторону портрета, — “был здесь когда-то губернатором”.


“Да. Мы встретились на войне. Роберт прошел через Первую войну. Ему не нужно было возвращаться за второй дозой, но он вернулся. Он снова был ранен. Я была медсестрой. Мы полюбили друг друга, поженились в 1943 году, и у нас было десять славных лет, пока он не умер. Между нами было двадцать пять лет разницы в возрасте, но это ни черта не значило. После войны британское правительство назначило его здешним губернатором. После того, как он умер, я остался. Ему было всего пятьдесят шесть, когда он умер. Отсроченные военные раны”.


Ханна подсчитала. Сэр Роберт родился бы в 1897 году, получил бы свой Крест Виктории в двадцать. Ей было бы шестьдесят восемь, слишком молода для инвалидного кресла. Она, казалось, читала его мысли своими ярко-голубыми глазами.


“Я поскользнулась и упала”, - сказала она. “Десять лет назад. Сломал мне хребет. Но вы проехали четыре тысячи миль не для того, чтобы обсуждать старую женщину в инвалидном кресле. Чем я могу тебе помочь?”


Ханна объяснила.


“Дело в том, что я не могу уловить мотив. Тот, кто застрелил сэра Марстона, должно быть, ненавидел его достаточно, чтобы сделать это. Но среди этих островитян я не могу уловить мотив. Ты знаешь этих людей. Кому могло понадобиться это делать и почему?”


Леди Колтрейн подкатила себя к открытому окну и некоторое время смотрела наружу.


“Мистер Ханна, вы правы. Я действительно знаю этих людей. Я живу здесь сорок пять лет. Я люблю эти острова, и я люблю их людей. Надеюсь, я могу думать, что они любят меня ”.


Она обернулась и пристально посмотрела на него. “В мировой схеме вещей эти острова ничего не значат. И все же эти люди, похоже, обнаружили нечто, что ускользало от внешнего мира. Они узнали, как быть счастливыми. Именно такой — не богатый, не могущественный, но счастливый.


“Теперь Лондон хочет, чтобы у нас была независимость. И появились два кандидата, борющихся за власть: мистер Джонсон, который очень богат и пожертвовал большие суммы островам, по каким бы то ни было мотивам; и мистер Ливингстон, социалист, который хочет национализировать все и разделить это между бедными. Конечно, очень благородно. Мистер Джонсон с его планами развития и процветания и мистер Ливингстон с его планами равенства — я знаю их обоих. Знал их, когда они были мальчиками. Знал их, когда они ушли подростками, чтобы продолжить карьеру в другом месте. И теперь они вернулись ”.


“Вы подозреваете кого-нибудь из них?” - спросила Ханна.


“Мистер Ханна, это люди, которых они привели с собой. Посмотри на мужчин, которые их окружают. Это жестокие люди, мистер Ханна. Островитяне знают это. Были угрозы, избиения. Возможно, вам стоит взглянуть на окружение этих двух мужчин, мистер Ханна.”


На обратном пути вниз с горы Десмонд Ханна обдумывал это. Нарушение контракта? Убийство сэра Марстона имело все признаки одного. После обеда он подумал, что поговорит с двумя кандидатами и посмотрит на их окружение.


Когда Ханна вернулась в гостиную в Доме правительства, пухлый англичанин с несколькими подбородками над клерикальным воротничком вскочил со стула. Паркер был с ним.


“А, шеф, это преподобный Саймон Принс, местный англиканский викарий. У него есть для нас кое-какая интересная информация ”.


Ханне стало интересно, откуда Паркер взял слово "Шеф". Он ненавидел это. Сэр прекрасно подошел бы. Десмонд, позже —намного позже. Может быть.


“Есть успехи со второй пулей?”


“Э-э, нет — пока нет”.


“Лучше покончить с этим”, - сказала Ханна. Паркер исчез через французские окна. Ханна закрыла их.


“Ну что ж, мистер Принс. Что бы ты хотел мне сказать?”


“Это Айва”, - сказал викарий. “Айва. Все это очень печально”.


“Это действительно так. Особенно для губернатора ”.


“О, ах, да. Я имел в виду действительно—хорошо... я пришел к вам с информацией об одном человеке из клана. Я не знаю, должен ли я, но я чувствовал, что это может быть уместно ”.


“Почему бы тебе не позволить мне самой судить об этом?” - мягко предложила Ханна.


Преподобный успокоился и сел.


“Все это произошло в прошлую пятницу”, - сказал он. Он рассказал историю делегации из Комитета по делам неравнодушных граждан и их отпора со стороны губернатора. Когда он закончил, Ханна нахмурилась.


“Что именно сказал преподобный Дрейк?” - спросил он.


“Он сказал, ” повторил Куинс, - “Мы должны избавиться от этого губернатора и найти себе нового”.


Ханна поднялась. “Большое вам спасибо, мистер Куинс. Могу я предложить вам больше не говорить об этом, а оставить это со мной?”


После того, как благодарный викарий удалился, Ханна обдумала это. Ему не особенно нравились подсадные утки, но теперь ему придется также проверить огнедышащего баптиста Уолтера Дрейка.


В этот момент появился Джефферсон с подносом холодных хвостов омара в майонезе. Ханна вздохнула. Была некоторая компенсация за то, что меня отправили за четыре тысячи миль от дома. И если Министерство иностранных дел платило... Он налил себе бокал охлажденного шабли и начал.


Во время обеда Ханны старший инспектор Джонс вернулся из аэропорта. “Никто не покидал остров, ” сказал он Ханне, “ по крайней мере, за последние сорок часов”.


“Во всяком случае, не юридически”, - сказала Ханна. “Теперь, еще одна рутинная работа, мистер Джонс. Вы ведете реестр огнестрельного оружия?”


“Конечно”.


“Прекрасно. Не могли бы вы проверить это для меня и навестить всех, у кого есть огнестрельное оружие, зарегистрированное на островах? Мы ищем крупнокалиберный пистолет. Особенно пистолет, который невозможно изготовить, или тот, который был недавно вычищен и блестит свежим маслом ”.


“Свежее масло?”


“После того, как меня уволили”, - сказала Ханна.


“Ах, да, конечно”.


“И последнее, старший инспектор. Есть ли у преподобного Дрейка зарегистрированное огнестрельное оружие?”


“Нет. В этом я уверен”.


Когда он ушел, Ханна попросила о встрече с лейтенантом Хаверстоком. “У вас случайно нет служебного револьвера или автоматического?” - спросил он.


“О, я говорю, посмотри сюда. Вы же на самом деле не думаете ... ” возразил молодой субалтерн.


“Мне пришло в голову, что это могло быть украдено или незаконно присвоено и заменено”.


“Ах, да. Понимаю твою точку зрения, старина. На самом деле, нет. Никакого оружия. Никогда не приводил ни одного на остров. Но у меня есть церемониальный меч.”


“Если бы сэра Марстона ударили ножом, я могла бы подумать о вашем аресте”, - мягко сказала Ханна. “В Доме правительства вообще есть оружие?”


“Нет, насколько мне известно, нет. В любом случае, убийца пришел извне, не так ли? Через садовую стену?”


С первыми лучами солнца Ханна осмотрела выломанный замок на стальных воротах в садовой стене. Судя по углам двух сломанных засовов и оторванной планке большого висячего замка, возникал небольшой вопрос, что кто-то использовал длинный и очень прочный лом, чтобы заставить старую сталь вот так щелкнуть. Но Ханне также пришло в голову, что щелчок замка мог быть уловкой. Это могло быть сделано часами или даже парой дней раньше. Никто никогда не проверял ворота; они считались прочными, покрытыми ржавчиной.


Убийца мог заранее сорвать замок и оставить ворота в закрытом положении, затем пройти через дом, чтобы убить губернатора, и после этого вернуться в дом. Что было нужно Ханне, так это вторая пуля, надеюсь, целая, и пистолет, из которого она была выпущена. Он посмотрел на сверкающее синее море. Если бы это было там, внизу, он бы никогда этого не нашел.


Он встал, вытер губы и вышел, чтобы найти Оскара и Ягуар. Пришло время ему поговорить с преподобным Дрейком.


Сэм Маккриди тоже сидел за ланчем. Когда он вошел в обеденный зал с открытой верандой на Квартердеке, все столики были заняты. На площади мужчины в ярких пляжных рубашках и широких темных очках устанавливали грузовик с платформой, украшенный флагами и расклеенный плакатами Маркуса Джонсона. Великий человек должен был выступить в три.


Сэм оглядел террасу и увидел единственный свободный стул. Это было за столом, который занимал еще один ланчер.


“У нас сегодня немного многолюдно. Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?” - спросил он.


Эдди Фаваро махнул в сторону кресла. “Нет проблем”.


“Вы пришли порыбачить?” - спросил Маккриди, изучая краткое меню.


“Ага”.


“Странно”, - сказал Маккриди, заказав Севиче, блюдо из сырой рыбы, маринованной в соке свежего лайма. “Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что ты полицейский”.


Он не упомянул о долгосрочном расследовании, которое он провел предыдущим вечером после изучения Фаваро в баре — о звонке другу в офисе ФБР в Майами — или об ответе, который он получил этим утром.


Фаваро отставил свое пиво и уставился на него. “Кто ты, черт возьми, такой?” - спросил он. “Британский Бобби?”


Маккриди осуждающе махнул рукой. “О нет, ничего столь гламурного. Просто государственный служащий, пытающийся провести спокойный отпуск за рабочим столом ”.


“Так что там насчет того, что я полицейский?”


“Инстинкт. Ты ведешь себя как полицейский. Не могли бы вы рассказать мне, почему вы на самом деле здесь?”


“Какого черта я должен?”


“Потому что, - мягко предположил Маккриди, - вы прибыли как раз перед тем, как был застрелен губернатор. И из-за этого.”


Он протянул Фаваро лист бумаги. Это было на почтовом листе, озаглавленном "Министерство иностранных дел". В нем было объявлено, что мистер Фрэнк Диллон является должностным лицом этого ведомства, и он просил “тех, кого это может касаться”, быть как можно более полезными.


Фаваро вернул его и все обдумал. Лейтенант Бродерик ясно дал понять, что, как только он въехал на британскую территорию, он был предоставлен сам себе.


“Официально я в отпуске”, - начал Фаваро. “Нет, я не ловлю рыбу. Неофициально я пытаюсь выяснить, почему мой напарник был убит на прошлой неделе и кем.”


“Расскажи мне об этом”, - предложил Маккриди. “Возможно, я смогу помочь”.


Фаваро рассказал ему, как умер Хулио Гомес. Англичанин жевал сырую рыбу и слушал.


“Я думаю, он, возможно, видел человека на Саншайн, и его самого видели. Человек, которого мы знали в Метро-Дейд как Франсиско Мендеса, он же Скорпион.”


Восемью годами ранее в Южной Флориде, особенно в районе Метро-Дейд, начались войны за контроль над наркотиками. До этого колумбийцы поставляли кокаин в этот район, но его распространяли кубинские банды. Затем колумбийцы решили, что могут избавиться от кубинских посредников и продавать напрямую пользователям. Они начали вторгаться на территорию кубинцев. Кубинцы отреагировали, и вспыхнули войны за территорию. С тех пор убийства продолжались.


Летом 1984 года мотоциклист в красно-белой коже верхом на Kawasaki остановился у винного магазина в центре торгового центра Dadeland, достал из сумки карабин-пулемет Uzi и спокойно разрядил всю обойму в переполненный магазин. Три человека погибли, четырнадцать были ранены.


Обычно убийца скрылся бы, но молодой полицейский на мотоцикле выписывал штраф за парковку в двухстах ярдах от нас. Когда убийца бросил свой пустой "Узи" и умчался, полицейский бросился в погоню, передавая описание и направление, в котором он двигался. На полпути по Норт-Кендалл-драйв мужчина на "Кавасаки" сбросил скорость, остановился, достал из-за пазухи девятимиллиметровый автоматический пистолет "Зиг-Зауэр", прицелился и выстрелил встречному полицейскому в грудь. Когда молодой полицейский перевернулся, убийца уехал на максимальной скорости, по словам свидетелей, которые дали хорошее описание мотоцикла и кожаной одежды. Шлем скрывал его лицо.


Хотя Баптистская больница находилась всего в четырех кварталах отсюда, и полицейского срочно отправили в отделение интенсивной терапии, он умер до наступления утра. Ему было двадцать три, и он оставил вдову и маленькую дочь.


Его радиовызовы предупредили две патрульные машины, которые приближались к району. Через милю по дороге один из них увидел мчащегося мотоциклиста и заставил его войти в поворот так резко, что тот упал. Прежде чем он смог подняться, он был под арестом.


Внешне мужчина выглядел латиноамериканцем. Дело было передано Гомесу и Фаваро. Четыре дня и ночи они сидели напротив убийцы, пытаясь вытянуть из него хоть слово. Он ничего не сказал, абсолютно ничего, ни по-испански, ни по-английски. На его руках не было следов порошка, поскольку он был в перчатках. Но перчатки исчезли, и, несмотря на то, что полиция обыскала все мусорные баки в округе, они так и не были обнаружены. Они посчитали, что убийца бросил их на заднее сиденье проезжавшего автомобиля с откидным верхом. Публичные обращения выявили Sig Sauer, брошенный в соседний сад. Это был пистолет, из которого был убит полицейский, но на нем не было отпечатков пальцев.


Гомес считал, что убийца был колумбийцем — в винном магазине хранился кубинский кокаин. Через четыре дня он и Фаваро дали подозреваемому прозвище Скорпион.


На четвертый день появился очень дорогой адвокат. Он предъявил мексиканский паспорт на имя Франсиско Мендеса. Он был новым и действительным, но на нем не было штампов о въезде в США. Адвокат признал, что его клиент может быть нелегальным иммигрантом, и попросил внести залог. Полиция воспротивилась этому.


Перед судьей, известным либералом, адвокат возразил, что полиция задержала всего лишь человека в красно-белой коже на "Кавасаки", а не того человека на "Кавасаки", который убил полицейского и других.


“Этот мудак судья освободил под залог”, - сказал Фаваро сейчас Маккриди. “Полмиллиона долларов. В течение двадцати четырех часов Скорпион исчез. Поручитель с ухмылкой передал полмиллиона. Куриный корм.”


“И вы верите ...?” - спросил Маккриди.


“Он был не просто мулом. Он был одним из их главных инициаторов, иначе они никогда бы не пошли на такие неприятности и расходы, чтобы вытащить его. Я думаю, Хулио видел его здесь, возможно, даже нашел, где он жил. Он досрочно покинул свой отпуск на рыбалке, чтобы попытаться вернуться, чтобы дядя Сэм подал апелляцию на экстрадицию от британцев ”.


“Который мы бы предоставили”, - сказал Маккриди. “Я думаю, мы должны проинформировать человека из Скотленд-Ярда. В конце концов, губернатора застрелили четыре дня спустя. Даже если окажется, что два дела не связаны, подозрений достаточно, чтобы прочесать остров в его поисках. Это маленькое место”.


“А если его найдут? Какое преступление он совершил на британской территории?” - Спросил Фаваро.


“Что ж, ” сказал Маккриди, “ для начала вы могли бы точно установить его личность. Это может представлять собой обвинение в задержании. Старший детектив-суперинтендант Ханна, может быть, и из другого подразделения, но никому не нравятся убийцы полицейских. И если он предъявит действительный паспорт, я, как сотрудник Министерства иностранных дел, могу объявить его подделкой. Это влечет за собой второе обвинение в задержании ”.


Фаваро ухмыльнулся и протянул руку. “Фрэнк Диллон, мне это нравится. Давайте встретимся с вашим человеком из Скотленд-Ярда ”.


Ханна вышла из "Ягуара" и направилась к открытым дверям баптистской часовни, построенной из досок. Изнутри доносились звуки песни. Он вошел в двери и приучил глаза к слабому освещению внутри. Ведущим пением был глубокий бас преподобного Дрейка.


Скала веков, расколотая для меня...


Музыкального сопровождения не было, просто обычная песня. Баптистский служитель покинул свою кафедру и расхаживал взад и вперед по проходу, его руки размахивали, как большие черные паруса ветряной мельницы, когда он призывал свою паству воздавать хвалу.


Позволь мне спрятаться в тебе.


Пусть вода и кровь...


Он заметил Ханну в дверном проеме, перестал петь и замахал руками, призывая к тишине. Дрожащие голоса затихли вдали.


“Братья и сестры!” - взревел священник. “Сегодня нам действительно выпала честь. К нам присоединился мистер Ханна, человек из Скотленд-Ярда!”


Прихожане повернулись на своих скамьях и уставились на мужчину в дверях. Большинство из них были пожилыми мужчинами и женщинами, с редкими молодыми матронами и стайкой маленьких детей с огромными, как блюдца, глазами.


“Присоединяйся к нам, брат! Пойте с нами! Освободите место для мистера Ханны ”.


Рядом с ним крупная матрона в платье с цветочным принтом широко улыбнулась Ханне и подошла, протягивая ему свой сборник гимнов. Ханна нуждалась в этом. Он забыл слова, это было так давно. Вместе они закончили зажигательный гимн. Когда служба закончилась, прихожане потянулись к выходу, каждого члена церкви у дверей приветствовал вспотевший Дрейк.


Когда ушел последний посетитель, Дрейк поманил Ханну следовать за ним в его ризницу, небольшую комнату, примыкающую к боковой стене церкви.


“Я не могу предложить вам пива, мистер Ханна. Но я был бы рад, если бы вы разделили мой холодный лимонад ”.


Он достал его из термоса и налил в два стакана. Оно пахло лаймом и было восхитительным.


“И что я могу сделать для человека из Скотленд-Ярда?” - спросил пастор.


“Скажи мне, где ты был в пять часов вечера во вторник”.


“Проводите практику рождественского богослужения здесь, перед пятьюдесятью хорошими людьми”, - сказал преподобный Дрейк. “Почему?”


Ханна передала ему его замечание, сделанное в предыдущую пятницу утром на ступеньках Дома правительства. Дрейк улыбнулся Ханне. Детектив не был маленьким человеком, но проповедник был выше его на два дюйма.


“Ах, вы разговаривали с мистером Куинсом”. Он произнес это имя так, словно пососал сырой лайм.


“Я этого не говорила”, - сказала Ханна.


“Тебе не нужно было. Да, я произнес эти слова. Вы думаете, я убил губернатора Моберли? Нет, сэр, я человек мира. Я не использую оружие. Я не забираю жизнь”.


“Тогда что вы имели в виду, мистер Дрейк?”


“Я имел в виду, что не верил, что губернатор передаст нашу петицию в Лондон. Я имел в виду, что мы должны объединить наши скудные средства и послать одного человека в Лондон просить назначить нового губернатора, такого, который понял бы нас и предложил то, о чем мы просим ”.


“Который из них?”


“Референдум, мистер Ханна. Здесь происходит что-то плохое. Среди нас появились чужаки, амбициозные люди, которые хотят управлять нашими делами. Мы счастливы такими, какие мы есть. Не богатый, но довольный. Если бы у нас был референдум, подавляющее большинство проголосовало бы за то, чтобы остаться британцами. Неужели это так неправильно?”


“Не в моей книге”, - призналась Ханна, - “но я не определяю политику”.


“Губернатор тоже не знал. Но он проводил бы политику ради своей карьеры, даже если бы знал, что это неправильно ”.


“У него не было выбора”, - сказала Ханна. “Он выполнял его приказы”.


Дрейк кивнул в свой лимонад. “Это то, что сказали люди, которые вбивали гвозди во Христа, мистер Ханна”.


Ханна не хотела быть втянутой в политику или теологию. Ему нужно было раскрыть убийство. “Вам не понравился сэр Марс тон, не так ли?”


“Нет, прости меня, Боже”.


“Есть какая-нибудь причина, помимо его обязанностей здесь?”


“Он был лицемером и прелюбодеем. Но я не убивал его. Господь дает, и Господь же забирает, мистер Ханна. Господь видит все. Во вторник вечером Господь призвал сэра Марстона Моберли.”


“Господь редко использует крупнокалиберный пистолет”, - предположила Ханна. На мгновение ему показалось, что он увидел намек на признательность во взгляде Дрейка. “Ты сказал ‘прелюбодей’. Что это значило?”


Преподобный Дрейк пристально посмотрел на него. “Ты не знаешь?”


“Нет”.


“Миртл, пропавшая секретарша. Ты ее не видел?”


“Нет”.


“Она большая девочка, крепкая, похотливая”.


“Без сомнения. Она уехала со своими родителями в Тортолу, ” сказала Ханна.


“Нет, ” мягко сказал Дрейк, “ она в больнице общего профиля Антигуа, вынашивает ребенка”.


О боже, подумала Ханна. Он только когда-либо слышал, чтобы к ней обращались по имени. Он не видел ее фотографии. Белые родители тоже живут на Тортоле.


“Это она ... как бы это сказать...?”


“Черный?” - прогремел Дрейк. “Да, конечно, она черная. Большая, прыгающая чернокожая девушка. То, как они нравились сэру Марстону.”


И леди Моберли знала, подумала Ханна. Бедная истощенная леди Моберли, доведенная до пьянства всеми этими годами в тропиках и всеми этими местными девушками. Она смирилась, без сомнения. Или, возможно, она не была. Возможно, она зашла слишком далеко, только в этот раз.


“В твоем акценте есть намек на американский”, - сказала Ханна, когда он уходил. “Можете ли вы сказать мне, почему?”


“В Америке много баптистских теологических школ”, - ответил преподобный Дрейк. “Я учился там для служения”.


Ханна поехала обратно в Дом правительства. По дороге он просмотрел список возможных подозреваемых.


Лейтенант Джереми Хаверсток, несомненно, знал, как обращаться с оружием, если бы смог раздобыть его, но у него не было явного мотива. Если только это не он был отцом ребенка Миртл, и губернатор не пригрозил сломать его карьеру.


Леди Моберли зашла слишком далеко. У нее было много мотивов, но ей понадобился бы сообщник, чтобы сорвать этот стальной замок. Если только это не могло быть сделано с помощью цепи позади "Лендровера".


Преподобный Дрейк, несмотря на его заверения в том, что он мирный человек. Даже мирных людей можно завести слишком далеко.


Он вспомнил совет леди Колтрейн присмотреться к окружению двух кандидатов на выборах. Да, он сделал бы это, внимательно посмотрите на этих помощников на выборах. Но какой там был мотив? Сэр Марстон играл за них в их игру, способствуя обретению островами независимости, назначив одного из них новым премьер-министром. Если только одна из групп не думала, что он благоволит другой.


Когда он вернулся в Дом правительства, его ждал поток новостей.


Старший инспектор Джонс проверил свой реестр огнестрельного оружия. На острове было всего шесть исправных пушек. Три принадлежали экспатриантам — джентльменам в отставке, двум британцам и одному канадцу. Это были двенадцатизарядные дробовики, используемые для стрельбы по глиняным голубям. Четвертым было ружье, принадлежавшее шкиперу-рыболову Джимми Доббсу, предназначенное для стрельбы по акулам, если когда-нибудь монстр нападет на его лодку. Пятым пистолетом был презентационный пистолет, ни разу не стрелявший, принадлежавший другому экспатрианту, американцу, который поселился на Саншайн. Пистолет все еще был в футляре со стеклянной крышкой, его пломба не была сломана. А шестой пистолет принадлежал самому Джонсу и хранился под замком в полицейском участке.


“Черт”, - фыркнула Ханна. Какой бы пистолет ни был использован, он хранился незаконно.


Детектив Паркер, со своей стороны, получил отчет о саде. Его обыскали из конца в конец и сверху донизу. Второй пули не было. Либо он отскочил от кости в теле губернатора, вылетел под другим углом и перелетел через садовую стену, чтобы потеряться навсегда; или, что более вероятно, он все еще был в теле.


Баннистер получил новости из Нассау. Самолет приземлится в четыре, через час, чтобы доставить тело на Багамы для вскрытия. Доктор Уэст должен был приземлиться через несколько минут, и он будет ждать, чтобы отвезти своего подопечного в морг в Нассау.


И там были двое мужчин, ожидавших встречи с Ханной в гостиной.


Ханна отдала приказ подготовить фургон, чтобы доставить тело на взлетно-посадочную полосу в четыре. Баннистер, который должен был вернуться в Высшую комиссию вместе с телом, ушел с инспектором Джонсом, чтобы проконтролировать приготовления. Затем Ханна отправилась знакомиться со своими новыми гостями.


Мужчина по имени Фрэнк Диллон представился и рассказал о своем случайном отпуске на острове и столь же случайной встрече за обедом с американцем. Он достал свое рекомендательное письмо, и Ханна изучила его без особого удовольствия. Баннистер из официальной Верховной комиссии в Нассау - это одно; лондонский чиновник, который случайно решил отдохнуть от всего в разгар охоты за убийцей, был так же вероятен, как тигр-вегетарианец. Затем он встретил американца, который признался, что он еще один детектив.


Однако отношение Ханны изменилось, когда Диллон рассказал историю Фаваро.


“У вас есть фотография этого человека, Мендеса?” - спросил он наконец.


“Нет, не со мной”.


“Можно ли получить одно из полицейских досье в Майами?”


“Да, сэр. Я мог бы передать это по телеграфу вашим людям в Нассау ”.


“Ты сделаешь это”, - сказала Ханна. Он взглянул на свои часы. “Я прикажу просмотреть все паспортные данные, сделанные за последние три месяца. Посмотрите, есть ли на острове имя Мендес или любое другое испаноязычное имя. Теперь, вы должны извинить меня — я должен проводить тело на самолет в Нассау ”.


“Вы случайно не думаете поговорить с кандидатами?” - спросил Маккриди, когда они уходили.


“Да”, - сказала Ханна, - “первым делом с утра. Пока я жду, когда придет отчет о вскрытии.”


“Вы не возражаете, если я пойду с вами?” - спросил Маккриди. “Я обещаю ничего не говорить. Но, в конце концов, они оба ... политические, не так ли?”


“Хорошо”, - неохотно сказала Ханна. Он задавался вопросом, на кого на самом деле работал этот Фрэнк Диллон.


По дороге на взлетно-посадочную полосу Ханна заметила, что первые из его плакатов были прикреплены к местам на стенах, где для них можно было найти место между плакатами от имени двух кандидатов. На портвейн Плезанс было наклеено столько бумаги, что все вокруг было залеплено ею.


Официальные плакаты, подготовленные местной типографией под эгидой инспектора Джонса и оплаченные из средств Дома правительства, предлагали вознаграждение в размере тысячи долларов США любому, кто сообщит, что видел кого-то в переулке за стеной сада Дома правительства примерно в пять часов вечера во вторник.


Тысяча американских долларов была ошеломляющей суммой для простых людей Порт-Плезанса. Это должно вывести кого—то наружу - кого-то, кто что-то видел, или какого-то человека. И в Sunshine все знали всех.


На взлетно-посадочной полосе Ханна проследила за погрузкой тела в сопровождении Баннистера и четырех человек из багамской судебной бригады. Баннистер проследит, чтобы весь объем их соскобов и образцов был отправлен вечерним рейсом в Лондон, чтобы на рассвете их забрала патрульная машина Скотленд-Ярда и доставила в лабораторию судебной экспертизы Министерства внутренних дел в Ламбете. Он почти не надеялся, что это что-то даст; это была вторая пуля, которую он искал, и доктор Уэст достанет ее для него, когда той ночью вскроет тело в Нассау.


Из-за того, что он был на взлетно-посадочной полосе, Ханна пропустила митинг Джонсона на Парламентской площади в тот день. То же самое сделала пресса, которая, освещая начало митинга, увидела проезжающую мимо полицейскую колонну и последовала за ней к взлетно-посадочной полосе.


Маккриди не пропустил митинг. В то время он находился на веранде отеля Quarter Deck.


Беспорядочная толпа численностью около двухсот человек собралась послушать, как к ним обращается их филантропический благодетель. Маккриди заметил полдюжины мужчин в ярких пляжных рубашках и темных очках, смешавшихся с толпой, раздававших маленькие кусочки бумаги и флажки на палках. Флаги были в сине-белых цветах кандидата. Кусочки бумаги были долларовыми купюрами.


Ровно в десять минут четвертого белый "Форд Фэрлейн" — безусловно, самый большой автомобиль на острове — въехал на площадь и направился к трибуне для выступлений. Мистер Маркус Джонсон выскочил и поднялся по ступенькам. Он поднял руки в боксерском победном салюте. Во главе с теми, кто был в ярких рубашках, раздались аплодисменты. Развевалось несколько флагов. Через несколько минут Маркус Джонсон приступил к своей речи.


“И я обещаю вам, друзья мои, и вы все мои друзья”, — на бронзовом лице сверкнула улыбка для чистки зубов, — “когда мы, наконец, будем свободны, на эти острова придет волна процветания. Будет работа — в отелях, в новой пристани для яхт, в барах и кафе, в новых отраслях промышленности по переработке морской рыбы для продажи на материке — из всего этого будет вытекать процветание. И деньги потекут в ваши карманы, друзья мои, а не в руки людей далеко отсюда, в Лондоне...


Он использовал мегафон, чтобы связаться со всеми на площади. Прерывание исходило от человека, которому не нужен был мегафон. Глубокий бас донесся с другой стороны площади, но он перекрыл голос политика.


“Джонсон!” - взревел Уолтер Дрейк. “Мы не хотим, чтобы ты был здесь! Почему бы тебе не вернуться туда, откуда ты пришел, и не забрать свои ярды с собой?”


Внезапно наступила тишина. Ошеломленная толпа ждала, когда упадет небо. Никто никогда раньше не прерывал Маркуса Джонсона.


Но небо не рухнуло. Не говоря ни слова, Джонсон отложил мегафон и запрыгнул в свою машину. По его слову машина умчалась, преследуемая второй машиной с его группой помощников.


“Кто это?” Маккриди спросил официанта на веранде.


“Преподобный Дрейк, сэр”, - сказал официант. Он казался охваченным благоговением, даже скорее испуганным.


Маккриди был задумчив. Он где-то раньше слышал подобный голос и попытался вспомнить, где. Затем он поместил это; во время своей национальной службы тридцатью годами ранее, в Кэттерик Кэмп в Йоркшире. На плацу. Он пошел в свою комнату и сделал безопасный звонок в Майами.


Преподобный Уолтер Дрейк принял свое избиение молча. Их было четверо, и они пришли за ним в ту ночь, когда он вышел из своей церкви и шел домой. Они использовали бейсбольные биты и свои ноги. Они сильно бьют, обрушивая деревянные шесты на человека, лежащего на земле. Когда они закончили, они оставили его. Он мог быть мертв. Они бы не возражали. Но он им не был.


Полчаса спустя он пришел в сознание и дополз до ближайшего дома. Напуганная семья позвонила доктору Карактакусу Джонсу, который привез проповедника в свою клинику на ручной тележке и провел остаток ночи, подлатывая его.


Десмонду Ханне позвонили в тот вечер во время ужина. Ему пришлось покинуть отель, чтобы пойти в Дом правительства, чтобы забрать это. Это было от доктора Уэста из Нассау.


“Послушайте, я знаю, что они должны быть законсервированы, ” сказал судебный патологоанатом, “ но этот похож на кусок дерева. Намертво замороженный.”


“Местные сделали все, что могли”, - сказала Ханна.


“Я тоже”, - сказал доктор. “Но мне понадобится двадцать четыре часа, чтобы разморозить эту гадость”.


“Как можно быстрее, пожалуйста”, - сказала Ханна. “Мне нужна эта проклятая пуля”.


## Глава 4


Главный суперинтендант детектив Ханна решила сначала допросить мистера Горацио Ливингстона. Он позвонил ему в его дом в трущобах сразу после восхода солнца, и политик подошел к телефону через несколько минут. Да, он был бы рад принять человека из Скотленд-Ярда в течение часа.


Оскар вел "Ягуар", рядом с ним был детектив Паркер. Ханна сидела сзади с Диллоном из Министерства иностранных дел. Их маршрут не проходил через центр Порт-Плезанса, поскольку Трущобный квартал находился в трех милях вниз по побережью, на той же стороне столицы, что и Дом правительства.


“Есть какой-нибудь прогресс в ваших расследованиях, мистер Ханна, или это непрофессиональный вопрос?” Вежливо спросил Диллон.


Ханне никогда не нравилось обсуждать состояние расследования с кем-либо, кроме коллег. Тем не менее, этот Диллон, очевидно, был из Министерства иностранных дел.


“Губернатор был убит единственным выстрелом в сердце из крупнокалиберного пистолета”, - сказал он. “Кажется, было произведено два выстрела. Один промахнулся и попал в стену позади него. Я извлек пулю и отправил ее в Лондон ”.


“Сильно искаженный?” - спросил Диллон.


“Боюсь, что да. Вторая пуля, похоже, застряла в теле. Я буду знать больше, когда получу результаты вскрытия из Нассау сегодня вечером ”.


“А убийца?”


“Кажется, вошел через калитку в стене сада, с которой были сорваны замки. Выстрелил примерно с расстояния десяти футов, затем отступил. Очевидно.”


“По-видимому?”


Ханна объяснил свою идею о том, что оторванный замок мог быть уловкой, чтобы отвлечь внимание от убийцы, пришедшего из самого дома.


Диллон был в восторге. “Я бы никогда об этом не подумал”, - сказал он.


Машина въехала в трущобы. Как следует из названия, это была деревня, состоящая из домов, построенных из деревянных досок и кровли из оцинкованной жести, с примерно пятью тысячами жителей.


Маленькие магазинчики, торгующие разнообразными овощами и футболками, боролись за место с домами и барами. Это явно была территория Ливингстона — здесь не было видно постеров Маркуса Джонсона, но постеры Ливингстона были повсюду.


В центре трущобного квартала, куда вела его самая широкая (и единственная) улица, стоял огороженный стеной комплекс. Стены были из коралловых блоков, а единственные ворота были достаточно широкими, чтобы в них могла проехать машина. За стенами виднелась крыша дома, единственного двухэтажного сооружения в Трущобном квартале. Ханна знала о слухах, что мистер Ливингстон владел многими барами в виллидж и брал дань с тех, у кого ее не было.


Ягуар остановился у ворот, и Стоун протрубил в рог. По всей улице жители Барклайана стояли и глазели на сверкающий лимузин с развевающимся на переднем правом крыле вымпелом. Машина губернатора никогда раньше не бывала в Трущобах.


Маленькое окошко в воротах открылось, глаз осмотрел машину, и ворота распахнулись. "Ягуар" въехал на пыльный двор и остановился у веранды дома. Двое мужчин были во дворе, один у ворот, а другой ждал на веранде. Оба были одеты в одинаковые бледно-серые костюмы сафари. Третий мужчина в похожей одежде стоял у окна верхнего этажа. Когда машина остановилась, он вышел.


Ханну, Паркера и Диллона провели в главную гостиную, обставленную дешево, но функционально, и через несколько секунд появился Горацио Ливингстон. Он был крупным толстяком, и его скуластое лицо расплывалось в улыбке. Он излучал дружелюбие.


“Джентльмены, джентльмены, какая честь. Пожалуйста, садитесь”.


Он жестом попросил кофе и уселся в большое кресло. Его маленькие глазки-пуговки перебегали с одного на другое из трех белых лиц перед ним. Двое других мужчин вошли в комнату и сели позади кандидата. Ливингстон указал на них.


“Двое моих коллег - мистер Смит и мистер Браун”.


Двое склонили головы, но ничего не сказали.


“Итак, мистер Ханна, что я могу для вас сделать?”


“Да будет вам известно, сэр, что я здесь для расследования убийства четыре дня назад губернатора сэра Марстона Моберли”.


Улыбка Ливингстона погасла, и он покачал головой. “Ужасная вещь”, - пророкотал он. “Мы все были глубоко потрясены. Прекрасный, прекрасный человек”.


“Боюсь, я должен спросить вас, что вы делали и где были в пять часов вечера во вторник вечером”.


“Я был здесь, мистер Ханна, здесь, среди моих друзей, которые могут поручиться за меня. Я работал над речью для Ассоциации мелких фермеров на следующий день.”


“А ваши сообщники, они были здесь? Все здесь?”


“Каждый из них. Это было ближе к закату. Мы все удалились на день. Здесь, внутри комплекса.”


“Ваши партнеры - они барклайцы?” - спросил Диллон.


Ханна бросила на него раздраженный взгляд; мужчина обещал ничего не говорить.


Ливингстон просиял. “Ах, нет, боюсь, что нет. У меня и моих коллег из Barclayans так мало опыта в организации избирательной кампании, что я почувствовал, что мне нужна некоторая административная помощь ”. Он сделал жест и снова просиял, разумный человек среди разумных людей. “Подготовка речей, плакатов, брошюр, публичных собраний. Мои партнеры с Багамских островов. Вы хотите увидеть их паспорта? Все они были осмотрены, когда прибыли ”.


Ханна отмахнулась от необходимости. Позади мистера Ливингстона мистер Браун закурил большую сигару.


“У вас есть какие-нибудь предположения, мистер Ливингстон, кто мог убить губернатора?” - спросила Ханна.


Улыбка толстяка снова погасла, и он принял крайне серьезный вид. “Мистер Ханна, губернатор помогал всем нам на пути к нашей независимости, к нашей окончательной свободе от Британской империи. Согласно политике Лондона. Ни у меня, ни у кого-либо из моих партнеров не было ни малейшего мотива желать причинить ему вред ”.


Позади него мистер Браун отвел свою сигару в сторону и сильно удлиненным ногтем мизинца стряхнул на дюйм пепел с кончика, так что пепел упал на пол. Тлеющий уголек так и не коснулся плоти его пальца.


Маккриди знал, что где-то раньше видел этот жест. “Будете ли вы проводить какие-либо публичные собрания сегодня?” тихо спросил он.


Маленькие черные глазки Ливингстона переключились на него. “Да, в двенадцать я обращаюсь к своим братьям и сестрам из рыбацкой общины в доках”, - сказал он.


“Вчера были беспорядки, когда мистер Джонсон обратился к людям на Парламентской площади”, - сказал Диллон.


Ливингстон не выказал никакого удовольствия от срыва встречи своего соперника. “Один хеклер”, - огрызнулся он.


“Перебранка также является частью демократического процесса”, - заметил Диллон.


Ливингстон уставился на него, на этот раз без всякого выражения. За морщинами на щеках скрывался гнев. Маккриди понял, что видел это выражение раньше; на лице Иди Амина из Уганды, когда ему противоречили.


Ханна сердито посмотрела на Диллона и Роуз. “Я больше не буду отнимать у вас время, мистер Ливингстон”, - сказал он.


Политик, снова излучая веселье, проводил их до двери. Еще двое в серых костюмах сафари проводили их до выхода из помещения. Разные мужчины. Значит, их было семеро, включая того, что у окна наверху. Все были чистокровными негроидами, за исключением мистера Брауна, который был намного бледнее, квадруна, единственного, кто осмеливался курить без спроса, человека, отвечавшего за остальных шестерых.


“Я была бы благодарна, ” сказала Ханна в машине, “ если бы вы предоставили задавать вопросы мне”.


“Извини”, - сказал Диллон. “Странный человек, тебе не показалось? Интересно, где он провел годы между отъездом отсюда подростком и возвращением шесть месяцев назад.”


“Без понятия”, - сказала Ханна. Только позже, в Лондоне, когда он все обдумал, он удивился замечанию Диллона о том, что Ливингстон покинул Sunshine подростком. Это Мисси Колтрейн рассказала ему, Десмонду Ханне, об этом. Диллона там не было.


В половине десятого они подъехали к воротам поместья Маркуса Джонсона на северном склоне холма Соубонс.


Стиль Джонсона полностью отличался от стиля Ливингстона. Он явно был богатым человеком. Ассистент в психоделической пляжной рубашке и черных очках открыл кованые ворота на подъездную дорожку и пропустил "Ягуар" по гравию к входной двери. Два садовника работали, ухаживая за газонами, цветочными клумбами и фаянсовыми банками с яркой геранью.


Дом представлял собой просторное двухэтажное здание с крышей из зеленой глазурованной черепицы, каждый кубик и палочка которой были импортными. Трое англичан вышли перед портиком в колониальном стиле с колоннами, и их провели внутрь. Они последовали за своим гидом, вторым “помощником” в яркой рубашке, через приемную, выложенную мраморными плитами и обставленную европейским и испано-американским антиквариатом. Ковры из Бухары и Кашана покрывали кремовый мрамор.


Маркус Джонсон принял их на мраморной веранде, уставленной белыми стульями из ротанга. Под верандой раскинулся сад и подстриженные газоны, тянувшиеся к восьмифутовой стене. За стеной лежала прибрежная дорога, которую Джонсон не мог купить, чтобы обеспечить себе прямой доступ к морю. В водах залива Тич, за стеной, находился построенный им каменный причал. Рядом с ним покачивался скоростной катер Riva 40. С танками дальнего действия Riva могла бы на скорости добраться до Багамских островов.


Там, где Горацио Ливингстон был толстым и морщинистым, Маркус Джонсон был стройным и элегантным. На нем был безупречный кремовый шелковый костюм. Черты его лица указывали на то, что он был, по крайней мере, наполовину белым, и Маккриди подумал, знал ли он своего отца. Вероятно, нет. Он мальчиком вырос в бедности в Барклайсе, его мать воспитывала его в лачуге. Его темно-каштановые волосы были искусственно выпрямлены, из вьющихся превратившись в волнистые. Четыре тяжелых золотых кольца украшали его руки, а зубы в ослепительной улыбке были идеальными.


Он предложил своим гостям на выбор кофе "Дом Периньон" или "Блю Маунтин". Они выбрали кофе и сели.


Десмонд Ханна задавал те же вопросы о пяти часах вечера предыдущего вторника. Ответ был тем же самым.


“Обращаясь к восторженной толпе, насчитывающей более ста человек, у англиканской церкви на Парламент-сквер, мистер Ханна. В пять часов я как раз заканчивал свое выступление. Оттуда я поехал прямо сюда ”.


“И твой ... окружение?” - спросила Ханна, позаимствовав слово Мисси Колтрейн, чтобы описать команду избирательной кампании в их ярких рубашках.


“Все со мной, до единого”, - сказал Джонсон. Он махнул рукой, и один из парней в яркой рубашке долил кофе. Маккриди удивился, почему у него в доме нет местного обслуживающего персонала, хотя у него были бы садовники из Барклайана. Несмотря на приглушенный свет на веранде, ребята в ярких рубашках так и не сняли свои круглые темные очки.


С точки зрения Ханны, интерлюдия была приятной, но бесплодной. Старший инспектор Джонс уже сообщил ему, что кандидат от партии процветания находился на Парламентской площади, когда в Доме правительства раздались выстрелы. Сам инспектор находился на ступеньках своего собственного полицейского участка на площади, осматривая место происшествия. Он поднялся, чтобы уйти.


“У вас запланировано еще одно публичное выступление на сегодня?” - спросил Диллон.


“Да, действительно. В два, на Парламентской площади”.


“Вы были там вчера в три. Я полагаю, там были беспорядки.”


Маркус Джонсон был гораздо более плавным оператором, чем Ливингстон. Ни намека на вспыльчивость. Он пожал плечами.


“Преподобный Дрейк выкрикнул несколько грубых слов. Неважно. Я закончил свою речь. Бедный Дрейк — без сомнения, с благими намерениями, но глупый. Он желает, чтобы Barclays остались в прошлом веке. Но прогресс должен прийти, мистер Диллон, а с ним и процветание. У меня на уме самые серьезные планы развития для нашего дорогого Barclays ”.


Маккриди кивнул. Туризм, подумал он, азартные игры, промышленность, загрязнение окружающей среды, немного проституции — и что еще?


“А теперь, если вы меня простите, мне нужно подготовить речь”.


Их проводили, и они поехали обратно в Дом правительства.


“Спасибо за ваше гостеприимство”, - сказал Диллон, выбираясь из машины. “Встреча с кандидатами была весьма поучительной. Интересно, где Джонсон заработал все эти деньги за годы своего отсутствия ”.


“Без понятия”, - сказала Ханна. “Он указан как бизнесмен. Ты хочешь, чтобы Оскар отвез тебя обратно на Квартердек?”


“Нет, спасибо. Я прогуляюсь”.


В баре представители прессы пробивали себе дорогу к поставкам пива. Было одиннадцать часов. Им становилось скучно. Прошло целых два дня с тех пор, как их вызвали в Хитроу, чтобы они вылетели на Карибы и освещали расследование убийства. Весь предыдущий день, в четверг, они снимали все, что могли, и брали интервью у кого могли. Добыча была невелика: хороший снимок губернатора, выходящего из ледяного дома из своей постели среди рыбы; несколько длинных снимков Паркера, стоящего на четвереньках в саду губернатора; мертвый губернатор, отбывающий в сумке в Нассау; маленькая жемчужина Паркера о том, что он нашел единственную пулю. Но нет ничего лучше хорошей, неприятной новости.


Маккриди впервые смешался с ними. Никто не спросил, кто он такой.


“Горацио Ливингстон выступает на скамье подсудимых в двенадцать”, - сказал он. “Могло бы быть интересно”.


Они внезапно насторожились. “Почему?” - спросил кто-то.


Маккриди пожал плечами. “Вчера здесь, на площади, была какая-то дикая перебранка”, - сказал он. “Ты был на взлетно-посадочной полосе”.


Они просветлели. Хорошенький маленький бунт был бы как раз кстати — в противном случае, немного хорошей взбучки. Репортеры начали прокручивать в голове какие-то воображаемые заголовки. “Насилие на выборах захлестнуло Солнечный остров” — пара ударов могла бы оправдать это. Или, если Ливингстон получил враждебный прием, “Рай накладывает вето на социализм”.


Проблема заключалась в том, что до сих пор население, казалось, вообще не проявляло интереса к перспективе свободы от Империи. Две новостные группы, которые пытались снять документальный фильм о местной реакции на независимость, не смогли найти ни одного интервьюируемого, который согласился бы говорить. Люди просто уходили, когда появлялись камеры, микрофоны и блокноты. Тем не менее, они собрали свое снаряжение и неторопливо направились к докам.


Маккриди потратил время, чтобы сделать один звонок в британское консульство в Майами с портативного телефона, который он хранил в атташе-кейсе под кроватью. Он попросил семиместный чартерный самолет приземлиться на Саншайн в четыре часа дня. Это было рискованно, но он надеялся, что это сработает.


Кавалькада Ливингстона прибыла из Шэнтитауна без четверти двенадцать. Один помощник прокричал в мегафон: “Приходите и послушайте Горацио Ливингстона, народного кандидата”. Другие соорудили две эстакады и прочную доску, чтобы поднять народного кандидата над людьми.


В полдень Горацио Ливингстон поднял свое тело по ступенькам на импровизированную платформу. Он говорил в мегафон на ножке перед ним, который держал один из костюмов сафари. Четыре телекамеры заняли возвышенные позиции вокруг собрания, откуда они могли освещать кандидата или, будем надеяться, нападающих и драку.


Оператор BSB позаимствовал крышу каюты Gulf Lady. Для поддержки своей телевизионной камеры у него за спиной висел фотоаппарат Nikon с телеобъективом. Репортер, Сабрина Теннант, стояла рядом с ним.


Маккриди поднялся, чтобы присоединиться к ним. “Привет”, - сказал он.


“Привет”, - сказала Сабрина Теннант. Она не обратила на него никакого внимания.


“Расскажи мне”, - тихо попросил он. “Хотели бы вы историю, которая вывела бы ваших коллег из себя?”


Теперь она обратила на это внимание. Оператор с любопытством огляделся.


“Ты можешь использовать этот Nikon, чтобы рассмотреть близко, действительно близко, любое лицо в этой толпе?” - спросил Маккриди.


“Конечно”, - сказал оператор. “Я могу достать их миндалины, если они широко откроются”.


“Почему бы не сфотографировать всех мужчин в серых костюмах сафари, помогающих кандидату, анфас?” - предложил Маккриди. Оператор посмотрел на Сабрину. Она кивнула. Почему бы и нет?


Оператор отцепил свой "Никон" и начал наводить резкость. “Начни с бледнолицего негра, стоящего рядом с фургоном”, - сказал Маккриди. “Тот, кого они называют мистер Браун”.


“Что у тебя на уме?” - спросила Сабрина.


“Зайди в каюту, и я тебе расскажу”.


Она согласилась, и Маккриди говорил несколько минут.


“Ты шутишь”, - сказала она наконец.


“Нет, я не такой, и я думаю, что могу это доказать. Но не здесь. Ответы лежат в Майами”.


Он снова поговорил с ней некоторое время. Когда он закончил, Сабрина Теннант вернулась на крышу. “Получил их?” - спросила она.


Лондонец кивнул. “Дюжина снимков с близкого расстояния каждого из них, под любым углом. Их всего семеро.”


“Хорошо, теперь давайте снимем всю встречу. Достань мне несколько кадров для предыстории и нарезки ”.


Она знала, что у нее уже есть восемь журналов с отснятым материалом, включая снимки обоих кандидатов, столицы, пляжей, пальм и взлетно-посадочной полосы — достаточно умело вырезанных, чтобы получился отличный пятнадцатиминутный рассказ. Что ей сейчас было нужно, так это опережающий угол, и если помятый мужчина с извиняющимся видом был прав, у нее это было.


Ее единственной проблемой было время. Ее главная особенность пятно на обратный отсчет, флагманская программа БСБ текущих делах канал, который вышел в полдень в воскресенье в Англии. Ей нужно было бы отправить свой материал по спутниковой связи из Майами не позднее четырех часов дня в субботу, на следующий день. Значит, она должна была быть в Майами той ночью. Был уже почти час дня, и было очень трудно вернуться в отель и забронировать чартер в Майами, чтобы побывать на солнце до захода солнца.


“Вообще-то, я сам должен уйти сегодня в четыре пополудни”, - сказал Маккриди. “Я заказал свой собственный самолет из Майами. Рад предложить вас подвезти.”


“Кто ты, черт возьми, такой?” - спросила она.


“Просто отдыхающий. Но я действительно знаю острова. И их люди. Доверься мне”.


У нее не было чертова выбора, подумала Сабрина. Если его история была правдой, то эта была слишком хороша, чтобы ее пропустить. Она вернулась к своему оператору, чтобы показать ему, чего она хотела. Телеобъектив камеры скользил по толпе, останавливаясь там, там и там. На фоне фургона мистер Браун увидел направленный на него объектив и забрался внутрь. Камера засняла и это тоже.


Инспектор Джонс отчитался перед Десмондом Ханной во время обеденного перерыва. Каждый посетитель островов за последние три месяца проходил проверку по паспортным данным, сделанным на взлетно-посадочной полосе. Никто не откликнулся ни на имя Франсиско Мендеса, ни на описание латиноамериканца. Ханна вздохнула.


Если бы мертвый американец Гомес не ошибся — а он вполне мог ошибиться, — неуловимый Мендес мог проникнуть в Barclays десятком способов. Еженедельно пароход tramp привозил случайных пассажиров с “нижнего острова”, и официальное освещение доков было спорадическим. Яхты время от времени заходили, швартуясь в бухтах и заливах вокруг Саншайн и других островов, их гости и экипажи развлекались в кристально чистых водах над коралловыми рифами, пока не поднимали паруса и не проходили дальше. Любой мог соскользнуть на берег - или уйти. Ханна подозревала, что этот Мендес, как только его заметили и он понял это, сбежал из курятника. Если бы он вообще когда-либо был там.


Ханна позвонила в Нассау, но доктор Уэст сказал ему, что не сможет приступить к вскрытию до четырех часов дня того же дня, когда тело губернатора окончательно придет в нормальное состояние.


“Позвони мне, как только получишь эту пулю”, - настаивала Ханна.


В два часа еще более недовольный корпус прессы собрался на Парламентской площади. С точки зрения ощущений, утреннее ралли было провальным. Речь была обычной: национализируйте весь мусор, который британцы выбросили десятилетием ранее. Будущие избиратели были апатичны. Как мировая история, это был материал для нарезки в зале заседаний. Если Ханну в ближайшее время не арестуют, подумали они, они могли бы с таким же успехом собрать вещи и отправиться домой.


В десять минут третьего приехал Маркус Джонсон на своем длинном белом автомобиле с откидным верхом. Он был одет в льдисто-голубой тропический костюм и рубашку с открытым воротом Sea Island, когда забирался в кузов грузовика-платформы, который служил ему платформой. Более изощренный, чем Ливингстон, он имел микрофон с двумя усилителями, подвешенный к ближайшим пальмам.


Когда Джонсон начал говорить, Маккриди бочком подошел к Шону Уиттакеру, внештатному корреспонденту, который путешествовал по всему Карибскому морю со своей базы в Кингстоне, Ямайка, для лондонского "Sunday Express".


“Скучный?” пробормотал Маккриди.


Уиттекер бросил на него быстрый взгляд. “Требуха”, - согласился он. “Думаю, завтра я отправляюсь домой”.


Уиттакер рассказывал истории, а также делал свои собственные фотографии. На его шее висел Яшика с длинными линзами.


“Хотели бы вы, - спросил Маккриди, - историю, которая вывела бы ваших соперников из себя?”


Уиттакер повернулся и приподнял бровь. “Что ты знаешь такого, чего не знает никто другой?”


“Поскольку речь скучная, почему бы не пойти со мной и не выяснить?”


Двое мужчин пересекли площадь, вошли в отель и поднялись в номер Маккриди на втором этаже. С балкона они могли видеть всю площадь под собой.


“Смотрители, мужчины в разноцветных пляжных рубашках и темных очках”, - сказал Маккриди. “Вы можете снять их крупным планом в анфас отсюда?”


“Конечно”, - сказал Уиттакер. “Почему?”


“Сделай это, и я скажу тебе”.


Уиттекер пожал плечами. Он был опытным специалистом; в свое время он получал подсказки из самых неожиданных источников. У кого-то получилось, у кого-то нет. Он отрегулировал свой зум-объектив и сделал два рулона цветных отпечатков и два черно-белых.


Маккриди отвел его в бар, угостил пивом и проговорил тридцать минут.


Уиттекер присвистнул. “Это на уровне?” он спросил.


“Да”.


“Ты можешь это доказать?” Для публикации такого рода истории понадобилось бы несколько цитат из достоверных источников, иначе Робин Эссер, редактор из Лондона, не стал бы их использовать.


“Не здесь”, - сказал Маккриди. “Доказательство находится в Кингстоне. Вы могли бы вернуться сегодня вечером, доработать его завтра утром и подать к четырем часам вечера в девять часов в Лондоне — как раз вовремя ”.


Уиттекер покачал головой. “Слишком поздно. Последний рейс Майами-Кингстон в семь тридцать. Мне нужно быть в Майами к шести часам. Через Нассау я бы никогда не добрался ”.


“На самом деле, у меня свой самолет, вылетающий в Майами в четыре, через семьдесят минут. Я был бы рад предложить вас подвезти ”.


Уиттекер встал, чтобы пойти и собрать свой чемодан. “Кто, черт возьми, вы такой, мистер Диллон?” он спросил.


“О, просто кто-то, кто знает эти острова и эту часть света. Почти так же, как и ты.”


“Лучше”, - прорычал Уиттекер и ушел.


* * *


В четыре часа Сабрина Теннант прибыла на взлетно-посадочную полосу со своим оператором. Маккриди и Уиттакер уже были там. Воздушное такси из Майами опустилось в десять минут пополудни.


Когда он был готов к взлету, Маккриди объяснил: “Боюсь, я не смогу этого сделать. Телефонный звонок в отель, сделанный в последнюю минуту. Как жаль, но воздушное такси оплачено, и я не могу получить скидку. Слишком поздно. Так что, пожалуйста, будьте моими гостями. До свидания и удачи”.


Уиттакер и Сабрина Теннант подозрительно смотрели друг на друга на протяжении всего полета. Ни один из них не упомянул другому, что у них было или куда они направлялись. В Майами телевизионная команда отправилась в город; Уиттекер пересел на последний рейс в Кингстон.


Маккриди вернулся в Квартердек, достал свой портативный телефон, запрограммировал его на безопасный режим и сделал серию звонков. Один из них был в Верховной комиссии Великобритании в Кингстоне, где он поговорил с коллегой, который пообещал использовать свои контакты для организации соответствующих собеседований. Другой был в штаб-квартире Управления по борьбе с наркотиками США, DEA, в Майами, где у него был давний контакт, поскольку международная торговля наркотиками связана с международным терроризмом. Его третий звонок был главе офиса ЦРУ в Майами. К тому времени, как он закончил, у него были основания надеяться, что его новообретенным друзьям из прессы будут предоставлены все возможности.


Незадолго до шести оранжевый шар солнца опустился к Сухим Тортугасам на западе, и темнота, как всегда в тропиках, наступила с поразительной быстротой. Настоящие сумерки длились всего пятнадцать минут. В шесть позвонил доктор Уэст из Нассау. Десмонд Ханна ответил на звонок в личном кабинете губернатора, где Баннистер установил безопасную связь с Верховной комиссией по ту сторону океана.


“У тебя есть пуля?” Нетерпеливо спросила Ханна. Без поддержки криминалистов его расследование зашло в тупик. У него было несколько возможных подозреваемых, но ни свидетелей, ни явно виновной стороны, ни признания.


“Пули нет”, - сказал далекий голос из Нассау.


“Что?”


“Это прошло сквозь него насквозь”, - сказал судебный патологоанатом. Он закончил свою работу в морге полчаса назад и отправился прямо в Высшую комиссию, чтобы позвонить. “Вам нужен медицинский жаргон или основы?”


“Основы подойдут”, - сказала Ханна. “Что случилось?”


“Там была одна пуля. Пуля вошла между вторым и третьим ребрами с левой стороны, прошла через мышцы и ткани, пробила верхний левый желудочек сердца, вызвав немедленную смерть. Оно вышло через ребра сзади. Я удивлен, что ты не заметил выходное отверстие.”


“Я не видела ни одной чертовой дыры”, - прорычала Ханна. “Плоть была настолько заморожена, что закрыла их обоих”.


“Что ж, ” сказал доктор Уэст на другом конце провода, “ хорошая новость в том, что он не задел кость по пути прохождения. Случайность, но так оно и было. Если вы сможете его найти, пуля должна быть целой — вообще без искажений ”.


“Нет отклонения от кости?”


“Ни одного”.


“Но это невозможно”, - запротестовала Ханна. “За спиной этого человека была стена. Мы обыскали стену дюйм за дюймом. На нем нет никаких отметин, за исключением отчетливо видимой вмятины, оставленной другой пулей, той, что прошла через гильзу. Мы обыскали гравийную дорожку под стеной. Мы подняли это и просеяли. Есть только одна пуля, вторая пуля, сильно разбитая ударом.”


“Что ж, все вышло хорошо”, - сказал доктор. “Пуля, которая убила его, я имею в виду. Должно быть, кто-то украл его ”.


“Могло ли это замедлиться до такой степени, что оно упало на лужайку между губернатором и стеной?” - спросила Ханна.


“Как далеко позади человека была расположена стена?”


“Не более пятнадцати футов”, - сказала Ханна.


“Тогда, на мой взгляд, нет”, - сказал патологоанатом. “Я не специалист по баллистике, но я полагаю, что пистолет был крупнокалиберным, стреляли с расстояния более пяти футов от груди. Как видите, на рубашке нет следов пороха. Но это было, вероятно, не более двадцати футов. Рана аккуратная и незапятнанная, и пуля пролетела бы быстро. Его прохождение через тело замедлилось бы, но не настолько, чтобы упасть на землю в радиусе пятнадцати футов. Должно быть, он ударился о стену ”.


“Но этого не произошло”, - запротестовала Ханна. Если, конечно, кто-то не украл его. Если так, то этот кто-то должен был быть в доме. “Что-нибудь еще?”


“Не так уж много. Мужчина стоял лицом к нападавшему, когда в него стреляли. Он не отвернулся”.


Либо он был очень храбрым человеком, подумала Ханна, или, что более вероятно, он просто не мог поверить своим глазам.


“И последнее, - сказал доктор. “Пуля летела по восходящей траектории. Убийца, должно быть, сидел на корточках или на коленях. Если дальнобойность верна, выстрел был произведен примерно в тридцати дюймах от земли.”


Черт возьми, подумала Ханна. Должно быть, оно перелетело через стену. Или, возможно, это попало в дом, но намного выше, рядом с водосточным желобом. Утром Паркеру пришлось бы начинать все сначала, с лестниц.


Ханна поблагодарила доктора и положила трубку. Полный письменный отчет должен был прибыть к нему запланированным рейсом на следующий день.


Паркер потерял свою команду криминалистов из багамской полиции в составе четырех человек, поэтому на следующий день ему пришлось работать одному. Джефферсон, дворецкий, с помощью садовника, держал лестницу, пока незадачливый Паркер взбирался по стене дома над садом в поисках отпечатка второй пули. Он забрался до самых сточных канав, но ничего не нашел.


Ханна съела его завтрак, поданный Джефферсоном, в гостиной. Леди Моберли время от времени заходила, расставляла цветы, неопределенно улыбалась и снова уходила. Казалось, ее совершенно не волновало, привезут ли тело ее покойного мужа или то, что от него осталось, в Саншайн для захоронения или отвезут обратно в Англию. У Ханны сложилось впечатление, что никто особо не заботился о сэре Марстоне Моберли, начиная с его жены. Затем он понял, почему она казалась такой беспечной. Бутылка водки отсутствовала на серебряном подносе для напитков. Леди Моберли впервые за много лет была счастлива.


Десмонд Ханна таким не был. Он был озадачен. Чем тщетнее продолжалась охота за пулей, тем больше казалось, что его инстинкт был верен. Это была работа изнутри, оторванный замок на стальных воротах - уловка. Кто-то спустился по ступенькам из гостиной, где он сейчас сидел, и обошел сидящего губернатора, который затем увидел пистолет и поднялся на ноги. После выстрелов нападавший нашел одну из своих пуль в гравии у стены и забрал ее. Он не смог найти другого в сумерках и убежал, чтобы спрятать пистолет, прежде чем ему помешали.


Ханна доел свой завтрак, вышел на улицу и взглянул на Паркера возле водосточной канавы.


“Есть успехи?” он спросил.


“Никакого знака”, - крикнул Паркер вниз.


Ханна вернулся к стене и встал спиной к стальным воротам. Предыдущим вечером он стоял на эстакаде и смотрел поверх ворот на аллею за ними. Между пятью и шестью в переулке постоянно было оживленно. Им пользовались люди, срезавшие путь из Порт-Плезанса в трущобы; им пользовались мелкие фермеры, возвращавшиеся из города в свои разбросанные за деревьями дома. Почти тридцать человек прошли вверх и вниз по нему в течение часа. Ни разу переулок не был полностью пуст. Когда-то по нему шли семь человек, в ту или другую сторону. Убийца просто не мог прийти таким образом незамеченным. Почему вечер вторника должен был так отличаться от любого другого? Кто-то, должно быть, что-то видел.


Тем не менее, никто не выступил в ответ на плакаты. Какой островитянин откажется от тысячи американских долларов? Это было целое состояние. Итак ... убийца пришел изнутри дома, как он и предполагал.


Решетчатая входная дверь в Дом правительства была закрыта тем вечером в этот час. Она была самозапирающейся изнутри. Джефферсон ответил бы, если бы кто-нибудь позвонил в звонок. Никто не мог просто пройти через ворота, пересечь посыпанный гравием двор перед домом, через парадную дверь, пересечь холл, гостиную и спуститься по ступенькам в сад. Это не был случайный злоумышленник; входная дверь заблокировала бы их. На окнах первого этажа были решетки в испанском стиле. Другого пути внутрь не было — если только спортсмен не перепрыгнул садовую ограду и не спрыгнул на траву. ... Возможно.


Но как снова выбраться? Через дом? Тогда был очень хороший шанс быть замеченным. Назад через стену? Его тщательно обыскали на предмет царапин, как будто кто-то взбирался, а сверху были осколки стекла. Выйти через стальные ворота, ранее открытые? Еще один хороший шанс быть замеченным.


Нет — это выглядело как внутренняя работа. Оскар, шофер, поручился за леди Моберли, которая находилась в детской больнице. Оставался безобидный, неуклюжий старина Джефферсон или молодой Хаверсток из королевских драгунских гвардейцев.


Был ли это очередной скандал в обществе белых, подобный кенийскому делу перед войной или убийству сэра Гарри Оукса? Это было дело одного убийцы, или они все были в нем замешаны? Что было их мотивом — ненависть, похоть, жадность, месть, политический террор или угроза загубленной карьеры? А что насчет мертвого Хулио Гомеса? Действительно ли он видел южноамериканского наемного убийцу на Саншайн? Если так, то какое место на земле занимал Мендес?


Ханна встал спиной к стальной двери, сделал два шага вперед и опустился на колени. Он все еще был слишком под кайфом. Он лег на живот и оперся торсом на локти, его глаза были в тридцати дюймах над травой. Он уставился на то место, где должен был стоять сэр Марстон, поднявшись со своего стула и сделав один шаг вперед. Затем он был на ногах и бежал.


“Паркер!” он кричал. “Слезай с этой лестницы и спускайся сюда!”


Паркер чуть не упал, настолько громким был крик. Он никогда не видел флегматичную Ханну такой встревоженной. Добравшись до террасы, он сбежал по ступенькам в сад.


“Встань там”, - сказала Ханна, указывая на место на траве. “Какого ты роста?”


“Пять футов десять дюймов, сэр”.


“Недостаточно высокий. Сходи в библиотеку и принеси мне несколько книг. Губернатор был ростом шесть футов два дюйма. Джефферсон, принеси мне метлу”.


Джефферсон пожал плечами. Если белый полицейский хотел подмести внутренний дворик, это было его дело. Он пошел за метлой.


Ханна заставила Паркера встать на четыре книги на том месте, где раньше стоял сэр Марстон. Присев на траву, он нацелил ручку метлы, как винтовку, в грудь Паркера. Метла наклонилась вверх на двадцать градусов.


“Отойди в сторону”.


Паркер сделал это и перестал вести бухгалтерию. Ханна встала и подошла к ступенькам, которые взбегали по стене на террасу, поднимаясь слева направо. Он все еще висел на кованом кронштейне, как и в течение трех дней и до этого. В проволочной корзине, набитой глиной, каскадом росли блестящие герани. Гроздья были такими густыми, что едва можно было разглядеть корзину, из которой они были извлечены. Когда криминалисты работали со стеной, они смахнули со своих лиц струящиеся цветы.


“Принеси эту корзину вниз”, - сказала Ханна садовнику. “Паркер, принеси сумку для убийства. Джефферсон, принеси простыню.”


Садовник застонал, когда его работа была разбросана по всей простыне. Ханна вытаскивала цветы один за другим, очищая корни от суглинка, прежде чем отложить их в сторону. Когда остался только суглинок, он разделил его на комья размером с ладонь, используя лопатку, чтобы разбить комья на зерна. И вот оно.


Пуля не только прошла сквозь губернатора неповрежденной, она даже не задела проволочный каркас корзины. Он прошел между двумя нитями проволоки и остановился намертво посреди суглинка. Он был в идеальном состоянии. Ханна пинцетом положила его в пластиковый пакет, завернула пакет и опустила в банку с завинчивающейся крышкой. Он покачнулся на лодыжках и поднялся.


“Сегодня вечером, парень, ” сказал он Паркеру, “ ты возвращаешься в Лондон. С помощью этого. Алан Митчелл будет работать на меня все воскресенье. У меня есть пуля. Скоро у меня будет пистолет. Тогда у меня будет убийца ”.


В Доме правительства он больше ничего не мог сделать. Он попросил вызвать Оскара, чтобы тот отвез его обратно в отель. Ожидая шофера, он стоял у окон гостиной, глядя поверх садовой ограды на Порт-Плезанс, качающиеся пальмы и мерцающее море за ними. Остров дремал в полуденной жаре. Дремал — или размышлял?


Это не рай, подумал он. Это чертова пороховая бочка.


## Глава 5


В то утро в городе Кингстон Шон Уиттакер устроил замечательный прием. Он приехал поздно и сразу направился к себе домой. На следующее утро, сразу после семи, поступил первый звонок. Это был американский голос.


“Доброе утро, мистер Уиттакер. Надеюсь, я тебя не разбудил.”


“Нет, вовсе нет. Кто это?”


“Меня зовут Милтон. Просто Милтон. Я полагаю, у вас есть несколько фотографий, которые вы могли бы показать мне.”


“Это будет зависеть от того, кому я их покажу”, - сказал Уиттакер.


На другом конце провода послышался тихий смех. “Почему бы нам не встретиться?”


Милтон назначил свидание в общественном месте, и они встретились час спустя. Американец не был похож на главу полевой станции DEA в Кингстоне, как ожидал Уиттекер. Его непринужденный вид больше походил на молодого ученого из университета.


“Простите, что я так говорю, ” сказал Уиттекер, “ но не могли бы вы вообще установить какие-либо bona fides?”


“Давайте воспользуемся моей машиной”, - сказал Милтон.


Они поехали в американское посольство. У Милтона был офис штаб-квартиры за пределами посольства, но он был персоной грата и внутри него. Он показал свое удостоверение личности охраннику-морпеху за столом внутри, затем повел в свободный кабинет.


“Хорошо, ” сказал Уиттекер, “ вы американский дипломат”.


Милтон не поправил его. Он улыбнулся и попросил показать фотографии Уиттакера. Он обвел их всех взглядом, но один привлек его внимание.


“Так, так”, - сказал он. “Так вот где он находится”.


Он открыл свой атташе-кейс и достал серию файлов, выбрав один. Фотография на первой странице досье была сделана несколькими годами ранее с помощью длиннофокусного объектива, по-видимому, через отверстие в занавеске. Но мужчина был таким же, как на новой фотографии у него на столе.


“Хочешь знать, кто он?” он спросил Уиттекера. Это был ненужный вопрос. Британский репортер сравнил две фотографии и кивнул.


“Хорошо, давайте начнем с самого начала”, - сказал Милтон и зачитал содержимое файла — не все, но достаточно. Уиттекер яростно делал заметки.


Человек из УБН был скрупулезен. Там были подробности деловой карьеры, проведенных встреч, открытых банковских счетов, проводимых операций, использованных псевдонимов, доставленных грузов, отмытой прибыли. Когда он закончил, Уиттекер откинулся на спинку стула.


“Фух”, - сказал он. “Могу я списать это на тебя?”


“Я бы не стал указывать мистера Милтона”, - сказал американец. “Высокопоставленные источники в DEA — этого было бы достаточно”.


Он сопроводил Уиттекера обратно к главному входу. На лестнице он предложил: “Почему бы тебе не спуститься в полицейское управление Кингстона с остальными фотографиями? Ты можешь обнаружить, что тебя ждут”.


В здании полиции ошеломленного Уиттекера проводили в кабинет комиссара Фостера, который сидел в своей большой комнате с кондиционером и видом на центр Кингстона. Поздоровавшись с Уиттакером, комиссар нажал кнопку внутренней связи и попросил коммандера Грея вмешаться. Начальник отдела уголовных расследований присоединился к ним через несколько минут. Он принес пачку папок.


Двое жителей Ямайки изучали сделанные Уиттекером фотографии восьми телохранителей в ярких пляжных рубашках. Несмотря на широкие темные очки, коммандер Грей не колебался. Открыв серию файлов, он идентифицировал мужчин одного за другим. Уиттакер заметил все.


“Могу я сослаться на вас двоих, джентльмены, как на источник?” он спросил.


“Конечно”, - сказал комиссар. “У всех длительное криминальное прошлое. На данный момент здесь разыскиваются трое. Вы можете процитировать меня. Нам нечего скрывать. Эта встреча занесена в протокол ”.


К полудню Уиттекер рассказал свою историю. Он отправил свои фотографии и текст по обычной лондонской ссылке, принял долгий телефонный звонок от редактора новостей в Лондоне и был уверен в хорошем распространении на следующий день. Его расходы не были бы запрошены — не для этого.


В Майами Сабрина Теннант зарегистрировалась в отеле Sonesta Beach, как ей посоветовали накануне вечером, и ответила на звонок незадолго до восьми утра в субботу. Встреча была назначена в офисном здании в центре Майами. Это не была штаб-квартира ЦРУ в Майами, но это было безопасное здание.


Ее проводили в офис, и она встретила мужчину, который привел ее в комнату для просмотра телепрограмм, где были показаны три ее видеокассеты перед двумя другими мужчинами, которые сидели в полутьме. Они отказались представиться и ничего не сказали.


После показа ее отвели обратно в первый кабинет, подали кофе и на некоторое время оставили одну. Когда к ней присоединился первый офицер, он предложил ей называть его Биллом и попросил у нее фотографии, сделанные на политическом митинге в порту накануне.


На видео оператор не концентрировался на телохранителях Горацио Ливингстона, поэтому они появлялись лишь как второстепенные фигуры. Но на кадрах они были сняты анфас. Билл открыл серию файлов и показал ей другие фотографии тех же мужчин.


“Этот, - сказал он, - тот, что у фургона. Как он себя называл?”


“Мистер Браун”, - сказала она.


Билл рассмеялся. “Ты знаешь испанское слово, означающее ‘коричневый’?” - спросил он.


“Нет”.


“Это Морено — в данном случае, Эрнан Морено”.


“Телевидение - это визуальное средство”, - сказала она. “Картинки рассказывают историю лучше, чем слова. Могу я взять эти ваши фотографии для сравнения с моими собственными?”


“Я сделаю копии для вас, ” сказал Билл, “ и мы сохраним копии ваших”.


Ее оператору пришлось остаться снаружи в такси. Он тайно сделал несколько снимков офисного здания. Это не имело значения. Он думал, что фотографирует штаб-квартиру ЦРУ. Он не был.


Когда они вернулись на пляж Сонеста, Сабрина Теннант разложила фотографии — свои и те, что были необычно предоставлены из секретных файлов ЦРУ, — на большом столе в арендованном банкетном зале, пока оператор снимал их все на движущуюся пленку. Она сделала стендап на фоне стены банкетного зала и фотографии президента Буша, позаимствованной у менеджера. Этого было бы достаточно, чтобы создать впечатление внутреннего святилища ЦРУ.


Позже тем же утром пара нашла пустынную бухту ниже по проселку от шоссе номер один в США, и она сделала еще одну работу, на этот раз с белым песком, колышущимися пальмами и синим морем - копия пляжа на Саншайн.


В полдень она установила спутниковую связь с Лондоном и передала все свои материалы в BSB в Лондоне. У нее состоялась долгая беседа со своим редактором новостей, когда сотрудники монтажной начали собирать материал воедино. Когда они закончили, это был пятнадцатиминутный выпуск новостей, который выглядел так, как будто Сабрина Теннант отправилась на Карибы с единственной целью — разоблачить.


Редактор изменил порядок выхода воскресного обеденного выпуска Countdown и перезвонил ей во Флориду.


“Это чертова хлопушка”, - сказал он. “Отличная работа, любимая”.


Маккриди тоже был занят. Он провел часть утра, разговаривая по портативному телефону с Лондоном, а часть - с Вашингтоном.


В Лондоне он нашел начальника полка специальной воздушной службы, остановившегося в казармах Герцога Йоркского на Кингс-Роуд, Челси. Худощавый молодой генерал выслушал просьбу Маккриди.


“На самом деле, да”, - сказал он. “В данный момент двое из них читают лекции в Форт-Брэгге. Я должен получить разрешение ”.


“Нет времени”, - сказал Маккриди. “Послушайте, им причитается отпуск?”


“Я полагаю, что так оно и есть”, - сказал Директор.


“Прекрасно. Тогда я предлагаю им обоим три дня отдыха здесь, на солнце. В качестве моих личных гостей. Что может быть справедливее этого?”


“Сэм, ” сказал Режиссер, “ ты хитрый старый хрыч. Я посмотрю, что я могу сделать. Но они в отпуске, ясно? Просто загораю, ничего больше.”


“Избавься от этой мысли”, - сказал Маккриди.


До Рождества оставалось всего семь дней, и в тот субботний день жители Порт-Плезанса готовились к праздничному сезону.


Несмотря на жару, многие витрины магазинов были украшены изображениями малиновок, падуба, святочных поленьев и снега из полистирола. Очень немногие островитяне видели даже малиновку или куст остролиста, не говоря уже о снеге, но британская викторианская традиция долгое время предполагала, что Иисус родился в окружении всех них, поэтому они должным образом стали частью рождественских украшений.


За пределами англиканской церкви мистер Куинс, которому помогал рой нетерпеливых маленьких девочек, украшал живую картину под соломенной крышей. В яслях лежала маленькая пластмассовая кукла, и дети расставляли фигурки быков, овец, ослов и пастухов.


На окраине города преподобный Дрейк проводил репетицию хора для своей рождественской службы. Его глубокий бас был не на высоте. Под черной рубашкой его торс был обмотан бинтами доктора Джонса, чтобы облегчить выпирающие ребра, а его голос хрипел, как будто он запыхался. Его прихожане многозначительно переглянулись. Все знали, что с ним случилось в четверг вечером. Ничто не оставалось секретом в Порт-Плезансе надолго.


В три часа потрепанный фургон въехал на Парламентскую площадь и остановился. С водительского сиденья появилась огромная фигура Файрстоуна. Он обошел машину сзади, открыл дверь и вытащил Мисси Колтрейн вместе с инвалидным креслом и всем прочим. Он медленно повез ее по Мейн-стрит за покупками. В прессе не было никаких сообщений о. Большинство из них, заскучав, отправились купаться в районе Конч-Пойнт.


Ее продвижение было медленным, отмеченным бесчисленными приветствиями. Она отвечала каждому, называя владельцев магазинов и прохожих их именами, никогда не забывая ни одного.


“Добрый день, Мисси Колтрейн", “Добрый день, Джаспер”, ”Добрый день, Саймон“, "Добрый день, Эммануэль” — она спросила о женах и детях, поздравила сияющего будущего отца с его удачей, посочувствовала случаю со сломанной рукой. Она совершала свои обычные покупки, и владельцы магазинов приносили свои товары к двери, чтобы она могла рассмотреть.


Она расплачивалась из маленького кошелька, который держала на коленях, в то время как из сумки побольше она раздавала кажущийся неисчерпаемым запас маленьких конфеток толпе детей, которые предлагали понести ее сумки с покупками в надежде на вторую порцию.


Она купила свежие фрукты и овощи; керосин для своих ламп, спички, травы, специи, мясо и масло. Ее продвижение привело ее через торговый район к набережной, где она поздоровалась с рыбаками и купила двух окуней и извивающегося омара, которые были заранее заказаны в отеле Quarter Deck. Если Мисси Колтрейн хотела этого, она это получила. Не спорю. На четверть колоды достанутся креветки и моллюски.


Когда она возвращалась на Парламент-сквер, она встретила старшего суперинтенданта Ханну, спускавшуюся со ступенек отеля. Его сопровождали детектив Паркер и американец по имени Фаваро. Они направлялись к взлетно-посадочной полосе, чтобы встретить четырехчасовой самолет из Нассау.


Она поприветствовала их всех, хотя никогда не видела двоих из них. Затем Файерстоун поднял ее, поставил ее вместе со стулом рядом с продуктами в задней части фургона и уехал.


“Кто это?” - спросил Фаваро.


“Пожилая леди, которая живет на холме”, - сказала Ханна.


“О, я слышал о ней”, - сказал Паркер. “Предполагается, что она знает все об этом месте”.


Ханна нахмурилась. С тех пор как его расследование выдохлось, ему не раз приходила в голову мысль, что Мисси Колтрейн, возможно, знает больше, чем говорила, о том, кто произвел эти выстрелы во вторник вечером. Тем не менее, ее предположение относительно окружения двух кандидатов было проницательным. Он видел их обоих, и инстинкт полицейского подсказывал ему, что он о них очень невысокого мнения. Если бы только у них был мотив.


Короткий рейс на остров хоппер из Нассау приземлился сразу после четырех. У пилота была посылка из полицейского управления Метро-Дейд для мистера Фаваро. Детектив из Майами представился и забрал посылку. Паркер, с бутылкой для образцов, содержащей жизненно важную пулю, в кармане куртки, поднялся на борт.


“Завтра утром в Хитроу для тебя будет машина”, - сказала Ханна. “Прямиком в Ламбет. Я хочу, чтобы эта пуля оказалась в руках Алана Митчелла как можно быстрее ”.


На земле, после того как самолет взлетел, Фаваро показал Ханне фотографии Франсиско Мендеса, он же Скорпион. Британский детектив изучал их. Всего их было десять, на них был изображен худощавый, угрюмый мужчина с зачесанными назад черными волосами и тонким, невыразительным ртом. Глаза, смотревшие в камеру, были пустыми.


“Мерзкий на вид ублюдок”, - согласилась Ханна. “Давайте отведем их к старшему инспектору Джонсу”.


Глава полиции Барклайана находился в своем кабинете на Парламентской площади. Из открытых дверей англиканской церкви доносились звуки рождественских гимнов, а из открытого бара Quarter Deck доносился смех. Пресса вернулась.


Джонс покачал головой. “Нет, никогда его не видел, чувак. Не на этих островах.”


“Я не думаю, что Хулио ошибся бы в своем человеке”, - сказал Фаваро. “Мы сидели напротив него четыре дня”.


Ханна была склонна согласиться. Возможно, он искал не в том месте, внутри Дома правительства. Возможно, убийство было делом по контракту. Но почему ...?


“Не могли бы вы распространить это, мистер Джонс? Покажи им все вокруг. Предполагалось, что его видели в баре Quarter Deck в прошлый четверг на прошлой неделе. Может быть, кто-то еще видел его. Бармен, были ли другие посетители в тот вечер. Любой, кто видел, куда он пошел, когда уходил, любой, кто видел его в любом другом баре — вы знаете результат ”.


Инспектор Джонс кивнул. Он знал свое дело. Он показывал фотографию повсюду.


На закате Ханна посмотрел на часы. Паркер прибыл бы в Нассау час назад. Примерно сейчас он должен был сесть на ночной самолет до Лондона. Восемь часов полета, прибавьте пять часов для часовых поясов, и он приземлится сразу после семи утра по лондонскому времени.


Алан Митчелл, блестящий гражданский ученый, возглавлявший лабораторию баллистики Министерства внутренних дел в Ламбете, согласился посвятить воскресенье работе над пулей. Он подвергнет его всем известным тестам и позвонит Ханне в воскресенье днем со своими результатами. Тогда Ханна точно знала бы, какое оружие он искал. Это уменьшило бы шансы. Кто-то, должно быть, видел оружие, которое было использовано. Это было такое маленькое сообщество.


Ханна был прерван во время ужина звонком из Нассау.


“Боюсь, взлет самолета задерживается на час”, - сказал Паркер. “Мы выходим через десять минут. Подумал, что вы, возможно, захотите предупредить Лондон.”


Ханна посмотрела на его часы. Половина восьмого. Он выругался, положил трубку и вернулся к своему жареному окуню. Было холодно.


Он выпивал свой стаканчик на ночь в баре в десять, когда в баре зазвонил телефон.


“Я ужасно сожалею об этом”, - сказал Паркер.


“Где ты, черт возьми?” - взревела Ханна.


“В Нассау, шеф. Видите ли, мы взлетели в половине восьмого, сорок пять минут летели над морем, возникла небольшая неисправность двигателя и мы повернули обратно. Инженеры сейчас работают над этим. Не должно быть долго.”


“Позвони мне прямо перед вылетом”, - сказала Ханна. “Я сообщу Лондону о новом времени прибытия”.


Его разбудили в три часа ночи.


“Инженеры устранили неисправность”, - сказал Паркер. “Это было отключение соленоида сигнальной лампы на внешнем двигателе левого борта”.


“Паркер”, - медленно и осторожно сказала Ханна, - “Меня не волнует, даже если это старший казначей помочился в топливный бак. Это исправлено?”


“Да, сэр”.


“Значит, ты уходишь?”


“Ну, не совсем. Видите ли, к тому времени, как мы прибудем в Лондон, экипаж превысит разрешенные часы без отдыха. Поэтому они не могут летать ”.


“Ну, а как насчет команды слипа? Те, кто доставил этот самолет вчера днем, двенадцать часов назад. Они, должно быть, отдохнули”.


“Да, что ж, их нашли, шеф. Только они думали, что у них тридцатишестичасовая остановка. Первый офицер отправился на мальчишник к другу. Он тоже не может летать.”


Ханна сделала замечание о самой любимой авиакомпании в мире, к которому председатель, лорд Кинг, отнесся бы со значительным неодобрением, если бы услышал это.


“И что теперь происходит?” - спросил он.


“Мы должны подождать, пока команда отдохнет. Тогда мы улетаем”, - сказал голос из Нассау.


Ханна встала и вышла. Не было ни такси, ни Оскара. Он прошел пешком весь путь до Дома правительства, позвонил Джефферсону, и его впустили. Влажной ночью он был весь в поту. Он сделал междугородний звонок в Скотленд-Ярд и узнал личный номер Митчелла. Он позвонил по этому номеру, чтобы предупредить ученых, но мужчина уехал из своего дома в Ламбет пятью минутами ранее. Было четыре утра при Солнечном свете, девять утра в Лондоне. Он прождал час, пока не смог дозвониться до Митчелла в лаборатории, чтобы сказать ему, что Паркера там не будет до раннего вечера. Алан Митчелл не был доволен, когда услышал это. Ему пришлось проделать весь обратный путь в Уэст-Мейлинг в графстве Кент морозным декабрьским днем.


Паркер позвонил снова в полдень в воскресенье. Ханна убивала время в баре "Квотер Дек".


“Да?” - устало сказал он.


“Все в порядке, шеф. Команда отдохнула. Они умеют летать”.


“Отлично”, - сказала Ханна. Он посмотрел на свои часы.


Восемь часов полета, прибавьте пять для часовых поясов — если Алан Митчелл согласится поработать всю ночь, Ханна могла бы получить свой ответ в Sunshine к завтраку в понедельник.


“Так ты сейчас уходишь?” - спросил он.


“Ну, не совсем”, - сказал Паркер. “Видите ли, если бы мы это сделали, то приземлились бы в Хитроу после часа ночи. Это недопустимо. Боюсь, снижение уровня шума ”.


“Так что, черт возьми, ты собираешься делать?”


“Ну, обычное время взлета - сразу после шести вечера здесь, посадка - сразу после семи утра в Хитроу. Итак, они собираются вернуться к этому сроку ”.


“Но это будет означать, что два гиганта взлетят вместе”, - сказала Ханна.


“Да, это так, шеф. Но не волнуйся. Оба будут заполнены, так что авиакомпания не понесет убытков ”.


“Слава Богу за это!” - огрызнулась Ханна и положила трубку. Двадцать четыре часа, подумал он, двадцать четыре чертовых часа. В этой жизни есть три вещи, с которыми человек ничего не может поделать: смерть, налоги и авиакомпании.


Затем он заметил Диллона, поднимающегося по ступенькам к отелю с двумя подтянутыми молодыми людьми. Вероятно, в его вкусе, свирепо подумала Ханна, чертово министерство иностранных дел. Он был не в лучшем настроении.


На другой стороне площади стайка прихожан мистера Куинса — мужчины в аккуратных темных костюмах, женщины в ярких одеждах, похожих на птиц с блестящим оперением, — выходили из церкви по окончании утренней службы, держа молитвенники в руках в белых перчатках, покачивая восковыми фруктами на соломенных шляпах. Это было (почти) обычное воскресное утро на острове Саншайн.


В родных графствах Англии все было не совсем так спокойно. В Чекерсе, загородной резиденции премьер-министров Великобритании, расположенной среди тысячи двухсот холмистых акров Бакингемшира, миссис Тэтчер, как обычно, встала рано и разобралась с четырьмя красными почтовыми ящиками с государственными бумагами, прежде чем присоединиться к Денису Тэтчеру за завтраком у уютного камина.


Когда она закончила, раздался стук в дверь, и вошел ее пресс-секретарь Бернард Ингхэм. В руке он держал "Санди Экспресс".


“Я подумал, что вам, возможно, захочется кое-что увидеть, премьер-министр”.


“Итак, кто теперь издевается надо мной?” - бодро поинтересовался премьер-министр.


“Нет”, - сказал йоркширец с нависшими бровями. “Это о Карибском море”.


Она прочитала большой разворот в центральной обложке, и ее брови нахмурились. Там были фотографии: Маркуса Джонсона на ограблении в Порт-Плезансе, и снова, несколькими годами ранее, видимые через щель в занавесках. Там были фотографии его восьми телохранителей, все они были сделаны на Парламентской площади в пятницу, и соответствующие снимки, взятые из полицейских досье Кингстона. Большую часть сопроводительного текста занимали пространные заявления "высокопоставленных источников DEA в Карибском бассейне” и комиссара полиции Кингстона Фостера.


“Но это ужасно!” - сказал премьер-министр. “Я должен поговорить с Дугласом”.


Она пошла прямо в свой личный кабинет и позвонила Дугласу.


Главный государственный секретарь Ее Величества по иностранным делам мистер Дуглас Херд находился со своей семьей в своей официальной загородной резиденции — другом особняке под названием Чивенинг, расположенном в графстве Кент. Он просмотрел Sunday Times, Observer и Sunday Telegraph, но до Sunday Express еще не добрался.


“Нет, Маргарет, я этого еще не видел”, - сказал он. “Но у меня это на расстоянии вытянутой руки”.


“Я буду держаться”, - сказал премьер-министр.


Министр иностранных дел, бывший известный романист, узнал хорошую газетную статью, когда увидел таковую. Этот, казалось, был чрезвычайно хорошим источником.


“Да, я согласен. Это позорно, если это правда. ... Да, да, Маргарет, я займусь этим утром и попрошу карибское бюро проверить это.”


Но государственные служащие тоже люди — мнение, не часто разделяемое широкой общественностью, — и у них есть жены, дети и дома. До Рождества оставалось шесть дней, в парламенте был перерыв, и даже в министерствах не хватало сотрудников. Тем не менее, кто-то должен был дежурить на следующее утро, в понедельник, и тогда можно было бы решить вопрос о новом губернаторе.


Миссис Тэтчер и ее семья отправились на воскресную утреннюю службу в Эллсборо и вернулись сразу после двенадцати. В час они сели обедать с несколькими друзьями. В их число входил Бернард Ингхэм.


Это был ее политический советник Чарльз Пауэлл, который поймал БСБ программы обратный отсчет времени в двенадцать часов. Ему нравился обратный отсчет. Время от времени в нем появлялись хорошие иностранные новости, и как бывший дипломат, это было его специальностью. Когда он увидел заголовки программы и ссылку на более поздний репортаж о скандале на Карибах, он нажал кнопку “запись” на видеомагнитофоне под телевизором.


В два миссис Тэтчер снова встала — она никогда не видела особого смысла тратить много времени на еду; это отнимало часть напряженного дня, — и когда она выходила из столовой, ее перехватил нависший над ней Чарльз Пауэлл. В ее кабинете он вставил кассету в ее видеомагнитофон и прокрутил ее. Она молча наблюдала. Затем она снова позвонила в Чивенинг.


Мистер Херд, преданный семьянин, взял своих маленьких сына и дочь на оживленную прогулку через поля. Он только что вернулся, проголодавшись по ростбифу, когда раздался второй звонок миссис Тэтчер.


“Нет, я тоже пропустил это, Маргарет”, - сказал он.


“У меня есть кассета”, - сказал премьер-министр. “Это довольно ужасно. Я отправлю это прямо тебе. Пожалуйста, просмотрите это, когда оно прибудет, и перезвоните мне ”.


Водитель-диспетчер с ревом пронесся сквозь сумрак унылого декабрьского дня, обогнул Лондон по автостраде М25 и был в Шевенинге к половине пятого.


Министр иностранных дел позвонил Чекерсу в пять пятнадцать, и его сразу соединили. “Я согласен, Маргарет, довольно ужасно”, - сказал Дуглас Херд.


“Я полагаю, что нам нужен новый губернатор, ” сказал премьер-министр, “ не в новом году, а сейчас. Мы должны показать, что мы активны, Дуглас. Вы знаете, кто еще видел эти истории?”


Министр иностранных дел был хорошо осведомлен, что Ее Величество находилась со своей семьей в Сандрингеме, но не была отрезана от мировых событий. Она была заядлым читателем газет и смотрела выпуски о текущих событиях по телевидению.


“Я займусь этим немедленно”, - сказал он.


Он сделал. Постоянного заместителя госсекретаря выдернули из его кресла в Сассексе и начали повсюду обзванивать. В восемь вечера того же дня выбор пал на сэра Криспиана Рэттрея, дипломата в отставке и бывшего Верховного комиссара на Барбадосе, который был готов поехать.


Он согласился явиться в Министерство иностранных дел утром для официального назначения и подробного инструктажа. Он должен был вылететь поздним утренним рейсом из Хитроу и приземлиться в Нассау в понедельник днем. Он проведет дальнейшие консультации с Тамошней Высшей комиссией, проведет ночь и прибудет на Саншайн чартерным самолетом во вторник утром, чтобы взять бразды правления в свои руки.


“Это не займет много времени, моя дорогая”, - сказал он леди Рэттрей, собирая вещи. “Все портит охота на фазанов, но вот мы и здесь. Похоже, мне придется снять кандидатуру этих двух негодяев и провести выборы с двумя новыми кандидатами. Тогда они предоставят независимость, я спущу старый флаг, Лондон пришлет верховного комиссара, островитяне займутся своими делами, и я смогу вернуться домой. Месяц или два, не стоит сомневаться. Пожалейте фазанов”.


* * *


В девять часов воскресного утра на канале Sunshine Маккриди застал Ханну за завтраком на террасе отеля.


“Вы не будете ужасно возражать, если я воспользуюсь новым телефоном в Доме правительства, чтобы позвонить в Лондон?” он спросил. “Я должен поговорить со своими людьми о возвращении домой”.


“Будь моим гостем”, - сказала Ханна. Он выглядел усталым и небритым, как человек, который не спал полночи.


В половине десятого по островному времени Маккриди соединил свой звонок с Денисом Гонтом. То, что его заместитель рассказал ему о Sunday Express и программе обратного отсчета, подтвердило Маккриди, что то, на что он надеялся, действительно произошло.


С утра, различных новостных редакторов в Лондоне пытался дозвониться до своих корреспондентов в порт для яхт с новости о том, что в воскресенье, оставьте нес в ее разворот страниц и просить срочно последующую историю. После обеда, по лондонскому времени, призывы удвоить—они видели отсчет история. Ни один из звонков не прошел.


Маккриди проинформировал оператора коммутатора на Квартердеке, что все джентльмены из прессы чрезвычайно устали и их не следует беспокоить ни при каких обстоятельствах. Он сам был избран отвечать на все их звонки за них, и он передаст их дальше. В пудреницу была вложена стодолларовая купюра. Оператор коммутатора должным образом сообщал каждому лондонскому абоненту, что его абонент “не работает”, но что сообщение дойдет до него немедленно. Сообщения были должным образом переданы Маккриди, который должным образом их проигнорировал. Момент для дальнейшего освещения в прессе еще не наступил.


В одиннадцать утра он был в аэропорту, чтобы встретить двух молодых сержантов SAS, прилетевших из Майами. Они читали лекцию в пользу своих коллег из американского зеленого. Береты в Форт-Брэгге, Северная Каролина, когда их предупредили взять трехдневный отпуск и явиться к хозяину на острове Саншайн. Они полетели на юг, в Майами, и наняли воздушное такси до Порт-Плезанса.


Их багаж был скудным, но он включал в себя один багажный отсек - все с их игрушками, завернутыми в пляжные полотенца. ЦРУ было достаточно любезно, чтобы убедиться, что сумка прошла таможенный контроль в Майами, и Маккриди, размахивая письмом Министерства иностранных дел, заявил о дипломатической неприкосновенности для нее в Порт-Плезансе.


Обманщик привез их обратно в отель и установил в номере рядом со своим собственным. Они спрятали свой пакет с “вкусностями” под кроватью, заперли дверь и отправились подолгу купаться. Маккриди уже сказал им, когда они ему понадобятся — в десять утра следующего дня в Доме правительства.


Пообедав на террасе, Маккриди отправился навестить преподобного Уолтера Дрейка. Он нашел баптистского служителя в его маленьком доме, где тот отдыхал, его все еще покрытое синяками тело. Он представился и спросил, как чувствует себя пастор.


“Вы с мистером Ханной?” - спросил Дрейк.


“Не совсем с ним”, - сказал Маккриди. “Еще ... присматриваю за происходящим, пока он занимается расследованием убийства. Меня больше беспокоит политическая сторона дела ”.


“Вы из Министерства иностранных дел?” - настаивал Дрейк.


“В некотором смысле”, - сказал Маккриди. “Почему ты спрашиваешь?”


“Мне не нравится ваше министерство иностранных дел”, - сказал Дрейк. “Ты продаешь моих людей вниз по реке”.


“Ах, теперь это, возможно, вот-вот изменится”, - сказал Маккриди и сказал проповеднику, чего он от него хочет.


Преподобный Дрейк покачал головой. “Я человек Божий”, - сказал он. “Для такого рода вещей нужны разные люди”.


“Мистер Дрейк, вчера я звонил в Вашингтон. Кто-то там сказал мне, что только семь барклайцев когда-либо служили в вооруженных силах Соединенных Штатов. Один из них был указан как Дрейк У.”


“Другой человек”, - прорычал преподобный Дрейк.


“Этот человек сказал, ” спокойно продолжал Маккриди, - что Дрейк У., которого они указали, был сержантом Корпуса морской пехоты США. Отсидел два тура во Вьетнаме. Вернулся с Бронзовой звездой и двумя пурпурными сердцами. Интересно, что с ним случилось?”


Крупный пастор неуклюже поднялся на ноги, пересек комнату и уставился на обшитые вагонкой дома вверх и вниз по улице, где он жил.


“Другой человек, - прорычал он, - в другое время, в другом месте. Теперь я выполняю только Божью работу”.


“Тебе не кажется, что то, о чем я тебя прошу, может подойти?”


Здоровяк задумался, затем кивнул. “Возможно”.


“Я тоже так думаю”, - сказал Маккриди. “Я надеюсь, что увижу тебя там. Мне нужна вся помощь, которую я могу получить. Десять часов, завтра утром, Дом правительства.”


Он вышел и побрел через город к гавани. Джимми Доббс работал над "Леди из Мексиканского залива". Маккриди провел с ним тридцать минут, и они договорились о чартерном рейсе на следующий день.


Ему было жарко и липко, когда он прибыл в Дом правительства незадолго до пяти вечера в тот день. Джефферсон подал ему чай со льдом, пока тот ждал возвращения лейтенанта Джереми Хаверстока. Молодой офицер играл в теннис с несколькими другими эмигрантами на вилле в горах.


Вопрос Маккриди к нему был прост: “Ты будешь здесь завтра в десять часов утра?”


Хаверсток обдумал это. “Да, я полагаю, что так”, - сказал он.


“Хорошо”, - сказал Маккриди. “У тебя с собой полная тропическая парадная форма?”


“Да”, - сказал кавалерист. “Мне пришлось надеть его только один раз. Государственный бал в Нассау шесть месяцев назад.”


“Превосходно”, - сказал Маккриди. “Попроси Джефферсона отжать его и отполировать кожу и латунь”.


Озадаченный Хаверсток проводил его в холл. “Я полагаю, вы слышали хорошие новости?” он спросил. “Тот парень-детектив из Скотленд-Ярда. Вчера нашел пулю в саду. Абсолютно неповрежденный. Паркер на пути в Лондон с этим.”


“Хорошее шоу”, - сказал Маккриди. “Пикантные новости”.


Он ужинал с Эдди Фаваро в отеле в восемь. За кофе он спросил: “Что ты делаешь завтра?”


“Еду домой”, - сказал Фаваро. “Я взял всего неделю отпуска. Должен вернуться к работе во вторник утром ”.


“Ах, да. Во сколько твой самолет?”


“Заказал воздушное такси на полдень”.


“Ты не мог отложить это до четырех часов, не так ли?”


“Я полагаю, что да. Почему?”


“Потому что мне не помешала бы твоя помощь. Скажем, в Доме правительства, в десять часов? Спасибо, тогда увидимся. Не опаздывай. Понедельник обещает быть очень напряженным днем ”.


Маккриди встал в шесть. Розовый рассвет, вестник еще одного безоблачного дня, касался верхушек пальм на Парламентской площади. Это было восхитительно круто. Он умылся, побрился и вышел на площадь, где его ждало заказанное такси. Его первым долгом было попрощаться со старой леди.


Он провел с ней час, между семью и восемью, выпил кофе и горячих булочек и попрощался.


“Итак, не забывайте, леди Колтрейн”, - сказал он, вставая, чтобы уйти.


“Не волнуйся, я не буду. И это Мисси.”


Она протянула руку. Он наклонился, чтобы взять это.


В половине девятого он вернулся на Парламент-сквер и зашел к старшему инспектору Джонсу. Он показал начальнику полиции свое письмо из Министерства иностранных дел.


“Пожалуйста, будьте в Доме правительства в десять часов”, - сказал он. “Возьми с собой двух своих сержантов, четырех констеблей, свой личный "Лендровер" и два обычных фургона. У вас есть служебный револьвер?”


“Да, сэр”.


“Пожалуйста, принесите и это тоже”.


В тот же момент в Лондоне была половина второго. Но в отделе баллистики лаборатории судебной экспертизы Министерства внутренних дел в Ламбете мистер Алан Митчелл думал не об обеде. Он смотрел в микроскоп.


Под линзой, аккуратно зажатой с обоих концов, была пуля. Митчелл уставился на бороздки, которые тянулись по всей длине свинцовой пули, огибая металл по мере прохождения. Это были следы, оставленные нарезами в стволе, из которого была выпущена пуля. В пятый раз за день он осторожно повертел пулю под объективом, выбирая другие царапины — “земли”, — которые были столь же индивидуальны для ствола пистолета, как отпечаток пальца для человеческой руки.


Наконец он был удовлетворен. Он удивленно присвистнул и потянулся за одним из своих руководств. У него была целая библиотека из них, поскольку Алан Митчелл широко считался самым знающим экспертом по оружию в Европе.


Предстояло провести еще другие испытания. Он знал, что где-то в четырех тысячах миль за морем детектив нетерпеливо ждет его результатов, но он не хотел, чтобы его торопили. Он должен был быть уверен, абсолютно уверен. Слишком много дел в суде было проиграно из-за того, что эксперты, привлеченные защитой, искажали доказательства, представленные судебно-медицинскими экспертами для обвинения.


Предстояло провести испытания крошечных фрагментов сгоревшего пороха, которые все еще оставались на тупом конце пули. Испытания по изготовлению и составу свинца, которые он уже провел на искореженной пуле, которая была у него два дня, придется повторить на вновь поступившей. Спектроскоп погружал свои лучи глубоко в сам металл, выявляя саму молекулярную структуру свинца, определяя его приблизительный возраст, а иногда даже фабрику, которая его произвела. Алан Митчелл взял с своих полок руководство, которое он искал, сел и начал читать.


Маккриди отпустил свое такси у ворот дома правительства и позвонил в звонок. Джефферсон узнал его и впустил. Маккриди объяснил, что ему нужно было сделать еще один телефонный звонок по международной линии, установленной Баннистером, и что у него есть разрешение мистера Ханны. Джефферсон провел его в личный кабинет и оставил его.


Маккриди проигнорировал телефонный звонок и обратился к столу. На ранних стадиях расследования Ханна обыскал ящики, воспользовавшись ключами покойного губернатора, и, убедившись, что там нет никаких улик к убийству, он снова запер их все.


У Маккриди не было ключей, но они ему и не были нужны. Он взломал замки накануне и нашел то, что хотел. Они были в нижнем левом ящике. Их было двое, но ему нужна была только одна.


Это был внушительный лист бумаги, хрустящий на ощупь и кремовый, как пергамент. В центре вверху, приподнятый и тисненый золотом, был изображен королевский герб: лев и единорог, поддерживающие щит, украшенный в четырех четвертях геральдическими эмблемами Англии, Шотландии, Уэльса и Ирландии.


Внизу, жирными черными буквами, были слова:


МЫ, ЕЛИЗАВЕТА ВТОРАЯ, СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА ВЕЛИКОБРИТАНИИ И СЕВЕРНОЙ ИРЛАНДИИ, И ВСЕХ ЕЕ ТЕРРИТОРИЙ И ЗАВИСИМОСТЕЙ ЗА МОРЯМИ, МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ КОРОЛЕВА, НАСТОЯЩИМ НАЗНАЧАЕМ ... (здесь был пробел) БЫТЬ НАШИМ... (еще один пробел) На ТЕРРИТОРИИ... (третий пробел).


Под текстом была факсимильная подпись, которая гласила: “Элизабет Р.”.


Это был королевский ордер. En blanc. Маккриди взял ручку из чернильницы сэра Марстона Моберли и заправил ее, используя свой лучший почерк на меди. Закончив, он осторожно подул на чернила, чтобы высушить их, и проштамповал их губернаторской печатью.


Снаружи, в гостиной, собирались его гости. Он снова взглянул на документ и пожал плечами. Он только что назначил себя управляющим Barclays. На один день.


## Глава 6


Их было шестеро. Джефферсон подал кофе и ушел. Он не поинтересовался, что они там делали. Это было не его дело.


Два сержанта SAS, Ньюсон и Синклер, стояли у стены. Они были в кремовых спортивных костюмах и обуты в кроссовки с шипами. У каждого на поясе висел мешочек, удерживаемый ремешком, таким же, как те, в которых туристы хранят сигареты и масло для загара на пляже. В этих пакетиках не было масла для загара.


Лейтенант Хаверсток не переоделся в свою парадную форму. Он сел на один из обитых парчой стульев, элегантно скрестив длинные ноги. Преподобный Дрейк сидел на диване рядом с Эдди Фаваро. Старший инспектор Джонс, в своей темно-синей тунике с серебряными пуговицами и знаками отличия, шортах, чулках и туфлях, стоял у двери.


Маккриди взял ордер и протянул его Хаверстоку. “Это прибыло из Лондона на рассвете”, - сказал он. “Читайте, отмечайте, учитесь и внутренне переваривайте”.


Хаверсток прочитал ордер.


“Ну, тогда все в порядке”, - сказал он и передал это дальше. Инспектор Джонс прочитал это, вытянулся по стойке “смирно” и сказал: "Да, сэр". Он передал это сержантам. Ньюсон сказал: “Со мной все в порядке”, и Синклер прочитал это и сказал: “Без проблем”.


Он передал его Фаваро, который прочитал его и пробормотал: “Боже”, получив предупреждающий взгляд преподобного Дрейка, который взял документ, прочитал его и проворчал: “Хвала Господу”.


“Мое первое действие, ” сказал Маккриди, “ это наделить вас всех — за исключением старшего инспектора Джонса, конечно, — полномочиями специальных констеблей. Настоящим вы назначаетесь заместителем. Во-вторых, я лучше объясню, что мы собираемся делать.”


Он говорил тридцать минут. Никто не возразил. Затем он вызвал Хаверстока, и они ушли переодеваться. Леди Моберли все еще была в постели, наслаждаясь жидким завтраком. Это не имело значения. У нее и сэра Марстона были отдельные спальни, и гардеробная покойного губернатора была пуста. Хаверсток показал Маккриди, где это было, и ушел. Маккриди нашел то, что хотел, прямо в глубине гардероба; полная парадная форма губернатора британской колонии, хотя и на два размера больше, чем нужно.


Когда он вернулся в гостиную, помятого туриста в помятой куртке из бара на террасе отеля Quarter Deck уже не было. На его ногах поблескивали георгиевские сапоги со шпорами в виде коробок. Узкие брюки были белыми, как и пиджак-туника, застегивающийся до горла. Золотые пуговицы и позолоченные аксельбанты из левого нагрудного кармана блестели на солнце, как и косая цепь и шип на его шлеме Wolsey. Пояс вокруг его талии был голубым.


Хаверсток тоже был в белом, но его плоская офицерская фуражка была темно-синей с черным козырьком. Двуглавый орел королевских гвардейских драгун был над вершиной. Его аксельбанты также были позолочены, как и нашивки кольчуги, покрывающие каждое плечо. Блестящий черный кожаный ремень наискось пересекал его грудь и спину, сзади поддерживая тонкую сумку с патронами, также из черной кожи. Он носил две свои служебные медали.


“Верно, мистер Джонс. Пойдем.” - сказал Маккриди. “Мы должны заниматься делами королевы”.


Старший инспектор Джонс надулся. Никто никогда раньше не просил его заниматься делами королевы. Когда кавалькада выехала с главного двора, ее возглавлял официальный "Ягуар". Оскар вел машину, рядом с ним был полицейский. Маккриди и Хаверсток сидели сзади в шлемах. За ними ехал "Лендровер", за рулем которого был второй констебль, а рядом с ним Джонс. Фаваро и преподобный Дрейк сидели сзади.


Прежде чем покинуть Дом правительства, сержант Синклер незаметно сунул Фаваро заряженный "Кольт Кобра", который теперь уютно устроился за поясом американского детектива под его свободной рубашкой. Сержант также предложил один преподобному Дрейку, который покачал головой.


Двумя фургонами управляли двое оставшихся констеблей. Ньюсон и Синклер присели на корточки у своих открытых боковых дверей. Сержанты полиции были в последнем фургоне.


"Ягуар" размеренным шагом въехал в Шэнтитаун. На длинной главной улице люди останавливались и глазели. Две фигуры на заднем сиденье сидели прямо и смотрели вперед.


У ворот окруженного стеной комплекса мистера Горацио Ливингстона Маккриди приказал машине остановиться. Он спустился. Как и лейтенант Хаверсток. Толпа из нескольких сотен барклайцев вышла из окрестных переулков и наблюдала за ними, разинув рты. Маккриди не просил впустить его; он просто стоял перед двойными воротами.


Сержанты Ньюсон и Синклер подбежали к стене. Ньюсон сложил руки чашечкой, Синклер уперся в них каблуком, и Ньюсон надавил. Человек с зажигалкой перелез через стену, не задев осколков стекла по ее верху. Ворота были отперты изнутри. Синклер отступил назад, когда Маккриди вошел в сопровождении Хаверстока. Машины катились за ними со скоростью пешехода.


Трое мужчин в серых костюмах сафари были на полпути через территорию комплекса, бегом направляясь к воротам, когда появился Маккриди. Они остановились и уставились на две фигуры в белой форме, целеустремленно идущие к входной двери. Синклер исчез. Ньюсон метнулся через открытые ворота и сделал то же самое.


Маккриди поднялся по ступенькам веранды и вошел в дом. Позади него на веранде стоял Хаверсток и пристально смотрел на троих в серых костюмах сафари. Они держались на расстоянии. Фаваро и Дрейк, Джонс, два сержанта полиции и трое констеблей покинули свои машины и последовали за ними. Один констебль остался с машинами и фургонами. Затем Хаверсток присоединился к группе внутри. Теперь их было десять, и один снаружи.


В большой приемной полицейские заняли позиции у дверей и окон. Открылась дверь, и появился Горацио Ливингстон. Он наблюдал за вторжением с плохо скрываемой яростью.


“Ты не можешь войти сюда! Что все это значит?” - закричал он.


Маккриди протянул свой ордер. “Не могли бы вы, пожалуйста, прочитать это?” - сказал он.


Ливингстон прочитал это и презрительно швырнул на пол. Джонс извлек его и вернул Маккриди, который вернул его в свой карман.


“Я хотел бы, чтобы вы вызвали сюда всех ваших багамских сотрудников — всех семерых — с их паспортами, если вы не возражаете, мистер Ливингстон”.


“Чьими полномочиями?” - рявкнул Ливингстон.


“Я являюсь высшей властью”, - сказал Маккриди.


“Империалист!” - закричал Ливингстон. “Через пятнадцать дней я буду здесь авторитетом, и тогда—”


“Если вы откажетесь, ” спокойно сказал Маккриди, “ я попрошу старшего инспектора Джонса арестовать вас за попытку воспрепятствовать отправлению правосудия. Мистер Джонс, вы готовы выполнить свой долг?”


“Да, сэр”.


Ливингстон сердито посмотрел на них всех. Он позвал одного из своих помощников из боковой комнаты и отдал приказ. Один за другим появлялись мужчины в костюмах сафари. Фаваро ходил по городу, собирая их багамские паспорта. Он передал их Маккриди.


Маккриди просмотрел их одно за другим, передавая каждое Хаверстоку. Лейтенант взглянул на них и фыркнул.


“Все эти паспорта фальшивые”, - сказал Маккриди. “Они хороши, но это подделки”.


“Это неправда!” - закричал Ливингстон. “Они совершенно достоверны!”


Он был прав. Они не были подделаны. Они были куплены за очень значительную взятку.


“Нет, ” сказал Маккриди, “ эти люди не багамцы. Вы также не демократический социалист. На самом деле вы преданный коммунист, который годами работал на Фиделя Кастро, а эти люди вокруг вас - кубинские офицеры. Мистер Браун вон там - на самом деле капитан Эрнан Морено из Генерального информационного управления, кубинского эквивалента КГБ. Остальные, выбранные за их чисто негроидную внешность и беглый английский, также являются кубинцами из DGI. Я арестовываю их всех за незаконное проникновение в Barclays, а вас - за пособничество ”.


Это был Морено, который первым потянулся за своим пистолетом. Он был заткнут за пояс сзади, скрытый курткой сафари, как и все пистолеты. Он был очень быстр, и его рука оказалась за спиной и потянулась к "Макарову" прежде, чем кто-либо в приемной успел пошевелиться.


Кубинца остановил резкий окрик с верхней площадки лестницы, ведущей на верхние этажи: “Fuera la mano, o seras fiambre”.


Эрнан Морено получил сообщение как раз вовремя. Его рука перестала двигаться. Он замер. То же самое сделали и шестеро других, которые в тот момент последовали его примеру.


Испанский Синклера был беглым и разговорным. Fiambre - это ассорти из холодного мяса, а на испанском сленге - жесткое, или труп.


Два сержанта были наверху лестницы, бок о бок, проникнув через верхние окна. Их туристические сумки были пусты, но их руки - нет. Каждый держал в руках маленький, но надежный пистолет-пулемет Heckler и Koch MP5.


“Эти люди, ” мягко сказал Маккриди, “ не привыкли промахиваться. Теперь, пожалуйста, попросите своих людей поднять руки над головами”.


Ливингстон хранил молчание.


Фаваро подкрался к нему сзади, обхватил рукой грудь мужчины и направил дуло своего "Кольта Кобра" ему в правую ноздрю. “Три секунды”, - прошептал он. “Тогда со мной произошел ужасный несчастный случай”.


“Сделай это”, - прохрипел Ливингстон.


Четырнадцать рук поднялись вверх и остались там. Трое констеблей обошли вокруг, собирая семь пистолетов.


“Обыщи”, - сказал Маккриди. Сержанты полиции обыскали каждого кубинца. Были обнаружены два ножа в ножнах на голени.


“Обыщите дом”, - сказал Маккриди.


Семеро кубинцев выстроились в ряд лицом к стене гостиной, руки на затылках. Ливингстон сидел в своем клубном кресле, укрытый Фаваро. Бойцы SAS оставались на лестнице на случай попытки массового прорыва. Такого не было. Пятеро местных полицейских обыскали дом.


Они обнаружили множество дополнительного оружия, крупную сумму американских долларов, дополнительные суммы в барклайских фунтах и мощную коротковолновую радиостанцию с шифровальщиком.


“Мистер Ливингстон, ” сказал Маккриди, “ я мог бы попросить мистера Джонса предъявить вашим сообщникам обвинения в различных преступлениях по британскому законодательству — фальшивых паспортах, незаконном въезде, ношении нелицензионного оружия — это длинный список. Вместо этого я собираюсь изгнать их всех как нежелательных пришельцев. Сейчас — в течение часа. Ты можешь, если хочешь, остаться здесь один. В конце концов, ты барклайянин по происхождению. Но вам все равно грозили бы обвинения в пособничестве, и, честно говоря, вы могли бы чувствовать себя в большей безопасности там, где вам и место, на Кубе ”.


“Я поддерживаю это”, - прорычал преподобный Дрейк.


Ливингстон кивнул.


Кубинцев гуськом вывели ко второму из двух фургонов, ожидавших во дворе. Только один попробовал насилие. Пытаясь убежать, он был заблокирован местным констеблем и повалил офицера на землю.


Инспектор Джонс действовал с поразительной быстротой. Он достал из-за пояса короткую дубинку из дерева остролиста, известную поколениям британских полицейских как “остролист”. Раздался громкий хлопок, когда бревно отскочило от головы кубинца. Мужчина опустился на колени, чувствуя себя совершенно неважно.


“Не делай этого”, - посоветовал ему старший инспектор Джонс.


Кубинцы и Горацио Ливингстон сидели на полу фургона, положив руки на головы, в то время как сержант Ньюсон наклонился с переднего сиденья, прикрывая их своим автоматом. Кавалькада снова построилась и медленно покатила из Шантитауна к рыбацкой пристани в Порт-Плезансе. Маккриди сбавил темп, чтобы сотни жителей Барклайана могли видеть, что происходит.


На рыбацкой пристани ждала "Gulf Lady", ее двигатель работал на холостом ходу. За собой она тащила мусорную баржу, недавно оснащенную двумя парами весел.


“Мистер Доббс, ” сказал Маккриди, “ пожалуйста, отбуксируйте этих джентльменов до начала кубинских территориальных вод или до тех пор, пока кубинский патрульный катер не начнет курсировать в вашем направлении. Затем освободите их. Их могут отвезти домой их соотечественники или они могут грести домой с береговым бризом”.


Джимми Доббс косо посмотрел на кубинцев. Их было семеро, плюс Ливингстон.


“Лейтенант Хаверсток будет сопровождать вас”, - сказал Маккриди. “Он, конечно, будет вооружен”.


Сержант Синклер дал Хаверстоку "Кольт Кобру", который преподобный Дрейк отказался использовать. Хаверсток ступил на "Леди Галф" и занял позицию, сидя на крыше каюты лицом к корме.


“Не волнуйся, старина”, - сказал он Доббсу. “Если один из них пошевелится, я просто оторву ему яйца”.


“Мистер Ливингстон”, - сказал Маккриди, глядя вниз на восьмерых мужчин на барже, - “и последнее. Когда вы прибудете на Кубу, вы можете сказать сеньору Кастро, что захватить Барклайс через подставного кандидата на выборах, а затем, возможно, присоединить острова к Кубе или превратить их в международный лагерь подготовки революционеров, было замечательной идеей. Но вы могли бы также сказать ему, что это не сработает. Ни сейчас, ни когда-либо. Ему придется спасать свою политическую карьеру каким-то другим способом. До свидания, мистер Ливингстон. Не возвращайся”.


Более тысячи жителей Барклайана столпились на набережной, когда "Леди Галф" отвернула от причала и направилась в открытое море.


“Полагаю, еще одна рутинная работа, джентльмены”, - сказал Маккриди и зашагал обратно по причалу к "Ягуару", его сверкающая белая униформа прокладывала путь сквозь толпу зевак.


Кованые ворота поместья Маркуса Джонсона были заперты. Ньюсон и Синклер вышли из боковой двери своего фургона и перелезли прямо через стену, не касаясь верха. Несколько минут спустя изнутри поместья донесся мягкий стук, как будто ребро твердой руки соприкоснулось с человеческим телом. Зажужжал электродвигатель, и ворота распахнулись.


Внутри, справа, была небольшая хижина с панелью управления и телефоном. На полу лежал мужчина в яркой пляжной рубашке, его темные очки были раздавлены на полу рядом с ним. Его бросили в последний фургон с двумя сержантами полиции. Ньюсон и Синклер проскользнули через лужайки и скрылись из виду среди кустов.


Маркус Джонсон спускался по выложенной плиткой лестнице в приемную открытой планировки, когда вошел Маккриди. Он натягивал на себя шелковый халат.


“Могу я спросить, что, черт возьми, это значит?” он потребовал.


“Конечно”, - сказал Маккриди. “Пожалуйста, прочтите это”.


Джонсон вернул ордер.


“И что? Я не совершил никакого преступления. Вы врываетесь в мой дом — Лондон узнает об этом, мистер Диллон. Ты пожалеешь о работе этим утром. У меня есть адвокаты ”.


“Хорошо”, - сказал Маккриди. “Они вполне могут тебе понадобиться. Теперь я хочу взять интервью у вашего персонала, мистер Джонсон — ваших помощников по выборам, ваших партнеров. Один из них был достаточно любезен, чтобы проводить нас до двери. Пожалуйста, приведите его сюда ”.


Два сержанта полиции подняли привратника, которого они поддерживали между собой, и бросили его на диван.


“Остальных семерых, пожалуйста, мистер Джонсон, с их паспортами”.


Джонсон подошел к телефону из оникса и снял трубку. Линия была оборвана. Он отложил это.


“Я намерен вызвать полицию”, - сказал он.


“Я - полиция”, - парировал старший инспектор Джонс. “Пожалуйста, сделайте так, как просит губернатор”.


Джонсон обдумал это, затем позвонил наверх. На верхних перилах появилась голова. Джонсон отдал приказ.


Двое мужчин в ярких рубашках вышли с веранды и встали рядом со своим хозяином. Еще пятеро спустились из верхних комнат. Послышалось несколько приглушенных женских визгов. Там, по-видимому, происходила вечеринка.


Инспектор Джонс обошел их, забирая паспорта. У мужчины на диване из заднего кармана был извлечен его собственный.


Маккриди осмотрел их всех, одного за другим, качая при этом головой.


“Это не подделки, ” сказал Джонсон со спокойной уверенностью, “ и, как вы видите, все мои партнеры въехали на Саншайн-Айленд легально. Тот факт, что они имеют ямайскую национальность, не имеет значения ”.


“Не совсем, ” сказал Маккриди, “ поскольку все они не смогли заявить, что у них есть судимости, вопреки разделу четвертому, подразделу B-1, Закона об иммиграции”.


Джонсон выглядел ошарашенным, как и следовало ожидать. Маккриди только что все это выдумал.


“На самом деле, ” сказал он ровным голосом, - все эти люди являются членами преступного сговора, известного как Ярдберды”.


Yardbirds начинали как уличные банды в трущобах Кингстона, получив свое название от заднего двора, где они властвовали. Они начинали с крышевания рэкета и заработали репутацию за жестокость. Позже они превратились в поставщиков конопли и производного от кокаина крэка и вышли на международный уровень. Для краткости они известны как Ярди.


Один из ямайцев стоял у стены, к которой была прислонена бейсбольная бита. Его рука медленно подползла ближе к бите.


Преподобный Дрейк уловил это движение. “Аллилуйя, брат”, - тихо сказал он и ударил его. Только один раз. Очень тяжело. В баптистских колледжах многому учат, но удар короткой рукой как средство обращения нечестивых не входит в их число. Ямайец закатил глаза и сполз на пол.


Инцидент послужил сигналом. Четверо из шести оставшихся Ярдов потянулись за поясами под пляжными рубашками.


“Стоять! Держи это!”


Ньюсон и Синклер подождали, пока верхний этаж не освободится, за исключением девочек, прежде чем проникнуть через окна. Теперь они были на верхней площадке, автоматы прикрывали открытое пространство внизу. Руки замерли на середине движения.


“Они не осмеливаются стрелять”, - прорычал Джонсон. “Они бы избили вас всех”.


Фаваро перекатился по мраморному полу и встал позади Маркуса Джонсона. Он просунул левую руку под горло мужчины и упер ствол кольта ему в почки.


“Может быть, - сказал он, - но ты пойдешь первым”.


“Ваши руки над головами, пожалуйста”, - сказал Маккриди.


Джонсон сглотнул и кивнул. Шесть ярдов подняли руки. Им было приказано подойти к стене и прислониться к ней, высоко подняв руки. Два сержанта полиции отобрали у них оружие.


“Я полагаю, ” огрызнулся Джонсон, “ вы будете называть меня Ярдбердом. Я гражданин этих островов, респектабельный бизнесмен”.


“Нет, ” рассудительно сказал Маккриди, “ ты не такой. Ты торговец кокаином. Вот как ты сколотил свое состояние. Торговал наркотиками для медельинского картеля. С тех пор, как вы покинули эти острова бедным подростком, вы проводили большую часть своего времени в Колумбии или создавали фиктивные компании в Европе и Северной Америке для отмывания кокаиновых денег. А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы встретиться с вашим колумбийским исполнительным директором, сеньором Мендесом ”.


“Никогда о нем не слышал. Такого человека нет”, - сказал Джонсон.


Маккриди сунул ему под нос фотографию.


Глаза Джонсона сверкнули.


“Этот сеньор Мендес, или как он там себя сейчас называет”.


Джонсон хранил молчание. Маккриди поднял глаза и кивнул Ньюсону и Синклеру. Они уже видели фотографию. Солдаты исчезли. Через несколько минут с верхнего этажа раздались две короткие, стремительные очереди и серия женских криков.


Три женщины латиноамериканской внешности появились наверху лестницы и сбежали вниз. Маккриди приказал двум констеблям вывести их на лужайку и охранять. Появились Синклер и Ньюсон, толкая перед собой мужчину. Он был худым и желтоватым, с прямыми черными волосами. Сержанты столкнули его с лестницы, но остались наверху.


“Я мог бы обвинить ваших ямайцев во множестве нарушений здешнего закона, ” сказал Маккриди Джонсону, “ но на самом деле я зарезервировал девять мест на дневной рейс в Нассау. Я думаю, вы обнаружите, что багамская полиция более чем счастлива сопроводить всех вас на рейс в Кингстон. В Кингстоне тебя ждут. Обыщите дом.”


Оставшаяся местная полиция провела обыск. Они нашли еще двух проституток, прятавшихся под кроватями, дополнительное оружие и большую сумму американских долларов в атташе-кейсе. В спальне Джонсона было несколько унций белого порошка.


“Полмиллиона долларов”, - прошипел Джонсон Маккриди. “Отпусти меня, и это твое”.


Маккриди передал дипломат преподобному Дрейку. “Распределите это среди благотворительных организаций острова”, - сказал он. Дрейк кивнул. “Сожги кокаин”.


Один из полицейских взял пакеты и вышел на улицу, чтобы разжечь костер.


“Пошли”, - сказал Маккриди.


В четыре пополудни того же дня авианосец малой дальности из Нассау стоял на травяной полосе, его пропеллеры вращались. Восемь "Ярдбердов", все в наручниках, были препровождены на борт двумя сержантами багамской полиции, которые прибыли, чтобы забрать их. Маркус Джонсон со скованными за спиной руками стоял в ожидании посадки.


“Возможно, после того, как Кингстон экстрадирует вас в Майами, вы сможете передать сообщение сеньору Очоа, или сеньору Эскобару, или кому бы то ни было, на кого вы работаете”, - сказал Маккриди.


“Скажи ему, что поглощение Barclays через доверенное лицо было блестящей идеей. Владеть береговой охраной, таможней и полицией нового государства, выдавать дипломатические паспорта по желанию, отправлять дипломатический багаж в Штаты, строить здесь нефтеперерабатывающие заводы и склады для хранения в условиях полной свободы, безнаказанно открывать банки для отмывания денег — все это чрезвычайно изобретательно. И прибыльный, с казино для крупных игроков, борделями ...


“Но если ты сможешь передать сообщение, передай ему от меня, что это не сработает. Не на этих островах.”


Пять минут спустя коробчатый каркас ближнемагистрального самолета поднялся в воздух, наклонил крылья и направился прочь к побережью Андроса.


Маккриди подошел к шестиместной "Сессне", припаркованной за ангаром. Сержанты Ньюсон и Синклер находились на борту, в заднем ряду, их сумка с “вкусностями” была припрятана у их ног, на обратном пути в Форт-Брэгг. Перед ними сидел Франсиско Мендес, чье настоящее колумбийское имя оказалось чем-то другим. Его запястья были привязаны к раме сиденья. Он высунулся из открытой двери и сплюнул на землю.


“Вы не можете выдать меня”, - сказал он на очень хорошем английском. “Вы можете арестовать меня и ждать, пока американцы потребуют экстрадиции. Вот и все”.


“И это заняло бы месяцы”, - сказал Маккриди. “Мой дорогой парень, тебя не арестовывают, просто исключают”. Он повернулся к Эдди Фаваро. “Я надеюсь, вы не против подбросить его приятеля до Майами”, - сказал он. “Конечно, может случиться так, что при приземлении вы внезапно узнаете в нем человека, разыскиваемого полицией Метро-Дейд. После этого все зависит от дяди Сэма ”.


Они пожали друг другу руки, и "Сессна" помчалась по травяной полосе, развернулась, остановилась и включила полную мощность. Через несколько секунд он был над морем, поворачивая на северо-запад, к Флориде.


Маккриди медленно пошел обратно к "Ягуару", где его ждал Оскар. Пора вернуться в Дом правительства, переодеться и повесить белую форму губернатора обратно в гардероб.


Когда он прибыл, старший суперинтендант детективной службы Ханна находилась в кабинете сэра Марстона Моберли и отвечала на звонок из Лондона. Маккриди проскользнул наверх и спустился в своем помятом тропическом костюме. Ханна торопливо выходила из офиса, зовя Оскара и "Ягуар".


Алан Митчелл работал до девяти вечера в тот понедельник, прежде чем позвонил на Саншайн-Айленд, где было всего четыре часа дня. Ханна с готовностью ответила на звонок. Он провел весь день в офисе, ожидая звонка.


“Это поразительно”, - сказал эксперт по баллистике. “Одна из самых необычных пуль, которые я когда-либо исследовал. Определенно, никогда раньше не видел, чтобы подобное использовалось при убийстве.


“Что в этом странного?” - спросила Ханна.


“Ну, главная роль, для начала. Он очень старый. По меньшей мере, семьдесят лет. Свинец такой молекулярной консистенции не производили с начала 1920-х годов. То же самое относится и к порошку. На пуле остались какие-то крошечные следы. Это был химический препарат, введенный в 1912 году и снятый с производства в начале 1920-х годов.”


“Но как насчет пистолета?” настаивала Ханна.


“В том-то и дело”, - сказал ученый из Лондона. “Пистолет соответствует использованным боеприпасам. Пуля имеет абсолютно безошибочную подпись, подобную отпечатку пальца. Уникальный. На нем ровно семь канавок, с поворотом вправо, оставленных стволом револьвера. Ни один другой пистолет никогда не оставлял этих семи правых канавок. Примечательный, что ли?”


“Замечательно”, - сказала Ханна. “Только из одного пистолета мог быть произведен этот выстрел? Превосходно. Итак, Алан, какой пистолет?”


“Ну, Уэбли 4.55, конечно. Ничего подобного”.


Ханна не была экспертом по огнестрельному оружию. Он бы с первого взгляда не отличил "Уэбли" калибра 4,55 от "Кольта" .44 Магнум. То есть не смотреть.


“Отлично, Алан. Теперь скажи мне, что такого особенного в Webley 4.55?”


“Это возраст. Это чертов антиквариат. Впервые он был выпущен в 1912 году, снят с производства около 1920 года. Это револьвер с чрезвычайно длинным стволом, довольно характерный. Они никогда не были особо популярны, потому что этот удлиненный ствол постоянно мешал. Хотя и точный, по той же причине. Они выдавались в качестве служебных револьверов британским офицерам в окопах во время Первой мировой войны. Ты когда-нибудь видел такого?”


Ханна поблагодарила его и положила трубку.


“О да, ” выдохнул он, “ я видел одного”.


Он спешил через холл, когда увидел этого странного человека Диллона из Министерства иностранных дел.


“Пользуйся телефоном, если хочешь. Это бесплатно, ” крикнул он и забрался в "Ягуар".


Когда его ввели, Мисси Колтрейн сидела в инвалидном кресле в гостиной. Она приветствовала его приветливой улыбкой.


“Что ж, мистер Ханна, как приятно видеть вас снова”, - сказала она. “Не хотите ли присесть и выпить немного чая?”


“Спасибо, леди Колтрейн, я думаю, что предпочитаю встать. Боюсь, у меня есть к вам несколько вопросов. Вы когда-нибудь видели пистолет, известный как ”Уэбли" калибра 4,55?"


“Почему сейчас, я не думаю, что у меня есть”, - кротко ответила она.


“Позволю себе усомниться в этом, мэм. На самом деле он у тебя есть. Старый служебный револьвер вашего покойного мужа. Вон в той витрине с трофеями. И, боюсь, я должен завладеть им как жизненно важным доказательством.”


Он повернулся и подошел к застекленной витрине с трофеями. Все они были там — медали, знаки отличия, благодарности, значки на фуражках. Но они были переставлены. За некоторыми из них можно было смутно различить масляные пятна на мешковине, где когда-то висел другой трофей.


Ханна обернулась. “Куда он делся, леди Колтрейн?” - жестко спросил он.


“Дорогой мистер Ханна, я уверена, что не понимаю, о чем вы говорите”.


Он ненавидел проигрывать дело, но чувствовал, что это дело медленно ускользает. Пистолет или свидетель — ему нужно было либо то, либо другое. За окнами синее море темнело в угасающем свете. Он знал, что где-то там, глубоко в его беспрекословных объятиях, лежал "Уэбли" калибра 4,55. Масляные пятна не приводят к судебному разбирательству.


“Это было там, леди Колтрейн. В четверг, когда я пришел повидаться с тобой. Это было там, в шкафу.”


“Что ж, мистер Ханна, вы, должно быть, ошибаетесь. Я никогда не видел никакого ... Уэмбли ”.


“Уэбли, леди Колтрейн. ”Уэмбли" - это место, где они играют в футбол ". Он чувствовал, что проигрывает этот матч со счетом шесть-ноль.


“Мистер Ханна, в чем именно вы меня подозреваете?” - спросила она.


“Я не подозреваю, мэм, я знаю. Я знаю, что произошло. Доказательство - это другое дело. В прошлый вторник, примерно в это же время, Файерстоун поднял вас и ваше кресло своими огромными ручищами и поместил вас в кузов вашего фургона, как он сделал в субботу, когда вы отправлялись за покупками. Я думал, что, возможно, ты никогда не покидал этот дом, но с его помощью, конечно, ты можешь.


“Он отвез тебя в переулок за резиденцией губернатора, посадил тебя и собственными руками сорвал замок со стальных ворот. Я думал, что понадобится "Лендровер" и цепь, чтобы снять этот замок, но, конечно, он мог это сделать. Я должен был понять это, когда встретил его. Я пропустил это. Mea culpa.


“Он вытолкнул тебя через открытые ворота и оставил тебя. Я верю, что у тебя на коленях был "Уэбли". Возможно, он и был антикварным, но его годами смазывали, и патроны все еще были внутри. С коротким стволом вы бы никогда не попали в сэра Моберли, даже стреляя с двух рук. Но у этого "Уэбли" был очень длинный ствол, очень точный.


“И вы были не совсем новичком в оружии. Вы познакомились со своим мужем на войне, как вы сказали. Он был ранен, и вы ухаживали за ним. Но это было в больнице Маки в оккупированной нацистами Франции. Он работал в британском управлении специальных операций, а вы, я полагаю, были в американском эквиваленте - Управлении стратегических служб.


“Первый выстрел промахнулся и попал в стену. Вторая сделала свое дело и поселилась в цветочной корзине, полной суглинка. Вот где я это нашел. Лондон определил это сегодня. Это довольно своеобразно. Ни один пистолет никогда не выпускал эту пулю, кроме "Уэбли" калибра 4,55 мм, такого, какой был у вас в том случае.


“О, дорогой, бедный мистер Ханна. Это замечательная история, но можете ли вы это доказать?”


“Нет, леди Колтрейн, я не могу. Мне нужен был пистолет или свидетель. Держу пари, дюжина людей видела тебя и Файрстоуна в том переулке, но никто из них никогда не даст показаний. Не против Мисси Колтрейн. Не на Солнечном свете. Но есть две вещи, которые меня озадачивают. Почему? Зачем убивать этого нелюбимого губернатора? Ты хотел, чтобы здесь была полиция?”


Она улыбнулась и покачала головой. “Пресса, мистер Ханна. Всегда вынюхивает, всегда задает вопросы, всегда расследует прошлое. Всегда так подозрительно относился ко всем в политике”.


“Да, конечно. Хорьки из прессы”.


“А другая загадка, мистер Ханна?”


“Кто предупредил вас, леди Колтрейн? Во вторник вечером вы кладете пистолет обратно в кейс. Это было там в четверг. Теперь это ушло. Кто предупреждал тебя?”


“Мистер Ханна, передайте от меня привет Лондону, когда вернетесь. Знаешь, я не видел этого со времен Блица. И теперь я никогда этого не сделаю”.


Десмонд Ханна попросил Оскара отвезти его обратно на Парламентскую площадь. Он отпустил Оскара в полицейском участке; Оскару пришлось бы полировать "Ягуар" к приезду нового губернатора на следующий день. Пришло время Уайтхоллу отреагировать, подумал он. Он начал пересекать площадь к отелю.


“Добрый вечер, миста Ханна”.


Он повернулся. Совершенно незнакомый человек, улыбающийся и приветствующий его.


“Er ... добрый вечер.”


Двое молодых людей перед отелем танцевали в пыли. У одного на шее висел кассетный проигрыватель. На кассете проигрывался номер калипсо. Ханна не узнала этого. Это была “Свобода пришла, свобода уходит”. Однако он узнал “Желтую птицу” — она доносилась из бара Quarter Deck. Он вспомнил, что за пять дней не слышал ни стальной группы, ни калипсо.


Двери англиканской церкви были открыты; преподобный Куинс играл на своем маленьком органе. Он играл “Gaudeamus Igitur”.


К тому времени, как Ханна поднялась по ступенькам отеля, он понял, что на улицах царит атмосфера легкомыслия. Это не соответствовало его собственному настроению. Ему нужно было написать серьезный отчет. После ночного звонка в Лондон он утром отправлялся домой. Он больше ничего не мог сделать. Он ненавидел проигрывать дело, но знал, что это дело останется в деле. Он мог вернуться в Нассау на самолете, который привез нового губернатора, и улететь в Лондон.


Он пересек барную стойку на террасе и направился к лестнице. Там снова был этот Диллон, сидящий на табурете и потягивающий пиво. Странный парень, думал он, поднимаясь по лестнице. Всегда сидит без дела и чего-то ждет. На самом деле, казалось, никогда ничего не делал.


* * *


Во вторник утром "де Хэвиленд Девон", гудя, прибыл в Саншайн из Нассау и передал новому губернатору сэру Криспиану Рэттрею. Из тени ангара Маккриди наблюдал, как пожилой дипломат, накрахмаленный в кремовом льняном костюме, с серебристыми волосами, выбивающимися из-под белой панамы, спускался с самолета, чтобы встретить встречающий комитет.


Лейтенант Хаверсток, вернувшись из своей морской одиссеи, представил его различным знаменитостям города, включая доктора Карактакуса Джонса и его племянника, старшего инспектора Джонса. Оскар был там на недавно отполированном "Ягуаре", и после представления небольшая кавалькада тронулась в сторону Порт-Плезанса.


Сэр Рэттрей обнаружил бы, что ему почти нечего делать. Два кандидата, по-видимому, сняли свои кандидатуры и ушли в отпуск. Он подал бы апелляцию на других кандидатов. Никто не вышел бы вперед — преподобный Дрейк проследил бы за этим.


Поскольку январские выборы отложены, британский парламент соберется вновь, и под давлением оппозиции правительство признает, что референдум в марте вполне может быть целесообразным. Но это все было в будущем.


Десмонд Ханна сел на пустой "Девон", чтобы отправиться в Нассау. С верхней площадки лестницы он в последний раз огляделся. Этот странный парень Диллон, казалось, снова сидел со своим чемоданом и атташе-кейсом, чего-то ожидая. Ханна не помахала рукой. Он намеревался упомянуть мистера Диллона, когда вернется в Лондон.


Через десять минут после отлета "Девона" прибыло воздушное такси Маккриди из Майами. Ему пришлось вернуть свой портативный телефон в офис ЦРУ в Майами и сказать несколько слов благодарности друзьям во Флориде, прежде чем вылететь в Лондон. Он был бы дома как раз к Рождеству. Он проведет его один в своей квартире в Кенсингтоне. Возможно, он пошел бы в клуб спецназа, чтобы выпить со старыми приятелями.


"Волынщик" отчалил, и Маккриди в последний раз взглянул на сонный городок Порт-Плезанс, занимающийся своими делами в лучах утреннего солнца. Он увидел проплывающий мимо холм Подзорная труба и розовую виллу на его вершине.


Пилот еще раз изменил курс на Майами. Крыло опустилось, и Маккриди посмотрел вниз, на внутреннюю часть острова. На пыльной дороге маленький смуглый ребенок поднял голову и помахал рукой. Маккриди помахал в ответ. Если повезет, и на данный момент, подумал он, мальчик мог бы вырасти, никогда не живя под красным флагом или нюхая кокаин.


Эпилог


“Я уверен, что мы все глубоко благодарны, ” сказал Тимоти Эдвардс, “ Денису за его отличную презентацию. Я бы предложил, поскольку время позднее, моим коллегам и мне обсудить этот вопрос между собой, чтобы понять, есть ли возможность для изменения политики обслуживания в этом вопросе, и высказать свое мнение утром ”.


Денису Гонту пришлось вернуть свое досье секретарю из Архива. Когда он обернулся, Сэма Маккриди уже не было. Он ускользнул почти сразу, как Эдвардс закончил говорить. Гаунт проследил за ним десять минут спустя до его офиса.


Маккриди все еще был в рубашке с короткими рукавами, его мятый хлопчатобумажный пиджак висел на стуле, он суетился. На полу стояли два картонных ящика из-под вина.


“Что ты делаешь?” - спросил Гонт.


“Убираю свои мелочи”.


Там было всего две фотографии, и он держал их в ящике стола, а не выставлял напоказ на столе. На одном была Мэй, на другом - его сын в день выпуска, застенчиво улыбающийся в черной академической мантии. Маккриди положил их в одну из коробок.


“Ты сумасшедший”, - сказал Гонт. “Я думаю, что мы, возможно, взломали его. Не Эдвардс, конечно, а два Контролера. Я думаю, они могут передумать. Мы знаем, что ты нравишься им обоим, они хотят, чтобы ты остался ”.


Маккриди взял свой проигрыватель компакт-дисков и положил его в другую коробку. Иногда ему нравилось играть тихую классическую музыку, когда он был погружен в свои мысли. Однако безделушек едва ли хватило бы, чтобы заполнить обе коробки. Конечно, на его стенах не было фотографий "я пожимаю руку знаменитости"; несколько импрессионистских гравюр были служебными. Он выпрямился и посмотрел на две коробки.


“Не так уж много, на самом деле, для тридцати лет”, - пробормотал он.


“Сэм, ради бога, это еще не конец. Они могли бы передумать”.


Маккриди повернулся и схватил Гаунта за плечи. “Денис, ты отличный парень. Ты проделал там хорошую работу. Ты сделал все, что мог. И я собираюсь попросить шефа позволить тебе занять этот стол. Но вы должны узнать, с какой стороны неба восходит солнце. Все кончено. Вердикт и наказание были вынесены несколько недель назад, в другом кабинете, другим человеком.”


Денис Гонт с несчастным видом опустился в кресло своего босса. “Тогда для чего, черт возьми, все это было?”


“Черт возьми, это было сделано вот для чего: потому что я забочусь об этом гребаном Сервисе, и потому что они понимают это неправильно. Потому что снаружи существует чертовски опасный мир, и он не становится менее опасным, а становится все более. И потому что придурки вроде Эдвардса останутся присматривать за безопасностью этой старой страны, которую я так люблю, и которая пугает меня до чертиков. Я знал, что ничего не смогу изменить на том слушании, но я хотел заставить ублюдков извиваться. Прости, Денис, я должен был сказать тебе. Не прикажете ли вы как-нибудь перевезти мои коробки ко мне домой?”


“Ты все еще мог бы согласиться на одну из работ, которые они тебе предложили. Просто назло им, ” предположил Гаунт.


“Денис, как сказал поэт: ‘Один дикий, сладостный час великолепной жизни стоит мира без названия’. Для меня сидеть там, в архивной библиотеке, или утверждать счета расходов было бы миром без названия. У меня был свой час, я сделал все, что мог, — все кончено. Я ухожу. Там, снаружи, целый солнечный мир, Денис. Я отправляюсь туда, и я собираюсь наслаждаться собой ”.


Денис Гонт выглядел так, словно присутствовал на похоронах. “Они еще увидят тебя здесь”, - сказал он.


“Нет, они не будут”.


“Шеф устроит тебе прощальную вечеринку”.


“Никакой вечеринки. Я терпеть не могу дешевое игристое вино. Играет с моей интуицией в веселые игры. Как и то, что Эдвардс добр ко мне. Проводишь меня до главного входа?”


Сенчури Хаус - это деревня, крошечный приход. По коридору к лифту, по пути на первый этаж, через выложенный плиткой вестибюль коллеги и секретарши окликали: “Привет, Сэм — привет, Сэм”. Они не сказали: “Пока-пока, Сэм”, но это было то, что они имели в виду. Несколько секретарей сделали паузу, как будто хотели в последний раз поправить ему галстук. Он кивнул, улыбнулся и пошел дальше.


Главная дверь находилась в конце выложенного плиткой холла, за ней была улица. Маккриди задумался, должен ли он использовать свою компенсацию, чтобы купить коттедж за городом, выращивать розы и кабачки, посещать церковь по утрам в воскресенье, стать столпом общества. Но чем заполнить дни?


Он сожалел, что у него никогда не было какого-нибудь увлекательного хобби, как у его коллег, которые разводили тропических рыб, собирали марки или ходили вверх и вниз по горам Уэльса. И что он мог сказать соседям? “Доброе утро, меня зовут Сэм, я уволился из Министерства иностранных дел, и нет, я не могу рассказать вам ни черта из того, что я там делал”. Старым солдатам разрешается писать свои мемуары и надоедать туристам в уютном баре. Но не те, кто провел свою жизнь в темных местах. Они должны хранить молчание вечно.


Миссис Фой из отдела проездных документов пересекала вестибюль, ее высокие каблуки цокали по плиткам, статная вдова под тридцать. Немало обитателей Сенчури Хаус попытали счастья с Сюзанной Фой, но она не зря была известна как Крепость.


Их пути пересеклись. Она остановилась и обернулась. Каким-то образом узел галстука Маккриди оказался в районе середины его груди. Она протянула руку, затянула его и сдвинула обратно к верхней пуговице рубашки. Гаунт наблюдал. Он был слишком мал, чтобы помнить Джейн Рассел, поэтому не мог провести очевидное сравнение.


“Сэм, ты должен попросить кого-нибудь отвезти тебя домой и угостить чем-нибудь питательным”, - сказала она.


Денис Гонт смотрел, как ее бедра покачиваются через вестибюль к дверям лифта. Он задавался вопросом, на что было бы похоже, если бы миссис Фой дала ему что-нибудь питательное. Или наоборот.


Сэм Маккриди толкнул стеклянную дверь, ведущую на улицу. В комнату ворвалась волна горячего летнего воздуха. Он повернулся, сунул руку в нагрудный карман и достал конверт.


“Отдай это им, Денис. Завтра утром. В конце концов, это то, чего они хотят ”.


Денис взял его и уставился на него.


“У тебя это было все время”, - сказал он. “Ты написал это несколько дней назад. Ты хитрый старый ублюдок!”


Но он разговаривал с закрывающейся дверью.


Маккриди повернул направо и неторопливо направился к Вестминстерскому мосту в полумиле отсюда, перекинув куртку через плечо. Он ослабил галстук до третьей пуговицы рубашки. Был жаркий июньский день, один из тех, что вызвали сильную волну жары летом 1990 года. Поток ранних пригородных поездов пронесся мимо него в направлении Олд-Кент-роуд.


Сегодня было бы неплохо выйти в море, подумал он, с ярко-синей поверхностью канала, покачивающейся под солнцем. Возможно, ему стоит снять тот коттедж в Девоне, с его собственной лодкой в гавани, в конце концов. Он мог бы даже пригласить миссис Фой там, внизу. За чем-нибудь сытным.


Перед ним вырос Вестминстерский мост. Напротив него на фоне голубого неба возвышалось здание парламента, чьи свободы и случайные глупости он потратил тридцать лет, пытаясь защитить. Недавно вычищенная башня Биг-Бена сияла золотом в солнечном свете рядом с неспешной Темзой.


На полпути через мост продавец газет остановился у своего прилавка с кипой экземпляров Evening Standard. У его ног стоял плакат. На нем были слова: БУШ-ГОРБИ -ХОЛОДНАЯ ВОЙНА СВЕРХОФИЦИАЛЬНА. Маккриди остановился, чтобы купить газету.


“Спасибо, шеф”, - сказал продавец новостей. Он указал на свой плакат. “Значит, все кончено, а?”


“Конец?” - спросил Маккриди.


“Да. Все эти международные кризисы. Дело прошлого”.


“Какая прекрасная идея”, - согласился Маккриди и зашагал дальше.


Четыре недели спустя Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Сэм Маккриди услышал радиосюжет во время рыбалки в двух милях от побережья Девона. Он обдумал новость, затем решил, что пришло время сменить наживку.