# Питер Абрахамс сборник

Питер Абрахамс

Абрахамс П. Поклонник 702k "Роман" Детектив, Приключения

Абрахамс П. Отбой 711k "Роман" Детектив, Приключения

Абрахамс П. Последний из героев Дикси 708k "Роман" Детектив, Приключения

Абрахамс П. Плачущий волк 747k "Роман" Детектив, Приключения

Абрахамс П. Идеальное преступление 703k "Роман" Детектив, Приключения

Абрахамс П. Точка отсчета 523k "Роман" Детектив, Приключения


Питер Абрахамс


Поклонник


1


“Кто следующий? Джил разговаривает по телефону в машине? Что тебя трясет, Джил?”


Мертвый воздух.


“Говори, Джил”.


“Неужели это...”


“Продолжай”.


“Привет?”


“Ты участвуешь в JOC”.


“Я включен?”


“Это ненадолго, Джил, учитывая то, как мы продвигаемся. Предполагается, что это развлечение”.


Мертвый воздух.


“У тебя есть вопрос или комментарий к нам, Джил?”


“Звонивший в первый раз”.


“Фантастично. Что у тебя на уме?”


“Я немного нервничаю”.


“Чего нервничать? Там всего три миллиона пар ушей, которые ловят каждое твое слово. Какова тема?”


“Сокс”.


“Мне нравится, как ты это говоришь”.


“Как мне это сказать?”


“Например, что еще это может быть?”


Мертвый воздух.


“Что насчет "Сокс”, Джил?"


“Только то, что я взволнован, Берни”.


“У Берни сегодня выходной. Это норма. Весной все приходят в восторг. Это данность в этой игре. Как горчица на стадионе ”.


“Это совсем другое”.


“Каким образом?”


Мертвый воздух.


“Джил?”


“Я ждал долгое время”.


“Для чего?”


“В этом году”.


“Что в этом особенного?”


“Это их год”.


“Почему так неуверенно?”


“Предварительный?”


“Просто разыгрываю тебя. То, как ты говоришь, так уверенно. Как будто это подпруга из свинцовой трубы. Знак истинно голубого поклонника ”.


Мертвый воздух.


“Джил?”


“Да?”


“Шансы Вегаса таковы - каковы они, Фред? Там, в диспетчерской, Фред вытворяет что-то отвратительное с пастрами на ржаном - десять к одному в пользу "Сокс" за вымпел, двадцать, сколько там, двадцать пять к одному за всю шебангу. Просто чтобы дать нам представление об этом, Джил, на что бы ты поставил с такими коэффициентами, если бы был игроком, делающим ставки?”


“Все, что я должен”.


“Должен? Привет. Мне нравится этот парень. В конце концов, у него есть чувство юмора. Но, Джил, ты готовишь себя к сезону разочарования, мой друг ”.


“Разочарование?”


“Да, как будто...”


“Я знаю, что значит разочарование”.


“А ты? Тогда ты должен...”


“Они опустились до прослушивания в прошлом году, не так ли?”


“Древняя история, Джил”.


“И теперь у них есть Рейберн на вершине этого”.


“Рэйберн, Рэйберн. Блин. Все хотят поговорить о подписании Rayburn. Он не Мессия, добрые люди. Он не спускается с небес с высоко поднятым отбивающим из Луисвилля. В день открытия он прилетает чартерным рейсом команды из Орландо, подключенный к своему плееру. Надевает штаны по одной штанине за раз, совсем как ты и...”


“Ради всего святого, он...”


“Не могу сказать это в прямом эфире, Джил. И я могу прервать тебя, нажав на эту маленькую кнопку прямо здесь ”.


“Не надо. Ребенок ...”


“Какой ребенок? В июле ему исполняется тридцать два. Это мужчина средних лет в этом ...”


“... в среднем сто двадцать три RBI за последние три года играли на этом фрагменте ...”


“Смотри на это ...”


“- навозный наряд - могу я сказать " навоз”? "


“С навозом все в порядке”.


“ - они добрались туда. Какие номера он собирается поместить в картонную коробку, и с этим его милым свингом?”


“Кто знает? Посмотри на записи о свободных агентах, мой друг, особенно о беспечных, которые забирают домой капусту, на которую он подписал контракт. Не такой сладкий, медоподобный свинг или нет.”


“Почему ты такой г...”


“Не становись уродливым, Джил. Давай же. ’Признайся. Ты действительно в глубине своего сердца веришь, что он стоит того, что они выложили? Ответь мне на это ”.


Мертвый воздух.


“Привет? Привет? Потерял Джила. Давай поедем к Донни, в центр города. Ты на радио JOC, Донни, WJOC, пятьдесят тысяч безостановочных передач о спорте на чистом канале, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, пятьдесят две недели в году. Что тебя трясет?”


2


Гил припарковал свой 325i в квартале от офиса, слишком поздно подумав о том, что он мог бы сказать Берни, или Норму, или кому там еще, черт возьми. Книга заказов и кейс с образцами в руке, он вышел на обледенелый тротуар, когда вокруг него опустились первые снежинки, размером едва ли больше пылинки. Это не было похоже на начало сильного шторма, не ощущалось как начало плохого дня. Мимо, ссутулившись, прошли два мальчика-подростка в низко надвинутых на глаза кепках. Они заметили его номерной знак - WNSOX - и он услышал, как один из них сказал: “Да, точно”.


Гил купил в киоске на первом этаже "Лоттабакс Квикпик" и "Спортивные новости" и в лифте просмотрел отчеты о тренировочном лагере. Рядом с клеткой для отбивающих была фотография улыбающегося Рэйберна. Подпись гласила: “Вкладываю все эти RBI в доллары”. Гил сложил бумагу и сунул ее в карман пальто.


Дзинь. Пять. Гил шел по коридору, пол под его ногами был липким. Офис компании находился рядом с "Прайм Нэшнл Мортаж", который пустовал всю зиму, и еще одним помещением, без надписи на двери, в котором арендаторов не было гораздо дольше. Он вошел внутрь. Бриджид сидела за своим столом, разворачивая букет роз. Она уколола палец, сказала “Ой” и пососала его.


“Привет”, - сказал Джил. “Билеты уже поступили?”


У компании были абонементы на два места в ложе в середине первого ряда, на восемнадцать рядов сзади. Представители распределили их в соответствии со сложной формулой, которая пересматривалась каждый сезон, и в этом году день открытия был отведен Джилу.


“Нужно спросить Гэррити”, - сказала Бриджид. Было ли что-то смешное в том, как она это сказала? В любом случае, достаточно забавно, чтобы мимоходом зарегистрироваться у Джила.


Гил вошел в конференц-зал. Встречи по продажам начались ровно в восемь, во вторую среду месяца. Все они сидели вокруг стола - одиннадцать других представителей Northeast и Гэррити, региональный менеджер по продажам. В комнате пахло лосьоном после бритья. Взгляд Гэррити переместился с Гила на настенные часы, как будто он хотел, чтобы тот тоже посмотрел на них. Гил посмотрел. 8:04.


Он сел. Фигуеридо, шестой участок, к западу от своего, раскатал по столу тюбик с "Лайфсейверами" - со всеми вкусовыми добавками. Джил взял один - вишневый - и скатал их обратно в Фиги. Завтрак.


“Как там Лучемет?” Фигги спросил громким шепотом; Фигги был в восторге от колес Джила.


Джил сделал движение рукой, как автомобиль, мчащийся по извилистой дороге, и присосался к Палочке-выручалочке, ожидая, пока Гэррити продолжит. Гэррити всегда начинал с мрачного подведения итогов о том, как у них идут дела, за которым следовал вдохновляющий анекдот из его прошлого о том, как он сошел с канвы, когда исчезла всякая надежда, и проложил себе путь к победе, продавая пылесосы в Саути или что-то в этом роде. Это должно было вдохновить их перед тем, как он раздаст новые квоты. Но Гэррити сейчас не был на службе, он был менеджером, а менеджмент понятия не имел, каково это там. Это был факт номер один.


У Гэррити зазвонил телефон. Он поднял его, послушал, сказал “Ага”. Он повернулся к двери. Вошел О'Мира. О'Мира был национальным менеджером по продажам. Он прилетал из Цинциннати раз в год, приглашал их всех на ужин. Но с его последнего визита не прошел и год; и это было не время ужина.


“Добро пожаловать, Кит”, - сказал Гэррити, вставая.


О'Мира проигнорировал его. Он сделал небольшое приглашающее движение пальцем - в сторону Ваксмана, в сторону Ларсена, в сторону Фигеридо. Они последовали за ним из комнаты. Фигги забыл свои спасательные круги на столе.


“Бонусное время уже пришло?” - спросил кто-то. Никто не засмеялся. Декабрь был бонусным временем; кроме того, сначала нужно было набрать квоту, а кто этим занимался?


Тишина, пока не вернулся О'Мира, за которым последовали три человека - белые мужчины, такие как Ваксман, Ларсен и Фигуридо, одетые в костюмы за 150 долларов, как Ваксман, Ларсен и Фигуридо, но не Ваксман, Ларсен и Фигуридо. О'Мира представила их. Они заняли свои места на пустых стульях. Тот, кто сидел в "Фигги", взглянул на Спасатели, но не притронулся к ним.


О'Мира пересел во главу стола. Гэррити соскользнул со своего места. О'Мира мог бы быть более подвижным сыном Гаррити, более сытым и образованным. Он поставил ногу на стул Гэррити и наклонился над столом. “Ребята”, - сказал он. “Я видел цифры”. Он сделал паузу. Джил почувствовал запах чьего-то пота. Не его: он был прохладным и сухим, совсем не потел. На самом деле, мысли Джила были даже не о том, что должно было произойти. Он вспоминал битву с битой, которую провел против "Янкиз", о которой не вспоминал годами. Мужчина на втором месте - должно быть, Клеймор, Джил все еще мог его видеть, рыжие волосы, веснушки - последние броски, два страйка, два аута, один сбег, подача по пути. Он почти почувствовал солнечный свет.


О'Мира внезапно просветлел, как будто его осенила идея. “Если только это не опечатка”, - говорил он. Он повернулся к Гэррити. “Есть шанс, что это опечатка?”


“Хотел бы я, чтобы это было так”.


“Я тоже”, - сказал О'Мира. “Потому что эти цифры отстой”. Он сел; Гэррити придвинул другой стул рядом с ним. О'Мира снова сделал паузу, и в этой паузе встретился с их взглядами по очереди. У него были маленькие зеленые глаза, глубоко посаженные в розовых мешочках в виде гусиных лапок. “О, я знаю, о чем ты думаешь - какой придурок, ожидающий, что мы будем торговать в этой экономике навозных куч, ожидающий, что мы будем конкурировать с этими японцами, пожирающими весь гребаный бизнес. Я прав?”


Кивки от трех новых мужчин, разные выражения лиц у остальных, ничего от Гила.


“Ударил его по голове или что?” - спросил Гэррити.


О'Мира не ответил. Он поднял указательный палец. Его руки были маленькими и пухлыми, недостаточно большими даже для того, чтобы правильно держать бейсбольный мяч, с презрением подумал Джил. “Давайте сначала рассмотрим экономику. Означает ли для кого-нибудь выражение ”самоисполняющееся пророчество" что-нибудь?" Его глаза остановились на Джиле. “Ренар?” - спросил я.


“Неа”, - сказал Гил, чуть не добавив, "Может быть, это что-то значит для Фигги".


“Ты собирался сказать?”


“Ничего”.


О'Мира не сводил с него глаз. “Дело в том, Ренар, что вся эта писанина и стенания по поводу экономики раздуваются в одно большое свинское оправдание. Я сам. Исполняющий. Пророчество. Если экономика отстой, ну, черт возьми, как я могу ожидать, что превыслю свою норму или даже уложусь в нее, ради всего Святого? Это не моя вина, верно? Так что вы даже не пытаетесь больше, и тогда экономика действительно в сортире. Как лемминги, верно? Свист. Бум.” Он указал в окно. Его нужно было помыть. За ним серые хлопья, теперь более жирные, кружились с темного неба. “В этом прелесть нашей системы, проклятие и красота одновременно. Мы его контролируем. Мы. Такие парни, как ты и я, люди в этой комнате, по локоть в механизме. Мы те, кто может сделать экономику такой, какой мы хотим ”.


Джил наблюдал за снежинками. Это был быстрый мяч, низко и далеко, но слишком близко, чтобы его можно было взять. Он отбил мяч вправо, мимо прыгающего второго бейсмена, чье имя он не мог вспомнить. Хотя он помнил питчера: Бушар, туз "Янки". И он вспомнил рев толпы, когда Клеймор забил решающий гол, и он сам прошел весь путь до третьего, когда они прервали отрыв.


“Позвольте мне привести вам пример”, - сказал О'Мира. “Не мог бы ты встать, Верруччи?”


Человек, который теперь руководил "Спасателями Фигги", поднялся.


“Верруччи приехал из Техаса, чтобы на некоторое время помочь в шестой зоне. Не могли бы вы рассказать нам, что вы думаете о феврале месяце?”


“Февраль только что прошел, мистер О'Мира?”


“Это верно, Верруччи”.


Верруччи назвал цифру, к которой Джил никогда не прикасался, даже когда дела шли в гору в годы правления Рейгана.


“Уделяете много внимания состоянию экономики, Верруччи?”


“У меня нет времени, мистер О'Мира”.


О'Мира рассмеялся. “Неведение - это блаженство”. Он изучал свою аудиторию. “Все еще с нами, Ренар?”


Гил кивнул, подумав: "Техас, это все объясняло".


Верруччи все еще стоял. “Спасибо тебе, Верруччи. Садись.” Верруччи сел, взял "Лайфсэйверс", развернул обертку и отправил одну в рот.


“Хватит философии”, - сказал О'Мира. Он поднял второй палец. “Что подводит нас к японцам”. Он улыбнулся. “Я думаю, у нас наконец-то есть кое-что, что поможет вам с ними”. Он сунул руку под куртку и вытащил нож. Это был "танто", около одиннадцати дюймов, с шестидюймовым лезвием и полимерной ручкой в красно-бело-синюю клетку. Он высоко поднял его, как король, ведущий своих людей в бой, затем кивнул Верруччи.


Верруччи вышел из комнаты. О'Мира снял пиджак, закатал рукав и слегка провел лезвием по предплечью, срезав полоску жестких волос ржавого цвета шириной в дюйм. Он упал на открытые страницы записной книжки Гэррити.


Верруччи вернулся с дверцей машины. Японец? — Гил задумался. Верруччи положил его на стол. О'Мира открыл свой портфель, достал молоток, расположил нож на несколько дюймов ниже дверной ручки и начал колотить по рукоятке. Сильно стучит; пятно пота растеклось по его правой подмышке, а лицо порозовело от удовольствия. Десять ударов - Джил сосчитал их, слишком много - и лезвие опустилось до подбородка. С ворчанием Верруччи поднял дверцу дыбом, показав кончик лезвия, выступающий через решетку динамика внутри. О'Мира рывком высвободил нож, вытянул предплечье, сделал еще один надрез. Гэррити смотрел, как жесткие волоски падают на его записную книжку.


О'Мира провела ножом по столу. “Поздоровайся с выжившим”, - сказал он. “Ультрасовременная рабочая лошадка в нашей новой ультрасовременной линейке”.


“Новая строчка?” - спросил кто-то.


“Опыт Иводзимы”, - ответил О'Мира. “Разве это не говорит само за себя?”


Представители подняли Survivor, провели большими пальцами по его краю, уравновесили его на указательных пальцах. Все, кроме Гила: он просто передал это следующему человеку. Но этого было достаточно, чтобы сказать ему, что Survivor не был современным или даже улучшением остальной их продукции: на два или три класса ниже этого. Лезвие слишком тонкое - четверть дюйма, в то время как все аналогичные японские модели были пятидюймовыми шестнадцатыми; навершие слишком маленькое; свет в ручке, указывающий на то, что там спрятан половинный выступ. Далее следовал технический лист: сталь 440, приемлемая, хотя и уступающая японской, и закаленная до 61 балла по шкале Роквелла, впечатляющее число, но слишком твердая для ножа для выживания. Все же лучше, чем хлам; и, возможно, некоторым покупателям понравилась бы эта броская ручка.


Выживший вернулся к О'Мире. “Кто думает, что они могут продать этого ребенка?”


“Банзай”, - сказал Верруччи.


“Это билет”, - сказал О'Мира. “Ренар?” - спросил я.


“Зависит от цены”, - ответил Джил, думая: "почему я сегодня?"


“Тридцать семь семьдесят пять”.


Оптом. Это подняло розничную цену до 70, 75 и даже 80 долларов. Будет ли Survivor продаваться по такой цене? Гил понятия не имел. Он не знал, почему что-либо из их вещей продавалось по любой цене.


“Какова комиссия?” Сказал Гил.


О'Мира скорчил гримасу, как будто ему не нравилось говорить о деньгах. “Двенадцать с половиной”.


“Для новой строчки?”


“Цинциннати считает, что это более чем справедливо. Есть возражения?”


Там не было ни одного.


“Тогда давайте сделаем это”.


О'Мира собрал свой молоток и уехал в аэропорт. Гаррити раздал новые каталоги, в которые вошла линейка Iwo Jima, подарил каждому из них по сувениру для образцов и пожелал им удачи. Представители вышли гуськом, все, кроме Гила.


Гэррити сдул волосы О'Мира с его записной книжки.


“Билеты уже поступили?” Сказал Гил.


“Билеты?”


“Сокс”.


Гэррити изучал разрушенную автомобильную дверь, все еще лежащую на столе для совещаний. “Что мне делать с этой гребаной штукой?”


“Бриджид сказала спросить тебя”.


Гэррити поднял глаза. “В этом году билетов нет, парень”.


“Они не вошли?”


“Они вошли, все в порядке. И мы продали их - Marriott, Gillette, паре других ”.


“Продал их?”


“По себестоимости”.


“Почему?”


“Приказывает”.


“Чьи приказы?”


“Цинциннати. Кто еще отдает приказы?”


“Но я уже пообещал все свои клиентам”. Не совсем верно, но кое-что он пообещал. “Ты выставляешь нас придурками”.


“Парень. Тебе есть о чем беспокоиться ”.


“Нравится?”


“Я открою тебе секрет - ты подошел вот так близко”. Гэррити поднял руку, большой и указательный пальцы почти соприкасались. “Вот так близко. За то, что я оказался на улице. О'Мира включил тебя в список вместе с остальными, когда прилетал прошлой ночью. Я отговорил его от этого. Не заставляй меня сожалеть об этом ”.


“Спасибо, масса”.


“Отвали”.


Они уставились друг на друга. Гил поднял "Выживший", лежавший на столе перед ним, положил его в свой кейс для образцов и вышел. Бриджид плакала за своим столом. Верно. У нее был роман с Фигги. Откладываю на первоначальный взнос, или на лечение бесплодия, или еще на что-нибудь.


“Я даю тебе месяц”, - крикнул ему вслед Гэррити. Гил продолжал. Гэррити повысил голос. “Он посадил тебя на замену в самолет вместе с остальными. Доставил его обратно этим утром. За счет компании. Слышишь, что я тебе говорю?”


Гил не ответил.


“Сделай свою норму, сукин ты сын”.


Гил ехал в лифте один. Когда он в последний раз делал квоту? Он не мог вспомнить. Но никто другой тоже этого не делал. Может быть, в Техасе, в раю для лезвий, но не здесь. Представители каждый месяц видели цифры друг друга в Cutting Edge, информационном бюллетене компании. В нем никогда не упоминались два факта: продукт и работа - они оба отстой. Гил хлопал по кнопкам лифта, как будто он бил О'Миру по лицу, освещая каждый этаж. Это избавило его от части того, что накапливалось внутри, заставило его задуматься, должен ли он чувствовать благодарность Гаррити. Гаррити спас его работу, черт возьми, дал ее ему в первую очередь. Но это все из-за старика и того, что они с ним сделали. Он не чувствовал благодарности.


Снаружи снег падал сильнее, уже достаточно сильно, чтобы скапливаться, скругляя края, заглушая городской шум. Гил смахнул ветровое стекло 325i голой рукой - левой рукой, по давней привычке не рукой для подачи, - сел в машину и уехал. Пора в машину. Это Фигги сказал, что лучшие идеи он черпал в дороге? О чем Фигги думал сейчас? Гил знал, что ему тоже следует подумать, особенно о том, как найти другую работу. Напомни, какие были задания?


Удивительная вещь - словно волшебный трюк - заключалась в том, что он пробил дома на следующем же поле. Ни сигнала с блиндажа, ни знака от тренера третьей базы, вообще никакой предусмотрительности, даже в его собственном сознании. Просто увеличьте масштаб. Вот так. Теперь он едва мог в это поверить.


Кто-то посигналил. Джил посигналил в ответ, проверил время. 10:45. Он всегда звонил в "Эверест и Ко" в одиннадцать часов после совещания по продажам. "Эверест и Компания" была его крупнейшим клиентом: двадцать пять торговых точек, восемьдесят миллионов продаж, не считая каталога. “Ударь их, пока ты все еще под кайфом от встречи”, - давным-давно посоветовал Гэррити.


“Я в восторге”, - сказал Джил вслух. Если он собирался набрать квоту, то с "Эвереста и Ко." было с чего начать. Движение было неплохим, и Гил показывал хорошее время - он вырос за рулем по снегу - настолько хорошее, что решил по пути заехать на бейсбольный стадион. Проблема была в том, что он обещал день открытия Ричи.


Гил остановился перед кассой, выскочил, оставил машину включенной. Открыта была только одна билетная касса. В нем сидел старик со слезящимися глазами и насморком, уставившись в пространство. Гил постучал по стеклу.


“Два места на трибунах для новичка”, - сказал он. “Красные, если они у тебя есть”.


Старик свирепо ухмыльнулся. “Красные, если они у меня есть? День открытия?”


“Тогда что угодно на трибуне”.


“Трибуны? Я ничего не получил на трибуне. Никто на трибунах. Ничто в загораживающих взглядах. Ничего”. Он наклонился немного ближе. “Более того, у меня ничего не было на трибунах до двадцать первого. Августа. И это последний ряд”.


“А как насчет трибун?”


Старик выглядел разъяренным. “В день открытия?”


Гил кивнул.


“Блин. Что я только что закончил рассказывать тебе? Ничего. Не могу много знать о бейсболе, думаю, вы можете просто зайти сюда и получить места на день открытия ”.


“Я знаю бейсбол”, - сказал Гил, возможно, громче, чем намеревался. Старик опустил штору.


Гил отвернулся. Мужчина в защитной кепке стоял, прислонившись к кирпичной стене рядом с табличкой "ВОРОТА В".


“Ищешь билеты?” он сказал.


“День открытия”.


Мужчина вышел вперед. У него тоже текло из носа; серебристая капелька мокроты дрожала на кончике. “Сколько их?”


“Два”.


Он вытащил из кармана целую пригоршню, пролистал их. Снежинки таяли на его пальцах. “У меня есть пара прямо за домашней тарелкой, в трех рядах сзади”.


“Сколько стоит?”


“Сто пятьдесят”.


Гил подумал: о своем банковском счете, близком к нулю; его пластик исчерпан; его алименты и платежи за машину должны быть выплачены; затем понял, что у него, вероятно, даже не было с собой полтинника. Пока он думал, мужчина добавил:


“Каждый”.


Гил ушел. “Два семьдесят пять за пару”, - крикнул мужчина ему вслед. Гил сел в свою машину, но медленно, давая мужчине время снова снизить цену. Мужчина больше не сказал ни слова; он вернулся на свой пост возле знака "ВЫХОД В", вытирая нос тыльной стороной рукава.


Гил достал свой бумажник и пересчитал деньги внутри. Сто двадцать три. Проблема была в том, что он обещал Ричи. Он опустил стекло. “Принять чек?”


“Ты спятил?”


Движение усилилось, и Джил прибыл в "Эверест и Ко" только в 11:25. Взял кейс с образцами, книгу заказов, каталог Iwo Jima, the Survivor, поднялся на лифте, сказал: “Привет, Энджи” секретарю вице-президента по закупкам - знать имена секретарей, это было элементарно - и вручил ей свою визитку.


Энджи вернула его. “Он ушел”.


“Когда он вернется?”


“На один день”.


“Это забавно. У нас была назначена встреча ”.


“В одиннадцать”.


Никогда не ссорься с клиентом, сказал себе Гил. Но он не смог удержаться от вопроса: “Смотрел сегодня в окно?”


“Я предлагаю вам позвонить, чтобы перенести встречу”.


Гил сидел в 325i, припаркованном возле "Эверест и Ко". Ему нравилось сидеть в своей машине, нравился запах, уже не новый запах, а приятный запах кожи и воска. Ему понравилась звуковая система, телефон, свет, который проникал через лунную крышу, теперь покрытую снегом. Он просто сидел там, заводил двигатель, стараясь согреться, не думая о том, откуда поступит следующий платеж за машину - он уже знал, каким должен быть ответ на этот вопрос - или об О'Мире, или о Ричи, или о Дне открытия. Через некоторое время позади него подъехал плуг, и он переключил лучемет на передачу. У него не было другого звонка до трех - Угол Катлера , в центре города. Всего в нескольких кварталах от Бутс. Он был голоден.


Джил пообедал в "Бутсе": картофельные шкурки и разливное. Леон стоял за стойкой бара и вел спортивную трансляцию на большом экране. Комментатор обсуждал контракт Рэйберна: бонус за подписание в размере 2,5 миллиона долларов, половина в этом году, половина в следующем, 5,05 миллиона долларов в первый год, 5,45 миллиона долларов в следующий, 5,85 миллиона долларов через год, с опционом в размере 6,05 миллиона долларов, если он достигнет пятисот очков в "бэтс" за последний год. Были также поощрительные бонусы, основанные на победе в MVP или любой части "Тройной короны", и отдельный фонд в 1 миллион долларов для предоставления отсроченных платежей, начиная с 2007 года.


Леон покачал головой.


“Почему бы и нет?” Сказал Гил. “Он собирается пройти с ними весь путь”.


Леон продолжал качать головой. “В любом случае, что это за дерьмо на пять миллионов?”


“Пятьдесят штук”.


Леон рассмеялся. “Я даже этого не делаю. Не закрывается. И близко не стоит к его ничтожно маленькому приклеенному oh-five. И я работаю на трех работах, если считать ту аферу с санитарией ”.


У Джила был еще один черновик, затем еще один. Он вошел в угол Катлера ровно в три. Внутри не было никого, кроме владельца, который курил сигарету в задней части. Он начал тушить его, узнал Гила, продолжал курить. Еще одна вещь, которую Гил ненавидел в своей работе.


The Cutler's Corner не был крупным клиентом, обычно он соглашался на заказ в две-три сотни долларов. Джил достал футляр для образцов, показал владельцу все, включая каталог Iwo Jima. Владелец осмотрел выжившего. “Неплохая ручка”. Он заказал один.


“Что еще я могу для тебя сделать?”


“Больше ничего”.


“И это все?”


“На этот раз”.


“Но как насчет повторных заказов на других наших линиях? Клип-это-ты у них всегда хорошо получался ”.


“В последнее время нет”. Владелец указал на витрины. “Ничего не движется, кроме японских штучек, да и того недостаточно”.


Гил написал заказ: один выживший, брутто 37,75 долларов, комиссионные 4,72 доллара.


Четыре доллара семьдесят два цента. Целый день работы. За вычетом того, что он потратил на Бутсы, парковку, лотерейный билет, спортивные новости, бензин. Но ты не мог так думать, не мог думать о минусе, не в его бизнесе. Ты сел в машину. Ты продолжал подключать.


Гил сел в машину. Он поехал домой. Снег все еще падал, дороги были забиты. Это заняло у него час.


Домом была студия в задней части второго этажа облупленного трехэтажного здания к западу от кольцевой дороги. У него была кровать, торшер, комод с фотографией Ричи наверху. Он открыл нижний ящик, пошарил под одеждой, достал то, что осталось от его наследства.


Два ножа, оба из кузницы его отца. Первым был боуи из дамасской стали, с лезвием длиной в фут и рукояткой из слоновой кости, вероятно, датируемый сороковыми годами. Второй, не такой старый, представлял собой тяжелый метатель из мягкой стали, почти такой же большой, как боуи, с обоюдоострым лезвием и кожаными ножнами для ног. Джил держал их под лампой. Он давно не смотрел на них, забыл их красоту, особенно красоту дамасской стали: ее узоры похожи на волны на сверкающем море. Произведение искусства. Но это должен был быть Боуи. Метатель стоил не намного больше нескольких сотен; едва хватило на билеты.


Гил выключил лампу и лег на кровать, положив ножи рядом с собой. Он смотрел на открывшийся ему вид - переулок, окруженный кирпичной стеной. Свет начал гаснуть. Он услышал, как открылась входная дверь, услышал шаги на лестнице. Ленор. Прошла бы она по коридору, постучала в дверь? Она этого не сделала. Шаги продолжались, поднимаясь на следующий пролет, затем над головой. Ее туфли застучали этажом выше, раз, два.


Он украл дом, просто так. Трудно поверить, но он мог вызвать воспоминания: кэтчер, бросающийся на него сквозь пыль, поднятую его скольжением, слишком поздно; судья, наклонившийся так близко к земле, что задел ногу, подавая безопасный знак; отбивающий, просто стоящий там с открытым ртом. Игра была окончена. Они вынесли его с поля на своих плечах. Солнце сияло с ясного голубого неба. Абсолютный факт.


Или это была та игра, в которой ему все равно пришлось вернуться и отдать подачу в конце последнего иннинга? Он не был уверен. В его сознании вспыхнул образ его самого на насыпи, мяча, прокладывающего размытую траекторию к черной перчатке Бусико. Он мог положить его куда угодно, и у него был пистолет вместо руки, особенно когда она не болела. Но он болел почти все время.


Гил был близок ко сну, когда услышал шум в дальнем углу комнаты, возле комода; так близко, что он почти включил его в свой сон и ничего не предпринял. Но он сел и увидел, как что-то движется в тени. Он снова включил торшер.


Мышь. Напуганный светом или звуком выключателя, он побежал к комоду, к темноте под ним и безопасности. Расстояние пятнадцать футов, цикл вращения примерно вдвое больше: метатель был в руке Джила. Он давно не бросал нож, но все это вернулось - угол наклона запястья назад, ускорение, бесщелкивающее высвобождение. Нож совершил половину оборота, пролетев через комнату, и глубоко вонзился в пол, разрезав мышь пополам. Хвостовик на мгновение дернулся, затем замер.


Джилу пришла в голову забавная мысль: теперь с моей рукой все в порядке. Он выключил свет.


3


“... от Bud и Bud Lite”.


“Привет. Мы вернулись. У нас будут результаты, но сначала давайте ответим на звонок Мэнни в ...”


Бобби Рейберн перевернулся на другой бок, нажал кнопку "Сон" и попытался снова заснуть. Обычно он не мог; когда он был на ногах, он был на ногах, конец истории, но этим утром он проснулся все еще уставшим после вчерашней поездки по пересеченной местности и, вероятно, мог бы снова уснуть, если бы ему не пришлось так сильно помочиться. Через минуту или две он сдался и встал с кровати. Шторы в его номере в отеле Flamingo Bay Motor Inn and Spa были задернуты, но не полностью: луч света пронизывал темноту, падая на плечо и лицо девушки, спящей в кровати. Бобби попытался вспомнить ее имя.


Он пошел в ванную и помочился. Он чувствовал себя хорошо. Немного похмелье, но хорошее. С грудной клеткой все было лучше, или почти так. Он увидел свое отражение в зеркале: он был в форме, в отличной форме, учитывая, что был только март.


Вернувшись в спальню, зазвонил телефон. Он ответил на это. “Да?”


“Доброе утро, большой парень”. Это был Уолд. “Как прошел полет?”


“Отлично”.


“Как твоя грудная клетка?”


“Отлично”.


“Голоден?”


“Умираю с голоду”.


“Заеду за тобой через пятнадцать минут, если ты не против”.


“Да”.


“У меня для тебя маленький сюрприз”.


“Что?”


“Ты увидишь”.


Девушка открыла глаза. Они сразу же набросились на него. Она одарила его долгим взглядом. О, Боже.


“Доброе утро, Бобби”, - сказала она.


“Доброе утро, детка”.


Она села, обнажив свою грудь. Милые.


“Прошлая ночь была фантастической, Бобби”.


“Да”. Или "спасибо"; он должен был сказать "спасибо"? Или что для него это тоже было фантастически? Да. Наверное, так оно и было. Слишком поздно. Он вспомнил, как она подошла к нему в баре, пока портье разбирался с его сумками; или, может быть, это было в другой раз, другая девушка, и эта ждала у бассейна, когда он вышел из бара и направился через внутренний двор к своему номеру.


Нижняя часть ее тела под простынями совершала резкие движения. “Чувствую, рановато”, - сказала она. “Возвращаешься в постель?” Ее соски затвердели, просто так.


“Прости”, - сказал он ей. “Мне нужно бежать”.


“Когда ты вернешься?”


“Опаздывает”. Она не поняла намека. “Может быть, тебе тоже лучше уйти”.


Она прикусила губу. “Как насчет небольшого поцелуя на прощание?”


Бобби наклонился и слегка поцеловал ее. От нее пахло сексом. Он обдумал и отклонил поцелуй в лоб, ограничившись поцелуем в губы, но закрытым и быстрым. У нее были другие идеи; превратить его поцелуй во что-то другое и взяться за его член.


“Ммм”, - сказала она.


Они вышли из комнаты вместе. Уолд был припаркован снаружи в своей Targa с номерным знаком 6 PRCNT на туалетном столике.


“Пока, Бобби”, - сказала она. “Увидимся как-нибудь”.


“Пока”.


Он сел в машину. Уолд улыбался. “Мило”, - сказал он, наблюдая, как девушка спешит прочь, отбрасывая волосы на солнце. “У нее есть сестра?”


“Я не знаю”.


“Даже мать, вероятно, подошла бы”.


Бобби устал от этой темы. “Куда мы направляемся?” - спросил я.


“Блинный дворец?”


“Конечно”.


“А потом я отвезу тебя на объект. Они ждут вас в десять тридцать. Фотографии, рукопожатия, все такое, но никаких интервью. Давление в одиннадцать. Ясно?”


“Конечно”.


“И последнее, но не менее важное.” Уолд сунул руку под свой льняной пиджак и протянул Бобби конверт.


Бобби открыл его. Внутри был чек на его имя, выписанный на счет банка "Чейз Манхэттен" на сумму 1 175 000 долларов. “Это что?..”


“Первая половина подписного бонуса”, - сказал Уолд. “За вычетом агентского гонорара”.


“О”.


Он начал засовывать деньги в карман, но Уолд сказал: “Хочешь, я переведу их в банк сегодня днем? Стыдно терять проценты за целый день”.


“Что такое проценты за день?”


“На этом? Сто пятьдесят-двести долларов по текущему курсу. Что-то в этом роде. Может быть, мы сможем заключить сделку”.


“Вы можете заключить сделку по процентным ставкам?”


“Это как Архимед, Бобби. Дайте мне рычаг достаточной длины, и я смогу сдвинуть землю. Твоя работа заключается в том, чтобы...”


“Достану тебе рычаг”. Бобби протянул ему чек.


Уолд рассмеялся. “На тебя не садятся мухи”. Ветер дул через открытую крышу "Тарги", тяжелый, горячий, влажный.


Они сидели в кабинке вдоль задней стены Блинного дворца. У Бобби были блинчики с черникой и кленовым сиропом, апельсиновый сок, кофе.


“Приготовься”, - сказал Уолд.


Отец за соседним столиком подталкивал локтем своего сына. Сын не хотел этого делать. “Он не укусит”, - сказал отец театральным шепотом, возможно, надеясь, что Бобби поднимет глаза, улыбнется мальчику, покажется доступным, не кусающимся. Бобби продолжал есть, опустив голову.


Но мальчик все равно подошел, протягивая бейсбольный мяч и ручку. Ничего не сказал, просто положил их рядом с блинчиками. Бобби написал свое имя на мяче. Тоже ничего не сказал. Затем подошел отец, широко улыбаясь, подтягивая штаны, с крошками от тостов на губах.


“Собираешься устроить что-нибудь для нас в этом году, Бобби?”


“Я завтракаю”, - сказал Бобби.


Отец, все еще улыбаясь, положил перед ним еще четыре или пять мячей. Это была операция по зарабатыванию денег. Бобби начал повторять то, что он только что сказал, но Уолд, оглядев комнату, сказал: “Globe наблюдает”, и Бобби подписал мячи.


“Хорошо”, - сказал отец, как будто собираясь дать кому-то пять. Не "спасибо”. Он бросил мячи в пластиковый пакет.


Уолд взял чек. Они сели в Таргу, поехали на юг мимо заведений быстрого питания, фермы аллигаторов, киоска с фейерверками. Уолд включил радио.


“... должен был участвовать в игре в подобной ситуации. Чего я не могу понять, так это ...”


Бобби выключил его.


“Когда приедет Валери?” - Спросил Уолд.


Жене Бобби больше не нравилось, когда ее называли Вэл. Бобби постоянно забывал, но Уолд никогда не забывал. “Школьные каникулы”, - сказал Бобби.


“Когда это будет?”


“Не знаю. Она должна была позвонить ”. Бобби увидел мужчину в лохмотьях, танцующего на негнущихся ногах на обочине дороги. “Что за сюрприз?” - спросил я. - спросил он.


“Сюрприз?”


“Вы говорили об этом по телефону”.


“Я уже отдал его тебе. Чек, Бобби. Бонус”.


“О”.


Уолд въехал в тренировочный комплекс, припарковался перед пальмой, на которой было написано имя Бобби. Бобби надел наушники, нажал на воспроизведение. Они вышли. Уолд открыл багажник, достал сумку с оборудованием. Бобби огляделся по сторонам. Ему не нравилась Флорида, не нравился тяжелый воздух. Ему нравился воздух в Аризоне, где он тренировался последние десять лет. Они направились к зданию клуба.


“Я возьму это”, - сказал Бобби. Он занес свою сумку с оборудованием внутрь.


Они ждали: мистер Хакимора, новый владелец; Торп, генеральный менеджер; Берроуз, менеджер. Бобби нажал "СТОП". Он пожал им руки, повернулся лицом к камерам, когда голоса позвали: “Сюда, Бобби”, и сказал: “Я с нетерпением жду сезона”, когда они спросили его, как он себя чувствует, и “На сто процентов”, когда они спросили его о грудной клетке, хотя предполагалось, что никаких интервью не будет. Затем он зашел в здание клуба.


“Небольшой сбой, о котором я забыл упомянуть”, - сказал Уолд на ухо Бобби, когда тот стоял перед своим киоском. Почта уже была сложена на полке. Дюжина бит, все еще скрепленных скотчем для отправки - тридцать две унции, тридцать четыре с половиной дюйма, Adirondack 433B, незавершенные из-за убеждения Бобби, что лак лишает английского языка мяча, - покоились в одном углу. Его весенняя тренировочная форма ждала на вешалке, белые брюки и рубашка из красной сетки с черно-белой отделкой. На оборотах весенних футболок не было вышито имен из-за всех дополнительных игроков в лагере, но там были номера. Они дали ему номер двадцать восемь.


“Без проблем”, - сказал Бобби. Он носил номер одиннадцать с первого класса средней школы, но они платили ему большие деньги, и он не хотел создавать проблем. “Сегодня я просто надену спортивные штаны, пока они их меняют”.


Пауза. “К сожалению, - сказал Уолд, “ все не так просто”.


“Почему бы и нет?”


Вспотевший мужчина с загорелой лысиной поспешил к ним, вытирая руку о штанину, затем протягивая ее Бобби.


“Стоп”, - сказал он. “Менеджер по оборудованию”.


Бобби помнил его по раздевалке всех звезд в Чикаго, несколько лет назад. Они пожали друг другу руки.


“Все, что я могу для тебя сделать, просто крикни”, - сказал Стоук.


“На самом деле”, - сказал Бобби, разглядывая рубашку.


“О, это для практики. Ваше имя будет написано на футболках игроков, домашних и выездных, четырехдюймовыми буквами. Рейберн. Мы можем очень мило растянуть его на твоей спине”.


“Дело не в названии”, - сказал Бобби. “Все дело в номере”.


“Какой номер?”


“Я ношу одиннадцать”.


Стоук посмотрел на Уолда.


Уолд положил руку на плечо Бобби. “Видишь ли, Бобби, произошла небольшая ошибка. На самом деле, никто не виноват. Просто одна из тех вещей - перестановок, если хотите, - которые могут произойти в сложных, затяжных переговорах. Возможно, это следовало вынести на обсуждение в то время, но с учетом того, что обсуждались цифры - я имею в виду денежные цифры, - это казалось такой инсайдерской информацией - сделать это менее ... ”


“Я ношу одиннадцать”. Бобби стряхнул руку Уолда со своего плеча.


“Тридцать третий свободен, Бобби”, - сказал Стоук. “Это трижды по одиннадцать. Как и сорок один. В нем есть что-то особенное ”.


“Есть какие-то проблемы с eleven?” Сказал Бобби.


Стоук снова посмотрел на Уолда. “Немного одного”, - сказал Уолд, взглянув на худощавого мужчину, сидящего голым на табурете в другом конце комнаты и играющего в Nintendo. “Примо уже получил это”.


Примо был шорт-стопом. Четырех- или пятилетний ветеран, посредственная клюшка, фокусник в перчатке: Бобби его толком не знал, но все равно не очень любил. Однажды, после того, как Бобби сделал дубль против кого-то на весенней тренировке - не мог вспомнить питчера или даже сезон - Примо сделал замечание по-испански игроку второй базы. Бобби не понимал по-испански, но ему все равно не понравилось, как это звучит, или высокомерное выражение в глазах Примо; как у какого-нибудь конкистадора, хотя в Примо было больше индейского и черного, чем испанского.


“Лучше поговори с ним”, - сказал Бобби. “Сегодня я надену спортивные штаны”.


“Кто его агент?” Уолд сказал.


“Я могу это выяснить”, - ответил Стоук.


“Не бери в голову”, - сказал ему Уолд. “Я позабочусь об этом”.


Бобби повесил свою одежду в кабинке, уловив при этом запах девушки, затем открыл сумку со снаряжением и оделся: сначала рукава, затем джокер, гигиенические средства, стремена, белые форменные брюки, бутсы и, наконец, только на сегодня, спортивная рубашка USA, которая осталась у него с зимнего тура по Японии несколько сезонов назад. Его передача всегда включалась именно в таком порядке.


Бобби срезал ленту с биток, поднял несколько, выбрал ту, которая больше всего понравилась его рукам, затем вышел на поле и встал у клетки для отбивания. Сам Берроуз стоял за ширмой перед насыпью, бросая BP. Бобби наблюдал, как какой-то большой парень делал свои порезы. Сначала он выглядел неплохо, несколько резко заехав влево. Затем Бобби заметил, что все дело было в руках; его ноги двигались слишком быстро, выводя его тело прямо из замаха.


“Бобби?” - позвал кто-то у него за спиной.


Бобби обернулся и увидел женщину с магнитофоном.


“Джуэл Стерн с JOC-Radio”, - сказала она. “Есть время на несколько вопросов?”


“Хорошо”, - сказал Бобби, на мгновение забывшись - было ли это потому, что он заметил недостатки в поведении большого парня, или потому, что репортер был симпатичным, даже если немного старше своего обычного типа? — что не должно было быть интервью.


“Вот здесь все в порядке”, - сказал репортер. “Нанеси удар битой по мячу. Один из моих любимых эмбиентных звуков”.


“Мой тоже”.


“Да?” Она бросила на него быстрый взгляд. Он ничего не сказал.


Репортер - он забыл ее имя - начала настраивать свое оборудование. “Что вы думаете о феномене?” спросила она, проверяя свои уровни.


“Какой феномен?”


Она мотнула головой в сторону ребенка в клетке для отбивания. “Симкинс. Они думали, что ему осталось жить год или два, но теперь, когда есть деньги, он отправится на север”.


“Да?” Сказал Бобби.


Парень сделал прыжок вправо и вышел из клетки. Берроуз указал на Бобби.


“Попытать счастья, мистер Рейберн?” он сказал.


“Вот так”, - сказал репортер. “Все готово”.


“Мне нужно идти”, - сказал ей Бобби.


“Один короткий вопрос”. Она заговорила в свой микрофон: “Бобби, ты чувствуешь какое-то особое давление из-за большого контракта в этом году?” Она сунула ему микрофон.


“Нет”, - сказал он, направляясь к клетке с битой на плече.


Она последовала за ним. “Но как насчет фанатов?”


“А что насчет них?”


“Разве деньги не повысят их ожидания?”


“Фанаты, - сказал Бобби, - вот в чем суть”.


“Что ты хочешь этим сказать?”


Бобби, войдя в клетку, не ответил.


Он встал в ложе отбивающего, коснулся битой середины поля, принял стойку и выглянул наружу. Внезапно, как будто он очнулся от дремоты, все стало очерчено с преувеличенной четкостью, как предметы в книжке на журнальном столике: серебристые бакенбарды на лице Берроуза, скачущие тени аутфилдеров на темно-зеленой траве, солнечные блики на сетчатом заборе, восковые листья фальшивых пальм за ним.


“Ты ведь не собираешься сейчас причинить мне боль, Бобби?” - спросил Берроуз. Был ли он питчером, давно ли? Бобби не был уверен. Берроуз накормил его толстым. Первая подача в сезоне - такая четкая - и Бобби был удивлен внезапным физическим покалыванием, похожим на то чувство, когда ты знаешь, что тебя собираются переспать, просто немного выше внутри него. Бобби дождался подачи на кофейном столике, возможно, на волосок длиннее, и смахнул ее с экрана прямо перед грудью Берроуза.


“Иисус Христос”, - сказал Берроуз.


Бобби улыбнулся.


Берроуз окунулся в корзину с мячом, положи еще немного на следующий. На этот раз Бобби ждал недостаточно долго, но получил хороший бросок, перемахнув через ограждение в левом центре. Затем он нашел свой момент, или оно нашло его; он почувствовал то почти незаметное напряжение вдоль внешней стороны левой ноги и вокруг левой стороны туловища, которое всегда означало, что его замах был правильным. Вниз по линии левого поля. С вершины забора в левом центре. Через забор в центре. Через забор в правом центре. Через забор слева. Над фальшивыми пальмами в центре. За кадром перед Берроузом, который вздрогнул, постфактум.


“Иисус Христос”.


Бобби вышел. Феномен вошел, стараясь не видеть его. Иисус Христос. Бобби чуть не произнес эти слова вслух. Первый день, и он уже был там. Он чувствовал себя абсурдно сильным, как будто мог тысячу раз отжаться или самостоятельно перепрыгнуть десятифутовый забор. Они достались ему дешево.


Феномен принял на себя его удары. На этот раз не так хорошо. Бобби увидел, что Берроуз не бросал сильнее, возможно, и не мог, но он перемещал мяч по кругу, вверх и внутрь, вниз и из стороны в сторону; искал слабые места и находил их. "Феномен" несколько раз отскочил от необитаемого внутреннего поля, сбил один фол, и еще один, и еще, затем задел одного, который слабо откатился к подножию экрана Берроуза.


“Хорошо”, - сказал Берроуз.


Феномен уходит, Бобби входит.


“Снаружи”, - сказал Бобби. Берроуз отправил один из них во внешнюю половину. Бобби просверлил его вдоль линии правого поля. Он вогнал следующий снаряд между первым и вторым, следующий за ним выровнял над головой Берроуза, два последних выстрела отбил, один - прямо влево, другой - вниз по линии.


“Внутри”, - сказал Бобби и снова обошел вокруг, обводя последнего, самого жесткого, наизнанку над первой базой.


“В этом году мы собираемся немного повеселиться”, - сказал Берроуз.


Бобби вышел. Снизить давление? Они достались ему дешево.


Он некоторое время бегал по внешнему полю, разминался, пробежал еще немного, потрахался. Примерно через час он зашел в здание клуба, принял душ, переоделся. Футболка с номером двадцать восемь исчезла из его киоска, но на ее месте ничего не висело.


Бобби пошел в буфет, сделал себе сэндвич, взял пиво. Примо, одетый в полотенце, подошел к другой стороне стола, сделал бутерброд, взял пиво, не глядя на него. Бобби пытался решить, должен ли он что-то сказать, и если да, то что, когда кто-то позади него сказал:


“Бобби?”


Бобби обернулся и увидел маленького тощего парня в очках и с вьющимися волосами.


“Привет”, - сказал он и назвал свое имя, которое Бобби не расслышал. “Я DCR - директор по связям с общественностью”.


Бобби пожал руку; сегодня он часто обменивался рукопожатиями, теперь, когда он подумал об этом, и устал от этого. Он попытался вспомнить, были ли у Уолда его клюшки в багажнике.


“Интересно, не мог бы ты оказать мне особую услугу, Бобби”, - сказал тощий парень.


“Что это?” - спросил я.


“Нам позвонили по поводу этого парня. У них здесь, в больнице, есть такая штука, как она называется?” Он достал блокнот из кармана блейзера. “Благотворительная программа ”Желание звезды"", - прочитал он. “Это для больных детей, по-настоящему неизлечимо больных, в таких ситуациях”. Бобби заглянул через плечо тощего парня; вошел Уолд, разговаривая по портативному телефону. DCR заговорил быстрее. “В любом случае, идея в том, что эти дети загадывают что-то вроде последнего желания, а ребята в программе пытаются воплотить его в жизнь. В пределах разумного. Дело в том, что этот парень хочет тебя видеть ”.


Уолд смеялся в свой портативный телефон. “Какой ребенок?” Сказал Бобби.


Главный редактор проверил свой блокнот. “Похож на какого-то Джона. Не могу прочитать свой собственный почерк ”.


Бобби начал уходить. “Конечно”, - сказал он. “Может быть. Когда-нибудь.”


DCR последовал за ним. “Не хочу быть занудой, Бобби, но проблема в том, что если ты собираешься это сделать, это должно произойти как можно скорее. Очень скоро. Как сегодня вечером ”.


“Сегодня вечером?”


“Медсестра или кто бы это ни был, сказала, что позже он может быть недостаточно окрепшим”.


Уолд выключил телефон и сунул его в карман рубашки с монограммой. “Все готово?” - спросил он.


“Я не знаю”, - ответил Бобби.


“Ты не знаешь?”


“Это об этом ребенке”, - сказал DCR и объяснил все это снова.


Бобби и DCR ждали реакции Уолда. “Это зависит от тебя, Бобби”, - сказал он.


“Зависит от меня?”


“Хочешь ты этого или нет”.


Бобби повернулся к DCR. “Что это, собственно говоря?”


“Просто посещение больницы. Это примерно в пятнадцати минутах езды. Я могу переехать тебя прямо сейчас, если хочешь ”.


Хотел ли Бобби это сделать? Нет. Но он поймал себя на том, что говорит: “Хорошо”. Он тоже знал почему: потому что он так хорошо видел мяч, так хорошо начал, не хотел все испортить. Не имело смысла, но в этом была причина.


“Фантастика”, - сказал DCR, и Бобби понял, что он только что заработал DCR несколько очков со своим боссом, кем бы он ни был.


Уолд посмотрел на свои часы. “На самом деле, это сработает нормально. У меня встреча в банке, сделай несколько звонков - у нас еще будет время сыграть в nine ”. Он повернулся к DCR. “Ты знаешь Си Си в Трех соснах? Подбрось его туда к трем”.


“Мои клюшки у тебя?” Сказал Бобби.


“Я твой мужчина”, - сказал Уолд. Он поспешил выйти.


Директор потер руки. “Фантастика”, - снова сказал он.


“Может, нам взять несколько мячей?” - Спросил Бобби. “Для ребенка?”


DCR подумал об этом. “Может быть, бита была бы лучше для чего-то вроде этого”.


“Одна из моих бит?”


“О, я уверен, что подойдет любая бита”.


Но почему не один из его собственных? У него был неограниченный бесплатный запас. Бобби подошел к своему прилавку, взглянул на биты, выбрал ту, которая, как он знал, не понравится его рукам, просто по рисунку волокон на ручке. “Мы дадим ему это”, - сказал Бобби.


“Это ужасно мило с твоей стороны, Бобби”.


Инспектор полиции отвез Бобби в больницу. “Здорово, что ты здесь, Бобби”, - сказал он по дороге. “Это и мой первый год в организации тоже”.


“Где ты был раньше?”


“Уортон”.


Бобби ни дня не сыграл в младшей группе. Он не мог вспомнить, что это.


Медсестра встретила их у входной двери. “Так мило с вашей стороны прийти, мистер Рейберн”, - сказала она, предлагая свою руку и задерживаясь на Бобби еще на мгновение. Не лиса, как девушка со вчерашнего вечера, но выглядит совсем неплохо.


Медсестра повела Бобби и старшего инспектора, который нес биту, в лифт. Они поднялись на несколько этажей, люди входили и выходили, бросая взгляды на Бобби краем глаза; затем прошли по ярко освещенному, безвоздушному коридору в комнату. Судья отдал биту Бобби.


Полная женщина сидела в кресле, перебирая пальцами распятие, которое висело у нее на шее. Она поднялась на ноги. “О, слава Богу, ты пришел”, - сказала она, “спасибо, спасибо тебе”. Она схватила свободную руку Бобби обеими руками; на секунду ему показалось, что она собирается поцеловать ее.


Женщина подвела Бобби к кровати. “Смотри, детка”, - сказала она, почти воркуя, “посмотри, кто пришел к тебе”.


Мальчик в кровати открыл глаза. Он казался маленьким, но не обязательно молодым. Его голова была лысой, лицо впалым и лимонного цвета. Глаза мальчика, лихорадочные и мутные, остановились на Бобби. Он заговорил, но слишком тихо, чтобы Бобби услышал.


“Прошу прощения?” - сказал Бобби.


Мальчик глубоко вздохнул; это заставило его поморщиться. Он попытался снова. На этот раз Бобби услышал. “Ты мой герой”.


Бобби не знал, что сказать. Лихорадочные, мутные глаза были прикованы к нему.


“Почему бы тебе не пожать ему руку, детка?” - спросила мать.


Рука мальчика приподнялась на дюйм или два над простынями, опустилась. Бобби положил сверху свою руку. Рука мальчика была горячей; рука Бобби выглядела как произведение Микеланджело. “Привет, Джон”, - сказал он.


“Это Шон”, - сказала мать.


“Извините”, - сказал DCR и пробормотал: “Мой чертов почерк”.


“Шон”, - сказал Бобби. Это было имя его собственного мальчика; он сам чуть не поморщился. “Я тебе кое-что принес”. Он поднял биту так, чтобы мальчик мог видеть. Бобби почувствовал, как рука мальчика напряглась под его рукой. Он отпустил. Рука мальчика снова поднялась, на дюйм или два. Бобби подсунул биту под него.


“Не могли бы вы подписать это для него?” - спросила мать.


Главный редактор подарил Бобби фломастер. Бобби написал на бочке: “Шону” - и что дальше? Ручка продолжала двигаться, опережая его мысли: “храбрый парень”, - и он подписал свое имя. Мать издала всхлипывающий звук, закрыла лицо рукой и отвернулась, но мальчик услышал. Он вздохнул. Мать притихла. В комнате воцарилась тишина. Бобби услышал, как вдалеке бьется стекло.


Мальчик облизнул губы. Они были потрескавшимися и сухими, как и его язык. Он глубоко вздохнул и заговорил снова. “Ты играл сегодня?” - спросил он.


“Просто тренируйся. У нас завтра игра ”.


“Против кого?”


Бобби не знал.


“Тигры”, - сказал DCR.


Внезапно мальчик попытался поднять голову, попытался сесть. Жилы на его сморщенной шее напряглись, но он ничего не добился. Он прекратил попытки, минуту или две лежал, тяжело дыша.


“Бобби?” - сказал он, когда восстановил дыхание.


“Да?”


Его глаза, мутные, горячие, снова встретились с глазами Бобби. “Сделай хоумран для меня”.


Бобби ничего не сказал.


“Пожалуйста”, - сказал мальчик.


“Я постараюсь”.


“Ты сделаешь это”, - сказал мальчик. “Я знаю, что ты это сделаешь. Ты суперзвезда ”.


“Я постараюсь”.


Мальчик слегка улыбнулся. Затем его глаза закрылись. Он был мертв? Бобби почти выпалил эту мысль, прежде чем медсестра выступила вперед, сказав: “Нам лучше дать ему отдохнуть”.


Они вышли в коридор, оставив мальчика тихо лежать на кровати, а биту рядом с ним. Мать обняла Бобби, промокая его рубашку поло своим лицом. “Благослови вас господь, мистер Рейберн”, - сказала она. “Ты для него как бог”.


Медсестра проводила Бобби и доктора до лифта. Она сунула Бобби записку. Он прочитал это по пути вниз: “Я заканчиваю в восемь”, - написала она поверх своего имени и номера.


Бобби скомкал его. “Не возражаешь, если я возьму это?” - спросил DCR. Бобби отдал ему это, затем надел наушники и нажал PLAY.


Бобби добрался до первой мишени в 2:55. Уолд делал тренировочные замахи. “Как все прошло?” он спросил.


“Хорошо”, - сказал Бобби. “Я пообещал парню, что выбью один из них завтра. Как Бейб Рут”.


Уолд подскочил, помахал своему водителю. “Это была не та красотка, Бобби. Это был Уильям Бендикс. ” Он отправил мяч в сосновую рощицу неподалеку.


4


“... и так, в фрейдистском смысле, Берни, кэтчер - это отец, а сын - питчер. Это не может быть более очевидным, как только вы познакомитесь с психоаналитической стороной вопроса ”.


“Очаровательно, док. Время на исходе, это абсолютно увлекательно, я люблю этот материал, но если то, что вы говорите, правда, что представляют бита и мяч? ”


“Летучая мышь, я не думаю, что мне нужно объяснять. Мяч символизирует семейный генофонд ”.


“Генофонд?”


“В виде эякулята”.


“Что это значит?”


“Сперма, Берни. Мужская жидкость”.


“Вау. Жаль, что у нас нет больше времени. Спасибо, что ты на JOC ”.


“Ты...”


“Это был доктор Хельмут Бер, автор книги "Три сновидения, и ты вне игры: Фрейд, Юнг, Бейсбол". Мы вернемся со всеми результатами вчерашнего вечера и подведем итоги утренней весенней тренировки. Не уходи ”.


Джил, ожидая на красный свет, выключил радио, набрал номер Everest and Co. по автомобильному телефону, дозвонился до вице-президента по закупкам.


“Извини за вчерашнюю оплошность, Чак”, - сказал он. “Погода...”


Вице-президент молчал.


“Итак, когда мы сможем собраться вместе? Не могу дождаться, чтобы показать вам нашу новую линию Iwo Jima. Слышал об этом?”


“Нет”.


Джил взглянул на каталог, лежащий на сиденье. “Опыт Иводзимы", полное название. Мы встречаемся с японцами лицом к лицу. ” Джил ждал, что вице-президент что-нибудь скажет. Когда он этого не сделал, Джил спросил: “Есть шанс, что ты свободен сегодня днем?”


Он услышал шелест страниц. “Завязано до восьмого”, - сказал вице-президент. “Два тридцать”.


“Восемнадцатый, ты имеешь в виду? Восьмое было на прошлой неделе”.


“Восьмое апреля”.


“В следующем месяце?”


“Понял”.


“Но мы всегда...”


“Принимаю еще один звонок. Пока.”


“... встречаемся ежемесячно”, - сказал Джил в ответ на гудок.


Кто-то посигналил ему. Загорелся зеленый. Он проехал перекресток, затормозив на обледенелом участке. Мудак посигналил снова, или, может быть, другой мудак, и Гил посигналил в ответ.


Сделай свою норму, сукин ты сын. Как он должен был это сделать без ежемесячного заказа от Everest and Co.? В своем гневе Гил представлял, как он делает всевозможные вещи - колотит по рулю, орет во всю глотку, наносит боковой удар машине на соседней полосе. Он включил радио погромче.


“Что у тебя есть для нас этим утром, Джуэл, кроме приятного загара?”


“Никакого загара, Берни. Вы находите меланому привлекательной? Главной новостью здесь, внизу, стало вчерашнее прибытие в лагерь высокооплачиваемого свободного агента Бобби Рэйберна ...”


“Норм говорит, что телефоны были подсвечены весь день”.


“Как хорошо, что они могли бы быть. Это была всего лишь подача для тренировки отбивания, но позвольте мне сказать вам кое-что, он выглядел потрясающе. У него хрестоматийный замах, о котором все говорят, но что на самом деле не оценишь, пока не подойдешь поближе, так это потрясающую мощь, которую он излучает. Мяч отлетает от его биты, как хлопушка. Сид Берроуз просто сиял, а сияние - не естественное состояние лица Сида ”.


“И это еще мягко сказано. У тебя была возможность поговорить с ним?”


“Рейберн? Вкратце, Берни. Вопреки некоторым сообщениям, он кажется очень доступным ”.


“Что он сказал?”


“Я могу воспроизвести это интервью, если хочешь”.


“Ладно. Прежде чем мы откроем строки ”.


Джил набрал номер FANLINE.


“Чувствуешь ли ты какое-то особое давление из-за большого контракта в этом году, Бобби?”


“Нет”.


“Но как насчет фанатов?”


“А что насчет них?”


Джил услышал гудок при наборе номера. Кто-то поднял трубку. “Линия вентилятора”, - сказал он. “Подержи...” - крикнул он: “Пятнадцать секунд”. Он слегка понизил голос: “Имя?”


“Джил”.


“Откуда звонишь?”


“Автомобильный телефон”.


“О чем?”


“Рейберн”.


“Знаешь формат? Берни введет тебя и - держись. Просто помогаю тебе разобраться ...”


“Давайте сделаем несколько звонков. Джил разговаривает по телефону в машине.”


“...сейчас”.


“Привет, Джил”.


“Я включен?”


“Ты участвуешь в JOC”.


“Ты меня слышишь?”


“Я прекрасно тебя слышу, Джил. Не возражаешь сделать потише свое радио?”


Джил отказался от этого.


“Намного лучше. Что у тебя на уме?”


“Держу пари, что вы, ребята, сегодня едите кроу”.


“Как тебе это, Джил?”


“Основываясь на том, как ты вчера бежал по Рейберн”.


“Теперь полегче. Вчера я был в Атлантик-Сити ”.


“Тогда твой приятель Норм”.


“К чему ты клонишь?… Привет? Ты все еще там?”


“Почему вы, ребята, все время такие негативные? Полагаю, это моя точка зрения ”.


“Отрицательный? Я хорошо известная Поллианна в этом бизнесе. Дело в том, что хорошие люди ...”


“Тогда зачем выходить на Рэйберна еще до начала сезона?” Гил начал второе предложение: “Если бы ты был так же хорош в своей работе, как он в своей, ты был бы ...” но остановился, когда понял, что снова слышит гудок. Он снова включил радио.


“ - это не религия, ради бога. Это не католическая церковь. Или протестантская церковь, если уж на то пошло, или еврейская синагога, или мусульманская мечеть. Что я упускаю из виду? Буддийский храм? Храм? Бейсбол - это совсем не то. Это просто...”


В машине зазвонил телефон, и Джил пропустил какой бы то ни было бейсбол.


“Да?” - сказал он.


“Джил?”


“Кто это?”


“Фиговый”.


“О”.


“Это был ты? На JOC?”


Джил смущенно рассмеялся.


“Ты дерьмовый нарушитель спокойствия”, - сказал Фигги. Затем наступила долгая пауза, которая стоила им обоим денег - Гил мог слышать, что Фигги тоже разговаривал по телефону в машине. “Чем ты сейчас занимаешься?” Фигги сказал.


“Работает”.


“О”, - сказал Фигги. Пауза. “Подумал, что мы могли бы где-нибудь встретиться”.


“Не могу”.


“Как насчет сегодняшнего вечера? На бутсах.”


“Я попытаюсь”, - сказал Джил.


Он свернул на пандус, окруженный с обеих сторон снежной коркой, похожей на подгоревшую зефирную кожуру. Движение на скоростной автомагистрали было интенсивным. Гил не возражал. Ему нравилось бросать вызов 325i. Он нажал на газ и направился на юг, часто меняя полосу движения, чтобы проехать, его никто не обгонял, он слушал шутку. В двадцати или тридцати милях за городом, за пригородами, движение поредело. Туман наплывал с моря, сначала маленькими язычками пробиваясь сквозь голые деревья, затем приливами с высокими берегами. 325i взял верх; Гил немного ссутулился за рулем.


Удерживаю преимущество в один заход против "Тайгерс". Базы загружены. Двое вышли. Дно двенадцатого. Пиз, нападающий зачистки, на площадке, размахивает своей огромной черной битой. Бусико выходит на конференцию, надевая маску; полосы пота образуют узоры боевой раскраски на его пыльном лице. Над его верхней губой виден темный намек на усы.


“Просто наноси удары”, - говорит он, передавая мяч Джилу.


“Как ты думаешь, идиот, что я пытаюсь сделать?”


Бусико пристально смотрит на него. “У тебя есть жвачка?”


“Нет”.


Бусико опускает маску, плетется обратно за тарелку, приседает. Гил заглядывает в блиндаж. Никто не двигается, никто не придет за ним, хотя его это вполне устроило бы. Гил делает глубокий вдох, не смотрит ни на что, кроме круглой тени в центре черных роулингов Бусико, пытается не обращать внимания на свой локоть, который болит изнутри и снаружи. “Просто представь себе трубу, идущую от тебя к кэтчеру, ” всегда говорил его отец, “ и бросай мяч в эту трубу. Это просто.”


Джил бросает мяч в воображаемую трубу. Пиз поворачивается к мячу, ловит его в штрафную, запускает мяч вдоль линии третьей базы, фол. Следующие две подачи Гила проходят в грязи, обе заблокированы Бусико. Он делает еще один глубокий вдох, ему кажется, что он слышит, как его отец зовет с трибун: “Давай, Джил”, но это невозможно, поскольку его отец в больнице.


Следующая подача просто не попадает во внешний угол.


“Какой счет?” - спросил я. Звонит Джил.


Судья поднимает вверх свои пальцы. Три и один.


Гил всматривается в тень в рукавице Бусико, надевает свой костюм, изо всех сил наносит удар сверху. Когда он отпускает его, он слышит звук рвущейся бумаги, чувствует боль, как будто через его локоть протянули горячую колючую проволоку. Пиз бьет этого через забор, фол.


Судья бросает Джилу новый мяч, поднимает его пальцы. Три и два.


Гил потирает мяч в руках, проверяет неподвижную блиндажную площадку. Ожидая, пока его локоть успокоится, он обходит насыпь. Он знает, что не сможет забросить мяч мимо Пиза. Он рассматривает свой изгиб. Не могу доверять этому, не на полный счет; не могу даже бросить это, не с такой рукой, не с перспективой того, что он почувствует мгновение спустя. Остается замена, которой у него нет, и наклер, с которым он дурачится на стороне и никогда не бросал в игре.


Он ставит ногу на резину, захватывает мяч кончиками всех четырех пальцев и большим пальцем. Кастет. Пиз размахивает битой. Джил заводится, выпячивая грудь, как будто он тянется за добавкой, и стреляет.


После этого в фильмах все происходит в замедленном темпе. В жизни все происходит так быстро, замах, промах, что Гил не уверен, что все закончилось, пока Бусико, бросившись вперед с широко раскинутыми руками, не опрокидывает его на спину и не прыгает на него.


Абсолютный факт; за исключением, возможно, части о том, что он верил, что слышал голос своего отца.


Поднялся ветер, разгоняя туман. Джил проверил спидометр, увидел, что он делает девяносто, сбросил скорость. Бусико. Камень. Он провел свои лучшие годы с Бусико.


Гил пересек мост на Мид-Кейп. Он был почти при себе. Ветер дул поперек шоссе, но совсем не беспокоил 325i. Джилу понравилось, как с ним обращаются, понравился его запах. Он вспомнил о плате за машину, которая должна быть выплачена завтра, и о годах выплат за машину, которые еще впереди. Он мысленно подсчитывал свои долги, когда подошел к выходу, сошел с трапа и направился к берегу. Не мог отказаться от колес; без колес ты был мертв.


Джил проехал мимо деревенской лужайки, каменной церкви и ресторана морепродуктов, заколоченного досками, и выехал на дорогу с табличкой "ЧАСТНОЕ" у входа. Он остановился у сторожки.


Вышел пожилой мужчина, одетый в слишком большую для него армейскую куртку цвета зеленого горошка.


“Ренар”, - сказал Джил. “Чтобы увидеть мистера Хейла”.


Старик провел пальцем по странице в своем планшете, кивнул, поднял барьер. Джил прошел через это.


Дорога пересекала поле для гольфа, вела к морю, проходила по нему несколько сотен ярдов, мимо трех или четырех больших домов и поднималась на утес. Еще один большой дом стоял на вершине утеса, его окна отливали золотом в солнечном свете. Джил припарковался на подъездной дорожке, достал "боуи" и "метатель" из отделения для перчаток, завернул их в замшевую ткань и направился к двери, ветер трепал его штанины. Он позвонил в звонок.


Дверь открылась. Из окна выглянула горничная в униформе. Ее черные глаза остановились на острие бабочки, торчащей из замши.


“Ренар”, - снова сказал Гил. “Чтобы увидеть мистера Хейла”.


Она провела его по мраморному полу вестибюля, по коридору, увешанному масляными картинами с изображением маяков, парусных судов, китобойных лодок, в библиотеку. Из окна открывался вид на беседку, где миссис Хейл стояла за мольбертом, и море, разбивавшееся о скалы внизу.


Мистер Хейл сидел у камина, смазывая рапиру с корзиночной рукоятью. Он встал, подняв блестящие руки. “Я не буду трястись, ” сказал он, “ но как насчет того, чтобы забрать меня?”


Для этого было рановато. “Только если ты такой”, - ответил Джил.


“Почему бы и нет?” мистер Хейл указал за окно, где ветер срывал верхушки белых шапочек. “Нужно что-нибудь согревающее в такой день”. Мистер Хейл поежился. На нем были толстые брюки из серой фланели и шерстяной свитер с вышитым игроком в гольф спереди; позади него потрескивал огонь.


Повесив рапиру на стену, он подошел к столику с напитками и вернулся с двумя тяжелыми хрустальными бокалами, наполовину наполненными скотчем. “Ты аккуратно все делаешь, насколько я помню?”


Правда была в том, что Джил не пил скотч, предпочитая текилу, если дело касалось крепких напитков. Пока Джил раздумывал, заказать ли это или, возможно, пиво, мистер Хейл добавил: “Имея в виду без льда”.


“Я знаю это”, - сказал Джил, беря стакан; он казался маслянистым в его руке.


“Конечно, ты знаешь”. Мистер Хейл поднял свой бокал. “Выпьем за холодную сталь”. Они выпили. Мистер Хейл наблюдал за лицом Гила. “Это больше похоже на правду, не так ли?”


“Да”.


Гил ожидал, что мистер Хейл сейчас пригласит его сесть. Вместо этого он спросил: “Как продвигается бизнес?”


“Вверх и вниз”.


Мистер Хейл, потягивая свой напиток, посмотрел поверх своего бокала. “Как тебе нравится работа, Джил?”


“Отлично”.


“Вы знаете продукт”, - сказал мистер Хейл. “В этом твоя сила”.


Джил ждал, что мистер Хейл скажет, в чем его слабость. Пока он ждал, он выпил еще немного. Мистер Хейл не раскрыл слабость Гила. Посмотрев на сверток в руке Джила, он спросил: “Что у тебя есть для меня?”


Джил положил замшу на столик с напитками, развернул ее. Мистер Хейл сразу же отправился за боуи. Он поднял его, одна рука на рукояти, другая на острие, поднес к свету. Дамасские завитушки переливались на лезвии.


“Боже мой, ” сказал он, “ он был художником”. Он залпом выпил половину своего напитка, затем взял книгу с полки, пролистал, прочитал. Через минуту или две он поднял глаза и сказал: “Полторы тысячи”.


“Это стоит намного больше, чем это, мистер Хейл”.


“Джил. Ты занимаешься продажами. Вот чего это стоит, и чего это стоит для меня. Ты, должно быть, уже понял это. ” Его выцветшие глаза встретились с глазами Гила. “Тысяча семьсот”.


“Два Gs”.


“Семнадцать пятьдесят, Джил. Не нажимай на него ”.


“Восемнадцать”.


Мистер Хейл осушил свой бокал. “Приятно было повидаться”, - сказал он.


“Хорошо”, - сказал Джил. “Семнадцать пятьдесят. А как насчет метателя?”


“Не интересуюсь метателями, даже его”, - сказал мистер Хейл. “Маленькие уродливые педерасты. Нет характера”.


Он взял боуи, отошел к стене напротив камина. Он был оснащен встроенными выдвижными ящиками. Он достал ключ, отпер один, открыл его. Ножи Боуи, но не его отца, поблескивали на синем бархате. Это были Рэндаллы, решила Джил, как раз в тот момент, когда мистер Хейл сказал “Упс”, запер ящик, открыл другой. В нем лежала дюжина боуи его отца, на всех были помечены даты покупки и уплаченные суммы. Джил узнал три, которые он продал сам. Мистер Хейл положил новый веер на бархат, затем достал чековую книжку.


“Возможно ли было бы получить наличные?”


Мистер Хейл мгновение пристально смотрел на него, прежде чем сказать: “Если хочешь”. Он снял фотографию в рамке, на которой давным-давно была фехтовальная команда Рэдклифф с неулыбчивой и очень молодо выглядящей миссис Хейл в центре, и показал стенной сейф. Затем, наклонившись, он повернул диск и открыл его. Джил увидел внутри пачку банкнот высотой в два или три дюйма. Мистер Хейл оглянулся через плечо. Гил отвернулся.


Он посмотрел в ящик стола на ножи своего отца. Он узнал один, классический боуи с изогнутой рукоятью в виде оленя, даже вспомнил пикап какого-то охотника, трясущийся на грунтовой дороге, и своего отца, спешащего из кузницы в кожаном фартуке, чтобы осмотреть оленя на заднем сиденье. Гил взял нож, изучил бирку. Мистер Хейл купил его у врача в Орегоне пять лет назад, заплатив 4500 долларов.


Мистер Хейл вышел вперед с пачкой банкнот в руке. Он улыбнулся Гилу, взял нож. “Прелесть, не правда ли?”


“Его первый нож за сто долларов”, - сказал Джил. Его отец выпил пару банок пива в честь празднования, пока Гил делал домашнюю работу за кухонным столом в трейлере, а на улице бушевала метель.


“Ты не говоришь”. Мистер Хейл положил нож в ящик, закрыл его, повернул ключ. Он протянул деньги.


Гил его не взял. “Большой разброс между сорока пятью сотнями и семнадцатью пятьюдесятью”, - сказал он.


Мистер Хейл ничего не сказал.


“Они оба мятные”.


“Есть и другие факторы, как тебе хорошо известно”, - сказал мистер Хейл. “Ты что, издеваешься надо мной, Джил?”


Гил был не в состоянии. Он взял деньги, и поскольку ему нужно было что-то сделать, чтобы вернуть, пересчитал их перед мистером Хейлом. Семнадцать стодолларовых купюр и одна пятидесятидолларовая.


“Все на месте?” - спросил мистер Хейл.


Гил кивнул.


Мистер Хейл подтолкнул его к двери. “Решите расстаться с чем-нибудь другим, просто позвоните мне”.


Гил остановился, повернувшись спиной к огромной картине с изображением морского сражения. Ему не с чем было расставаться. “Скажи мне кое-что”, - попросил он.


“Если я смогу”.


“Сколько такие люди, как ты, зарабатывают за год?”


“Что за вопрос”.


“Миллионы?”


“Такие люди, как я? Миллионы?”


“Пять или шесть миллионов”.


Мистер Хейл рассмеялся. “Не будь глупым. Никто честно не зарабатывает столько денег ”.


“Бобби Рэйберн знает”.


“Кто он?” За панорамными окнами мистера Хейла ветер подхватил клочок бумаги и понес его вверх, выше и с глаз долой.


Джил выехал с мыса и поехал обратно по мосту. Проехав сорок или пятьдесят миль, он остановился на обочине дороги, чтобы отлить. Он как раз расстегивал молнию, когда полицейский подъехал к нему сзади и вышел из своей машины.


“Какие-то проблемы?” - спросил полицейский.


“Нет”, - сказал ему Джил, пытаясь вспомнить, подливал ли мистер Хейл в свой напиток, и если да, то сколько раз. Все, что нужно было сделать копу, это спросить у него права, понюхать его дыхание, а затем последовали бы часы дерьма.


“Вы найдете санитарные помещения на следующем выходе”, - сказал полицейский.


Гил вернулся в машину. Полицейский заглянул внутрь. Метатель лежал на пассажирском сиденье, завернутый в замшевую ткань. Гил отъехал на умеренной скорости, свернул на следующий съезд, остановился на заправочной станции. В мужском туалете он пристегнул метатель к своей правой ноге.


Сразу за пределами города Гил вспомнил игру с мячом. Он включил радио как раз вовремя, чтобы уловить суть первого. Примо пробил по центру, а Ланц реализовал пенальти на выбор полевого игрока. Рейберн заходил в штрафную отбивающего, когда Гил нырнул в туннель, потеряв прием. Движение в туннеле было остановлено; когда Джил добрался до рассвета, подача была окончена.


Гил поехал в кассу. Мужчина в кепке часового был на своем посту, прислонившись к кирпичной стене под табличкой "ВОРОТА В". Гил вышел из машины.


“Ищешь билеты?” сказал мужчина, который, казалось, не узнал его.


“Двое за домашней пластинкой, день открытия”.


“Сто пятьдесят”, - сказал мужчина. “Каждый”.


“Вчера ты сбавил цену за пару до двух семидесяти пяти”.


“Меня даже вчера здесь не было”.


Они посмотрели друг на друга. Гил понял, что устал от того, что у всех остальных в руках кнут - О'Мира, Гэррити, вице-президент Everest, розоволицые патриции вроде Хейла, подонки с пятнистым лицом вроде этого спекулянта: все они знали, как отрезать от него кусок. Гил почувствовал вес метателя на своей ноге. Это успокаивало.


“Хорошо, хорошо”, - сказал спекулянт. “У тебя есть два семьдесят пять?”


“У меня есть двести пятьдесят”, - сказал Джил. “Это то, что я заплачу”.


“Ты издеваешься надо мной? Два семьдесят пять, и это твой счастливый день ”.


Они посмотрели друг на друга еще немного. Гил вспомнил немного из того, что он знал о драке на ножах. Метатель можно было использовать для нанесения ударов, но нанести удар было не так просто, если противник знал, что он делает. Рубить было лучше. Даже такая рухлядь, как "Выживший на Иводзиме", сделала бы это: ударилась об асфальт, покатилась, поднялась, рассекая сухожилия на задней поверхности коленей. Никогда не делал этого по-настоящему, хотя он годами тренировался со своим отцом, используя резиновые ножи на поляне за кузницей, и его отец делал это по-настоящему, и не один раз, с Рейнджерами.


“Ты в коме, приятель, или как?” - спросил спекулянт.


“Давайте посмотрим билеты”. Гил осмотрел их. Правильная секция - BB, места 3 и 4; правильная игра - Игра 1, день открытия, 8 апреля, 13:00. Он отдал 275 долларов и ушел, еще раз проверив билеты. Напечатанная цена составляла 18,50 долларов за каждый.


Джил съел беконбургер с картошкой фри в "Бутс". Фигги уже был там. У него было несколько. Гил выпил с ним несколько. Они смотрели весеннюю тренировочную игру из Аризоны на большом экране.


“Джил?”


“Да?”


“Сделай мне одолжение?”


“Например, что?”


“Мне бы не помешала пара сотен, поддержи меня. Собираюсь в Коннектикут на этих выходных, чтобы все проверить ”.


“Какие вещи?”


“Друг моего друга делает там рыболовные удочки. Ищу представителя. Я смогу вернуть тебе деньги через неделю, максимум через две ”.


“Ты городской парень. Что ты знаешь о рыболовных удочках?”


“К выходным я буду знать достаточно. Я тут почитал. Кроме того, продажа есть продажа ”.


Они заказали еще по одной. Джил наблюдал, как какой-то парень растягивал сингл в дубль, вонзая его в сумку идеальным скольжением крючком. К нему пришло воспоминание о давней игре, возможно, против индейцев. Он был на первой базе, перехватывая инициативу, когда-


“Так что насчет этого?” - спросил Фигги.


“Как насчет чего?”


“Пара сотен”.


На экране питчер развернулся и пробил в шорт-стоп, подкрадываясь сзади к парню на второй базе. Судья сделал молотобойное движение кулаком. Парень побежал с поля трусцой, опустив голову.


“Не то чтобы у меня самого была какая-то гарантированная работа”, - сказал Гил.


“Ты шутишь? Твое имя есть в каталоге. Они никогда не смогут тебя ”.


“Имя моего отца”, - сказал Джил. “И не будь так уверен”.


Фигги сделал глубокий вдох, выдохнул. “Как насчет ста пятидесяти?”


Гил понял, что в кои-то веки у него в руках оказался хлыст.


“Чему ты улыбаешься?” - Спросил Фигги.


“Ничего”. Гил был готов сказать "нет" Фигги, когда вспомнил о "Спасателях". “Я могу выделить пятьдесят. Вот и все ”.


Фигги взял его и вскоре после этого ушел. Гил остался до окончания игры, затем посмотрел "Бейсбол сегодня вечером" и "Спортцентр", прежде чем отправиться домой.


Гил лежал голый на своей кровати, за исключением метателя, все еще пристегнутого к его ноге. Он прислушался, не идет ли Ленор наверх. Однажды ему показалось, что он услышал ее стон. Это вызвало у него эрекцию. Он подумал, была ли она там, наверху, с другим мужчиной, затем решил, что ему все это померещилось. Она спала, или работала в позднюю смену, или у своей сестры. Он подумал о том, чтобы тихо подняться наверх, тихо постучать в ее дверь. Он остался там, где был. Ему не нравилось ходить к ней.


Гил выключил свет. Последнее, что он увидел, была фотография Ричи на комоде.


Время шло. Он дрейфовал в темном и приятном тумане, близкий ко сну, играя в мяч с Бобби Рейберном. Бобби был впечатлен; он мог сказать.


Внезапно Джил сел, включил свет. Он встал с кровати, поднял с пола свой пиджак, нащупал билеты.


Игра 1. 8 апреля. 13:00 Пополудни Его встреча с вице-президентом Everest and Co. была назначена на половину третьего в тот же день.


5


Эту девушку звали Дауна. Бобби не нужно было запоминать, потому что на ней было ожерелье со словом, написанным буквами из четырнадцатикаратного золота, как на бейджике с именем. Когда он проснулся в своем номере в отеле Flamingo Bay Motor Inn and Spa, она лежала на боку, пристально глядя на него.


“Ты выглядишь таким умиротворенным, когда спишь”, - сказала она. “И у тебя самые красивые руки”.


Бобби слышал это раньше: обе части, особенно вторая. Женщины, которые обращают внимание на руки, всегда обращали внимание на его. Вэл тоже была такой женщиной: она сказала точно такие же слова, когда он взял вилку на их первом свидании, ужине в ресторане Longhorn Subs and Pizza, в двух кварталах от спортивного общежития. Годы спустя, вернувшись в колледж для получения степени магистра, она придала этому новый оттенок. Теперь его руки напомнили ей о том, что Аристотель Онассис сказал Марии Каллас: “Ты была бы никем без этой птицы в твоем горле”. Он не знал, кем была Мария Каллас. Уолд объяснил ему это, объяснил, что это было оскорбление. Но, немного подумав, Бобби решил воспринять это как комплимент. Его руки, его глаза, его тело: они были подарком, как мозг Эйнштейна.


“Спасибо”, - сказал он Дауне.


“И в остальном вы тоже не так уж плохи”. Бобби тоже слышал этот переход раньше. Доуна нащупала его под простынями и вскоре перекатилась сверху, ее руки легли ему на плечи, а ожерелье слегка покачивалось у его подбородка, когда она начала двигаться. Бобби тоже пошевелился, хотя он намеревался спать один, на самом деле он лег спать один. Но, взвинченный тем, как у него упало давление, и неспособный уснуть, он встал с кровати, оделся и пошел в бар. Там она была.


Зазвонил телефон. Бобби поднял его. “Привет”. Доуна скользнула под простыни, опустилась на него.


“Я тебя разбудил?” Уолд сказал.


“Нет”.


“Хорошо. Извините, что звоню так рано, но я хотел прояснить это до начала игры. Кстати, как там ребрышки?”


“Прекрасно. Выяснил, что произошло?”


“Они хотят пятьдесят штук”.


“Прекрати это”, - сказал Бобби.


“Что?”


“Я не с тобой разговаривал. Кто хочет пятьдесят штук? Для чего?”


“Люди Примо. Иначе он не отдаст номер ”.


“Черт возьми”.


“Верно. Твое решение. Это стоит пятьдесят Gs?”


“Черт возьми”.


“Я знаю”.


“Ты не можешь их утихомирить?”


“Они начали со ста, Бобби”.


Бобби выпрямился. Девушка не прекратила то, что она делала. “Кто за этим стоит - он или они?”


“Очень проницательный, Бобби. Я подумал об этом - вытряхивали ли они тебя, сами по себе, - поэтому я поговорил с самим Примо. Это он ”.


“Почему?”


“Он говорит, что это его счастливое число. Он, кстати, неплохо говорит по-английски”.


“Это и мое счастливое число тоже”.


“Тогда это будет стоить”.


Бобби не мог думать. Он оттолкнул девушку ногой.


“Бобби?”


“Да?”


“Ты думаешь?”


“Да”. Он думал о пятидесяти тысячах и этом мудаке Примо, но дальше этого дело не пошло.


“Тридцать три и сорок один все еще доступны”, - сказал Уолд. “Как и пятьдесят один, по словам Стука. В нем тоже есть что-то особенное ”.


“Ты рассказал Стоку об этом?”


“Деньги? Никто не знает о деньгах, кроме Примо, его людей, тебя и меня ”.


“Но ведь пойдут слухи, не так ли, особенно если я заплачу? И я буду выглядеть глупо ”.


“Могло быть, Бобби. Проницательно с твоей стороны - снова. Ты должен делать мою работу ”.


Бобби никогда не рассматривал возможность выполнять чью-либо работу. Эта идея привела его в ужас. “Должен ли я решать сейчас?”


“Скоро”, - сказал Уолд. “Игра начинается в два ноль пять”.


Девушка вынырнула из-под одеяла, выглядя обиженной. Бобби похлопал ее по ноге. “Я принял решение”, - сказал он Уолду.


“Да?”


“К черту все это”. Позволить панку с завитками Джери, такому как Примо, водить себя за нос, было не способом начать с новой командой. Номер на его спине не имел значения; все, что имело значение, это продолжать размахивать битой так, как он делал это вчера, продолжать видеть мяч с четкостью журнального столика.


Бобби повесил трубку. Девушка спросила: “Что случилось?”


Бобби потянулся к ней. “Просто бизнес”.


“Бизнес?” - ответила девушка, как будто пораженная возможностью, что она совершила ужасную ошибку. “Разве ты не бейсболист?”


Бобби уехал на такси в Сокстаун. На полпути он заметил автосалон. “Подъезжай”, - сказал он. Он устал от взглядов водителя в зеркало заднего вида, не хотел брать такси в течение следующих трех недель, чтобы на него смотрели. Кроме того, ему понадобится машина на Восточном побережье, возможно, две, может быть, три. Бобби зашел внутрь.


“Я не хочу ничего кричащего”, - сказал он. “Просто надежный семейный автомобиль”.


Он выбрал Jeep Grand Cherokee Limited. V8, ABS, 4WD, AM-FM CD, 35 991 доллар, с золотыми колпаками. Бобби выписал чек. Прибыл страховой агент, позвонил в страховую компанию Бобби в Калифорнии и получил еще один чек. Кто-то другой отнес документы в регистратуру, вернулся с номерным знаком: 983 KRZ. Бобби не хотел, чтобы у него на тарелке была буква "К". Они вернулись и купили ему другой. Все это заняло около часа. Бобби раздал несколько автографов и уехал.


Хорошая машина. У него были и получше, но Бобби нравилось ездить высоко, нравилась звуковая система, нравились мощь и вес. Какое-то время он счастливо ехал, тестируя функции. Затем, как раз перед поворотом на Сокстаун, Бобби понял, что ему это наскучило. Он отдаст его Вэл, купит что-нибудь еще для себя после того, как она кончит. Он припарковался на своем зарезервированном месте у пальмы. Одометр показывал 000018.


Стоук встретил его в здании клуба. “Что это будет?” - спросил он. Три футболки - тридцать три, сорок одна, пятьдесят одна - висели в его киоске. Не исполнилось тридцати трех - разве не в таком возрасте умер Иисус? Бобби проверил делимость оставшихся чисел. Три превратилось в пятьдесят один, но ничего не вошло в сорок один. Он увидел, что Примо наблюдает за ним с другого конца комнаты.


“Привет, Примо”, - позвал он. “Ты бы знал это”.


“Знаешь что?”


“Если сорок один - простое число”.


Примо нахмурился. “Я этого не понимаю”.


Бобби рассмеялся. Он взял сорок один.


Бобби одет: рукава, джокер, гигиенические средства, стремена, брюки, бутсы, рубашка. Он заказал жареную курицу и чай со льдом из буфета, затем вышел на улицу, чтобы выпить BP. Тренер по подаче бросал сильнее, чем Берроуз, и с большим количеством материала, но мяч все еще был из книжки на журнальном столике, даже больше, медленнее, четче, чем вчера. Бобби гонял его по двору, затем отгонял мух, пока не появились "Тигры".


Он вернулся в здание клуба, выпил еще чая со льдом, проверил почту. Обычное дело: просьбы прислать фотографии с автографами, в основном от мальчиков-подростков и девочек чуть постарше; номера телефонов девочек чуть старше этого возраста, некоторые из которых сопровождались фотографиями авторов в купальниках; письмо от мужчины, который хотел знать, почему Бобби никогда не плакался; и четырехлистный клевер в пластиковом медальоне на цепочке, присланный бабушкой из Техаса. Бобби повесил медальон себе на шею.


Вошел Берроуз, закурил сигарету и достал карточку с описанием состава. Бобби, занявший третье место с первого курса средней школы, наклонился и завязал шнурки на ботинках; небрежно.


“Прима на короткой ноге, бэтс-один”, - прочитал Берроуз. “Ланц слева, отбивает два. Рэйберн в центре, отбивает три мяча. Вашингтон, сначала ”летучие мыши"... - Бобби надел наушники, нажал на воспроизведение.


Через несколько минут они вышли на поле. Бойл вздрогнул. Он выбил первых двух отбивающих, обошел следующего. Раннер украл секунду; бросок Оделла был идеальным, но Примо отбил мяч.


“Ту-ту”, - тихо сказал Бобби, совершенно один в центре поля.


В двадцати или тридцати футах позади него раздался голос: “Ты сказал это”.


Бобби огляделся и увидел загорелого старика, сидящего в инвалидном кресле сразу за сетчатым забором, бинокль висел на его поросшей седыми волосами груди.


“Он такой гребаный балаганщик”, - сказал старик. “Они все такие, эти спецы”.


Бобби повернулся обратно к полю, ничего не сказав.


Бойл сделал еще один отбивающий. Когда появился следующий, Берроуз указал Бобби направо. Бобби сменил позу. Затем Оделл показал знак: curve. Бобби был поражен: он никогда не мог прочитать надпись "кэтчер" с центрального поля, даже будучи ребенком.


“Господи”, - сказал он. Я собираюсь, блядь, ударить. 400 в этом году.


“Расскажи мне об этом", ” попросил старик с биноклем, когда Бойл вошел в привычное движение и бросил. “Берроуз. Черт. Подвигает тебя, а затем требует двойку. Они должны были уволить его много лет назад -”


Отбивающий размахнулся, нанес удар. Крикун, в промежуток слева между Бобби и Ланцем. Бобби ушел. Он мог бы сыграть, если бы Берроуз не сместил его. Эта мысль была стерта осознанием того, что он все равно мог бы сыграть. Бобби нырнул, на долгое мгновение потеряв вес, полностью вытянувшись в воздухе. Сначала мяч был шипящим белым пятном; затем он исчез и затих, оставив свое жало на ладони его руки в перчатке. Бобби тяжело упал на грудь, перекатился, остался лежать.


Ланц стоял на коленях рядом с ним. “Ты в порядке?”


Бобби с трудом переводил дыхание. “Мяч в моей перчатке?”


“Отличный улов”, - сказал Ланц. “Но давайте не будем сходить с ума на весенних тренировках”.


Бобби услышал вдали гудок лодки; почувствовал запах травы; почувствовал, как крошечное насекомое ползет по задней части его шеи. “Три аута?”


“Да”.


Бобби поднялся как раз в тот момент, когда тренер подбежал, тяжело дыша.


“Ты в порядке?”


Закружилась голова, тогда все в порядке. “Да”.


“Грудная клетка?”


“Нет проблем”.


Бобби убежал. Приветствия небольшой толпы. Он присел в блиндаже, выпил воды. Что-то защекотало его грудь. Неужели он приземлился на муравейник? Бобби заглянул под его рубашку. Никаких муравьев. Он разбил пластиковый медальон. Четырехлистный клевер исчез.


Берроуз стоял над ним, зажав сигарету в руке на случай, если камера будет направлена в его сторону. “С тобой все в порядке?”


“Да”.


“Как твоя грудная клетка?”


“Отлично”.


“Хочешь выйти?”


“Нет”. Бобби не хотел садиться. Он просидел всю зиму. Он хотел играть.


Берроуз вернулся на свое место в углу, глубоко затянулся. “Бибби-бобби-бобби”, - сказал он, потирая руки.


Первая подача. Слайдер; Бобби понял это с блиндажа еще до того, как мяч был на полпути к тарелке. Удар пришелся чуть выше пояса, и Примо отбил его над второй базой.


“Бибби-бобби-бобби”, - сказал Берроуз.


“Прекрати это дерьмо с бибби-бобби”, - сказал кто-то.


“Я могу говорить все, что мне нравится”, - сказал Берроуз. “Даже у бедных есть права в этой стране”.


Бобби снял свою биту со стойки и подошел к кругу на палубе. “Во что он врезался в прошлом году?” он спросил Ланца.


“Primo? Я не знаю. Двести пятьдесят, двести шестьдесят?”


Бобби кивнул. Он сам попал. 319.


Ланц вмешался. Бобби опустил пончик в бочку. Небо голубое, солнце теплое, его тело свободное и сильное. Он рассчитал первую подачу питчера на Ланца, замахнувшись, когда мяч пересек линию штрафной. Быстрый мяч, низко и далеко. Ланц замахнулся и промахнулся. Теперь идет этот дерьмовый слайдер. Просто подождите, пока он выгрузится. Но Ланц не мог заставить себя ждать достаточно долго. Он перевесил мяч, отправив медленный роллер на шортстопа, который бросил на второго, заставив Примо.


Бобби подошел к тарелке. Кэтчер, который был с ним в Калифорнии пять или шесть лет назад, сказал: “Добро пожаловать в дерьмовую лигу”.


“Ты можешь сказать это еще раз”, - сказал судья.


“Не порти мне все”, - сказал Бобби.


Питчер уставился вниз в поисках знака. Бобби ждал в своей позе, совершенно неподвижный, но расслабленный, до кончиков пальцев. Покажи мне этот дерьмовый слайдер, ты, мудак.


Это пришло. Толстый, прозрачный, вращающийся вбок. Бобби получил все, ударив так метко, что даже не почувствовал удара. Он преодолел все еще поднимающийся забор и исчез. Фол с расстояния пятнадцати футов.


“У-у-у”, - сказал ловец.


Бобби сделал несколько взмахов, отступил назад, поискал внутри быстрый мяч и получил его: толстый, чистый, вращающийся в обратном направлении. Бобби пробил так же далеко, как и первый, может быть, дальше, и не так грубо.


“О, и второе”, - сказал член ump.


Бобби сделал еще несколько взмахов, вернулся в свою стойку. Теперь должен появиться ползунок, но вниз и в сторону, из зоны удара. Питчер проверил Ланца, ударил ногой. Бобби услышал голос с трибун: “Исправь это, Бобби Рэйберн, исправь это”. Он узнал этот голос: тощий маленький парень из отдела по связям с общественностью. Он совсем забыл о нем, забыл о мальчике, забыл обо всем этом домашнем дерьме. Джон? Шон.


Подача в пути. Толстый и четкий, но не слайдер; вращение назад, но не быстрый мяч: изменение. Замена 0:2, такая медленная, что Бобби показалось, что он разглядел диагональный рисунок швов на мяче. Он наблюдал за этим всю дорогу.


“Третий удар”.


“Везучий сукин сын”, - сказал кэтчер. Он сделал бросок вниз первому, на случай, если Ланц дремал.


Идеальный день для бейсбола. Яркое солнце, без ветра, восемьдесят градусов. Бобби нанес удар в четвертом раунде, нанес удар в седьмом. Берроуз заменил всех после этого. Бобби подошел к концу скамейки. “Я бы хотел остаться”, - сказал он.


“Да?” - сказал Берроуз.


“Да”.


“Я думал, ты немного встряхнулся, когда сделал этот бросок. Выдающийся”.


“Я в порядке”.


“Хорошо”. Берроуз встал и нацарапал имя какого-то новичка на карточке состава, прикрепленной скотчем к стене блиндажа, и вписал Бобби обратно.


Бобби снова отбил в конце девятой, двое выбыли, никто не попал, надвигаются грозы, на трибунах осталось, может быть, сто человек, игра бессмысленна. Он услышал, как парень из отдела по связям с общественностью зовет: “Давай, Бобби Рэйберн”. У него был один из тех высоких, раскатистых голосов, который выделялся на фоне шума толпы.


“Заткнись нахуй”, - сказал Бобби.


“Я ни хрена не говорил”, - сказал кэтчер.


Бобби нанес удар на трех подачах. Холодная капля дождя упала ему на нос, когда он возвращался в землянку.


Бобби принял душ и переоделся. Парень из отдела по связям с общественностью подошел к его кабинке, разговаривая по сотовому телефону. Он протянул его Бобби. “Тебя зовут”.


“Да?” Сказал Бобби.


“Мистер Рейберн?” сказала женщина. “Я просто хочу сказать тебе огромное спасибо”.


“Для чего?”


“За попытку”.


“Кто это?” - Спросил Бобби.


Женщина назвала свое имя. Для Бобби это ничего не значило. “Мать Шона”, - объяснила она.


“О, да”, - сказал Бобби. “Не волнуйся. Рано или поздно я раздобуду один для него ”.


Женщина издала странный звук, высокий, неровный. “Он скончался, мистер Рейберн. Мне жаль.”


“Скончался?”


“Сразу после игры. Доктор сказал, что по всем правилам он должен был умереть прошлой ночью. Он просто заставил себя остаться в живых. Из-за тебя. Спасибо вам за этот дополнительный день, мистер Рейберн ”. Ее голос сорвался. Линия оборвалась.


Бобби вернул телефон специалисту по связям с общественностью. “С этого момента проверяйте мои звонки”, - сказал он.


Бобби поехал на такси в ресторан, вспомнив о своей новой машине, только когда добрался туда. Внутри ресторана было темно, что его вполне устраивало. Бобби сидел в одиночестве за дальним столиком, наблюдая за грозовыми тучами через окно, ожидая, когда пойдет дождь. Этого никогда не происходило. Только одно это дурацкое падение. На закате небо прояснилось, а затем потемнело. Взошла луна. Бобби выпил несколько кружек пива, затем нью-йоркскую нарезку с салатом и печеным картофелем, затем еще несколько кружек пива. Он позвонил домой по пути к выходу. Ответа нет.


Бобби взял такси обратно в Сокстаун, остановившись по дороге, чтобы купить фонарик. В комплексе было темно, машина Бобби одна на парковке. Бобби обошел все вокруг, пока не встал за ограждением в центре игрового поля. Он перелез через него.


Направляя луч фонарика на несколько футов вперед, Бобби двигался взад-вперед по траве в левом центре. Через некоторое время он опустился на четвереньки, расчесал траву пальцами. Он нашел углубление, поднятое ударом его ловушки для дайвинга, нашел оголенное место, откуда оно появилось, даже нашел крошечный пластиковый обломок от медальона, спрятанный в отметине от скольжения. Но он не нашел четырехлистный клевер.


Бобби поехал обратно в мотель Flamingo Bay Motor Inn and Spa, вошел в свой номер, включил свет. Женщина была в его постели, спала на животе.


“Господи”, - сказал Бобби.


Женщина перевернулась. “Разочарован?” она сказала. Это была его жена.


“Ты сказал, что собираешься позвонить”.


“Я уверен, ты хотел, чтобы это прозвучало более приветливо”.


Бобби увидел, что она совсем не спала; на ней все еще были помада, тени для век, серьги. “Где Шон?” он спросил.


“У моей матери”.


“Тебе следовало взять его с собой”.


Вэл удивленно посмотрела на него.


У него болят ребра. И он перестал видеть мяч.


6


“Геометрия ребер”, - сказал бы отец Джила. “В этом-то все и дело”. Он постукивал по стали настройочным молотком, указывая место. Джил нанес бы удар двенадцатифунтовым пистолетом. Стук, удар, стук, удар: сталь вишнево-красного цвета из кузницы; наковальня живая и спокойная; Гил еще мальчик, но большой и сильный; его отец - мастер.


Они жили в трейлере. Кузница была на заднем дворе, в сарае. СТАЛЬНАЯ КУЗНИЦА РЕНАРДА, прочтите табличку над дверью. Зимы были лучшими, когда кокс в кузнице раскалялся, а ветер завывал сквозь трещины в старых стенах. Душным летом через широко открытую дверь не проникало ничего, кроме черных мух, и пот Джила стекал по его обнаженным рукам, по двенадцатифунтовому пистолету, обжигая сталь при каждом ударе. Он становился все сильнее и стал лучшим нападающим, который когда-либо был у его отца. Но к тому времени это стало анахронизмом. У каждого кузнеца, который мог себе это позволить, был мощный молот; а Гил так и не освоил геометрию кромки или какие-либо другие навыки точности. Ему просто нравилось размахивать большим молотком.


Джил очнулся от сна в кузнице на влажных от пота простынях. Геометрия кромок; навыки точности: в любом случае, ничто из этого не имело значения. Его отец заболел, и вскоре после этого пришли ростовщики и забрали их имя. Взгляд Джила упал на фотографию Ричи; его отца тоже звали Ричи. Не было никакого сходства. Джил включил радио.


“- возможно, повредил ребра, совершив сенсационный прыжок в первом иннинге. Конечно, в ложе прессы было много комментариев по поводу того, что Берроуз оставил его ”.


“Зачем рисковать с крупными игроками, Джуэл, особенно в марте месяце?”


“Вот именно, Норм. И дело в том, что он не был похож на себя вчера там, на тарелке. Сиду Берроузу, возможно, придется за многое ответить ”.


“Спасибо, Джуэл. Увидимся в конце часа. Мы перейдем к телефонам после этого брифинга ...”


Пребывая в плохом настроении, Гил надел халат, взял свой туалетный набор и прошел по коридору в ванную. Ленор уже была там. Зеркало запотело, за исключением расчищенного круга в центре, где теперь появилось его собственное лицо, принюхивающееся. Он почувствовал запах ее духов, густой, насыщенный запах тропических цветов, запах, от которого у него разболелась голова, или заставил его осознать, что головная боль у него уже была. Гил побрился, принял душ, вернулся в свою комнату.


“ - Рон в Брайтоне. Что у тебя есть для нас, Рон?”


“Можем мы секунду поговорить о хоккее?”


“Все, что ты захочешь”.


Гил одет: белая рубашка, синий костюм, желтый галстук. У него было пять или шесть желтых галстуков, оставшихся с тех времен, когда они были в. Этот, с узором из крошечных лиловых дисков, был его счастливым галстуком, который он надел в тот день, когда заработал свои самые высокие комиссионные, 3740 долларов, в сети спортивных товаров, которая вскоре после этого обанкротилась. Гил завязывал свой счастливый галстук, когда кто-то постучал в его дверь.


“Он открыт”.


Вошла Ленор, одетая в свое кимоно, то, что доходило ей до половины колен. Головная боль Гила, ограниченная до тех пор узкой щелью за правым глазом, начала распространяться.


“Хороший галстук”, - сказала Ленор.


“Спасибо”.


“Угадай, какая температура”.


Гил выглянул в окно, но не увидел никаких зацепок в кирпичной стене.


“Четырнадцать градусов”, - сказала ему Ленор. “И они призывают к снегу”.


Джилу не было холодно, и снег его не беспокоил.


“Слава Богу, у меня сегодня выходной”, - сказала Ленор. “Я собираюсь провести его в постели”. Кимоно немного распахнулось, открывая большую часть ее ноги. У Ленор были стройные, мускулистые ноги; в старших классах она бегала по легкой атлетике, и в доказательство этого на треснувшем бюро в ее комнате висели трофеи. Теперь она продавала украшения в торговом центре за кольцевой дорогой.


Гил выключил радио, снял пальто с крючка на стене.


Ленор играла с прядью своих волос. “Я бы не возражала против небольшой компании”, - сказала она.


“Приступил к работе”. Джил направился к двери. Ленор отступила в сторону, но не настолько, чтобы он не задел ее бедром.


“Извини”, - сказал он.


“Не стоит”. Ленор прижалась к нему, сильно прижалась своими мягкими грудями, прижимая его к кровати.


У Гила была работа: он мог видеть расписание дня в своей голове, разложенное по аккуратным ячейкам, готовое к тому, чтобы его можно было проверить. Он положил руки ей на плечи, почти оттолкнул ее. Но бедра Ленор сделали движение в форме запятой, словно предвосхищая то, что может произойти в следующую минуту, и аккуратные рамки в его голове рухнули.


Синий костюм, желтый галстук, белая рубашка, кимоно - все это было снято. “Я так сдерживаюсь”, - сказала Ленор, когда они перебрались на кровать, их обнаженные кожи, теплые и мягкие после душа, покрылись мурашками.


Гил тоже был подавлен. Он был внутри нее в считанные мгновения, ее ягодицы были обхвачены его руками.


“Нежный”.


Но что хорошего сделал бы нежный? Не с такой головной болью, не в таком настроении. Его тело взяло верх. Ее рот был у его уха, и он слышал, как она втягивает воздух, слышал каждый нюанс и текстуру звука. Это был примитивный, животный, мир сам по себе. Он пришел.


“Джил?”


Он лежал на ней, коробки перестраивались в его голове.


“Ты не дождался меня?”


Первое: позвони Эвересту. Второе: положите в банк то, что осталось от денег Хейла, оплатите счет за машину и что-нибудь с кредитных карт. Третье: отправляйтесь на рыбалку в синюю воду и приобретите снасти. Четвертое: попробуйте холодный звонок в новом ресторане Great Outdoors на северном побережье. Это оставило бы как раз достаточно времени, чтобы съездить за Ричи в пять.


“Джил?”


“Да?”


“Ты не можешь просто оставить меня вот так”.


“Например, что?”


“Сдерживайся, Джил. Я все еще сдерживаюсь ”.


“Что ты хочешь, чтобы я сделал?”


“Что-нибудь”.


Он сунул туда свою руку.


Ее губы снова были у его уха. “Оближи меня, детка”. Он по-прежнему слышал каждый нюанс и текстуру звука, но теперь это не производило прежнего эффекта. Ей пришлось бы довольствоваться его пальцем. Он двигал его кругами, мысленно надевая свою белую рубашку, синий костюм, желтый галстук, отпирая 325i, отъезжая, набирая номер Everest and Co. по автомобильному телефону.


Ты сел в машину, ты продолжал подключать. Гил говорил себе это несколько раз, пока не был достаточно взвинчен, чтобы позвонить на Эверест. Ему пришлось дважды перепечатать, прежде чем он прошел мимо секретаря вице-президента по закупкам.


“Привет, Чак. Это Жиль Ренар”.


“Что это?”


“Наша встреча восьмого. В половине третьего мне тяжело, Чак. Как проходит утро?”


“Полный бак”.


“Тогда, может быть, ближе к вечеру”.


“Лечу в Чикаго”.


“Есть шанс, что мы могли бы сделать это раньше?”


“Раньше?”


“Днем или двумя раньше. Шестой? Седьмой?”


“Разве мы не проходили через это уже?”


“Я просто подумал, может быть, у вас была отмена или что-то в этом роде, могли бы втиснуть меня”. Черт. Первое правило представителя комиссии: выглядеть и звучать успешно.


“Нет”.


“Как насчет того, чтобы позже на этой неделе?”


“В Чикаго. Разве я этого не говорил?”


“Когда ты возвращаешься?”


“Конец месяца”.


“Конец месяца?”


“Я в Чикаго до двенадцатого. Затем мы проведем две недели на Мауи ”.


Правило второе: переходите в наступление. Гил попытался придумать реплику, которая бы это сделала, и потерпел неудачу.


“Алло?” - сказал вице-президент. “Ты все еще там?”


“Да”.


“Так что же это? Поцарапать тебя на восьмой?”


“Нет”, - сказал Джил. “Я буду там”. Он подумал о реплике. “Приготовь эту чековую книжку”.


“Посмотрим”, - сказал вице-президент и повесил трубку.


Правило третье: игнорируй отказ. Он позвонил Гэррити. “Хорошие новости”, - сказал он. “Эвересту нравятся вещи с Иводзимы. Собираются построить весь свой подход вокруг этого. Дело в том, что они просят несколько недель, чтобы укрепить свои планы. Должен ли я отдать его им?”


“Ты имеешь в виду, что они не собираются делать заказы в этом месяце?”


“Им нужно время, чтобы переоснастить, как я уже сказал”.


Тишина. “Отдай это им”, - сказал наконец Гэррити. “Но лучше бы это было потрясающе, Джил”.


“Что?”


“Я говорю об их порядке”.


“Рассчитывай на это”, - сказал Джил.


“Мы такие”, - сказал Гэррити. “Увидимся девятого”.


“Девятый?” - спросил я.


“Совещание по продажам”.


“Верно”, - сказал Джил. “Мне нужно идти. Я на вызове.”Выглядите и говорите успешно.


Джил остановился в "Бутсе", чтобы выпить по-быстрому, затем вернулся в машину, продолжая подключать. Во-первых, банк. После оплаты автомобиля и выплаты процентов по его карточкам на его текущем счете было 693,20 доллара и три или четыре сотни в кармане. Плюс билеты. Свободно и ясно, большой мальчик, свободно и ясно.


Он увлекся Блууотерской рыбалкой и снастями. Сын владельца был снаружи. Джил показал ему каталог Iwo Jima, чем привел его в восторг. Затем владелец, толстый старик в клетчатой рубашке, вошел из задней комнаты. Он просмотрел каталог, спросил, есть ли у Джила какие-нибудь образцы. Гил протянул ему выжившего.


“Отличная ручка”, - сказал сын владельца.


Владелец несколько раз повертел Survivor в руках, затем посмотрел на Гила. “Это дерьмо, Джил. Ты это знаешь ”.


Джил хотел сказать: “Дерьмо продается”. Особенно, если у него необычная ручка. Но: не спорьте с покупателем. Он убрал Выжившего. “А как насчет обычных вещей?” Его головная боль, которая уменьшилась до клина за правым глазом, теперь снова усилилась.


“Я возьму три дюжины обойм”, - сказал владелец. “И дюжину таких складных ”охотников" с большими подушками".


“Восьмидюймовый?” - спросил я.


“Пять с четвертью. Дюжина шкурок, две коробки перочинных ножей ...


“Красный?”


“Синий. Дюжина ножей для разделки филе и, может быть, две такие птицеловки.


“И что?”


“Этого хватит”.


“Этого хватит?” Март должен был стать важным месяцем. Годом ранее "Блюуотер" заказал в три или четыре раза больше.


“Во всем виновата экономика”, - сказал владелец.


Гил составил заказ. Комиссия: $ 187,63. Он отправил его по факсу из машины, затем остановился в "Бутсе" и проверил оценки за гамбургером и пивом. Рэйберн: 0 в пользу 4,4 тыс.


“Берроуз - мудак”, - сказал Гил.


“Только потому, что он хочет, чтобы они работали за свои деньги?” - Сказал Леон, доставая пинту Гарпуна.


“Подумай головой, Леон. Рэйберн - это инвестиция. Как нефтяная скважина. Нужно защищать свои инвестиции ”.


“Я сегодня дерьмово себя чувствую, ” ответил Леон, “ и я здесь надрываю свою задницу. Никто не сказал: ‘Ты наша нефтяная скважина, Леон. Возьми выходной”.


“Тебя можно заменить. Вот в чем разница”.


“А ты нет?” Сказал Леон, прежде чем вспомнил, что они стоят по разные стороны бара, или заметил выражение лица Гила. “Эй, без обид”. Леон налил еще пинту. “На мне”.


Гил допил, вышел на улицу. Шел снег, как и предсказывала Ленор. Он понял, что ему нужно отлить, не хотел возвращаться внутрь. Он зашел в переулок, написал желтый круг на свежем снегу, добавил по его границам швы в виде полумесяца: бейсбольный мяч. И внутри него осталось достаточно, чтобы все это растопить.


К северу от города снегопад усилился. Джилу потребовался час, чтобы добраться до Great Outdoors, большого, хорошо укомплектованного магазина с водопадом и стеной для скалолазания. Джил ходила вокруг, пока к ней не подошла женщина с бейджиком с именем на пуховом жилете и не спросила: “Могу я вам помочь, сэр?”


Выглядит и звучит успешно. “Я хотел бы увидеть владельца”.


“Владелец?”


“Или менеджер”.


“Могу я спросить, о чем это?”


“Дела”, - сказал Джил. Ничего не говори подчиненным. Это было еще одно правило.


Женщина оглядела его с ног до головы, затем повела в кабинет менеджера, вошла сама, вышла мгновение спустя. “Он увидит тебя”.


Вошел Гил, вытаскивая свою визитку. Первые тридцать секунд были посвящены холодному звонку. Шумиха, шумиха. “Гил Ренар”, - сказал Гил, кладя карточку на стол: "Р. Г. РЕНАР ФАЙН НАЙВЗ". Он улыбнулся уверенной улыбкой. Мужчина за стойкой не взглянул на карточку. Он сидел за компьютером, пальцы застыли над клавишами.


“Ты представитель?”


“Верно. И я не мог не заметить, что в этом большом красивом магазине, посвященном природе, нет ни одного ножа ”. Он открыл свой портфель.


“Через несколько дней у нас их будет куча”, - сказал менеджер.


“Прошу прощения?”


“Корабль пришвартовался в Сан-Франциско прошлой ночью”.


“У тебя есть поставщик?”


“Совершенно верно”. Менеджер назвал японскую компанию, одну из лучших.


Гил улыбнулся своей уверенной улыбкой. “Если вы дадите мне три минуты” - он позаимствовал эту фразу у Фигги - “Я могу доказать вам, что мы конкурентоспособны с ними по качеству и лучше по цене. На самом деле, у нас появился новый...”


“Невозможно", ” сказал менеджер. “Мы подписали эксклюзивный контракт на три года”.


Не было никакой линии, чтобы противостоять этому. “Может быть, я мог бы оставить наш каталог”.


“Просто положи его туда”. Пальцы менеджера порхали по клавишам.


Снаружи снежинки стали жирными, влажными, серебристыми; почти дождь. Гил обошел здание Great Outdoors и помочился на упаковочный ящик. Затем он сел в машину и поехал на юг.


Зазвонил телефон.


“Я смотрю на орден Блюуотера”. Гаррити. “Что, черт возьми, происходит?”


“Он говорит, что это экономика”.


“Я не говорю о размере заказа, хотя это тоже отвратительно. Я говорю о том, почему ты не продвигаешь чертову линию Иводзимы?”


“Я настаиваю на этом. Старик знает свое дело, вот и все ”.


“Что это должно означать?”


“Что это дерьмо, и он это знает”. Он кричал? Женщина в соседнем вагоне наблюдала за ним.


Последовала пауза, прежде чем Гэррити заговорил снова. “Тебе лучше немного подумать, Джил”.


“По поводу чего?”


“Мне не нужно объяснять это по буквам, парень”. Щелчок. Жужжание.


Гил попытался немного подумать. Первая мысль, которая у него возникла, была о том, как Бусико нокаутировал себя на бэкстопе, преследуя поп-фол. Бусико. Камень. Оделл, при всей его силе и мастерстве, не был скалой, как Бусико.


Джил включил радио.


Дно четвертого в Сокстауне. Примо утроился. Ланц нанес удар. Вашингтон добрался до тарелки. Джил набрал номер FANLINE.


“Куда бьет Рэйберн?”


“Линия вентилятора закрыта”, - сказала женщина. “Мы не принимаем звонки до окончания игры”.


“Меня это не волнует. Просто куда он бьет?”


“Я бы не знал”.


Вашингтон вылетел, завершив подачу. Джил внимательно слушал, ожидая объяснений. Ни один не пришел. Он назвал бутсы. Ответил Леон.


“Леон. Это Джил. Включил игру?”


“Джил?”


“Ренар. Ты знаешь.”


“О, да”.


“Где Рейберн отбивает мяч?”


“Что?”


“В таком порядке. Куда он отбивает?”


Гил услышал, как Леон позвал: “Кто-нибудь из вас, ребята, смотрит это?” Пауза. Голоса. “Где Рейберн отбивает мяч?” Еще голоса. Джил напрягся, чтобы расслышать, о чем они говорят. Леон снова включился. “Его нет в составе”.


“Как так получилось?”


“Ты спрашиваешь меня?”


“Я просто имел в виду...”


“Здесь немного занято. Мне нужно идти ”.


Чертова грудная клетка. Чтобы эти раны зажили, потребовалась вечность, и к тому времени ты потерял время. Он мог убить Берроуза.


Джил сменил станцию, попытался вникнуть в музыку, подумать о чем-нибудь другом. Но он не мог. Через некоторое время он позвонил в справочную, узнал номер ложи прессы в Сокстауне. Он ввел его на своем устройстве быстрого набора, затем позвонил.


“Да”, - сказал мужчина на другом конце провода.


Как ее звали? “Драгоценность”, - сказал Джил. “Джуэл Стерн”.


Фоновый шум. Джилу показалось, что он услышал удар биты. Женщина говорила: “... мне безумно скучно”. Затем та же женщина говорила по телефону. “Да?”


“Джуэл Стерн?” Сказал Гил.


“Разговариваю”.


“Что не так с Рейберном?”


“Кто это?”


Гил думал назвать свое имя, но какой в этом был смысл? “Просто поклонник”.


“Послушай, поклонник. Это рабочая ложа для прессы, а не двадцать вопросов ”.


“В чем ваша проблема, леди? Я спрашиваю об одном простом ...”


Джуэл Стерн повесила трубку. “Становлюсь сумасшедшим там”, - сказала она.


Парень из Herald сказал: “Prodigious нет в моей чертовой проверке орфографии”.


“Или в словаре ваших читателей”, - добавила Джуэл, прежде чем произнести это по буквам за него.


К пяти часам снег превратился в дождь. Он намочил волосы Гила, когда он стоял у средней двери арендованного трехэтажного дома на Южном берегу, ожидая, когда кто-нибудь ответит на его стук. Через минуту или две Эллен открыла дверь. Она все еще была в своей офисной одежде, носила новую стрижку, похудела.


“Тебе не обязательно так стучать”, - сказала она. “Я был в сортире”.


“Где Ричи?” - спрашивает я.


“С Тимом”.


“Что ты имеешь в виду - с Тимом?” Тим был парнем. “Я же говорил тебе, что веду его в кино”.


“Пожалуйста, не повышайте голос на публике”.


Гил опустил его. “Что ты имеешь в виду под Тимом?”


“Сегодня вечером отборочные в Младшую лигу. Я не мог до тебя дозвониться ”.


“У них не будет проб в этом”.


“Неправильно. Это в помещении, в средней школе ”.


“Когда это началось?”


“Не спрашивай меня”.


“Почему ты мне не сказал?”


“Пожалуйста, не повышайте голос”.


“Почему ты мне не сказал?”


“Я пытался. Разве я этого уже не говорил?”


“Офис всегда может достать меня. Ты это знаешь ”.


Эллен не ответила. Она уставилась на него, глаза казались маленькими из-за линз ее очков. Он заметил, что у нее были новые красные рамки, такие, которые делают заявление, хотя он и не знал, что это было. Он тоже ничего не сказал, просто вернулся к своей машине и уехал.


Средняя школа была в трех кварталах отсюда. Гил поспешил в спортзал, дождь стекал по его лицу. Мужчина со свистком на шее отбил мяч для игры на грунте мальчику, стоящему в центре корта, с двадцатым номером, приколотым к его груди. Мяч отскочил от перчатки мальчика. Он догнал его и бросил двукратный мяч подростку, стоявшему рядом с мужчиной со свистком. “Вот так”, - сказал человек со свистком. Он бросил мальчику три летающих мяча, два из которых он поймал. “Отличная работа. Ты можешь идти ”. Мальчик убежал, присоединившись к женщине на трибунах. Мужчины на боковой линии что-то писали на своих планшетах.


“Двадцать один”, - сказал человек со свистком. Двадцать один вышел из группы из пятидесяти или шестидесяти детей, ожидавших в дальнем конце площадки.


“Суетись”.


Гил прошел по ближней стороне, не сводя глаз с пронумерованных детей. Он заметил Ричи: двадцать шесть. Он жевал шнурок из сыромятной кожи на своей перчатке. Гил занял место на трибунах.


Тренировка: три приземления, три залета, шесть бросков. Двадцать один промахнулся по всем мячам и неудачно бросил, но двадцать два отразил каждый мяч чисто и у него была сильная рука. Рука Двадцать третьего была еще сильнее, и на этот раз, когда человек со свистком сказал: “Отличная работа”, его тон тоже говорил об этом. В двадцать три был крупным парнем, возможно, не того же возраста, что Ричи.


Гил заметил, как мужчина спустился с трибун и сел рядом с ним. “Привет, Джил”, - сказал он. “Разве они не милые?”


Джил обернулся. Тим.


“Кто?” Сказал Гил.


“Дети. Это лучший возраст ”. Тим протянул руку. “Как у тебя дела?”


Гил пожал руку. “Им ведь не всем девять, не так ли?”


“Так и должно быть”, - сказал Тим. “На очереди десятки, затем одиннадцать и двенадцать. Драфт через пару недель, не то чтобы это имело значение, когда дело касалось Ричи ”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Лишь горстка девяток попадает в мейджоры. Остальные играют в младших возрастных группах. Нет давления.”


Но Ричи был хорош. Джил вспомнил, как они катали теннисный мяч взад-вперед по полу, когда Ричи был еще в подгузниках. “Он будет прямо там”, - сказал Джил.


“Конечно”. Тим открыл файл. Внутри были листы бумаги с пятью или шестью строчками написанных от руки букв "W" в верхней половине и карандашными рисунками вигвамов, ив и зимы внизу. Тим поставил красную галочку на первом листе и написал: “Замечательно!”, подчеркнув букву W, затем перешел к следующему.


“Двадцать шесть”, - позвал человек со свистком. Ричи вышел вперед, жуя свою перчатку.


Суета, подумал Джил.


“Поторапливайся", ” сказал человек со свистком.


Ричи пробежал к центру корта, его правая нога слегка отклонялась в сторону при каждом шаге. “Он всегда так бегает?” Сказал Гил.


“Например, что?” - спросил Тим, отрываясь от своих бумаг.


Человек со свистком нанес удар по первому наземному мячу, прямо в Ричи, но намного сильнее, чем любой из других наземных мячей, которые когда-либо попадали, подумал Джил, и начал вращаться на композитном полу.


Снимай перчатку, снимай перчатку.


Ричи опустил перчатку, но слишком поздно, и мяч пролетел у него между ног.


“Упс”, - сказал Тим.


“Без проблем”, - сказал человек со свистком и ударил Ричи еще раз. Еще раз: сильнее, чем мячи, которыми он бил других детей.


“Снимай перчатку”. На этот раз Гил сказал это вслух, но тихо, он был уверен в этом.


Ричи натянул перчатку немного быстрее, отклоняя мяч в сторону. Он побежал за ним, подбросил его, подхватил, бросил радужный пистолет, который несколько раз подпрыгнул и, наконец, подкатился к ногам подростка.


“Намного лучше”, - сказал Тим.


“Как давно ты знаешь об этом?” Сказал Гил.


“По поводу чего?”


“Это проба”.


“Несколько недель?”


“Ты тренировался с ним?”


“В такую погоду?”


Третий землянин был уже в пути. “Посмотри, как сильно этот засранец бьет по нему”, - сказал Гил негромко и, не намного громче, “Прижми задницу, прижми”. Опустите задницу, и перчатка опустится автоматически. Слышал ли его Ричи? Возможно, нет, но он сделал пас на этот раз, и мяч угодил ему в перчатку.


“Хорошо, двадцать шесть”, - сказал человек со свистком. Ричи бросил мяч, на этот раз немного сильнее, но все равно это был боковой бросок, который и близко не подошел к тому, чтобы попасть в воздух.


“Прыгай как ворона, ради Бога”, - сказал Джил. Но тихо.


Ричи посмотрел на трибуны.


“Поехали”, - сказал человек со свистком и бросил первый мяч на вылет.


Ричи отвернулся от трибун, осознал, что происходит, попытался найти мяч, дико поглядывая на потолок спортзала.


“Подними свою гребаную перчатку”.


“Привет”, - сказал Тим. “Полегче”.


Ричи поднял перчатку, но мяча так и не увидел. Он пролетел по дуге под кричащими баннерами чемпионата по баскетболу, футболу, борьбе и попал ему по голове.


Ричи с криком рухнул на пол спортзала, держась за голову и дергаясь в агонии. Тренеры с планшетами, мужчина со свистком, подросток - все бросились к нему, но Гил добежал первым. Он опустился на колени, положил руку на плечо Ричи, почувствовал его костлявость под пропотевшей рубашкой.


“Ричи, это я. С тобой все в порядке ”.


Ричи продолжал кричать и дергаться.


“С тобой все в порядке. Держи себя в руках”.


Гил оттолкнул руки Ричи в сторону, пощупал его голову: сбоку выросла небольшая шишка. Ничего.


“Давай, сейчас”, - сказал Джил. Он сжал плечо Ричи, не слишком сильно.


Ричи успокоился. “Это твоя вина”, - сказал он так тихо, что Джил едва расслышала. Может быть, ему это показалось.


Джил начал осознавать, что вокруг стоят люди. Он взял Ричи за руку, помог ему подняться. Аплодисменты с трибун.


“Он в порядке?” - спросил человек со свистком.


Гил отвернулся от него. “Ты не волнуйся об этом”, - сказал он. “Ты просто беспокоишься о том, чтобы нанести им справедливый удар по отношению ко всем”. Он увел Ричи с корта.


После второй колы и третьего куска пиццы Ричи приободрился. “Я неплохо справился с этим землянином, не так ли?”


“Да. Не забудь выровнять мяч и пригнуть задницу ”.


“Я сделал”.


“Что ж, это способ сделать это. Даже больше ”.


“Думаешь, у меня получится?”


“Сделать что?”


“Главные герои”.


Гил внимательно посмотрел в глаза своего сына, светло-карие глаза того же оттенка, что и у его матери. Ричи, вероятно, тоже понадобятся очки, возможно, они уже были нужны. Гил все еще искал правильный ответ, когда Ричи сказал: “Папа Тим говорит, что не имеет значения, выступлю я в этом году или нет”.


Это было что-то новенькое, папочка Тим. Гил допил остатки своего пива и сказал: “Он прав”.


Ричи кивнул. Он съел больше пиццы, выпил больше кока-колы. “Форма у майоров лучше. Ты получаешь футболки с пуговицами и своим именем на обороте. Сантехника Rossi самая лучшая. В зеленую полоску.”


Гил заказал еще пива.


“Ты думаешь, они выберут меня?”


“Кто?”


“Водопровод Росси. Это был их тренер, бивший ”граундерс"."


“Трудно предсказать драфт”, - сказал Гил.


“Думаешь, я выйду в первом раунде?”


“Трудно сказать. Как насчет еще одной кока-колы?”


“Мне не положено пить кока-колу”.


“Кто сказал?”


“Мама, папа и Тим”.


“Мисс?” сказал Джил, подзывая официантку. “Еще кока-колы”. Он повернулся к Ричи. “Другие правила, когда ты со своим отцом”.


Ричи пожевал свою соломинку. “Ты видел Джейсона Пеллегрини?”


“Кто он?”


“Двадцатьтри”.


“Я думаю, что да”.


“Он довольно хорош, да?”


“Неплохо. На самом деле я не смотрел.”


“Лучше, чем я?”


“Примерно то же самое. В твоем возрасте все дети примерно одинаковы.”


Ричи бросил на него взгляд. “Каким ты был в моем возрасте?”


Первый выбор. Выбирай первым, каждый чертов раз. На фоне этого числа двадцать три выглядело бы как… нравишься ты. “Примерно то же самое”, - сказал Джил. Он полез в карман, выложил билеты на стол. “Кстати, о мейджорах”, - сказал он.


Ричи поднял их, держа немного ближе к глазам, чем Джил считал нормальным. “День открытия!”


“Разве я тебе не говорил?”


“Да, ты мне говорил. Спасибо. Папа.”


“Заеду за тобой ровно в одиннадцать”.


“Сколько дней до этого?”


Они их сосчитали. Потом они пошли в кино. Что-то о пирате, который тонет во время кораблекрушения и возвращается на карибский курорт в виде призрака. Джил думал, что это комедия, пока пират-призрак не отрубил руку крупье своим кортиком. Кортик не показался Джилу подлинным. Повернувшись, чтобы указать на это Ричи, он увидел, что глаза его сына были прикрыты.


Джил отвез Ричи домой, припарковавшись возле триплекса. Он подумал о том, чтобы обнять Ричи, обнять его на прощание. Затем он задумался, как Ричи это воспримет, и решил, что, возможно, будет лучше, если Ричи сделает первый ход. Ничего не произошло.


Ричи открыл дверцу машины. “Пока”, - сказал он.


“Пока”. Ричи закрыл дверь, начал пересекать узкую лужайку.


Джил опустил стекло. “Ричи?”


Ричи остановился и обернулся. “Да?”


“Когда вы в последний раз были у окулиста?”


“Неужели я был настолько плох?” Ричи зашел в дом.


7


“Ты знаешь, чего ты можешь добиться с помощью весенних тренировок”.


“Что это такое, Джуэл?”


“Возьми в руки свой грязный умишко, Берни. То, что вы можете сделать с весенними тренировками, - это то, что Моби Дик сделал с капитаном Ахавом ”.


“Прошу прощения?”


“Сделай глубокий вдох, Берни. Весенняя тренировка не означает - что было бы хорошим словом?”


“Присесть на корточки?”


“Идеально. Когда мы собираемся научиться? Каждый год одна и та же процедура. Питчеры всегда опережают нападающих - это, безусловно, было правдой этой весной, когда никто из "Сокс" не размахивал битой хорошо, за исключением Примо, который превратился в Лу Герига, как долго мы не знаем, - и все отправляются в Wallyworld и снижают свой гандикап. Конец.”


“Тогда в чем смысл?”


“Это увертюра, Берни”.


“Мне это нравится. И сегодня поднимается занавес?”


“Момент, когда президент Соединенных Штатов бросает свою первую подачу в грязь”.


“Откуда ты знаешь, что он собирается это сделать?”


“Потому что так у него все складывается. Посмотри на первую страницу газеты, Берни. Это не просто защитная обертка для занятий спортом ”.


День открытия, и такая красавица. Снег сошел, температура за шестьдесят, небо голубое. Гил был одет в свой легкий коричневый костюм, голубую рубашку и удачный желтый галстук. Он попал в Mr. Fixit Hardware ровно в девять, сделав повторный заказ на две коробки швейцарских армейских ножей и продав дюжину оставшихся в живых, почти мимоходом; комиссионные составили 59,36 доллара. Затем он зашел в "Бутс", заказал яичницу-болтунью с беконом и разливное. Он достал свой сэмпл Survivor, просто чтобы убедиться, что он действительно что-то продал.


“Что это?” - спросил Леон.


“Будущее американского производства лезвий”.


“Крутая ручка. Сколько стоит?”


“В розницу? Семьдесят, семьдесят пять.”


Леон полез в карман. “Как насчет шестидесяти, для друга?”


“Это мой образец”.


“Семьдесят”.


Джил продал образец за 70 долларов. Он почувствовал внезапную легкость, как будто что-то внутри него освободилось от тяжелого груза. Удача витала в воздухе; такое редкое ощущение, что сначала Джил ошибочно принял его за алкогольный кайф. Он заказал еще одну порцию, маленькую, и изучил спортивные добавки, представленные в день открытия.


В Globe были цветные фотографии всех стартеров, в комплекте с биографией и жизненной статистикой. Рэйберн жил в Сан-Диего со своей женой Валери, бывшей болельщицей Техасского университета, и их сыном Шоном, пяти лет. Он любил гольф, музыку кантри, и, что лучше всего, просто тусоваться со своей семьей.


“Триста двадцать семь дублей”, - сказал Джил.


“Кто?” - спросил Леон.


“Рейберн. Это в среднем больше тридцати в год. Усреднение.” Гил вырвал половину колонки, посвященной Рейберну, и положил ее в карман.


“Где ваши места?” - Спросил Леон.


“Прямо за домашней тарелкой”.


“Помаши в камеру”, - сказал Леон.


Джил забрал Ричи в половине двенадцатого. Эллен ждала у двери в пальто.


“Ты опоздал”.


“Пробки”.


“Как оригинально”.


Ричи выступил вперед, на нем была кепка "Сокс", в руке он держал свою перчатку. “Привет, отбивающий”, - сказал Гил.


“Привет”.


“Когда он вернется к тебе?”


“Трудно сказать точно”.


“Приблизительно”.


“Зависит от продолжительности игры, верно, отбивающий?”


“Да, мам. Что, если это тридцать три подачи, как в матче Рочестер-Потакет в 1981 году?”


Эллен улыбнулась. “Хм, малыш”, - сказала она, взъерошив волосы Ричи. В тот момент, когда она это сказала, Гил поймал себя на том, что ему хочется, чтобы он мог отменить некоторые вещи, слишком много, чтобы сосчитать; чтобы он мог вернуться к какой-нибудь развилке на дороге, которую он даже не видел по пути. Здесь были собраны все необходимые части - Ричи, Эллен, он сам - вместе в прихожей триплекса Эллен и Тима, больше не сформированные в единое целое.


“Самое позднее, шесть”, - сказал Джил.


Эллен одарила его взглядом, которого он давно не видел, не совсем враждебным. Удача витала в воздухе. “Веселись”, - сказала она и поцеловала Ричи на прощание.


Они сели в машину. Гил убедился, что билеты у него в кармане, затем включил JOC. “Я в восторге”, - сказал он. “Как насчет тебя?”


“Что взволновало?”


“Ты знаешь. С нетерпением жду этого. Взволнован. Оптимистичный. Положительный.”


“Насчет игры?” - спросил я.


“День открытия. Сезон. Все.” Джил рассмеялся, просто так, от души.


“Я тоже”, - сказал Ричи. “Думаешь, мы поймаем нечестный мяч?”


“Я не знаю. Чувствуешь себя счастливым?”


Ричи ответил не сразу. Гил взглянул на него. Он покусывал губу. “Я надеюсь на это”, - сказал он. “Сегодня драфт”.


“Черновик?” - спросил я.


“Попаду ли я в мейджоры. Джейсон Пеллегрини сказал, что его отец выберет меня, если я все еще буду доступен ”.


“Будешь ли ты все еще доступен? Звучит заманчиво ”.


“Я тоже так думал”, - сказал Ричи.


“Ты умный мальчик”, - сказал Гил. “Иди в свою маму”.


Он почувствовал на себе взгляд Ричи. “Разве ты не умный?”


“Не-а”, - сказал Гил. Он прибавил громкость. Джуэл Стерн была включена.


“... игроки не могут не нервничать. Я и сам немного нервничаю ”.


“Такой старый профи, как ты?”


“Следи за тем, как ты это говоришь, Норм”.


“Джуэл Стерн, там, на бейсбольной площадке. Мы вернемся ”.


Джил припарковался на ближайшей стоянке к футбольному полю - 15 долларов. Он протянул служащему еще пять. “Оставь его разблокированным”, - сказал он. “И спереди”.


Дежурный нахмурился.


Гил дал ему еще пять. Его расчеты зависели от быстрого бегства.


Служащий кивнул и положил деньги в карман.


Они были на своих местах за час до начала игры. На поле "Сокс" все еще снижали давление. Рэйберн был в клетке. Он перевел две подачи на ближний угол, затем навесил с фланга на средний правый. “Достаточно близко для тебя?” Сказал Гил. Ричи огляделся по сторонам. “Но как мы собираемся ловить нечестные мячи?” Это было правдой: они были за экраном и под сеткой.


“Может быть, вы могли бы взять несколько автографов вместо этого”, - сказал Гил.


“Каким образом?”


Гил указал на ребят, столпившихся вокруг блиндажа "Сокс" со стороны первой базы.


“Я могу спуститься туда?”


“Почему бы и нет?”


Гил купил Ричи программку, дал ему ручку, смотрел, как он пробирается к блиндажу. Игроки начали уходить с поля. Дети ринулись вперед, перевешиваясь через перила, размахивая программками, бейсбольными карточками, клочками бумаги, выкрикивая имена игроков. Ричи попытался протиснуться, был вынужден отступить, тяжело сел на ступеньки.


“Не плачь”, - сказал Гил, но Ричи плакал, Гил мог видеть это даже с того места, где он был, в двух или трех секциях от него. Он поспешил через почти пустые ряды кресел и по проходу к Ричи.


“Перестань плакать”, - сказал он, поднимая Ричи на ноги, снова чувствуя, какой костлявый мальчик; поднять его было легко.


Ричи вытер глаза тыльной стороной ладони. “Я не хочу никаких автографов”.


“Конечно, хочешь”. Гил взял Ричи за руку, протолкался сквозь орущих детей к перилам, таща Ричи за собой.


И там был Рейберн, так близко, что он мог бы дотронуться до него. Он был большим, но не таким большим, как Гил. Его белая домашняя форма сияла на солнце. Рэйберн раздавал автографы; он ни на кого не смотрел и не говорил ни слова, просто быстро писал, в то время как его тело почти незаметно наклонялось к блиндажу, как будто притягиваемое силой тяжести. У него был свежий загар, за исключением бледных полукружий под глазами; но в тот день он не брился, и сбоку от носа у него была угревая сыпь. Джил чувствовал запах кокосового шампуня, которым он пользовался в рекламе, и слабый запах пота, хотя на его лице не было ни капли.


Гил прижал Ричи вперед, к перилам. Ричи стоял там, руки по швам, глаза широко открыты. “Спроси его”, - сказал Джил.


“Автограф”, - сказал Ричи, слово, которое едва было слышно даже Джилу.


Рэйберн подписал чью-то карточку, сделал шаг или два в сторону блиндажа.


“Не такой”, - сказал Гил. “Громче. ‘Могу я взять у вас автограф, пожалуйста?’”


Ричи повысил голос. “Могу я взять у вас автограф, пожалуйста?”


“Мистер Рейберн’. ”


“Мистер Рейберн?”


Рейберн заговорил. “Вот и все”, - сказал он и, не обращая внимания на ручки, карандаши и программки, которыми размахивали у него перед носом, и крики “Пожалуйста!”, начал удаляться.


Гил перегнулся через перила. “Эй, да ладно тебе, Бобби”, - сказал он, возможно, слишком громко. “Подпиши один для ребенка”.


Рейберн остановился на верхней ступеньке. Его глаза встретились с глазами Гила. “По-моему, ты не похож на ребенка, Отбивающий”, - сказал он и нырнул в блиндаж.


Гил почувствовал, как его лицо запылало. Сначала он не осознавал ничего другого. Затем он услышал, как стадион гудит вокруг него. И, наконец, почувствовал влажную маленькую ручку в своей. Он посмотрел вниз.


“Папа?”


“Что это?”


“Почему он такой злой?”


Он отпустил руку Ричи. “Когда ты собираешься повзрослеть?”


Глаза Ричи наполнились слезами.


“Не плачь, ради Христа”, - сказал Джил. “Он должен подготовиться, вот и все”.


“Но на нем все его вещи”.


“Мысленно”.


“Мысленно?”


“Игра на девяносто процентов ментальная. Ты еще не знаешь этого?”


“Тогда я собираюсь вести себя хорошо”, - сказал Ричи. “Я получаю одни пятерки”.


Они купили еду - хот-доги, луковые кольца, кока-колу для Ричи, пиво для Джила - и заняли свои места. Футбольное поле, увешанное флажками, вскоре заполнившееся до отказа, продолжало гудеть. Игроков представили одного за другим. Гвардеец цвета морской пехоты сыграл “Звездно-полосатое знамя”. Затем вышел президент Соединенных Штатов и бросил первый мяч в грязь. Оделл плавно отбил мяч наотмашь, выбежал на площадку и пожал президенту руку. Президент рассмеялся над чем-то, что сказал Оделл, и ушел с поля, махая рукой и улыбаясь, под одобрительные возгласы; и все это время шум на заднем плане не утихал.


Новички выбежали на поле; даже Бойл, подающий, не смог сбавить скорость до шага. Он делал разминку. Оделл сбил последнего Примо, накрыв второго. Судья скомандовал “Играй” голосом, который удивил Джила тем, насколько высоким он был, почти женским. Вмешался отбивающий. Талисман Сокко безумно танцевал на площадке хозяев поля. Жужжание перешло в рев.


Первой подачей был мяч, низко. Гил посмотрел на часы. 1:14. Уже опаздывает. Он еще раз просчитал расчеты: пять минут до машины, пятнадцать минут до Эвереста и компании, пять минут на парковку. Это означало уход не позднее 2:05.


Второй мяч, высоко и внутри.


Затем максимум полчаса с вице-президентом и двадцать пять минут на дорогу и парковку, чтобы вернуться на свое место до 3:30, чтобы успеть на последние две подачи - может быть, даже больше, учитывая то, как они играли в эти дни.


Третий мяч.


“Ты видел этот изгиб?” Сказал Ричи.


“Просто промахнулся”.


“Я действительно мог это видеть”.


Джил не была уверена, что имел в виду Ричи. Он имел в виду свое зрение? Он пристально посмотрел на мальчика сверху вниз.


“Эти сиденья отличные, папа”.


“О”, - сказал Джил. Он попытался обнять Ричи одной рукой. Седовласая женщина на соседнем сиденье улыбнулась им. На ней были жемчуга и бейсболка из Гарварда. День открытия, "красотка" и "Сокс" вернулись.


Первый удар.


Было 1:36, когда Примо повел в счете в первой половине первого тайма. Он выровнял первую подачу над головой игрока второй базы; чистый удар. Но Примо сначала прошел поворот и продолжил движение. Толпа поднялась, Джил и Ричи тоже. Бросок с правого поля был на кону. Примо скользнул головой вперед, потянувшись за сумкой. Облако пыли. В безопасности. Толпа взревела, Джил и Ричи тоже; Ричи даже немного подпрыгнул вверх-вниз. У него была горчица на носу. Гил стер его рукой.


“Не надо”, - сказал Ричи.


Ланц отлетел влево, не опередив бегущего. Рейберн подошел к тарелке. Толпа встала в знак приветствия, Гил тоже, но не Ричи.


“Почему ты хлопаешь?” Сказал Ричи. “Он злой”.


“Я все это объяснил”. Гил остался на ногах, но перестал хлопать. Тем не менее, он подумал: "разочек, Бобби, разочек". Он мог перестать хлопать, но он не мог заставить свой разум перестать думать об этом. Рейберн сделал свой изящный замах и пробил кэтчеру на нечестной территории.


1:47.


В конце подачи Ричи спросил: “Где сувениры?”


“Например, что?”


“Эти маленькие летучие мыши”.


“Там, внизу”.


“Могу я идти? Мама дала мне немного денег ”.


“Забудь об этом”, - сказал Джил. “Ты со мной”.


Он спустился по пандусу, сначала к писсуарам, затем к сувенирному стенду для биты. Они тоже продавали постеры. Гил положил свою руку на руку Оделла, на руку Бойла, на руку Заморы. Кто-то в очереди позади него забеспокоился. Гил купил постер с Бобби Рэйберном. Быстро останавливается, чтобы выпить пива, и возвращается на свое место. Ричи угощался арахисом, предложенным женщиной в бейсболке "Гарвард", а "Сокс" снова отбивали.


“Какой у вас славный мальчик”, - сказала женщина.


“Что случилось?”


“Случилось?” - спросила женщина.


Гил указал в сторону поля, пролив немного пива.


“Быстрый иннинг”, - сказала она. Она протянула пакетик с арахисом Ричи. “Ты оставишь это себе”, - сказала она и повернулась к бриллианту.


“Здесь”, - сказал Джил.


“Спасибо”. Ричи положил биту и плакат на сиденье рядом с собой. Джил проверил время. 1:59.


“Развлекаешься?”


“Да”.


“Мне нужно ненадолго уйти”, - сказал Джил.


“Уйти?”


“Просто сделай несколько звонков. Ты сиди тихо. Ясно?”


“Хорошо”.


“Тебе нужно пописать или что-нибудь еще?”


“Нет”.


“Хорошо”. Он похлопал Ричи по плечу. 2:01. Внизу, на поле, у "Сокс" что-то происходило. Во-первых и во-вторых, никого не выпускать. Бант из мешковины. 2:04. Он мог бы добраться до машины за три минуты или меньше, если бы побежал. Опора на мячи для Примо. 2:08. Ему не требовалось пяти минут на парковку; при необходимости он мог припарковаться дважды. Ланц пошел на полный счет, сфолил со следующей подачи. Сокко воздел свои огромные трехпалые руки к небесам.


“Давай, давай”, - кричал Джил.


Ланц отразил еще три фола, прежде чем нанести удар. Сокко перевернулся и умер на крыше блиндажа. Гил ненавидел талисманы.


2:14. Рейберн вышел из круга на палубе и вошел в ложу отбивающего. Питчер ударил носком по резинке. Рейберн вышел, стряхнул грязь со своих бутс.


“Иисус Христос, поехали”, - крикнул Джил, едва осознавая, что женщина из Гарварда смотрит на него.


Мяч номер один, снаружи.


Рейберн снова вышел. 2:16.


“Внизу спереди, внизу спереди”.


Нанесите первый удар, размахнувшись. Рейберн оглянулся на судью.


“Внизу, впереди”. Гил почувствовал, как кто-то тянет его за куртку, понял, что стоит, сел.


Второй мяч. 2:18. Рейберн снова постучал по своим бутсам.


“Пойдем, пойдем”.


“Внизу, спереди”. Еще один рывок. Гил развернулся, проливая еще больше пива, на этот раз на свою рубашку.


“Убери от меня свои руки”, - сказал он мужчине, сидящему позади него.


“Как я должен это видеть?”


“Просто вежливо попроси”, - сказал Гил, чувствуя вес метателя на своей ноге.


“Я сделал”.


“Впереди вниз, впереди вниз”, - закричал кто-то еще.


Гил услышал, как мяч шлепнулся о кожу, обернулся и увидел, как кэтчер отбрасывает мяч питчеру. Второй удар. 2:19.


Затем последовал мяч, фол, еще один фол. Рейберн вышел.


“Ради всего святого”.


“Внизу, спереди”.


Стадион гудел, все громче и громче, пиво потекло по его рубашке. 2:23. Он посмотрел на цифры на своих часах, и до него дошел их смысл. Внезапно его галстук стал слишком тугим, а сердце учащенно забилось. Он знал значение 2:23: Шевелись, придурок.


Джил протиснулся мимо Ричи, мимо пристального взгляда женщины из Гарварда, в проход. К тому времени, как он добрался до трапа, он уже бежал. Он бежал в темноте под трибунами, ослабив галстук, качаясь, как спринтер. Из толпы поднялся оглушительный рев. Весь стадион содрогнулся. Вибрация поднималась от цементного пола, через подошвы ботинок Джила проникала в его тело.


8


Три удара.


Первое: автостоянка, 2:34. Гил, запыхавшийся, подбежал к билетной кассе, ослабил свой счастливый галстук, чувствуя пивную сырость на ткани. Он проверил, нет ли 325i в первом ряду - разве он не сказал: “Не закрывай его”, - и дал на чай сукиному сыну десять долларов? Но машины там не было. Гил понял это сразу, а затем медленно увидел это снова, просматривая ряд машину за машиной. Его голова наполнилась вопросительным шумом: это была другая партия? Он вышел не через те ворота? Были ли его инструкции какими-то неясными? Затем он заметил это, в самом последнем ряду. Уровень шума в его голове повысился, хотя за пределами его головы город казался необычайно тихим, как будто это был рождественский день; мрачный рождественский день, в котором удача больше не витала в воздухе. Он постучал по стенке билетной кассы, но звуки ударов были слабыми и приглушенными для его слуха, поэтому он постучал сильнее. Служащий, читавший книгу на незнакомом Джил алфавите, удивленно поднял глаза через открытую дверь.


“Сэр?” - сказал он.


Пакистанец или что-то в этом роде, черт возьми. Гил даже не заметил этого раньше. Он не мог собрать предложение из шумных фрагментов, крутящихся в его голове. Все, что сорвалось с его губ, было: “Моя гребаная машина”.


“Сэр?” - сказал служащий, привставая, закрывая книгу, но удерживая свое место на иностранных страницах своим иностранным пальцем.


Тут Джила осенило, что этот маленький ублюдок, вероятно, не понимал по-английски, взял десять баксов, не поняв ни слова из того, что он сказал. Возможно, невинная ошибка, но она все равно вывела его из себя: у него не было времени на ошибки, не было времени на перевод. Он взял служащего за плечо и вытащил его на улицу, возможно, немного грубо. Указывая свободной рукой, Гил сказал: “Это то, что они называют разблокированным там, откуда ты родом, Отбивающий?”


“Но, сэр, ” сказал служащий по-английски с небольшим акцентом, “ это так”.


Гил отпустил. Служащий прошел в заднюю часть стоянки, отпер ворота, которые Джил не заметил, и распахнул их. Затем он сел в 325i, плавно въехал задним ходом в переулок, объехал стоянку и остановился на улице, прямо рядом с Джилом.


Он вышел. Гил сел в машину, захлопнул дверь.


“Вам нужна квитанция?” - спросил служащий.


Почти без акцента, и он говорил на более изысканном английском, чем у Гила. Гил не ответил. Он просто нажал на газ, оглянувшись один раз, чтобы увидеть, как темное и настороженное изображение служащего уменьшается в зеркале заднего вида.


Второе: в туннеле, 2:51. Остановись и уходи.


“Давай, давай”.


И без предупреждения Джилу пришлось отлить, ужасно. Он поерзал на своем сиденье, отстегнул ремень безопасности, огляделся в поисках места, где можно было бы остановиться. Но его нигде не было: даже аварийная полоса была забита. Гил посигналил, совсем как те водители-засранцы, которых он терпеть не мог; и кто-то посигналил в ответ, долго и сильно, перекрывая обычный туннельный шум.


“Давай, давай”.


Вспыхнули длинные ряды стоп-сигналов, окрашивая темноту в красный цвет. Движение остановилось.


2:51.


2:52.


“Иисус, Иисус, Иисус”, - повторял Джил, раскачиваясь взад-вперед. Так поздно; он должен был репетировать свое оправдание, но все, о чем он мог думать, это о нарастающем давлении в мочевом пузыре. Он расстегнул свой ремень. Это немного помогло.


2:53.


2:54.


2:55.


Все еще застрявший глубоко в туннеле, и снова раскачивающийся. Безумно хочется попасть на Эверест и Ко., безумно хочется отлить. “Иисус, Иисус, Иисус”. Гил положил руку ему на промежность, сжал кончик его члена через брюки от костюма. Ошибка. Его мочевой пузырь, или какая-то мышца, или что бы это ни было, внезапно почувствовал, что может просто отпустить, так что ничто не удерживало всю эту мочу, кроме зажатия его руки. В этот момент поток машин рванулся вперед и покатился. Но Гил не мог пошевелиться, пока не переключился на первый, и для этого ему нужна была его рука. Он отпустил, и из него брызнула моча, горячая и неконтролируемая, все еще текла, когда он проскочил через шестерни и выскочил из туннеля на яркий свет, поначалу не чувствуя ничего, кроме тупого облегчения. Но: кожаное сиденье промокло, брюки от костюма промокли, носки представительской длины промокли, в ботинках моча, быстро остывает. Шум в его голове становился все громче.


Третье: за пределами Эвереста и компании, 3:07. Взят каждый метр, ближайшая стоянка в трех кварталах отсюда. Джил развернул машину и резко затормозил возле гидранта на другой стороне улицы. Затем он схватил свой кейс с образцами и побежал: через улицу, вверх по ступенькам, через дверь, в вестибюль. Все лифты в рабочем состоянии. Он взбежал по лестнице, пропитанные мочой брюки прилипли к его холодной коже, пивной галстук развевался, как флаг, через плечо. Три пролета. По устланному ковром, мягко освещенному коридору в приемную вице-президента по закупкам, дверь с грохотом распахивается у стены.


“Чак здесь?”


“Прошу прощения?”


“Чак. Два тридцать.” Джил набрал полные легкие воздуха. “Ничего не мог поделать”.


“Прошу прощения?”


“Опаздываю. Пробки на дорогах...”


У секретарши был немного вздернутый носик. Не Энджи, обычная секретарша Чака, понял Гил, и позволил своим словам затихнуть. Она понюхала воздух. “Ты что?”


“Жиль Ренар. Р. Г. Ренар Прекрасные ножи. У нас с Чаки была встреча в два тридцать, должна быть там по твоему расписанию, но, как я уже сказал ...


Она подняла руку, короткую руку с обкусанными ногтями. “Его здесь нет”.


“Черт”.


“Прошу прощения?”


“Он уже ушел?”


“Это то, что я сказал”.


“Каким рейсом он летит?” Сказал Гил, в его голове формировался запасной план.


“Полет?”


“В Чикаго. Если только он больше не собирается?”


“Он уходит”, - сказала секретарша. “Но не раньше сегодняшнего вечера”.


Гил подошел ближе к ее столу, его запасной план уже пересматривался сам собой. “Тогда, может быть, я мог бы перехватить его где-нибудь, прежде чем он отправится в аэропорт”.


“Я так не думаю”, - сказала секретарша. “Он направляется прямо туда с бейсбольного матча”.


“Откуда?” - спросил я. Теперь он склонился над ее столом, забыв о плане. Его влажные носки соскользнули к лодыжкам. “Откуда, ты сказал?”


Она немного отодвинула свой стул назад. “Игра в мяч. Но он оставил тебе эту записку, ” сказала она, показывая запечатанный конверт.


Он выхватил его у нее из рук, разорвал.


Джил-


Этим утром поставщик выложил мне пару билетов на "Сокс". Не большой фанат, но сегодня День открытия, и почему бы не быть героем для моего ребенка? Пытался до тебя дозвониться. Извините.


Но, вероятно, сейчас самое подходящее время сообщить вам, что в связи с текущим экономическим климатом руководство приняло решение о перенастройке нашей стратегии закупок. Одним из результатов является то, что на данный момент мы не будем продлевать контракт с Renard.


Конечно, всегда интересуюсь новинками, так что оставайтесь на связи. Было приятно иметь с вами дело.


Патрон


Джил дважды прочитал записку. В первый раз шум в голове заставил его упустить некоторые детали. Затем он сжал его в руке и сильно сжал. Секретарша наблюдала за ним, сузив глаза от подозрения. “Он не нарисовал смайлик, не так ли?”


“Что?”


“Предыдущий помощник привил ему привычку ставить смайлик вместо "искренне". Я продолжаю говорить ему, что это не всегда уместно ”.


Гил попытался придумать, что сказать язвительного, но не смог. Все, о чем он мог думать, были мишени для плотного бумажного шарика в его руке: окно Чака, фотография Чака и его семьи на стене, жесткое личико секретарши Чака. Вместо этого он бросил его на ковер, как собачье дерьмо, и вышел.


Вышел. Ирония уже поразила его, но она поразила его снова. Это ударило его в лифте и в вестибюле. И снова, когда он вышел на улицу: он направляется прямо туда с бейсбольного матча. Гил знал об иронии; он ходил в кино. Он чуть не рассмеялся вслух, возможно, так бы и сделал, если бы ему внезапно кое-что не пришло в голову, странная цитата, которую он не мог ни поместить, ни понять: Они убивают нас ради своего спорта. Не понимал: но знал, что только идиот будет смеяться.


Они убивают нас ради своего развлечения: он мог бы отправить это Гаррити по факсу в качестве объяснения. Гил, стоя на тротуаре перед "Эверестом и компанией", только начал думать о том, как он справится с Гэррити, когда заметил эвакуатор на другой стороне улицы. Он уже зацепил машину, и, пока он наблюдал, она рывком оторвала переднюю часть от тротуара. 325i, точно такой же, как у него. Это была первая мысль Джила.


Затем он помчался через улицу, срывая с себя галстук.


“Это моя машина”, - крикнул он водителю эвакуатора через поднятое окно кабины. Водитель, надев наушники, не слышал. Гил сильно постучал в его дверь. Водитель повернулся, пораженный, сдернул наушники.


“Это моя машина”.


Водитель локтем выбил дверной замок. Окно приоткрылось на пару дюймов. “Вы можете забрать его в the pound”, - сказал он, закрывая окно и надевая наушники обратно.


“К черту это”. Гил схватился за ручку водительской двери, боролся с ней. Эвакуатор начал движение. Гил держался, бежал рядом, выкрикивая непрошеные слова через окно водителя, пока бампер припаркованной машины не задел его левое колено. Он упал, ослабил хватку, поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как 325i проезжает мимо на двух колесах, как прикованный заключенный, и услышать, как внутри жужжит его телефон.


Гил поднялся на ноги. Брюки от костюма разорваны на колене, кровь просачивается сквозь полибленую ткань. У него во рту тоже была кровь. Он выплюнул это, а может быть, и зуб заодно. Мимо проносились машины. Казалось, никто его не замечал. Всем было насрать. Ну, он уже знал это, верно? Подъехало такси. Гил поднял руку, и она остановилась, доказывая, что он не был невидимым.


“Куда идешь?”


“Фунт стерлингов”.


“Собачий приют?”


“Ради бога, машина разбита”. Когда такси отъехало, Гил увидел свой счастливый галстук, свернувшийся калачиком в канаве. Он открыл окно и выплюнул еще крови.


Поездка за двенадцать долларов. В автосервисе он заплатил 50 долларов за парковку у гидранта, 90 долларов за буксировку и 25 долларов за хранение в течение одного дня, хотя машина не простояла там и двадцати минут.


Гил открыл его, забрался внутрь. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Приятный запах кожи и воска исчез. В машине пахло мочой.


Гил увидел свое лицо в зеркале, исцарапанное и жесткое. Он ухмыльнулся. Один из его нижних зубов был отколот. Он провел языком по шероховатому краю и подумал о зазубренных лезвиях, вонзающихся глубоко. Он выглядел и звучал ли успешно? Переходишь в наступление? Игнорируя отказ? Он прокрутил в уме правила успешного комиссионного продавца в поисках какой-нибудь зацепки. Никаких подсказок; он просто знал, что хочет принять душ. Сначала душ, потом выпить.


“Чего ты ждешь, приятель?”


Гил повернул ключ. Его взгляд упал на часы на приборной панели: 4:27.


4:27. В этот момент он вспомнил Ричи.


Он сорвался на шутливое радио. Голос сказал: “Мы скоро вернемся с подведением итогов и всеми результатами со всей лиги”.


Гил нажал на газ. Он пронесся через ворота автостоянки, свернул за угол, что-то подрезав, он не знал, что; только для того, чтобы через полквартала затормозить в длинной очереди в час пик. Зазвонил телефон. Он схватил его.


“Ричи?”


Но это был не Ричи. “Пытался до тебя дозвониться”. Гэррити. “Как все прошло?”


“Как что прошло?”


“Эверест. Что еще? Что-то не так?”


“Неправильно?”


“У тебя забавный голос”.


“Все в порядке”, - сказал Джил. Его язык нашел зазубренный край зуба и сильно потер.


“Что это значит, в долларах и центах?”


“Не могу сейчас вдаваться в подробности. Я на вызове ”.


Пауза. “Тогда увидимся завтра”.


“Завтра?”


“Вторая среда”.


“Конференция по продажам?”


“У тебя получилось, парень”.


Тучи надвигались с севера, становились тяжелее, опускались на здания в центре города. В дороге, где должны были рождаться лучшие идеи, Джил ждал одну - о Ричи, о конференции по продажам, о его зубе, о чем угодно. Ни один не пришел. Он услышал, как что-то скребется под машиной, сжал руль, пока его руки не свело судорогой. Он добрался до стадиона только в 5:18.


Гил выскочил из машины, побежал к ближайшим воротам. Он был заперт. За цепью неосвещенные пандусы изгибались, уходя в тень. Вокруг никого не было.


“Привет!” Звонил Джил. “Привет!”


С другой стороны появился пожилой мужчина с жилистым лицом в красном блейзере.


“Да?” - сказал он.


“Мой мальчик там, внутри”.


“Что?”


“Я должен был встретиться с ним. Он так и не вышел ”.


“Ни за что”, - сказал старик. “Мы проводим зачистку. Там никого нет ”.


Гил огляделся, увидел несколько человек на улице, но детей не было. “Тогда где он?” Вопрос эхом разнесся по бетонному пространству под трибунами, и Гил понял, что кричал. Он понизил голос. “Впусти меня”.


Старик исчез. Он вернулся через несколько минут. “Проверил систему безопасности. Никаких потерянных детей. Вы, должно быть, разминулись с ним в давке ”.


Голос Джила снова повысился. “Он там, внутри”.


Мужчина ушел, вернулся со вторым мужчиной, намного моложе, в костюме и с властным видом. “В чем проблема?”


Гил объяснил.


“Впусти его”, - сказал мужчина в костюме.


“Но здесь нет никакого ребенка”, - сказал старик.


“Он увидит это сам”.


Старик отпер ворота. Гил вошел, прошел с ними по рампе и вышел на трибуны. Все места пусты. Фанаты, игроки, гвардия цвета морской пехоты, президент Соединенных Штатов, даже флаг в день открытия - все исчезло. Он спустился в секцию BB, места 3 и 4, точно такие же, на случай, если Ричи оставил записку. У него его не было, а если и было, то его унесли вместе с попкорном, пивными стаканчиками, карточками результатов, обертками от мороженого.


“Ричи”, - позвал Джил, вдоль линии левого поля, в центр, вдоль линии правого поля. “Ричи, Ричи”. Стадион погрузился в тишину. От первых капель дождя брезент на приусадебном участке задрожал тут и там. Гил обернулся и обнаружил, что двое мужчин наблюдают за ним с дорожки наверху. Он поднимался по ступенькам, всю дорогу чувствуя на себе их взгляды.


“Может быть, он в банке”, - сказал Гил.


“Мы проводим зачистку”, - ответил мужчина в костюме. “Разве ты не сказал ему?”


“Конечно, я сказал ему”, - сказал самый старший мужчина. “Ты думаешь, я не знаю свою работу после пятидесяти шести лет?”


Джил просто стоял там. Мужчина в костюме опустил взгляд на порванную штанину Джила. “Значит, это все?” - сказал он.


Гил ничего не сказал. Старик сказал: “Вот и все”, обращаясь к нему.


Мужчина в костюме сказал: “Тогда проводи этого джентльмена”.


Старик проводил Гила до ворот. Его настроение улучшилось, когда он открыл его. “Не о чем беспокоиться”, - сказал он.


“О чем, черт возьми, ты говоришь?”


“Ты знаешь - встревоженный”, - сказал старик. “Такое случается постоянно. Вероятно, пошел домой один ”.


Знал бы Ричи, как это сделать? Гил не был уверен.


“Или он ждет в закусочной с бургерами”, - сказал старик, запирая ворота.


Это была мысль. Джил быстро вышла на улицу, не оглядываясь. Большой джип вильнул, чтобы объехать его. Джил мельком увидела Бобби Рейберна за рулем, смеющегося в автомобильный телефон.


Джил перепробовал все рестораны и кофейни в радиусе трех кварталов от бейсбольного стадиона. Он описал Ричи продавцу хот-догов, уличному полицейскому и женщине, которая, возможно, была проституткой. Затем он сел в свою машину и поехал туда-сюда по улицам вокруг стадиона. Наступила ночь. Наверное, пошел домой один. Джил повернулась в сторону скоростной автомагистрали и дома Эллен. Что-то, тащившееся под машиной, всю дорогу царапало асфальт.


К тому времени, как Джил подъехал к триплексу South Shore, шел сильный дождь. Свет, сияющий над входной дверью, никаких встревоженных лиц, выглядывающих из окон: Джил не увидел ничего необычного, кроме большого Мерседеса, припаркованного за машиной Эллен на подъездной дорожке.


Он постучал в дверь. Шаги. Дверь открылась. Тим.


Гил выпалил это. “У тебя есть Ричи?”


Тим облизнул губы. “Эллен?” он позвонил.


Появилась Эллен. Ее щеки вспыхнули при виде него. Это означало, что у нее был Ричи - слава Богу, сказал себе Гил, он действительно благодарил Бога, - но он все равно спросил.


“Ричи здесь?”


“А тебе какое до этого дело?”


“Не начинай”.


“Не начинай. Или ты думаешь, что ты пострадавшая сторона? Это было бы как раз в твоем стиле - жалеть себя ”.


“Где он?”


“Благополучно спит в своей постели, не благодаря тебе”.


“Я могу объяснить, Эллен”.


“Никто не хочет это слышать”.


“Ричи будет”.


“Что заставляет тебя так думать?”


“В любом случае, я в долгу перед ним”.


“Никто не смог бы вернуть то, что ты должен. И я сказал, что он спал ”.


“Не рановато ли это?”


“Не для измученного девятилетнего мальчика. Физически и эмоционально истощен ”.


“Тогда я просто подойду и взгляну на него”.


“Ты этого не сделаешь”, - сказала Эллен.


“Он мой сын”.


“Это еще предстоит выяснить”.


“Что ты хочешь этим сказать?” Ответа нет. Гил вышел в холл. Тим действительно попытался заблокировать его? Джил прошла мимо него, прошла мимо Эллен тоже.


“Прекрати”, - сказала Эллен.


Она действительно схватила его за руку, впилась ногтями в его куртку? Это была совсем не она. Что происходило? Он стряхнул ее с себя, продолжая идти к лестнице. Когда он проходил мимо входа в гостиную, женщина сказала: “Это он”.


Он заглянул внутрь и увидел пожилую пару, сидящую на диване с чашками и блюдцами на коленях. Джил узнал женщину: на ней все еще была ее гарвардская кепка.


“Одну минуту”, - сказал мужчина, вставая. Он был высок, широкоплеч, хорошо, но скромно одет: воплощение всех этих дерьмовых достоинств янки. “Я не верю, что Эллен хочет видеть тебя в своем доме”.


“Я не верю, что это имеет какое-либо отношение к тебе”. Джил повернулся к мужчине.


Эллен снова схватила его за руку, но на этот раз она не использовала ногти. “Что с тобой не так? Вы должны быть на коленях, чтобы поблагодарить этих людей ”.


“В этом нет необходимости”, - сказал мужчина.


“Напротив, судья”, - сказал Тим. “Кто знает, что могло случиться с Ричи?”


Гил отвернулся от Тима. На лице Тима была улыбка, которую Джил никогда раньше не видел, и она ему совсем не понравилась. Гил толкнул его к стене. “Больше ни слова”, - сказал он. Затем он поднялся по лестнице.


На втором этаже было две спальни. Первый, когда-то принадлежавший ему и Эллен, теперь Эллен одна, или Эллен и Тиму, кого это волновало? Второй, принадлежащий Ричи. Дверь была приоткрыта на несколько дюймов, как нравилось Ричи, или, по крайней мере, так ему нравилось, когда они все еще были вместе; и внутри комнаты было темно. Джил зашел внутрь. Луч света из прихожей упал на кровать. Ричи лежал лицом к стене.


“Ричи?”


Ответа нет.


“Извини, приятель, если ты меня слышишь. Я облажался, по-крупному ”.


Ответа нет. У Гила было сильное желание положить руку на плечо Ричи или взъерошить его волосы, что-нибудь. Но он мог разбудить его, если Ричи действительно спал, мог даже напугать его. Джил съежился от этой второй мысли.


“Ричи?”


Ответа нет.


“Я...”


Джил молча стоял в комнате Ричи. Он мог слышать дыхание мальчика, легкое и ровное; тот крепко спал. Над ним с плаката улыбался Бобби Рэйберн, бита легко покоилась у него на плече.


Гил хотел чего-то очень простого: лечь на эту кровать и заснуть рядом со своим сыном. Невозможное. Он поблагодарил Бога за безопасность Ричи. Гил никогда раньше не обращался к Богу, но теперь, когда лед был сломан, он произнес небольшую молитву или просьбу.


“Дай мне руку с хлыстом”, - сказал он.


Ричи застонал во сне.


Внезапно Гил задумался, попал ли Ричи в "мейджорз".


“Ричи?”


Ответа нет.


“Ты что-нибудь слышал от тренера?”


Ричи снова застонал.


9


Офтальмологом был пожилой еврей с одним из этих кулонов в форме греческой буквы "пи". Они сидели в темном и тихом смотровом кабинете, офтальмолог вставлял новые линзы в аппарат для обработки линз, Бобби Рейберн всматривался в них и сообщал о том, что он увидел в освещенном квадрате на дальней стене.


“E, W, N, T, R, F.”


Щелчок. “А строка, которая начинается на ”Л"?"


“L, P, Z, Y, O, A.”


Щелчок. “Возможно, тот, что внизу?”


“U, B, D, F, C, R.”


Щелчок. “Лучше или хуже?”


“Хуже”.


Щелчок. “Лучше или хуже?”


“Лучше”.


Щелчок. “Лучше или хуже?”


“Примерно то же самое”.


У офтальмолога были ярко-голубые глаза. Они подошли ближе, заглянули сквозь зрачки глаз Бобби в их глубину. Из правой ноздри старика выбился длинный черный волос. Он отодвинул свой стул, включил настольную лампу, что-то написал в таблице. Бобби наблюдал за ручкой, покачивающейся в круге света, затем осмотрел другие источники света в комнате - буквы на стене, свой Rolex.


“Итак, док, нужны ли мне очки?”


“Очки?” - спросил я. Офтальмолог перестал писать. “Только для того, чтобы сделать заявление о моде. Ваше видение идеально. Более чем идеально - двадцать на пятнадцать в правый глаз и еще лучше в левый. Еще лучше. Почти двадцать десять. Такую остроту я нахожу только у детей, и то редко. Очки? Вы могли бы квалифицироваться как астронавт, или пилот реактивного самолета, или что-то в этом роде, мистер... ” Он сверился с таблицей. “-Рейберн”.


“С моими глазами все в порядке?”


Офтальмолог поджал губы. “Совсем наоборот. Это то, что я пытаюсь тебе сказать.” Он отодвинул аппарат с линзами в сторону, указал на стену. “Прочтите, пожалуйста, эту итоговую строку”.


“D, Y, X, C, N, R.”


“Ты видишь? Вы первый пациент, который был у меня здесь с января, который смог это сделать, и он был ребенком, а не десятилетним. Вы были благословлены, мистер...” Еще один взгляд на таблицу. “-Рейберн”.


“Тогда почему я вижу не так хорошо, как раньше?”


“Что заставляет тебя думать, что ты видишь не так хорошо, как раньше?”


Бобби не хотел вдаваться в подробности. Парень не знал, кто он такой и чем занимается, вероятно, был одним из тех людей, которые ничего не знали о бейсболе, даже об основах, таких как мячи и удары. Бобби это в каком-то смысле понравилось, но это слишком усложняло процесс. “Я не знаю”, - сказал он.


Офтальмолог слегка улыбнулся. Бобби не понравилась эта улыбка; он видел похожие на лицах спортивных журналистов. “С оптической точки зрения практически невозможно, чтобы вы когда-либо видели заметно лучше, чем видите сейчас”, - сказал офтальмолог. “Ты меня понимаешь?”


“Да”, - сказал Бобби, хотя не был уверен, что это так.


“Вы так близки к теоретическому верхнему пределу, полярной противоположности слепоты, если хотите”, - продолжил офтальмолог. “С другой стороны, как вы интерпретируете визуальные данные, это другой вопрос”.


“Что это должно означать?”


Улыбка офтальмолога погасла. “Это означает, что ваше физическое оснащение в порядке. Другие факторы могут влиять на то, как вы видите физический мир, или думаете, что вы его видите.”


“Какие еще факторы?”


“Недостаток сна. Злоупотребление алкоголем. Злоупотребление наркотиками ”.


Бобби покачал головой в ответ на каждый из них. “Что еще?”


“Стресс”.


“Нравится?”


“Что вызывает стресс?”


Бобби кивнул.


“Все обычные проблемы. Денежные заботы, любовные заботы, заботы о работе, болезнь в семье, смерть кого-то близкого. И иногда хорошие вещи тоже вызывают стресс ”. Ярко-голубые глаза снова заглянули вглубь Бобби, исследуя на этот раз за пределы сетчатки. “У тебя был период стресса в последнее время?” Длинные волосы в ноздрях трепетали, как усики.


“Что вы имеете в виду под хорошими вещами?”


“Повышение по службе. Рождение ребенка. Выигрыш в лотерею. Любые большие перемены вызывают стресс ”.


“Я действительно подписал новый контракт”, - сказал Бобби.


“Когда это было?”


“В прошлом месяце”.


“Ну, тогда.”


“Итак, когда я начну видеть лучше?”


Офтальмолог рассмеялся, хотя Бобби не понял, что было смешного. Он снова посмотрел на буквы в нижней строке, легко прочитал их. Но они просто сидели там, на стене, неподвижно. Что, если бы они внезапно развернулись и быстро приближались к нему? Смог бы он тогда их опознать? И как скоро?


“Их легко читать, когда они не двигаются”, - сказал Бобби.


“Не двигается?” Офтальмолог потрогал свой маленький кулон с цифрой пи.


Бобби подумал о своем четырехлистном клевере, затерянном в центре поля. “Не бери в голову”.


Офтальмолог положил свою руку, легкую и костлявую, на колено Бобби. “Возможно, попробуй расслабиться”, - сказал он.


“Расслабиться?”


“Ты мог бы подумать о том, чтобы взять небольшой отпуск на работе, например”.


“У меня была целая зима отпуска”, - сказал Бобби.


Офтальмолог убрал его руку. Еврейский парень, но не такой, как Уолд с его стрижками за 100 долларов и его ртом; больше похож на одного из тех ученых в фильмах, в кепке и перчатках, которые оставляли пальцы свободными для написания в неотапливаемых кабинетах.


“Вы когда-нибудь обращались к психотерапевту, мистер Рейберн?”


“Каждый день”.


“Каждый день?”


“Конечно”, - сказал Бобби; из-за ребристости. “Физиотерапевт”.


Старик моргнул своими голубыми глазами. “Я имел в виду психологический аспект”.


“Ты говоришь о психиатре?”


“Не обязательно”.


Но что-то вроде психиатра. Об этом не может быть и речи.


И тут он вспомнил вопрос радиорепортера: "Чувствуете ли вы какое-то особое давление из-за большого контракта?"


“Я так понимаю, безопасность - одно из ваших главных соображений”, - говорил агент по недвижимости, когда Бобби вошел в освещенный потолком вестибюль, его шаги стучали по терракоте, эхом разносясь по пустому дому.


Они повернулись к нему, Вэл с выражением на лице, которое говорило: "Ты опоздал", агент по недвижимости, спешащий вперед с протянутой рукой: “Мистер Рейберн?” Это означало, что, как и офтальмолог, он тоже не был фанатом: фанаты называли его Бобби. “Рад познакомиться с вами”.


Они пожали друг другу руки. Агент по недвижимости был такого же роста, как Бобби, но гораздо худее; на нем был такой же струящийся двубортный костюм, который всегда носил Уолд, только выглядел в нем хорошо. Он назвал свое имя, которое Бобби не расслышал, и сказал: “Просто в восторге”.


В восторге. О, Боже, подумал Бобби.


Вэл прочитал его реакцию, он мог сказать по ее тону, когда она сказала: “Роджер просто описывал здешнюю систему безопасности”.


“Естественно, по последнему слову техники”, - сказал агент по недвижимости. “У продавца была важная коллекция произведений латиноамериканского искусства. Прямо здесь раньше висела прекрасная Ривера”. Он указал на глухую стену напротив двери, пустую, если не считать маленького видеоэкрана рядом с выключателем света. На нем мигало сообщение. Роджер, проследив за взглядом Бобби, сказал: “Это всего лишь внутренняя часть системы. Вся сеть подключена к полицейскому участку, пожарной станции и главному управлению охранной компании ”. Роджер подошел к экрану. Бобби своими глазами мог прочитать это со своего места: “Движение в фойе. Движение в фойе.”


Они совершили экскурсию по дому. Увидел кухню с терракотовым полом, гранитными столешницами, витражными окнами в отсеке для завтрака. “Из старой церкви недалеко от Сиенны”, - сказал Роджер. Затем гостиная с огромным камином из полевого камня и окнами высотой в два этажа. И крытый бассейн с висящей над ним люстрой. Главная спальня с еще одним огромным камином, гардеробной, такой же большой, как их спальня в Калифорнии, балконом с видом на террасу, открытый бассейн и широкую лужайку, спускающуюся к морю в двухстах футах от отеля.


“Чуть не забыл”, - сказал Роджер, поворачивая ручку на стене. Дом наполнился музыкой, глубокой, богатой, полностью классической, но так, как будто оркестр был повсюду вокруг них. “Замечательно, не так ли?” Сказал Роджер.


“Да”, - сказал Вэл.


Бобби открыл дверь.


“Половина туалета”, - сказал Роджер. “Еще семь, не считая комнаты для прислуги”.


Бобби вошел, закрыл дверь. Музыка следовала за ним: струнные, деревянные духовые, медные, наполняя все вокруг него. Он занял свою позицию в зеркале, взмахнул невидимой битой. День открытия: один на четверых. Выскочил на грязной площадке, дважды ударил кулаком; и большой шлем во втором. Бум. Полная удача - он вообще не видел подачи, просто провел битой по плоскости на уровне пояса. Мяч попал в него по винтам. Полная удача, но знал только Бобби. Он открыл золотой кран, наблюдая, как вода закручивается в раковине из голубого мрамора. Он ясно видел все: серебристо-черные вкрапления в мраморе, меняющиеся цвета, пульсирующие в бегущей воде. Но видел ли он это с той ясностью, с какой смотрят на книжный журнальный столик? Он не знал. Расслабься, это был ключ. Он сосредоточился на различных частях своего тела: плечах, верхней части спины, шее, бедрах. Он думал, что чувствует себя расслабленным, даже в груди, над грудной клеткой. Единственное, в чем он не был спокоен, так это в том, что не видел мяча.


Бобби плеснул водой себе в лицо, вышел. Парень из отдела недвижимости разговаривал по сотовому телефону; Вэл поправляла помаду, придавая губам ту забавную форму, которую делают женщины.


“Я тебе кое-что покажу”, - сказала она.


Он последовал за ней по коридору в другую комнату, пустую, если не считать космической станции в углу, достаточно большой, чтобы в ней мог играть ребенок. “У них были внуки”, - сказала Вэл.


“Кто?”


“Владельцы”.


“Как получилось, что они продаются?”


“Погиб в авиакатастрофе”, - сказала Вэл.


Бобби это не понравилось.


“Частный самолет”, - добавила Вэл. “Я думаю, на лыжной прогулке”.


“Какая это имеет значение?”


“Что производит?”


“Был ли это частный самолет или нет”.


“Давай не будем ссориться, Бобби”.


Бобби подошел к космической станции, сел за панель управления, нажал кнопку. На экране появились слова: “Добро пожаловать на станцию Сатурн США 2, вращающуюся вокруг Титана на высоте пятидесяти миль, скорость 1200 миль в час, расстояние от земли 887,9 миллиона миль, температура снаружи минус 270,4 градуса по Цельсию, все системы работают. Ожидаю дальнейших инструкций ”.


Ты мог бы квалифицироваться как астронавт. Это был знак? Бобби сказал: “Тебе нравится это место?”


“Мне это нравится”.


Болельщица из Лаббока, и теперь ей нравилось такое место, как это. Бобби искал в ней признаки чирлидерши. У нее все еще было великолепное тело, светлые волосы, только больше не уложенные в пучок; она их подстригла в стиле женщины-юриста или что-то в этом роде, хотя она ни дня не работала с тех пор, как они поженились. Бобби это не волновало. Почему она должна работать? Она не сработала, но начинало казаться, что сработала; и чирлидерша ушла.


“А ты нет?” Сказала Вэл.


“Разве я не что?”


“Мне это нравится”.


“Это?” - спросил Бобби. “Это не я”.


“Почему бы и нет?”


“Или ты тоже, Вэл”.


“Валери. И не говори мне, кто я, а кто нет ”.


Парень из отдела недвижимости ворвался в комнату. “А, ” сказал он, “ комната Шона”.


Бобби встал из-за пульта космической станции. Этот засранец уже знал о Шоне, его имени и всем остальном. На экране вспыхнуло: “Неопознанный объект, приближающийся со скоростью 87 градусов, 41 минута. Приблизительно скорость 16 000 миль в час, приблизительно расстояние 8 000 миль. Ожидаю дальнейших инструкций ”. У них было полчаса, подумал Бобби.


“Хотите посетить подвал, мистер Рейберн? Осмотреть все механизмы?”


Бобби покачал головой.


“По последнему слову техники”, - добавил парень из отдела недвижимости.


“Я уверена, что все в порядке, Роджер”, - сказала Вэл. “Хотя я был бы не прочь взглянуть на открытый бассейн”.


“Конечно”.


Он вывел их на задний двор. Лужайка для гольфа, каменное барбекю, домик для переодевания, бассейн.


“Двадцать пять метров”, - сказал Роджер. “По...” - Он сверился с записной книжкой в кожаном переплете. “Пятнадцать. С подогревом, конечно.”


“Это не огорожено”, - сказала Вэл.


“В этом нет необходимости, поскольку таковым является вся собственность”, - ответил Роджер, быстро добавив: “Но я уверен, что можно было бы спроектировать что-нибудь подходящее, если ты думаешь о Шоне”.


Бассейн был пуст. На дне лежала бейсбольная бита. Бобби подошел к мелководью, спустился по лестнице, пересек дно бассейна, поднял его. Роджер, глядя на него сверху вниз, рассмеялся и сказал: “У Бусмана каникулы?”


“Что?”


Роджер перестал смеяться. Бобби выбрался из бассейна, неся биту для игры в мяч. Он увидел, как открылась задняя дверь дома и вышел Уолд, быстро пересекая лужайку.


Вальд протянул ему "Геральд". “Хороший тычок вчера”. На последней странице был полный снимок Бобби, раскачивающегося на каблуках; потеряв равновесие, он мог сказать это только по фотографии. Ужасно. Заголовок гласил: “Рэйберн сжигает птиц”.


Роджер, читавший через плечо Бобби, сказал: “Вау, разве это не нечто?”


Вальд огляделся по сторонам. “Что все это значит?” - спросил он.


“Мы просто смотрим”, - сказал ему Бобби.


“Нравится, Чаз?” - спросила Вэл.


“Сколько стоит?” Уолд сказал.


“Владельцы просят один и шесть десятых”, - сказал Роджер. “Это включает в себя бытовую технику, все встроенные модули, безопасность, звук, ...”


“Это не то, о чем я спрашивал, - перебил Уолд, - это то, о чем просят они. Я спросил, сколько.”


Роджер моргнул.


“Кто эти владельцы?” Уолд сказал.


“Они погибли в авиакатастрофе частного самолета”, - сказала ему Вэл.


“Только по приглашению?” Уолд сказал.


Вэл рассмеялась. Это удивило Бобби. Уолд повернулся к Роджеру. “Значит, это распродажа недвижимости”.


“Что-то вроде этого”. Роджер расстегнул одну из пуговиц на манжете своего двубортного пиджака, застегнул ее снова.


“Что-то вроде этого”. Уолд посмотрел на Бобби и Вэл, стоящих у края пустого бассейна. “Ну? Тебе это нравится?”


“Я верю”, - сказала Вэл.


“Нам нужно было бы поговорить”, - сказал Бобби.


“Так говори”.


Бобби и Вэл спустились к морю. Лужайка резко шла под уклон, затем выровнялась до самого пляжа, плоская, как поле для игры в мяч. Было серо под серым небом. Красный парус рассекал воду вдалеке, как акулий плавник. “Почему бы и нет?” Сказала Вэл. “Мы должны где-то жить. Если только ты не хочешь, чтобы я остался в Калифорнии. Я и Шон.”


“Зачем мне этого хотеть? Я только что подписал здесь трехлетний контракт, ради всего святого ”.


Вэл не ответил. Она и Шон? Бобби попытался представить лицо Шона; единственное лицо, которое появилось, принадлежало другому Шону, желтому и нарисованному на больничной подушке. Это было плохо.


Она наблюдала за ним. “Тебе это нравится?” Сказал Бобби.


“А ты нет?”


Бобби пожал плечами. “Разве это не немного… слишком много?”


“Из-за денег?”


“То место”.


“Слишком много в каком смысле?”


Бобби не мог выразить это словами.


“Это в лучшем вкусе, Бобби”, - сказала Вэл. “Так сильно… тоньше, чем в Калифорнии”.


“Тоньше?”


“Ты знаешь, что я имею в виду. Роджер говорит, что Architectural Digest опубликовал статью об этом несколько лет назад.”


“Кто они такие?”


Вэл вздохнула.


Бобби посмотрел на бассейн. Уолд и Роджер оба все еще стояли там, разговаривая по сотовым телефонам.


“Почему бы и нет?” Снова сказала Вэл.


Почему бы и нет? У Бобби не было ответа. Кроме того, там была бита для надувного мяча: хороший знак.


“Хорошо”, - сказал Бобби. Вэл наклонилась через разделявшее их пространство, поцеловала его в щеку. Бобби подумал о своей тете Грете. Она тоже была болельщицей, вспомнил он.


Они вернулись к бассейну. Уолд и Роджер попрощались со своими телефонами и убрали их в карманы.


“Думаю, нам это нравится”, - сказал Бобби.


Вальд кивнул. “Выкладывай”, - сказал он Роджеру.


“Разлить это?”


“Число”.


“Как я уже упоминал, они просят ...”


Уолд поднял руку. “У нас нет времени на всю эту чушь. Бобби должен быть в больнице меньше чем через час. Что они возьмут, абсолютную нижнюю цифру?”


Роджер провел рукой по своим красиво подстриженным волосам. “Я не могу сказать с какой-либо точностью. Я имею в виду, это не мой ...”


“Прекрати это. Ты в бизнесе. Каково твое лучшее предположение?”


“Один, три”.


“Мы пойдем в девять с четвертью. Точка. Finito.”


“Я действительно не думаю, что это реалистично ...”


“Предложение действует до полуночи сегодня вечером. Подлежит проверке и так далее. Мы с тобой пойдем оформлять бумаги, Бобби не обязательно торчать поблизости для этого, затем я отвезу Валери в отель ”.


“Чаз?” - спросил Бобби.


“Да?”


“Мы можем поговорить?”


“Ты босс”.


Бобби снова спустился к морю, на этот раз с Уолдом. Он не мог найти "алый парус". “Девять с четвертью”, - сказал он. “Могу ли я себе это позволить?”


“Взглянул на твой контракт, Бобби? Черт возьми, да, ты можешь себе это позволить. Более того, все, что находится под one one, было бы кражей для этого спреда - проверил это перед тем, как прийти ”.


“Да?”


“Да. Я делаю свою работу, точно так же, как вы делаете свою. Если ты мне позволишь.”


“Украсть?”


“На воде, Бобби. В этом все дело для этих бездельников со старыми деньгами ”.


Бобби огляделся по сторонам. Он не мог видеть никаких других домов. “Это те, кто здесь живет - путцы со старыми деньгами?”


Уолд похлопал его по спине. “Они не побеспокоят тебя, Бобби. Никто не собирается беспокоить тебя в таком месте, как это ”.


Бобби уставился на море. Теперь он заметил красный парус на краю горизонта, красную каплю на серой стене. “Ты можешь это видеть?”


“Видишь что?”


“Алый парус”. Бобби указал.


Уолд прищурился. “Ничего не вижу”.


“Хорошо”, - сказал Бобби. “Сделай это”.


“Jawohl.”


Бобби сам приехал на стадион. Шел небольшой дождь, поэтому давления не было. Он сидел в здании клуба, нажимал PLAY, читал газету, подписывал мячи; все это время избегая Примо, который сидел на своем табурете и играл в Nintendo.


В 12:50 Бобби надел свою игровую футболку с номером сорок один. Он не мог к этому привыкнуть. Это было как плохая стрижка или слишком тесные туфли, что-то, из-за чего ты выглядел и чувствовал себя глупо. Он бросил взгляд на Примо, крестящегося перед своим шкафчиком, одетого в одиннадцать.


В 1:05 они вышли на поле. Примо пошел походкой три на три. Бобби дважды вынудил его перейти на вторую позицию, сделав два дабл-плей. Он также вылетел и нанес удар. Офер. Они проиграли под дождем, три молнии.


После этого у стоянки игроков меня ждала девушка. Бобби не расслышал ее имени; возможно, она не упоминала его. Он отвез ее в отель, не свой, и безжалостно трахнул ее.


“О, Бобби, я никогда не чувствовал ничего подобного, никогда”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Оргазм, который ты мне подарил. Это было просто так ...”


Позже он вернулся один в свой отель, вошел в номер. Вэл там не было. Бобби лежал в джакузи, попивая пиво. Расслабляет. Он сосчитал кольца, удерживающие занавеску для душа. Одиннадцать. Он перестал расслабляться.


Бобби вылез из джакузи, лег в постель. Он проснулся ночью, почувствовав, что кто-то рядом с ним. Он забыл, где находится, подумал, что это девушка со стоянки игроков, у него встал.


“Бобби?”


Это был Вэл.


“Что?”


“Дело сделано”.


“Что такое?”


“Дом. Девять с половиной. Чаз потрясающий. Мы можем переехать на следующей неделе ”.


Бобби ничего не сказал. Вэл потянулась к нему. У них давно не было секса. Теперь у них это было. Ничего особенного. У Вэл было великолепное тело, намного приятнее, чем у девушки с автостоянки, но в постели в ней не было ничего особенного.


После они лежали бок о бок, не совсем соприкасаясь. “Все получается, не так ли?” Сказала Вэл. “Подожди, пока Шон не получит груз этой космической станции”.


Бобби задавался вопросом, что стало с неопознанным объектом, приближающимся со скоростью шестнадцать тысяч миль в час. Затем он попытался представить лицо Шона, и снова получил другого Шона, с широко раскрытыми глазами на своей подушке. Он снова заснул.


Однажды ночью Бобби проснулся. Он не мог вспомнить, куда положил счастливую биту для игры в мяч.


10


“- как в случае с Джоном Пасиореком, чтобы привести вам пример”.


“Ты не имеешь в виду Тома?”


“Я сказал то, что имел в виду, Берни. Джон Пасиорек. 29 сентября 1963 года. Первая игра в высшей лиге. Хьюстонский кольт 45-го калибра.”


“Помнишь ту форму, Джуэл? Теперь это предмет коллекционирования”.


“До моего времени, Берни, как ты знаешь. Вернемся к Пасиореку, Джон. Первая игра по-крупному. Выходит три на три с тремя шайбами и четырьмя пробегами, забитыми в ворота "Метс", и больше никогда не играет. Никогда больше не играй, Берни. Правдивая история. Как ты думаешь, что это значит?”


“Поражает меня, драгоценность”.


“Этот бейсбол похож на европейский фильм, Берни. Вот что это значит ”.


“Европейские фильмы не совсем моя сильная сторона, Джуэл. Я даже не могу придумать ничего необычного, за исключением, может быть, игры Crying ”.


“Это достаточно близко”.


9 апреля, вторая среда месяца. 7:59. Дзинь. Пятый этаж: линолеум все еще липкий, ипотека Prime National все еще свободна. Гил: весь в душе и побритый, одетый в чистую рубашку и строгий костюм, только что из химчистки, с пластиковой книгой заказов, кейсом для образцов и большим бокалом черного кофе навынос; и вовремя. У него также был новый галстук - красно-черный, совсем не похожий на его старый счастливый - и план, как сообщить новости об Эвересте мягко, даже с оптимистичным оттенком. Теперь он, наконец, понял, что желтый - паршивый цвет для галстука. Красное и черное, намного лучше: стойкие, оптимистичные, не берут в плен. Лицо представителя - оптимистичное лицо - он прочитал это в служебной записке из Цинциннати - и разве галстук не был лицом костюма? Ему понравилась эта идея, он должен был бы опробовать ее на ком-нибудь - Леноре? Эллен? Джил не мог вспомнить нужного человека. Он нацепил солнечную улыбку, чтобы подчеркнуть свою хрустящую чистоту и свежесть. Метатель был легким и теплым у его ноги.


“Доброе утро, Бриджид. Как у Фигги дела с удочкой?”


Бриджид не отрывала взгляда от клавиатуры. “Все кончено”.


“Наверное, это к лучшему. Однажды городской парень, навсегда городской парень, верно?”


Теперь она взглянула на него, затем быстро отвернулась. “Правильно”.


Но если с удочкой покончено, откуда возьмутся пятьдесят баксов? Гил, оставаясь оптимистом, выбросил эту мысль из головы и открыл дверь конференц-зала. Гэррити и одиннадцать других представителей Northeast уже сидели за столом. На самом деле двенадцать: восемь ветеранов, плюс трое, которых привел О'Мира в прошлом месяце, плюс еще один: Фигги. Он передавал Спасательные жилеты Верруччи, новому представителю из Техаса. Гэррити увидел Гила, поднял указательный палец и поспешил к двери.


“Есть секундочка?”


“Если ты это сделаешь”, - сказал Джил. “Уже восемь часов”.


Гэррити втолкнул его в коридор, закрыв дверь за Джилом на середине пересчета голосов. Они прошли по коридору в кабинет Гэррити. “Садись, Джил”, - сказал Гэррити, указывая на диван, который он привез после развода несколько лет назад. Слишком мягкий и домашний для офисного дивана: Гил никогда не видел, чтобы кто-нибудь им пользовался.


Он сел, опустившись слишком глубоко, чтобы чувствовать себя комфортно. Гэррити присел на угол своего стола. Его штанина задралась, обнажив блестящую, розовую, безволосую голень: ногу старика. Отец Гила был бы ненамного старше Гэррити, если бы он был жив.


“Фигги вернулся?” Сказал Гил.


“Я ничего не мог с этим поделать”, - сказал Гэррити. “Цинциннати”.


Отношение Гэррити удивило его. “Фигги не так уж плох”.


“Мило с твоей стороны так сказать, - сказал Гэррити, “ учитывая обстоятельства”.


Обстоятельства? Знал ли Гэррити каким-то образом о the fifty? Это было не так уж и важно. “Что ты имеешь в виду?”


Гэррити сделал глубокий вдох, выдохнул его через поджатые губы. “Джил”, - сказал он.


“Что?”


“Мне обязательно произносить это по буквам?”


“Что объяснить по буквам?”


“О'Мира разговаривал по телефону с жителями Эвереста”. Гэррити ждал, что Гил что-нибудь скажет. Джил, пытаясь вспомнить план раскрутки, пытаясь оставаться оптимистичным, был тих. Гэррити продолжил: “Короче говоря, и я молю Бога, чтобы не мне пришлось это говорить, это то, что ты ...”


Гил обрел свой голос. “Я могу объяснить все, что касается Эвереста”. Но не сидеть на этом дурацком диване с поднятыми коленями. Джил поднялся. В руках у него была книга заказов, коробка с образцами и гигантский черный кофе. Слишком много: кофе пролился, в основном на его брюки, немного на диван. Обжигающая боль, но он проигнорировал это. Он также проигнорировал тот факт, что второй день подряд он испортил свою чистоту и свежесть, описавшись. Это осознание было труднее игнорировать, чем боль; это заставило его захотеть сорвать с себя одежду, впасть в безумие. Вместо этого он обнаружил, что говорит со скоростью мили в минуту. “Я могу объяснить реконфигурацию Эвереста. Прежде всего, я не знаю, что ты слышал от О'Мира, или что Эверест сказал ему, за исключением того, что это не мог быть Чаки, он в Чикаго, но я могу обещать тебе, что все далеко не так плохо, как это ...”


Гэррити качал головой. “Оставь это, Джил. Известие пришло из Цинциннати ”.


“Какое слово?”


“О, Джил, не заставляй меня. Слово, что ты… ты знаешь.”


“Что я кто?” Он сделал шаг ближе к Гэррити, навис над ним.


Лицо Гэррити посуровело. “Мне понадобится твоя книга заказов, Джил. И ваш кейс для образцов. Непогашенные комиссионные чеки будут отправлены ”.


“Что я кто? Что я кто? Что я кто?”


Гэррити не ответил, хотя лицо Джил было теперь в нескольких дюймах от его собственного.


Книга заказов и кейс с образцами все еще были у Гила в руках. Он представил, как высоко поднимает их и опускает на голову Гэррити, даже почувствовал начало прилива горячего удовольствия, которое будет сопровождать этот акт. Но он этого не делал. Он просто отпустил их, уронив на пол.


Гэррити не пошевелился, не повысил голоса. “Ты должен взять свою жизнь под контроль, парень. Я говорю это как старый друг твоего отца”.


Джил опустил взгляд на эту розовую ногу. Он, наверное, мог бы разломать его надвое голыми руками. Повысил бы тогда Гэррити голос? Он снова почувствовал зарождающуюся волну горячего удовольствия, мельком увидел беспорядочное будущее, полное запутанных возможностей, тревожащих и возбуждающих; и снова подавил акт. “Как старый друг, держи рот на замке о моем отце”, - сказал он. “Он начал этот бизнес”.


Гэррити покачал головой. “Твой отец делал красивые ножи. Цинциннати превратил это в бизнес ”.


“Ограбив его”.


“В то время он был доволен сделкой”.


“В то время он умирал, ты, тупое дерьмо”.


“Он не был бизнесменом, Джил. Итог.”


Тогда по какой-то причине это поразило Джила, Фиговая часть. “Ты отдал Фигги мою область?”


“Не я лично. О'Мира.”


Джил развернулся, вылетев из кабинета Гэррити, вниз по коридору, к столу Бриджид. Она склонилась над клавиатурой, очки съехали на кончик носа.


“Сколько членов тебе пришлось отсосать, чтобы Фигги снова попал в платежную ведомость?” он сказал.


Ее голова дернулась вверх, глаза расширились.


“Гэррити, О'Мира, кто еще?”


Лицо Бриджид покраснело, прямо как набухающий член, на самом деле: виновен по всем пунктам обвинения, подумал он. Затем она разрыдалась. Но он не получил от этого никакого удовольствия; слишком просто, как нажатие кнопки. Джилу нужно было действовать.


Он направился в конференц-зал. Мужчина в ветровке поднялся с одного из стульев в зале ожидания и преградил ему путь, не совсем загораживая его.


“Мистер Ренар?” - сказал он с улыбкой.


“Да?”


“Хорошего дня”. Он вручил Джилу длинный белый конверт и вышел из офиса.


Сунув его в карман, Гил направился в конференц-зал и распахнул дверь. Через мгновение он уловил суть шумной сцены: рты представителей широко открыты от смеха, все взгляды устремлены на Фигги; Фигги балансирует на своем носу шаткой башней из вишневых спасательных жилетов.


Затем наступила тишина, за исключением Спасателей, скользящих по полу, и все взгляды были прикованы к нему. У Джила не было плана; он хотел действия, вот и все. Он обошел стол и подошел к Фигги. Фигги встал со своего стула, немного отступив назад. Джил улыбнулся - улыбка была простым оскалом зубов, верно? — и протянул руку. Неохотно, как будто опасаясь костедробилки или какого-то другого трюка, Фигги протянул свой; но он не мог отказаться - он был представителем. Они пожали друг другу руки, Джил почти ничего не пожал, просто улыбнулся этой новой улыбкой, которой он не мог вспомнить, чтобы улыбался раньше, но это казалось таким правильным.


“Поздравляю, Фигги”, - сказал он. “И дальнейших успехов в твоих новых начинаниях”.


Он выпустил влажную руку Фигги.


“Это действительно мило с твоей стороны, Джил”, - сказал Фигги. Он понизил голос: “Не думай, что я забыл эти деньги”.


Это то, что он выбрал, чтобы стыдиться. “Деньги?” - переспросил Джил.


Фигги еще немного понизил голос. “Эти деньги я тебе должен”.


Гил рассмеялся новым смехом, который прекрасно сочетался с его новой улыбкой. “Забудь об этом. Что такое пятьдесят баксов между друзьями? Купи там что-нибудь для старой Бриджид. Будь спортсменом ”.


Затем он повернулся и вышел, мимо Гэррити, который навис над Бриджид, все еще плачущей за своим столом, и спустился на улицу. Вышел. Бесплатно.


Он сел в 325i, завел его, проехал несколько кварталов, прежде чем его потревожил скребущий звук. Он остановился посреди улицы, обошел машину сзади. За левым задним колесом была большая вмятина, а выхлопная труба тянулась. Он наклонился и оторвал его. К нему прилагался глушитель. Затем он преодолел желание разнести всю машину на части прямо там, кусочек за кусочком; и поехал в Бутс.


Гил заказал драфт с голом Хосе Куэрво на стороне.


“Вашему сыну нравится игра?” Сказал Леон, ставя напитки на стойку.


Гил посмотрел на него.


“Ричи. Это его имя, не так ли?”


“Откуда ты это знаешь?”


“Вы упоминали об этом несколько раз”, - сказал Леон, его голос немного повысился от удивления.


Расслабься, сказал себе Гил. Леон был приятелем, верно? Он улыбнулся Леону, надеясь, что это была его старая улыбка, а не новая, но неуверенно. “Да, ему это понравилось. Какой ребенок не стал бы?”


“День открытия”, - сказал Леон. “Какую-нибудь игру”.


“Да”.


“Возможно, ты был прав насчет Рейберна”.


“Я был?”


“Трудно спорить с таким тычком”. Леон протянул кому-то пинту.


Спортивная секция Globe лежала на стойке бара. Гил взял его и начал читать. Он прочитал о турнире большого шлема, разыскал все детали игры, изучил счет штрафных, затем все результаты штрафных; допил пиво и шот, заказал еще один раунд. Сейчас чувствую себя довольно хорошо, и, да, даже оптимистично. Конечно, он был прав насчет Рейберна. Он знал игру, знал команду, знал человека. Он проверил свой красно-черный галстук в зеркале за стойкой. Неплохо.


Затем он наткнулся на врезку о Бобби Рэйберне - “Выплата ранних дивидендов”, - которая включала разрыв его контракта. Джил пересмотрел их - подписной бонус в размере 2,5 миллиона долларов, 5,05 миллиона долларов в первый год, 5,45 миллиона долларов в следующий, 5,85 миллиона долларов через год, 6,05 миллиона долларов в год опционов, отдельный фонд отсрочки платежа в размере 1 миллиона долларов. Репортер оценил доход Рэйберна от рекламы в 750 000 долларов в год. Ну, почему бы и нет? Один взмах битой. Он собирался пройти с ними весь путь, как и предвидел Джил. Он вырвал статью, сложил ее и положил в свой бумажник.


Несколько минут спустя он достал его, чтобы еще раз прочитать часть об отсроченных платежах. Они начали в 2007 году, 50 000 долларов в год, пока он был жив. Это была та часть, которая понравилась Джилу больше всего: Рейберн прямо сейчас знал, откуда у него деньги в 2007 году. Гил не знал, откуда на следующей неделе поступят его деньги. Он изучил свое лицо в зеркале в поисках признаков оптимизма. Он был темным и распухшим, как будто пропитался кровью.


У него был еще один раунд. Его штаны были почти сухими.


“Угадай, кто заходил прошлой ночью?” Сказал Леон.


“Фиговый”.


“Да, Фигги был здесь. Со своей девушкой. Пьет шампанское. Но это не тот, кого я имел в виду ”.


“Кого ты имел в виду?”


“Игроки с мячом. Они обычно ходят в "Синюю Бороду". Может быть, они начнут приходить сюда - я знаю, что им понравились "Крылья баффало". Я принес им по две порции каждому.”


“Какие игроки с мячом?”


“Primo. Санчес. Zamora. Пара других.”


“Где они сидели?”


Леон указал на столик в задней нише, под "Луисвилл Слаггерс" с автографами Аарона и Мэйса, скрещенными, как символ на средневековом щите.


“О чем они говорили?”


Леон пожал плечами. “Они говорили по-испански”. Он подумал. “Есть ли в бейсболе какой-нибудь парень по имени Онсей?”


“Насколько я слышал, нет”.


“Они продолжали подшучивать над ним”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Примо сказал бы Onsay, и остальные бы рассмеялись”.


“Энциклопедию взял?”


Леон вытащил бейсбольную энциклопедию из-под стойки. Не было никого между Мануэлем Домингесом “Керли” Онисом, который однажды вышел на поле в матче 1935 года за "Бруклин Доджерс" и сделал одиночный разряд, и Эдвардом Джозефом Онслоу, который поразил ворота. 232 из 207 на "летучих мышах" за четыре года с 1912 по 1927 год.


Гил вернулся к скудной реплике Керли Ониса. “Что за Игра в Плач? ” он сказал.


“Какой-то фильм”.


“О бейсболе?”


“Я так не думаю”, - ответил Леон. Он провел пальцем вниз по странице. “Может быть, Онси новичок”.


“Я бы слышал о нем”, - сказал Джил. Он выпил текилу, допил пиво и подумывал о том, чтобы пропустить еще один-два стаканчика, просто посидеть в баре, изучая мелкий шрифт, когда Леон сказал:


“Выходной?”


“Не-а”. Это все испортило. Гил закрыл книгу и попросил свой счет.


“Все в порядке”, - сказал Леон.


“Что в порядке?”


“Это за счет заведения”.


Это означает, что Леон знал, что Фигги праздновал.


Джил поехал на север, за город, в горы. Сначала в машине пахло аммиачным мылом, которым он натирал ее посреди ночи; позже, когда включили отопление, он почувствовал неприятный запах. Все было коричневым, за исключением искусственного снега на трассах горнолыжных курортов. Гил слушал игру с мячом, слышал, как они проиграли три промаха, а Рэйберн проиграл 0:4. Это ничего не значило. После, на JOC, звонивший поинтересовался насчет грудной клетки Рэйберна, и Берни сказал, что история была раздута до предела, Рэйберн был в порядке, и Берроуз прекрасно с этим справился.


“Чушь собачья”, - сказал Гил; и затем, во всю мощь своих легких, в полном одиночестве в машине: “Чушь собачья”. Берроуз поставил под угрозу карьеру Рэйберна и весь сезон команды, а средства массовой информации это скрывали. Реберная клетка, очевидно, убивала Рэйберна - иначе зачем бы он был резок с ним перед дагаутом? Он позвонил в JOC, чтобы взорвать Берни, но не смог дозвониться.


Джил выехал с автомагистрали между штатами, поехал по второстепенным дорогам. Время от времени он останавливался, чтобы пропустить стаканчик, последний в убогом спорт-баре - ничего похожего на Бутсы - в убогом городке.


Было темно, и Джил ничего не ела. Сидя в баре, он пил пиво и шот, просматривая меню. Затем он заказал еще пива и еще одну порцию.


“И что-нибудь перекусить?”


Гил покачал головой.


Некоторое время спустя он обнаружил, что в этом баре тоже была копия бейсбольной энциклопедии. Гил, одиноко сгорбившись в дальнем углу бара, растворился в этом.


Намного позже он снова посмотрел на Сэя. Затем Бусико. И Клеймор. И он сам. Ренар, Жильбер Марсель. Никого из них там не было. Он ушел во время закрытия, выйдя на холодную и тихую улицу. Он увидел главную улицу в своем старом родном городе.


11


Ночь была черной и полной звезд, воздух холодным и тихим, единственными звуками были дыхание и шаги Джила. Он прошел по Мейн-стрит к последнему дуговому светофору, мимо затемненных магазинов, некоторые из которых были заколочены, и повернул налево на Спринг. Пьян, да, но он был пьян в своем старом родном городе раньше, давным-давно, будучи подростком, когда город был больше, и быть пьяным в такую холодную черную ночь, как эта, означало чувствовать себя огромным, легким и полным возможностей, почти как если бы ты мог взлететь в это мерцающее небо. Теперь он не чувствовал ничего, кроме леса, невидимого в ночи, но плотно окружавшего город. Город остался прежним, даже уменьшился в размерах, но деревья выросли.


Гил подошел к дорожке в конце Спринг-стрит. Деревянная вывеска выгибалась дугой над головой. Надпись, когда-то позолоченная, едва читалась: ПОЛЕ ПАМЯТИ АМВЕТСА, 1951. Впереди маячила высокая тень будки объявлений, более низкая тень киоска концессии и сетчатое ограждение по периметру, поблескивающее тут и там звездным светом. Джил взобрался на него и спрыгнул на холодную мокрую траву с другой стороны.


Он направился к "хоум плейт", потер его носком своего городского ботинка: на самом деле, мокасина с кисточкой. Мокасины с кисточками были в списке, рекомендованном Цинциннати. Дорожки, выложенные щебнем, показались Джилу светящимися, словно полый бриллиант в темноте. Он медленно дошел до первого, или где был бы первый, если бы сумки были на месте; обогнул его, слегка спотыкаясь, и продолжил путь ко второму и третьему, теперь еще медленнее, едва волоча одну ногу за другой к тому времени, как добрался до дома. Не было никакого внутреннего саундтрека из приветствий и воплей или чего-то в этом роде: он видел все эти дурацкие фильмы. Все, что он слышал, было его собственное дыхание, свистящее между его губами, хрипящее в горле.


“Апелляции не принимаются”, - сказал он вслух и поставил печать на табличке в самом центре: безопасно. Затем, ускорив шаг, он прошел к блиндажу хозяев поля, простому бункеру из цементных блоков с плоской крышей, и сел на бетонную скамейку. Он уставился на качающуюся насыпь, бледный, незначительный бугорок.


Позже, почувствовав холод, он завернулся в пиджак и свернулся калачиком на скамейке, лицом к стене блиндажа, зажав руки между коленями. Он закрыл глаза, или они закрылись сами собой; он заснул, или он потерял сознание.


Ришар Ренар покинул больницу Святой Жанны д'Арк утром в день решающей игры Серии. Не выписывался сам и ни с кем не советовался: просто дождался окончания раундов и встал со своей кровати в палате. Он надел кое-какую одежду из своего шкафчика, затем сел на кровать и немного отдохнул. После этого, не желая рисковать быть замеченным в лифте, он спустился по лестнице на первый этаж, отдыхая на каждой площадке и несколько раз между ними.


Он нашел свою машину на парковке за домом, открыл ее, сел, отдохнул. Затем он проехал сто пятьдесят миль до бейсбольного стадиона. Время игры было 13:00, часы на приборной панели показывали 12:57, когда он прибыл. Он отдыхал три минуты, затем попытался выйти из машины. Это включало в себя поворот его туловища, поднятие дверной ручки, выход. Скручивание и подъем прошли нормально, но не подъем. Он никогда раньше не осознавал, какую роль играют ноги при выходе из машины. Ему никогда не приходилось: всю свою жизнь у него были сильные ноги. Теперь они даже не могли поднять его с автомобильного сиденья.


Ричард Ренар сидел в своей машине за пределами стадиона. Он опустил окно, у него хватило на это сил, и прислушался к звукам игры: аплодисментам, крикам, ударам биты по мячу, глухому стуку мяча в рукавице; глухой стук, чуть более глубокий по тону, указывал на то, что его сын был на насыпи, или ему так казалось. Он подумал о том, чтобы посигналить о помощи, но сначала не смог заставить себя сделать это. К тому времени, как он убедил себя в обратном, физическая способность иссякла. Игра с мячом и ее глухие, потрескивающие звуки начали отдаляться от него, ускользая все дальше и дальше.


Джил хотел пить. У него болела рука. Это были отвлекающие факторы, которые он должен был игнорировать. Еще двумя отвлекающими факторами были толпа, вскочившая на ноги и ревущая, и бегуны на втором и третьем местах, танцующие на мешках. Узкое видение, сказал его отец: питчеру нужно узкое видение. Гил вгляделся в туннель на Бушара, нападающего "Янки кэйноунз", замахнувшегося на "плейт", большого, как мужчина. Конец девятой партии, два аута, два навеса и один ноль после хоум-рана Гила в верхней части иннинга.


Сначала подайте мяч далеко за пределы поля, почти пройдя мимо Бусико. Бусико вышел поговорить.


“Может, нам стоит выгулять его”, - сказал Джил.


“К черту это”, - сказал Бусико. “Если ты хочешь его разозлить, по крайней мере, ударь его по голове”.


Бусико сплюнул прямо сквозь маску и вернулся на свое место. Он призвал к повороту. Гил, морщась даже от боли, швырнул его в грязь. Бегущий третьим прошел половину дистанции. Бусико обманул его в ответ.


Бусико присел, подал знак. Быстрый мяч. Бушар смотрел, как это проходит. Джилу это показалось хорошим. “Третий мяч”, - сказал судья.


Три и о. Бушар прошел бы весь путь, верно? Бусико подал сигнал к еще одному фастболу. Гил завелся и бросил фастбол на средней скорости прямо в трубу; и когда он отпустил мяч, понял, что Бушар не брал.


Бушар развернулся и получил все, низко вскрикнув прямо на Клеймора между вторым и третьим. Мяч попал ему в грудь, заставив его вскрикнуть и сбив его с ног, затем неподвижно упал на дорожку базы рядом с ним. Клеймор, лежащий на спине и в слезах, поднял его и задел ногу второго игрока основы, когда тот пробегал мимо. Игрок второй базы ударил кулаком в воздух. Игра окончена: последний матч сезона чемпионата.


Они прыгали вверх и вниз. Они обняли друг друга и орали во все горло. Все они получили трофеи и рукопожатие от мужчины в костюме из прозрачной ткани, а Джил получил особый приз за звание MVP: бейсбольный мяч с латунным покрытием, установленный на подставке из твердой древесины. Никто не покидал поле в течение получаса или около того. Именно тогда они нашли тело отца Гила, холодное и серое, распростертое на переднем сиденье его старого "Шевроле" на Спринг-стрит.


Гил, в своем модном красно-черном галстуке, рубашке и костюме, так недавно извлеченных из химчистки, проснулся на скамейке запасных, дрожа от холода. Все еще была ночь, но взошла луна; иней посеребрил траву на всем пути до ограждения внешнего поля. Окоченевший от холода, Джил поднялся, и его вырвало в угол блиндажа. Ничего, кроме жидкости, отвратительной и горькой: что его желудок сделал со всем пивом и шот. Он не ел с тех пор, как… он попытался вспомнить, когда и не смог.


Гил перелез через забор, на этот раз не так легко, и вернулся в свою машину. Он поехал обратно на главную, включив обогреватель на полную мощность, и повернул в гору, следуя по ней до северной окраины города, где кладбище отделяло последнее жилище от леса. Как и многие представители snowy territories, Гил носил с собой в багажнике складную лопату. Теперь он взял его и вошел на кладбище.


Город, возможно, был меньше, но кладбище, как и леса, выросло. Надгробие Ренара, Р. Г., которое находилось в самом дальнем ряду, и между ним и деревьями не было ничего, кроме пустого поля, теперь вокруг него были другие камни. Знакомые названия городов: Пиз, Лапорт, Споффорд, Клири, Бушар. Джил читал их при лунном свете. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти Ренара, Р. Г.


Адвокат, оформлявший завещание, продал "Шевроле", чтобы заплатить за камень: облицованный мрамором, с круглым верхом, немного красивее, чем некоторые из окружающих его, но не очень большой. Там оставалось место только для вырезанного имени и дат рождения и смерти, заключая в квадратные скобки интервал, который, возможно, представлял собой среднюю продолжительность жизни в какой-нибудь стране к югу от Сахары. Гил легко отодвинул его.


Он развернул лопату, защелкнул ручку на месте и начал копать. Быстро вниз по влажному слою, медленно по все еще замерзшему слою под ним, немного быстрее по сухой земле внизу. Гил начал потеть, хотя его руки и ноги были холодными. Он зарылся по колено, по пояс, в могилу своего отца, его дыхание, освещенное луной, учащалось в ночи. Через некоторое время небо на востоке стало молочно-белым, как будто открылось небесное веко, но Джил, до уровня плеча в темноте, не заметил. Он надавил лопатой, выбросил землю, надавил, выбросил, давил, выбрасывал, в ритме, точно молотом по наковальне. Это было почти приятно, определенно лучше, чем любая работа, которая у него была с тех пор, как он работал в кузнице. Должен был быть могильщиком, подумал он, но рассматривал возможность того, что рытье могил тоже контролировалось такими людьми, как Гэррити и О'Мира, когда лопата ударилась обо что-то твердое. Он посмотрел вниз, только тогда осознав, что уже рассвело и ему нужно спешить, и увидел очищенный участок сосновой доски, лак на которой потускнел и покрылся грязью. Гил расчистил участок побольше, затем высоко поднял лопату и со всей силы вонзил лезвие вниз, раскалывая дерево у своих ног. Он сделал паузу, его ноздри ожидали появления какого-нибудь гнилостного запаха, но его не было.


Гил ударил еще несколько раз, пробив небольшую дырку. Затем он опустился на колени, отломил несколько зазубренных кусочков - сосновых, но тонких и усеянных сучками - и заглянул внутрь. Он увидел застегнутые пуговицы на белой рубашке, белой рубашке, истлевшей и дырявой; россыпь маленьких косточек, косточек ладоней и пальцев, лежащих на репсовом галстуке, также изъеденных; и, лежащий среди костей, покрытый латунью бейсбольный мяч, установленный на деревянной подставке, прекрасно сохранившийся. Гил сунул руку внутрь и взял трофей. К нему прилагалось несколько маленьких косточек, одна каким-то образом проскользнула под манжету его рубашки, холодно скользнув вверх по предплечью.


Затем Гил издал звук, негромкий, но совершенно неконтролируемый его гортанью, голосовыми связками, мозгом. Он отчаянно потряс рукой, запустив кость в светлеющее небо и скрыв ее из виду. С трофеем в другой руке он попытался выбраться из ямы, но потерял равновесие и скатился обратно вниз, приземлившись на гроб. Он снова издал звук, возможно, на этот раз более громкий, а затем, сам не зная как, оказался на уровне земли, карабкаясь на четвереньках по грязи, ползая с непосильной скоростью. Он упал вперед и лежал, тяжело дыша, уткнувшись лицом в ледяную траву. Серый свет мягко разлился вокруг него. Его снова вырвало, но ничего не вышло.


Гил встал, огляделся, никого не увидел. За кладбищем и вниз по Хилл-стрит город все еще был погружен в тень. Он вернулся к могиле, засыпал ее, поднял камень, вернул его на место. Затем, с трофеем в руке, своим трофеем, он повернулся, чтобы уйти. В этот момент что-то вспыхнуло оранжевым в лесу, и он услышал треск винтовки. Гил бежал, бежал так быстро, как только мог, уворачиваясь от надгробий, бежал к дороге, чувствуя холод в пояснице, ожидая, что снова раздастся этот треск, что горячий шар пронзит его насквозь. Но второго выстрела не было. Гил замедлил шаг, оглянулся.


Из леса вышел мужчина. В одной руке у него была винтовка, а на противоположном плече лежала лань. Даже с того места, где стоял Гил, казалось, что животное находится под ограничением; кроме того, это был не сезон охоты. Гил сразу понял: в конце концов, это был его родной город. Мужчина огляделся, осматривая кладбище и за его пределами. Джил спрятался за надгробием, большим, с крестом наверху.


Браконьер быстро пересек кладбище, направляясь не к Хилл-стрит, а к пикапу, который Джил не заметил раньше в темноте, припаркованному за сараем в конце грунтовой дороги. Крупный мужчина, мощного телосложения, но с сильно избыточным весом. У него были волосы до плеч, нестриженая черная борода, и, как у многих полных людей, он, казалось, не чувствовал холода: на нем были джинсы и футболка. Его голые руки были в крови. Джил присел за надгробием и остался бы там, но когда мужчина подошел ближе, настолько близко, насколько это позволял его путь, примерно в двадцати ярдах от него, Джилу показалось, что в этом быстром, кривоногом шаге было что-то знакомое. Он встал.


“Кто?”


При звуке голоса Джила браконьер бросил оленя, развернулся, поднял ружье, все одним быстрым движением, невероятно быстрым для такого огромного мужчины. Это доказало это.


“Ты, блядь, кто такой?” - спросил браконьер, направив дуло пистолета в середину груди Гила.


Бусико, без сомнения. Гил никогда в жизни не был так рад кого-то видеть.


12


“Клянусь Богом, ” сказал Бусико, выбрасывая пригоршню оленьих кишок за дверь своего однокомнатного трейлера, “ ну и машина у тебя, Джилли”. 325i стоял на грязном дворе Бусико рядом с пикапом, ржавой духовкой без дверцы, лысыми шинами, испачканным матрасом, объедками, принесенными ветром. Мусор. Джил, попивая кофе за карточным столиком с грязной столешницей у раковины, вспомнил подобные дворы из своего детства, но у Бусикотов они не входили в их число.


“Спасибо”, - сказал Гил, но он знал, что теперь машина для него испорчена. Это означало платежи, которые он больше не мог производить, и этот отвратительный запах внутри; его разум съежился от этой мысли. “Итак, чем ты занимаешься в эти дни?” он спросил. Кофе дрожал в его чашке, как будто земля была неустойчивой, далеко внизу. Он положил его на стол.


“Баллотируюсь в Конгресс”, - сказал Бусико.


Джил, не уверенный, что правильно расслышал, уставился на него.


“Шути, чувак”, - сказал Бусико. “А ты думал, что я буду делать?”


Это было легко, и Джил выпалил это: “Ловлю на Сокс”.


Бусико рассмеялся лающим смехом, затем сказал: “Я тебя не понимаю”.


“Это то, что я всегда думал”, - сказал Гил. “Что ты закончишь в высшей лиге”.


“Тогда ты жил в мире грез”. Бусико одарил Гила долгим взглядом. Выражение его глаз изменилось. “Это острый костюм, Джилли. Чтобы сочетаться с колесами ”.


Дешевый костюм по сравнению с тем, что было в мире костюмов, и к тому же в пятнах от кофе. Гил ничего не сказал.


“Как это ощущается?”


“Как что чувствуешь?”


“Загребающий большие деньги”.


“Я бы не знал”.


“Не представляйся мне таким”, - сказал Бусико. Он разложил оленя на газете на виниловом полу и потрошил, снимал шкуру и разделывал его, и все это чудовищно большим и плохо сделанным охотничьим инструментом, вероятно, из Китая. Минуту или две Гил наблюдал, как Бусико отбивается, его маслянистые черные волосы двумя крыльями падали на лицо, затем вытащил метатель и прокрутил его четверть оборота по комнате. Он воткнулся в пол, в футе или двух от руки Бусико. Бусико даже не дернулся.


“Попробуй это”, - сказал Джил.


Бусико повернулся к нему и улыбнулся. Оба резца отсутствовали. “Ты продолжал в том же духе?”


“Что продолжалось?” - спросил Джил и провел языком по выбитому зубу.


“Бросать”.


“Не совсем”.


Бусико выдернул метатель из пола. “Веер твоего старика?” он сказал.


Гил кивнул.


“Чего это стоит в наши дни, такое лезвие, как это?”


“Я не уверен”.


Бусико слегка провел лезвием по подушечке большого пальца. “Иисус”. Красная полоска просочилась на кожу, приняв форму неулыбчивого рта с накрашенными губами. Бусико слизнул его и вернулся к оленю, используя нож Джила. Он легко рассек белое сухожилие на задней части задней ноги; длинное фиолетовое подколенное сухожилие соскользнуло свободно.


Как подрезать сухожилия мужчине, подумал Джил: ныряй, перекатывайся, подходи сзади, режь вот так и просто там. Его отец научил его этому с помощью резиновых ножей, недалеко от того места, где он сейчас сидел, тоже в трейлере, и со двором снаружи, и под таким же стремительно несущимся облачным небом; но все изменилось.


“Конечно, твой старик знал, как их делать”, - сказал Бусико. Он с кряхтением поднялся, его живот нависал над ремнем, и открыл холодильник. “Переключиться на пиво?”


Было восемь утра, у Гила болела голова, и он все еще ничего не ел, но он согласился с Бусико. И подумал, да, разве не было бы здорово, если бы Бусико взял верх, взял на себя ответственность, заботился о нем, как кэтчер думает за питчера.


Бусико достал четыре полтинника Labatt и протянул ему две, оставив красное пятно на дверце холодильника. “Какие часы ты носишь, Джилли”, - сказал он, рукав Джила задрался, когда он потянулся за бутылками.


“Никто меня так больше не называет”.


“Нет?”


“Нет”.


Бусико склонился над оленем. Он засунул руку в грудную клетку, вывернул, вырвал сердце. Затем он присвистнул. В дверях появилась большая черная дворняга, и Бусико бросил веер ему. Собака поймала его в воздухе и убежала. Взгляд Бусико снова приковался к машине Гила.


“Никто не называет тебя Джилли?”


“Нет”.


“Как они тебя называют? Мистер Ренар?”


“Некоторые так и делают”.


“Некоторые делают”. Бусико покачал головой. “Ты сделал это, не так ли, старина? Вышел в большой плохой мир и творил добро ”.


Гил не хотел думать о том, как он это сделал. Во второй раз он спросил: “Чем ты занимаешься в эти дни?”


“То-то и то-то”, - сказал Бусико.


“Похоже, у тебя все в порядке”, - сказал Джил.


Бусико прекратил то, что он делал внутри туши оленя, метатель исчез из поля зрения. Он бросил на Гила взгляд, тот самый воинственный взгляд, который, как предположил Гил, он привык видеть сквозь решетку маски кэтчера, когда игра была на кону. Но теперь это производило угрожающий эффект, которого он не помнил; может быть, это была просто черная борода. “Это должно быть забавно?” Бусико сказал.


“У тебя есть грузовик. У тебя есть это место ”.


Что-то хрустнуло внутри каркаса. “Грузовик - проржавевший кусок дерьма с пробегом в двести тысяч миль. И этот свинарник даже не мой. Принадлежит моей старой леди ”.


Гил не мог оторвать взгляда от кровати у дальней стены, пустой и неубранной.


“Не заводись, Джилли. Она не вернется до августа ”.


“Джил”.


Бусико поднес бутылку пива к губам, проглотил половину. “Спроси меня почему, Джил”.


“Что "Почему”?"


“Почему она не вернется до августа”.


“Почему?”


“Потому что она в загоне”.


Гил ничего не сказал.


“Спроси, для чего”.


“Просто скажи мне, Ко”.


“Меня тоже так никто не называет”.


“Как они тебя называют?”


“Лен”. Бусико допил свою первую бутылку, поставил ее на стол и подошел вплотную к Джилу. Гил слышал его дыхание, тяжелое дыхание толстого мужчины средних лет, не кэтчера из высшей лиги. Это не имело смысла. “Это мое имя, верно?” - сказал Бусико.


“Правильно”.


“Вы знали, что Бусико был рыцарем в крестовых походах?”


“Нет”.


“Настоящий, не такой, как Робин Гуд. Мне это рассказала девчонка из колледжа ”.


“Ты ходил в колледж?”


“Это хорошая идея. Это была цыпочка из колледжа, которую я подцепил в баре.” Бусико принялся за вторую бутылку. “Ты не закончил спрашивать меня”.


“Спрашиваю о чем?”


“За что они забрали мою старушку”.


“Превышение скорости?” Джил, тоже выпивший свое первое пиво, почувствовал головокружение.


“Еще одна шутка. Ты перехитрил меня, старина”.


“Тогда я сдаюсь”.


“Продает свой хвост”.


“Они заперли ее за это?”


“Она работала на горнолыжных курортах. Неплохая идея - вот где деньги. Однако пострадал их имидж, поэтому они пошли за ней. Имидж - это вся гребаная сделка с этими засранцами ”.


“Прости”.


“Не надо меня жалеть. Я скучаю по деньгам, вот и все ”.


Дворняга вернулась к двери. Бусико выбросил еще один красный орган.


Они допили вторую кружку пива, выпили еще. Бусико разделался с оленем, упаковал мясо в пакеты, убрал в холодильник; затем выкинул остатки на улицу, свернул газету и засунул в дровяную печь. “Какой сегодня день?” - спросил он, вытирая метатель о джинсы и передавая его Джилу.


На мгновение Джил не был уверен. Это то, что значит быть безработным, ты потерял счет времени? Затем он представил свое расписание, разложенное по коробкам, теперь уничтоженное. “Четверг”, - сказал он.


“Четверг”, - сказал Бусико. “Распродажа боеприпасов, у Сикотта. Думаю, я сбегаю вниз ”. Он вышел на улицу, пересек двор, остановился у 325i. “Не возражал бы против небольшого тест-драйва”.


“Хочешь, я отвезу тебя туда, ты имеешь в виду?”


“Больше похоже на то, что я сам веду машину. Если только ты мне не доверяешь ”.


Гил вышел на улицу, отдал ему ключи. Он доверял Бусико с пяти лет. “Сейчас вернусь”, - сказал Бусико. Он открыл дверь машины, увидел трофей, лежащий на пассажирском сиденье. “Что это?” - спросил я.


“Ничего”, - сказал Джил. “Моего ребенка”. Он сунул руку внутрь, достал его.


“У тебя есть ребенок?”


“Да”.


“Я тоже. Парочка.”


“В школе?”


“Если это действительно четверг”.


“Должно быть, они ушли рано”.


Бусико выглядел озадаченным.


“Для школы”, - объяснил Джил. “Их уже не было, когда мы добрались сюда”.


“Ради Бога, они здесь не живут. Они со своей мамой.”


“В тюрьме?”


Лоб Бусико наморщился. “Не она, чувак. Внизу, в Портленде. Это было раньше ”.


Он забрался в машину, развернул ее так, как будто водил ее годами, и умчался, разбрызгивая грязь. Его возглас удовольствия повис в воздухе, или Джилу это показалось.


Гил вернулся внутрь, закрыл дверь. Было холодно. Он зажег плиту, выпил еще пива, огляделся. Он не нашел ничего интересного - если только не интересовали пистолеты и патроны; много пистолетов, много патронов, - пока на полу в задней части единственного шкафа он не наткнулся на две бейсбольные перчатки, обе покрытые пыльными шариками. Одна была перчаткой полевого игрока, другая - перчаткой кэтчера. Черный Роулингс. Гил узнал это. Он надел его, несколько раз стукнул по нему кулаком; затем снял, понюхал внутри и положил на стол рядом с трофеем.


Он лег на кровать, у него встал. Пожилая леди Бусико была шлюхой. Это означало, что она переспит с ним, если он заплатит. Он поиграл с идеей переспать со старой леди Бусико, но решил, что не будет этого делать. Но что, если бы она вошла в дверь в ту самую минуту? Он некоторое время наблюдал за дверью. Затем он закрыл глаза.


Когда он открыл их, в трейлере было холодно и полно теней, а предметы, которые он увидел - трофей, рукавица, пивные бутылки - имели нечеткие края. Он взглянул на часы: половина седьмого. Он проспал весь день. Гил встал, открыл дверь и вышел на улицу. Машины нет. "У Сикотта", насколько он помнил, было около пятнадцати минут езды. Дворняга пробежала мимо, направляясь к лесу.


“Держи, мальчик”.


Собака зарычала и продолжила движение.


Джил отлил, наблюдая за переулком, прислушиваясь к звуку приближающейся машины. Он не слышал машин, вообще ничего не слышал. Температура падала, тишина росла, как живое существо. Джил чувствовал лес вокруг. Он засунул руки в карманы своего пиджака, чтобы согреться, успокоиться.


И почувствовал, как в одном из них что-то скомкалось. Он достал его, разгладил: длинный запечатанный белый конверт, адресованный ему. Он открыл его.


Внутри был юридический документ, в котором он сначала не мог разобраться. Ему бросились в глаза слова и фразы из разных частей страницы: “Дело ответчика”, ”Суд по делам о завещании и семье", "Истец”.


“Подержи это, ” сказал он вслух, “ просто подержи это”.


Дворняга появилась снова, виляя своим рваным хвостом, задевая ногу Гила. Гил отбросил его ногой.


Он заставил себя начать с самого верха, читать слово за словом. Имя Эллен было напечатано в поле с надписью "ИСТЕЦ". Его имя появилось в графе ниже: ОТВЕТЧИК. На мгновение он подумал, что он хороший парень; истец был жалобщиком, верно? Затем он прочитал дальше:


СУД ОТДАЛ ОТВЕТЧИКУ СЛЕДУЮЩИЕ РАСПОРЯЖЕНИЯ (применяются только проверенные пункты):


Далее следовали девять пронумерованных строк, перед которыми стояли маленькие квадратики. В двух из них появился X s:


ВАМ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ НЕ ОСКОРБЛЯТЬ ИСТЦА, причиняя или пытаясь причинить истцу физический вред, или вселяя в истца страх перед неминуемым серьезным физическим ущербом, или применяя силу, угрозы или принуждение.


ВАМ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ НЕ ВСТУПАТЬ В КОНТАКТ С ИСТЦОМ или любым ребенком (ren), перечисленным ниже, ни лично, ни по телефону, ни письменно, ни иным образом, и держаться от них на расстоянии не менее 100 ярдов, если вы не получите письменного разрешения Суда на иное.


РЕБЕНОК (РЕН): Ричард Г. Ренар II.


Первая мысль Гила была сумасшедшей: кто-то проскользнул в трейлер, пока он спал, и сунул конверт ему в карман. Затем пришло смутное воспоминание, смутное не из-за долгого времени, а потому, что это было такое прохладное, невыразительное воспоминание в горячем море из них: раскрасневшаяся Бриджид в слезах, розовая и дергающаяся нога Гэррити, пожимающий руку Иуды Фигги. Прохладное беззаботное воспоминание о мужчине в ветровке, поднимающемся со стула в приемной офиса, вежливом и улыбающемся “. Mr. Ренар?” Затем длинный белый конверт. И: “Хорошего дня”.


Классный сервер с простыми процессами. Эллен ударила его, когда он упал. Каждый мускул в его теле напрягся, застыв между потребностью в действии и незнанием того, каким это действие может быть. Гил стоял в грязи возле трейлера Бусико, а давление внутри все нарастало и нарастало, пока он не подумал, что может просто умереть там, и это было бы хорошо; и тогда он вспомнил о метателе, пристегнутом к его ноге.


В следующий момент он был у него в руке, произведение искусства, но также и уродливый маленький жук, как сказал мистер Хейл. Джил запустил им в дерево на другом конце двора, в десяти ярдах от него, возможно, дальше. Нож полностью миновал ствол, мелькнув в лесу и скрывшись из виду.


Гил пошел за ним, нашел его лежащим на мокрой куче листьев, вернулся к дереву, которое пропустил. Красный клен; он мог определить это по нескольким мертвым листьям, которые держались на его ветвях всю зиму. Гил начертил круг на уровне груди, размером с вырезанное Бусико оленье сердце, или чуть больше. Он отмерил пятнадцать шагов через двор, поднял нож. Идеально сбалансирован для вращения вокруг своей средней точки, максимальное эффективное расстояние для полутораоборота, бросок от рукоятки до точки от сорока двух до сорока восьми футов, с учетом дальности залипания. Передняя нога вперед, нога согнута, локоть согнут, запястье зафиксировано, нож за головой.


Джил отпустил, осторожно удерживая запястье неподвижным до завершения, тщательно целясь высоко, учитывая гравитацию. Нож прокрутился в воздухе полтора раза и воткнулся в ствол, на два или три дюйма правее круга, лезвие было направлено вверх под углом сорок пять градусов. Гил поднял его и попробовал снова, на этот раз более внимательно следя за движениями своей руки.


Приклейте: снаружи круга, лезвием вниз примерно под тридцатью градусами.


И снова: мертвая точка, лопасть под прямым углом.


И еще раз: Мертвая точка, лезвие под прямым углом.


Для Эллен: То же самое.


И Тим: То же самое.


И Фигги: То же самое.


И Бриджид: То же самое.


И назойливая пожилая леди в гарвардской кепке: То же самое.


А кто еще?


Бобби Рэйберн: Промахнулся.


Бобби Рэйберн: Промахнулся.


Гил закричал, один на поляне, вокруг него опускалась ночь, без слов, только шум, вырывающийся из его груди, через горло, изо рта.


Бобби Рэйберн, который унизил его на глазах у его ребенка, посмотри правде в глаза, посмотри правде в глаза: в яблочко.


Бобби Рэйберн: Попал в яблочко.


Бобби Рэйберн, Бобби Рэйберн, Бобби Рэйберн: сильнее, сильнее, сильнее: то же самое, то же самое, то же самое.


Это была весна. Сок стекал по стволу красного клена, как кровь.


13


Бусико вернулся в хорошем настроении, ворвавшись в трейлер с ключами от машины Гила в одной руке и пинтой чего-то в другой. Теперь шел сильный дождь, барабаня по плоской крыше, и Джил не слышала, как он подъехал. Он снял перчатку кэтчера и положил ее на стол.


“Отличные колеса, старина”, - сказал Бусико, передавая ему ключи. Он огляделся вокруг. “Ты не разжигал плиту?” Бусико опустился на колени, открыл закопченную дверцу печи, бросил туда поленья и обрывки бумаги, чиркнул спичкой. “Только не говори мне, что ты превращаешься в городского парня”. Внутри плиты вспыхнуло пламя.


“Мне не было холодно”, - сказал Джил.


“Крутой парень, я забыл”, - сказал Бусико. “Хорошая вещь”.


“Хорошая вещь?”


“Потому что сегодня вечером мы будем проводить время на улице. Если ты можешь протянуть мне руку помощи, то есть.”


“Что делаешь?”


“Ничего особенного”. Бусико отхлебнул из пинтовой бутылки и передал ее Джилу.


Канадец. Джилу не нравился канадец. Он все равно немного выпил. Кисловатый и резковатый, по сравнению со скотчем мистера Хейла, но пить его было приятно. Он понял, что ему действительно холодно, и выпил еще.


“Знаете, что вашего глушителя не было?” - спросил Бусико.


Гил кивнул.


“Не волнуйся. Все исправлено ”.


“Все починено?” - спросил Джил; у него не было денег на новые глушители.


“И была небольшая проблема с бампером. Это тоже исправлено.”


“Сколько я тебе должен?” - спросил Гил. Правильные слова, но неправильное звучание: он мгновенно осознал тревогу в своем тоне, неспособность казаться успешным.


“Обо всем позаботились”.


“Я не могу позволить тебе сделать это”.


“Сделать что?” - спросил Бусико. “Не стоил ни цента”.


“Как тебе это?”


“У моего друга есть много запасных частей и сварочная горелка”. Бусико носком ботинка захлопнул дверцу дровяной печи.


У какого друга были глушители для 325i, которые висели поблизости? Гил раздумывал, спросить или просто пропустить это мимо ушей, когда Бусико заметил бейсбольные перчатки на столе. “Где ты это нашел?”


“В шкафу”, - сказал Джил. Он ждал, что Бусико спросит, что он делал в шкафу.


Но Бусико этого не сделал. Он просто сделал еще глоток из бутылки и протянул ее Джилу.


Джил прикончил бутылку. Это ударило ему в голову, горячо, жестко, вызывающе. “С чем ты хотел, чтобы я тебе помог?”


“Ничего особенного”, - сказал Бусико. Он подошел к столу, взял трофей, повертел его в руке. “Тебе нравятся розыгрыши, верно?”


“Зависит”.


Они забрали машину Гила, Гил был за рулем, Бусико управлял навигатором. Скребущий звук исчез, машина снова ехала так же тихо, как и в тот день, когда он выехал на ней со стоянки. Они поехали на запад, за город, в шторм.


“К чему ты принюхиваешься?” Бусико сказал.


“Ничего. Куда мы направляемся?”


“Лыжная страна”, - сказал Бусико. Он выпил еще пинту. Они передавали его взад и вперед. “Держу пари, ты лыжница, Джилли. Такой успешный парень, как ты”.


“Нет”.


“Гольф? Теннис?”


“Нет”.


“Думал, все вы, корпоративные чуваки, увлекаетесь подобным дерьмом”.


Гил почувствовал сильное желание признаться, что он не корпоративный чувак, что у него даже нет работы, что с него хватит: выложить все Бусико. Он преодолел это. “Слишком занят”, - сказал он.


Бусико рассмеялся и сильно хлопнул его по плечу. “Слишком занят зарабатыванием денег, верно? Сукин сын. Сколько ты вообще стоишь?”


“Дай мне гребаный перерыв”. Гил понял, что выкрикнул эти слова.


Наступила тишина. Затем Бусико сказал: “Полегче, старина”.


Они выбрались из-под дождя в падающий снег, в высокогорье, где затянулась зима. Впереди виднелся свет подъездной дороги, а за ней гора, вершина в ночной тени, низ освещен, как жемчужина для ночного катания. Для Джила все было в новинку, не только разработка: изменилась даже форма горы.


“Поверните направо”, - сказал Бусико.


Гил свернул на дорогу, едва достаточную для проезда двух машин. Он поднялся на холм, свернул в густой лес, а затем начал круто взбираться вверх и скрылся из виду, обогнув склон горы. Шины взвыли в смеси грязи и снега. Гил остановил машину.


“Мы никогда не поднимемся на это”.


“Конечно, мы сделаем”, - сказал Бусико. “Просто открой багажник”.


“Для чего?”


“Чтобы я мог достать цепи”.


“У меня нет цепей”.


Бусико рассмеялся и вышел. Гил открыл багажник. В зеркало заднего вида он наблюдал, как Бусико, покрасневший в свете задних фар, вытаскивает набор цепей. Гил почувствовал, как вопросы зашевелились в его голове, поднимая головы, как морские черви в песке, только для того, чтобы быть смытыми успокаивающей волной: Бусико брал инициативу в свои руки.


Бусико вернулся в машину, захлопнув дверцу в вихрящейся снежной воронке. “Поехали”.


Джил вел машину вверх по склону горы, цепи впивались, как зубы. После нескольких групп кондоминиумов появились шале, сначала близко друг к другу и большие, позже дальше друг от друга и огромные, почти все они освещены снаружи или двумя лампами, но внутри темно.


“Здесь останавливаются жители Нью-Йорка”, - сказал Бусико. “Евреи. Они никогда не появляются в это время года, независимо от того, сколько осталось снега. Выключите свет”.


Джил затормозил, выключил фары.


“Я сказал остановиться?” Бусико сказал.


“Ты хочешь, чтобы я ехал с выключенными фарами?”


“Почему бы и нет?”


“Я ничего не вижу”.


“Ты превратился в городского парня, старина”.


Гил вел машину, очень медленно. Он не видел ничего, кроме черных снежинок, ударяющихся о лобовое стекло, их края были зелеными в свете приборов. Но Бусико молча, легкими движениями руки, указал ему путь. Гил склонился над рулем, вглядываясь в темноту. Бусико откинулся на спинку стула, раз или два поднеся бутылку ко рту. Цепи неторопливо хрустели по снегу.


Вдалеке мерцал желтый огонек. Бусико поставил бутылку на стол. Свет становился больше и ярче: свет фонаря, установленного на столбе. “Достаточно близко”, - сказал Бусико.


Гил остановился посреди дороги. Бусико выудил из кармана связку ключей, набитую двадцатью или тридцатью ключами. Просматривая их, он почувствовал на себе пристальный взгляд Джил. “Трахнул каждую служанку в долине”, - сказал он. “Для развлечения и получения прибыли”. Он выбрал ключ и снял его с кольца. “Просто снова открой багажник и сиди тихо”. Бусико вышел, пошел на свет. Минуту или две его силуэт двигался за завесой черных снежинок. Затем свет погас, и он ушел.


Поднялся ветер, издававший агрессивные звуки в деревьях и вокруг машины. Джил запустил мотор, чтобы согреться. Через некоторое время он включил радио, нажал AM, нажал ПОИСК. Он уловил несколько тактов разных песен, которых не знал: рэп, лайт, кантри, рок. Затем, слабое, потрескивающее, искаженное: “... двое в игре, двое вне игры, шестое место, счет...”


Джил настроил станцию, прибавил громкость. Игра затихла, как унесенные ветром голоса. Другая станция раздулась на частоте, играя какую-то глупую старушку. Джил хлопнул по приборной панели достаточно сильно, чтобы у него защипало в ладони. Это было приятно, поэтому он сделал это снова, немного жестче. Игра вернулась на мгновение, почти потерявшись в бредне о том, что я буду любить тебя всю ночь напролет: “... и он звонит ему - Рейберну ни капельки не понравился этот звонок. Он...” И это снова исчезло. Рука Джила была поднята, чтобы еще раз ударить по приборной панели, когда перед машиной возникла тень размером с медведя.


Не медведь, хотя, вероятно, в этих лесах еще водились медведи, а Бусико, несущий большую коробку или стопку коробок поменьше. Джил опустил стекло. “Тебе обязательно играть это так чертовски громко?” - спросил Бусико. “Я мог слышать тебя всю дорогу до дома”.


Джил выключил радио. Бусико подошел к багажнику. Задняя часть на мгновение прогнулась. Затем он снова был у окна. “Не уходи”, - сказал он.


“Куда бы я пошел?” - спросил Джил. “Я потерялся”.


Бусико рассмеялся. Джил тоже начал смеяться, смех, который набирал обороты и жил своей собственной жизнью. Он выключил его.


“Бутылка у тебя?” - спросил Бусико.


Джил нашел его на полу. Бусико получил удар, затем Гил, затем снова Бусико. “Оставь мне немного, старина”, - сказал Бусико, уходя в темноту.


Джил включил радио, нажал кнопку поиска. ПОИСК не смог найти игру с мячом. Он проглотил еще немного канадского, затем нажал кнопку FANLINE на своем автодозвоне. Номер звонил и звонил.


“Ответь, мать твою”, - прокричал он в трубку.


Но ответа не было. Он насчитал пятьдесят гудков и повесил трубку.


Бусико вернулся, снова прогнул заднюю часть, захлопнул багажник, сел в машину. “Вамоуз”, - сказал он.


“Где?” - спросил я.


Бусико держал бутылку в руке. “Ради Христа, отойди”.


“Шутка закончилась?”


“Что за шутка?”


“Розыгрыш”.


Бусико улыбнулся, его оставшиеся зубы позеленели в свете панели. “Да, все кончено”.


Джил поехал вниз с горы, обратно под дождь, большую часть пути не зажигая фар. Бусико опорожнил бутылку и выбросил ее в окно. “Бэнг и Олуфсен хороши?” - сказал он, когда они подъехали к знаку "Стоп" на подъездной дороге.


“Лучший в своем роде”.


“Эй, ” сказал Бусико, “ из нас получается хорошая команда”. Он вышел и снял цепи.


Гил подумал: Да. Я знаю это. Он провел языком по краю своего отколотого зуба.


У подножия горы Бусико указал на запад, подальше от города. Гил десять или пятнадцать минут ехал по почти забытым проселочным дорогам, свернул на длинную немощеную дорогу и припарковался перед старым фермерским домом. Бусико вошел без стука. Он вернулся с мужчиной, еще более толстым, чем он был, без рубашки, несмотря на холод. Они опустошили багажник, забрав все, что было внутри.


Бусико вернулся один. “Отличная работа”, - сказал он, засовывая что-то в карман рубашки Джила.


“Что это?” - спросил я.


“Твоя доля”, - сказал Бусико. “Ты не слишком богат, чтобы отказаться от сотни баксов, не так ли?”


Гил таким не был.


“И кое-что еще”, - сказал Бусико, когда они вернулись в дорогу. “Я подумал о тебе, как только увидел это, старина”. Он сунул руку в карман куртки, включил внутреннее освещение, показал что-то Джилу: бейсбольный мяч в прозрачной хрустальной коробке. Пожелтевший бейсбольный мяч с автографом, но Гил не мог оторвать глаз от дороги достаточно надолго, чтобы прочитать название.


“Кто это?” он спросил.


“Малышка”, - сказал Бусико. “Кто еще?”


“Это, должно быть, стоит кучу денег”.


“Это твое”.


Гил хотел сказать что-то вроде: “Я не мог этого сделать”, но он был слишком взвинчен. Бусико положил мяч на край сиденья Гила. Он подкатился к его бедру и остался там.


Проходили мили под проливным дождем, Бусико откинулся назад с закрытыми глазами, Джил чувствовал мяч у своей ноги и думал: "мы команда. Они были почти в городе, когда Бусико открыл глаза и сказал: “Ты когда-нибудь видел журнал American Blade?”


“Конечно”.


“Сегодня наткнулся на копию. Некоторые из ножей твоего отца были указаны на обороте.”


“Я знаю”.


“Парень просил четыре штуки за одну из них”.


“Это предметы коллекционирования”.


“Так вот куда они все пошли - к коллекционерам?”


“Большинство из них”.


“Сколько у тебя их?”


“Ты видел это”.


“Только один? Как это произошло?”


“Это случилось”.


Гил поехал обратно через город, в лес, по дорожке, которая вела к трейлеру Бусико. Ветер стих; внезапно дворники заскрипели по сухому стеклу.


Они припарковались, вышли из машины, Джил забрал мяч. “Подожди секунду”, - сказал Бусико. Он вошел в трейлер один. Загорелся наружный свет, осветив двор. Когда Бусико вернулся, в его руке были бейсбольные перчатки. “Чувствуешь себя свободно?” - спросил он.


На мгновение Джил лишился дара речи. Дрожь прошла сквозь него, пробежав по позвоночнику, по рукам и ногам, вверх по задней части шеи, в лицо.


“Подумал, что мы немного поиграем в догонялки”, - сказал Бусико. “Как поживает старая рука?”


“Это лучшее, что когда-либо было”.


Бусико рассмеялся, надел перчатку и указал на мяч.


“Мы собираемся использовать это?”


“Для чего это, не так ли?” - ответил Бусико. Гил передал ему мяч. Бусико вложил мяч в перчатку полевого игрока и вернул ее. Затем он подошел к краю двора, повернулся, присел на корточки. Его ноги, должно быть, были очень сильными, подумал Джил, потому что он сделал это довольно легко, несмотря на весь этот вес.


“Давай посмотрим, что у тебя есть”, - сказал Бусико, стуча по своей перчатке.


Волнение снова захлестнуло Джила. Он потер мяч в руках, почувствовал мягкость старой, промасленной воловьей кожи, увидел подпись в желтом свете наружного освещения: "Бейб Рут". Он просунул левую руку в перчатку, а правой зажал мяч по швам.


“Дай мне знак”, - сказал он.


Бусико улыбнулся тонкой улыбкой и провел указательным пальцем по внутренней стороне бедра. Гил нажал на воображаемую резинку, вошел в свой завод. Все вернулось, медленный и легкий разворот, левая нога поднимается, рука отводится назад, красиво и свободно. Он даже не забыл на мгновение направить мяч прямо в центр поля; мяч казался крошечным, а его рука огромной. Он сам чувствовал себя огромным, легким, полным возможностей. И затем он поднимал все это вверх и вперед, сгибая спину, надвигаясь, сжимая плечо, щелкая запястьем, как кнутом: совершенство. Он отпустил и последовал до конца, размахивая левой ногой, костяшки пальцев почти в грязи. Мяч пролетел высоко и сверкнул.


Но слишком высоко? И пылающий, возможно, только для Бусико, который поднял свою перчатку ох как медленно, едва успев ее опрокинуть. Мяч вылетел из желтого купола света и скрылся в лесу, мягко упав и исчезнув из виду.


“Первый мяч”, - сказал Бусико, смеясь. Гил не присоединился к ним. Мяч один, может быть, но уловимый. Он оставил эту мысль при себе.


Они достали фонарики из трейлера, направили лучи света между стволами деревьев.


“Знаешь кого-нибудь из этих коллекционеров?” - спросил Бусико, пиная мокрую кучу листьев.


“Какие коллекционеры?”


“Коллекционеры ножей”.


“Несколько”.


“Сколько у них ножей, у таких парней, как этот?”


“От моего старика? Я знаю одного, у которого их по меньшей мере двадцать. И сотни ножей, все вместе - Рэндаллы, Скаджелы, Морсеты”.


“Сотни? По четыре штуки за штуку?”


“Они не все этого стоят”.


“Но некоторые?”


“Немного”.


“Они, должно быть, хранят их в банке или что-то в этом роде, верно?”


“Не те, кого я знаю”, - сказал Джил, думая о мистере Хейле с его ящиками, обшитыми бархатом; и его сейфе, за фотографией миссис Хейл и ее команды по фехтованию.


Они прочесывали лес минут двадцать или около того. Мяча нет.


Бусико присвистнул. Черная дворняга выскочила из тени. “Найди мяч, Ниг”, - сказал Бусико.


Но Ниг тоже не смог его найти.


“Черт возьми”, - сказал Джил. Ниг напрягся.


“Вероятно, это была подделка”, - сказал Бусико. “Давай возьмем что-нибудь выпить”.


Хорошая идея. У Джила начал болеть локоть. “Мы найдем это утром”, - сказал он.


“Конечно, Джилли”.


14


Бобби Рэйберн сказал: “Всякий раз, когда у меня болит голова, я просто избавляюсь от нее с помощью сверхсильного препарата Moprin”.


“Фантастика, Бобби”, - раздался голос с другой стороны ярких огней, “Дениро не мог бы сделать это лучше. И я работал с ним, когда он был в расцвете сил. Лично. Итак, в этом случае давайте просто попробуем поднять продукт как можно выше. Примерно в этом роде. Absolument perfecto. Все готовы?”


“Вращается”.


“Скорость”.


“Дубль девять”.


“В любое время, когда ты захочешь, Бобби”.


Бобби сказал: “Всякий раз, когда у меня болит голова, я просто избавляюсь от нее с помощью нового сверхпрочного препарата Moprin”.


“Время вручения Оскара, ребята. Это хранитель, если я когда-нибудь ... новичок? Он сказал "новый"? И что? Где, черт возьми, не написано "новый"? Так будет покрепче, если ты хочешь, чтобы я напевал ...


Шепчет.


“Ладно, все. Бобби. Люди из аккаунта здесь говорят, что по какой-то причине мы должны отказаться от нового, FDA бла-бла-бла, хотя лично мне это нравится больше, и я думаю, что они должны быть благодарны вам за креативность, в конце концов, так что на этот раз давайте попробуем это без новинок, и с продуктом на хорошем уровне, который нравится арт-директору ”.


“Без новинок?” - спросил Бобби.


“Они не хотят, чтобы ты говорил ”новый"", - сказал Уолд, также невидимый за огнями.


“Я сказал, новый?”


“Большое вам спасибо, мистер Уолд. Я разберусь с этим. Все в порядке, Бобби. Лучше, чем нормально. Мне это понравилось. Нам всем это понравилось. Но на этот раз давайте просто придерживаться того, что на этом скучном старом экране ”.


“Он может видеть это оттуда?”


“Ты видишь экран, Бобби?”


“Да”.


“Что за вопрос, с его-то зрением. Оглядываясь назад. Теперь все в порядке. На самом деле, это газ. Все готовы?”


“Вращается”.


“Скорость”.


“Возьми десять”.


Бобби сказал: “Всякий раз, когда у меня болит голова, я просто выбиваю ее из брезента сверхпрочным моприном”.


Тишина.


“Брезент?”


“Они зарабатывают этим дерьмом на жизнь?” - сказал Бобби, когда все закончилось, и они с Уолдом были в самолете.


“Хорошая жизнь”, - сказал Уолд.


“Я ненавижу это”, - сказал Бобби. Он ненавидел то, как они относились к нему как к идиоту, ненавидел Нью-Йорк, ненавидел самолеты. Ему понравилось только то, что это был выходной. Все еще учусь: сегодня он узнал, что выходные - это хорошо, когда ты отбиваешь мяч. 147 в начале июня.


“Что ты думаешь о четырехстах тысячах?” - спросил Уолд.


“Это то, что я получаю?”


“За вычетом моего процента”.


Бобби пожал плечами. “Самые легкие деньги, которые я когда-либо зарабатывал”.


“Неужели?” - спросил Уолд.


Появилась стюардесса. “Еще шампанского, мистер Уолд?”


Уолд выпил еще шампанского. Бобби пил кока-колу: никакой выпивки, пока не преодолел спад.


“Что ты имел в виду под этим?” - спросил Бобби.


“Благодаря чему?”


“Когда ты спросил: ‘Неужели это?”


“Просто поддерживаю разговор, Бобби”.


Самолет приземлился. Они даже не дошли до конца крытого пандуса, когда у Уолда зазвонил телефон. Он достал его из кармана, сказал: “Да”, выслушал, сказал: “Я перезвоню тебе”, отключил.


“Интересно”, - сказал он.


Бобби посмотрел за ворота в поисках Вэла. Она должна была встретиться с ним.


“Это была Джуэл Стерн”, - сказал Уолд.


“Кто?”


“Радиорепортер. Вы познакомились с ней на весенней тренировке.”


Бобби попытался вспомнить.


“Ей за сорок. Привлекательный. Она хочет сделать статью о тебе для журнала ”Нью-Йорк Таймс". "


Бобби заметил Вэл, спешащую с мужчиной с конским хвостом. “Ты говоришь ей забыть об этом, верно?”


“Возможно, не повредит познакомиться с ней”, - сказал Уолд.


“Почему, ради всего святого?”


“Воскресный журнал. Это прочитало множество важных людей ”.


“Ну и что?”


Вэл шла вперед с широкой улыбкой на лице.


Вальд пожал плечами. “Бейсбол - это не навсегда, Бобби”.


“Что это значит?”


Вэл обвила его руками. “Я так рад, что ты вернулся, Бобби”. Его не было всего день. “Я хочу, чтобы ты познакомился с Филипом”. Мужчина с конским хвостом выступил вперед. “У Филипа самые захватывающие идеи”.


“По поводу чего?” Сказал Бобби, пожимая руку.


Филип открыл рот, чтобы объяснить, но Вэл опередила его: “На кухню, Бобби”.


“Какая кухня?”


“Наша новая кухня, конечно. У Филиппа совершенно новый подход. Он архитектор, Бобби. Знаменитый”.


“Что плохого в том, что все так, как есть?” Не то чтобы Бобби особенно нравилась кухня, но он знал, что вина, должно быть, лежит на нем. Как могло быть иначе с его терракотовым полом, гранитными столешницами, витражными окнами из церкви в каком-то городке, о котором он смутно слышал?


К ним подошел парень с карандашом и бумагой в руках. “Почему бы нам не поговорить об этом за ужином?” Сказала Вэл.


“Звучит идеально”, - сказал Филип. “Как насчет Феллини?”


“Вы когда-нибудь были загипнотизированы?” спортивный психолог спросил Бобби.


“Нет”.


“Это может быть очень полезно в терапии визуализации”.


“Терапия?” - спросил Бобби.


“Тренировка воображения”, - сказал спортивный психолог. “Своего рода тренировка. Никакой абракадабры, никаких дел с Белой Лугоши. Ничего, кроме науки, применяемой к разуму”.


“Что мне делать?”


“Я просто хочу, чтобы ты глубоко расслабился. Глубоко, глубоко, глубоко.” Голос спортивного психолога становился глубже и мягче с каждым повторением этого слова. “Выпустите напряжение из сердцевины каждой мышцы, из костного мозга каждой кости, из ядра каждой клетки мозга”. Долгая пауза. “Если вы чувствуете склонность, обратите свой взгляд на картину на стене”.


“С коровами?”


“И фермерский дом. Возможно, вы хотели бы понаблюдать за отблесками огня в камине, которые видны вон через то окно рядом с темно-малиновыми ставнями.”


Пауза, возможно, долгая, возможно, нет.


“Бобби?”


“Да”.


“Ты меня слышишь?”


“Да”.


“Я бы хотел, чтобы ты сейчас приляг на диван. ДА. Вот так, у тебя на спине. Удобно?”


“Да”.


“Ты все еще видишь фермерский дом?”


“Да”.


“А отблески огня?” - спросил я.


“Да”.


“Я хочу, чтобы ты расслабился, Бобби, глубоко, глубоко расслабился. Снятие напряжения. Расслабляет.” Пауза. “Как твоя грудная клетка, Бобби?”


“Отлично”.


“Нет боли?”


“Нет”.


“Никакого дискомфорта?”


“Нет”.


“Хорошо. Я хочу, чтобы ты расслабил все мышцы вокруг грудной клетки, Бобби, сняв напряжение со всей области, где раньше было больно. Расслабься, расслабься, расслабься. Отпусти, отпусти, отпусти ”.


Бобби вздохнул.


“Теперь, Бобби, теперь, когда ты так глубоко расслаблен, как ты думаешь, ты мог бы сказать мне, чего ты боишься?”


Пауза.


“Или беспокоишься о чем?”


Пауза.


“Или обеспокоен?”


“Что-то происходит с Шоном. Я боюсь, что с Шоном что-нибудь случится ”.


“Кто такой Шон?”


“Мой сын”.


“Он болен?”


“Нет...”


“Это...”


“ - насколько мне известно, нет”.


“С ним что-нибудь не так?”


“Нет”.


“Я понимаю”. Долгая пауза. “На самом деле я хотел спросить, чего ты боишься в бейсболе?”


“Ничего”.


“Ты боишься, что тебя ударят мячом?”


“Нет”.


“Ты боишься, что не сможешь выступать так же хорошо, как в прошлом?” Долгая пауза.


“Вы боитесь, что вам будет трудно отключиться от отвлекающих аспектов вашей жизни вне поля?”


“Нет”.


“Вы обеспокоены тем, что ваш новый контракт каким-либо образом усложнит - не усложнит, просто усложнит - достижение того, чего вы добились в прошлые сезоны?”


“Да”.


Пауза.


“Бобби?”


“Да”.


“Ты все еще смотришь на отблески огня в окне маленького фермерского дома с малиновыми ставнями?”


“Да”.


“Я хочу, чтобы ты представил что-нибудь, Бобби, какой-нибудь объект, увидел этот объект так отчетливо, что все остальное - отблеск огня, малиновый занавес - исчезло. Все остальное исчезает, Бобби. Ты понимаешь?”


“Я понимаю”.


“Хорошо. Теперь я собираюсь рассказать вам, что именно я хочу, чтобы вы увидели. Ты готов?”


“Да”.


“Объект - это бейсбольный мяч, Бобби. Идеальный белый бейсбольный мяч с идеально ровными прошитыми красным швами. Ты видишь это, Бобби?”


“Да”.


“Видишь это и только это?”


“Как книга на журнальном столике”.


“Прошу прощения?”


“Такой же четкий, как те картинки в книжке на журнальном столике”.


“Очень хорошо. Что делает мяч, Бобби?”


“Начинает вращаться”. Пауза. “Это слайдер. Внешний угол. Может быть, низкий.” Пауза. “Может быть, и нет”.


“Не могли бы вы ударить по нему?”


“Не знаю”.


“Я хочу, чтобы ты сделал это, Бобби. Я хочу, чтобы вы видели этот ползунок полностью и делали все, что вам нужно сделать, чтобы нажать на него. Я хочу, чтобы ты попал в самую точку удара битой, а затем я хочу, чтобы ты почувствовал, как это делается ”.


Долгая пауза.


“Ты видел мяч до конца, Бобби?”


“Да”.


“Вы почувствовали, что удар пришелся по самому мягкому месту биты?”


“Да”.


“Вы почувствовали это чувство в каждой мышце, в каждой кости, глубоко в вашем мозгу?”


“Да”.


“Очень хорошо. Вы запомните это чувство в каждой мышце, в каждой кости, глубоко в вашем мозгу. Вы запомните это чувство, и вы запомните четкий образ этого идеально белого бейсбольного мяча с идеально ровными красными швами. Давайте просто побудем здесь в тишине, создавая эти воспоминания ”.


Тишина.


“Бобби, я хочу, чтобы ты сейчас встал и сел в кресло. Хорошо. Я собираюсь считать в обратном порядке от пяти, и когда я дойду до нуля, наша сессия закончится. Ты понимаешь?”


“Да”.


“Пять, четыре, три, два, один, ноль”.


“У Филипа есть видение”, - сказала Вэл. Они были у Феллини, в одном из тех ресторанов, где делали заявление, которого Бобби не понял. “Расскажи ему об этом, Филип”.


Филип наклонился над столом. “Это действительно общее видение”, - начал он. “Мой и Валери. У вашей жены наметанный глаз, мистер Рейберн.”


“Она делает?”


“Конечно. Когда дело доходит до дизайна ”.


Принесли еду, странную на вкус и недостаточную. Филип описал свое видение, грандиозное видение, которое длилось до самого десерта. Бобби перестал обращать на это внимание задолго до этого. Он не хотел слышать о скульптурных пространствах и встроенных банках. Он хотел поскорее пережить остаток выходного дня, добраться до завтра, добраться до стадиона, выйти на поле, нанести удар. Он собирался нанести удар: его руки, запястья, все его тело испытывали то чувство, которое всегда было, когда он был в ударе.


Пришел счет. Филип, рисуя на своей салфетке, не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять ее, поэтому это сделал Бобби. Под столом нога Вэл прижалась к его ноге. “Ну, Бобби, ” сказала она, “ что ты думаешь?”


“Поговори с Уолдом”, - сказал Бобби, вставая.


“Подожди”, - сказала Вэл. “Мы даже не обсуждали ограждение бассейна”.


“Мне нужно идти”, - сказал Бобби.


Он пошел домой, оставив Вэл и Филипа с их кофе. Мать Вэл полулежала перед сорокапятидюймовым экраном, запустив пальцы в миску с попкорном.


“Где Шон?”


“Пошел спать, дорогой”, - сказала она, не сводя глаз с молодого Марлона Брандо.


Бобби зашел в комнату Шона. Было темно, за исключением панели управления космической станцией, светящейся в углу. Бобби подошел к кровати, посмотрел вниз.


Шон крепко спал. В свете космической станции Бобби мог видеть, что он совсем не похож на другого Шона, лысого парня с ввалившимся лицом, проходившего курс химиотерапии из больницы. Его Шон был почти таким же большим, но ему еще не исполнилось шести, а другому Шону, вероятно, было не меньше десяти. У его Шона были густые светлые волосы, широкое лицо, широкий лоб, хорошо сложенное телосложение. Его Шон не умирал. Он мирно спал, перезаряжая батарейки, его руки расслабленно лежали на покрывале. Его Шон не имел ничего общего с другим Шоном. Другого Шона даже больше не было рядом, ради Бога. Тем не менее, это было невезение, два сезона, и никакое количество рационализаций не могло этого изменить.


Бобби отправился на космическую станцию. Понравилось ли это Шону? Бобби не знал: он был в разъездах почти все время с тех пор, как они переехали. Он сел за консоль. На экране появилось сообщение: “Капитан Шон: Вторжение в Арктурианскую Паутину требует героических действий. Ожидаю инструкций ”.


Бобби нажал на кнопку. На экране появилось меню. “Выбор. 1. Покинуть планету. 2. Активируйте оружие X. 3. Отправьте переговорщика с межгалактическим белым флагом мира.”


Бобби потер свою грудную клетку. Боли совсем не было, и он чувствовал себя расслабленным, таким же расслабленным, как в первый день весенних тренировок. Точка один четыре семь. Просто глупая шутка. Через месяц, даже через две недели, никто бы и не вспомнил. Никаких героических действий не требовалось: ему просто нужно было подняться туда и сделать то, что он сделал.


Но герой - это то, кем он был для другого Шона. Сделай хоумран для меня, и ты мой герой, и все такое дерьмо. Героично ли было выполнять хоум-раны по запросу? Это была удача, чистая, слепая и простая. И в чем была удача? Остатки чего-то - приготовления? — согласно какой-то старой бейсбольной поговорке, которую он услышал от какого-то тренера по пути. Тем не менее, он мог бы по-другому справиться с другой ситуацией с Шоном, с химиотерапией Шона, мог бы сказать, что большой шлем в дебюте достался маленькому мальчику, которого он встретил во время посещения больницы на весенней тренировке. Или, лучше, пусть факты выскользнут наружу через этого парня из DCR, как бы его ни звали. Или Вальд-Вальд знал бы лучший способ. Хорошая идея - он все еще учился играть в эту игру, но слишком поздно.


Бобби выбрал 3. “Отправьте переговорщика с межгалактическим белым флагом мира”.


Экран погас. Появилось новое сообщение. “Вторжение инопланетян прошло успешно. Теперь ты пленник Арктурианской сети. Ожидаю инструкций ”.


На следующий день - первый жаркий день в году, когда светило солнце и дул легкий ветерок - Бобби вышел на поле раньше всех. Он пробежал некоторое время, чувствуя себя свободным и сильным, потянулся, пробежал еще немного, вспотел. В BP мяч представлял собой идеальную белую сферу с идеально ровными красными швами, и он наказал его, отправив шесть передач подряд через стену слева, а последние две - также над огнями. Наказал его и почувствовал себя хорошо.


В здании клуба Берроуз вручил ему распечатку, в которой была указана его статистика за всю жизнь в матчах против Пинеро, питчера соперника. Он бил. 471, 24 на 51, с восемью даблами, трипом и шестью хоум-ранами.


“Просто помни, что я думаю о статистике”, - сказал Берроуз.


“Что это?” - спросил я.


“В половине случаев это чушь собачья”.


“А в остальное время?”


“Они несут чушь в другом направлении”.


Бобби улыбнулся. Ему начинал нравиться Берроуз.


В своем киоске Бобби нажал PLAY, прослушал несколько мелодий, затем надел свою игровую футболку с номером сорок один, даже не увидев цифр сегодня, впервые совершенно не обеспокоенный этим. Затем он вышел на поле и проиграл 0: 4, понизив свой средний показатель до. 138. "Сокс" проиграли последними. Примо нажал на цикл.


Бобби вернулся домой после полуночи, за рулем было пиво в руке, а потом еще одно. Ну и что? Он не был каким-то продавцом, поздно возвращающимся с вечеринки в офисе, или кем-то еще - он не мог придумать чем; он был Бобби Рэйберном, на него оказывалось давление, и он должен был расслабиться, должен был отпустить, отпустить, отпустить.


Вэл была на кухне с парнем с хвостиком, пили белое вино.


“Могу я увидеть тебя?” Сказал Бобби.


Вэл последовала за ним в холл.


“Какого хрена он здесь делает?”


“Планирую, Бобби. На кухне. Ты все об этом знаешь. И я бы предпочел, чтобы ты не разговаривал со мной так грубо ”.


Он подтолкнул ее, не сильно. Она прислонилась к стене, ее глаза широко раскрылись от удивления. Он никогда не поднимал на нее руку. Затем она начала плакать, или расплакалась бы, если бы Филип не высунул голову из-за угла.


“Одно маленькое уточнение, Валери, если ты не возражаешь”.


“Как-нибудь в другой раз, отбивающий”, - сказал Бобби. “Спокойной ночи”.


Это означает, что Филипп должен уйти. Но он просто стоял там и сказал: “Приятных снов”. Итак, Бобби пошел наверх один: он не хотел больше толкаться.


Он вынес телефон на балкон, позвонил Уолду. Уолд ответил после четырех или пяти гудков, его голос был хриплым со сна.


“Пропустил игру, Бобби. Как все прошло?”


“Я заплачу столько, сколько он хочет”, - сказал Бобби. Корабль скользил по темному морю, далеко-далеко. Он мог различать каждый отражающийся свет: с его глазами все было в порядке.


“Извини, Бобби, я тебя не понимаю”.


“Primo. Мой номер.”


“Ты говоришь о пятидесяти тысячах?”


“Правильно”.


“Ты заплатишь это?” - спросил я.


“Это то, что я только что сказал”. Почему бы и нет? Он тратил вдвое больше, а может быть, и больше, на ремонт кухни, которая не нуждалась в ремонте.


“Ты босс”, - сказал Уолд.


“Я хочу, чтобы ты сделал это сейчас”.


“Сейчас? Это...”


“Я знаю, который сейчас час”.


“Я не уверен, что смогу дотянуться ...”


“Попробуй”.


“Как скажешь”.


Бобби остался на балконе, наблюдая, как корабль исчезает из виду. Зазвонил телефон.


“Да?”


“Нет”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Я имею в виду, что я предложил им пятьдесят, а они отказались”.


“Кто это ”они"?"


“Его люди”.


“Они с ним разговаривали?”


“Они сказали, что сделали это”.


Появился еще один корабль, меньше первого, но каждый огонек на нем был ему так же виден. “Предложи им больше”.


“Сколько еще?”


“Предложи им сотню. Разве не этого они хотели в первую очередь?”


“Это было тогда”.


“И что?”


“Так что ничего. Сто штук - это все еще большие деньги, Бобби, вот и все ”.


“Мы всегда можем упаковать чертову кухню”.


Уолд на мгновение замолчал. “Я не знаю, Бобби. Мне отчасти нравится видение Филиппа ”.


Питер Абрахамс


Поклонник


15


“ Primo - это что-то еще в этом году или что?” - спросила Джуэл Стерн.


“Конечно, есть”, - сказал Норм. “Если подача пройдет...”


“И если Рейберн сможет избавиться от этого ужасного, ужасного ...”


“Тогда кто знает, что может случиться? Давайте посмотрим, что происходит в Мире фанатов. Джил разговаривает по телефону в машине. Как дела, Джил?”


“Привет?”


“Ты в ударе, Джил. Продолжай ”.


“Драгоценный камень”?


“Привет, Джил. Что у тебя на уме?”


“И лучше будь краток, Джил. Мы приближаемся к некоторому разрыву отношений ”.


“Драгоценный камень”?


“Да, Джил”.


“Я слышал, что ты сказал о Примо, вот и все”.


“И что?”


“И это не продлится долго. Он - хот-дог. Хот-доги всегда сворачиваются в конце.”


“Это правда, Джил? Я мог бы назвать вам пять или шесть так называемых хот-догов в бейсболе прямо сейчас, которые прямиком попадают в Зал славы ”.


“Тогда с Залом славы что-то не так”.


“Скажиим, Джилли!”


“Звучит так, будто у Гила в машине с ним приятель-единомышленник, Джуэл”.


“Друг-единомышленник в очень хорошем настроении, Норм, возможно, искусственно вызванном. Поехали к Рубену в Малден. Как дела, Рубен?”


Молодец, Джил, подумал Бобби Рейберн, паркуясь перед терминалом, может быть, немного опоздал. Собирался ли Примо сдаться? Был ли какой-нибудь фанат, возможно, пьяный, чем-то увлечен? Вероятно, нет: женщина была права насчет Зала славы. Драгоценный камень. Была ли она репортером, который хотел взять у него интервью? Для какого-то важного журнала, сказал Уолд. Единственным значимым журналом, который знал Бобби, был SI. Он был на обложке три раза.


Тренер Коул уже был за пределами терминала, седовласый старик с кожаной кожей, выдувающий большой розовый пузырь из жевательной резинки. Тренер Коул: пятнадцать лет играл за молодежную команду, после этого еще двадцать тренировал колледж, включая четыре года Бобби, сейчас живет в кондоминиуме с одной спальней в нескольких футах от песчаной ловушки на третьеразрядном поле для гольфа недалеко от Тусона. Так и не сделал этого, даже близко. Но он понимал, что такое удар; что более важно, понимал, как Бобби бьет.


“Чертовски уродливый город”, - сказал тренер Коул, садясь.


Бобби вручил ему чек на две тысячи, чтобы оплатить билеты и несколько часов работы. Тренер Коул туго свернул его и засунул за ухо. За все эти годы он так и не стал главным тренером, даже в младшем колледже - может быть, теперь Бобби понял, потому что он всегда делал подобные вещи.


“Как у тебя дела?” Сказал Бобби.


“Гребаный slice убивает меня. И я встаю шесть раз каждую ночь, чтобы отлить. В остальном никаких жалоб ”. Тренер Коул хрустнул жвачкой.


Они поехали в колледж в пригороде. Парень в спортивном костюме ждал внутри клетки для игры в бейсбол, огороженной сеткой со всех сторон, за тренировочным полем.


“Все прогрелось?” Сказал Бобби.


“Да, сэр”.


Бобби зашел внутрь со своей битой, занял позицию у плиты. Малыш, спрятавшийся за зубчатым защитным экраном, полез в корзину с мячами. Тренер Коул стоял снаружи, пуская розовые пузыри.


Парень застегнул один на молнию. Бобби получил часть этого.


“Расслабься”, - сказал тренер Коул парню. “Я не скаут или что-то в этом роде”. И, понизив голос, чтобы мог слышать только Бобби, добавил: “И ты не бонусный малыш”. Как тренер Коул мог определить это после всего одной подачи, Бобби не знал.


Малыш начал подавать, и Бобби начал бить, жужжа дисками по всей узкой клетке, вызывая рябь на сетке, заставляя ее вздуваться и дрожать от волнения внутри.


“Еще немного”, - сказал тренер Коул ребенку.


Парень бросил сильнее. Бобби ударил сильнее.


“Теперь немного сыра”, - сказал тренер Коул.


Парень, уже вспотевший, начал проветривать его. Никакого движения у его мяча, но хорошая скорость, а сетка создавала паршивый фон. Тем не менее, Бобби попал на каждую подачу винтов, малыш нырнул из открытой выемки в безопасное место за экраном, как только он отпустил его.


“Переверните их”, - сказал тренер Коул.


Парень выбросил свои ломающиеся вещи. Не слишком похож на ползунок, но имеет резкий изгиб. Бобби избил их обоих.


“Смешай это”, - сказал тренер Коул.


Парень все перепутал.


Бобби забил.


“Переключите скорости”.


Малыш переключил скорости.


Бобби забил.


Они сделали перерыв, выпили воды, вернулись, проделали все это снова. Теперь пот стекал с подбородка парня, капал и с Бобби. К настоящему времени парень сделал сотню подач, может быть, больше. Бульдог, понял Бобби, который, должно быть, думал, что, несмотря на то, что тренер Коул сказал о том, что он не скаут, это был его шанс. Жаль, что у него его не было.


Парень начал отставать на несколько дюймов, фут, два фута от своего фастбола. Он также стал немного медленнее прятаться за экраном. Один мяч пролетел мимо его уха так близко, что взъерошил его волосы, как феном. После этого парень посмотрел на часы на соседней колокольне. Тренер Коул издал два быстрых щелкающих звука ртом, вроде тех, которые говорят лошади трогаться. Ребенок полез в корзину за другим мячом. Бобби продолжал стучать.


Наконец один похлопал парня по плечу. Или предплечье; Бобби на самом деле не видел. Но удар был скользящим, а не лобовым. Парень все равно схватил его за руку, как будто это было что-то драгоценное, как у Нолана Райана. Бобби помахал битой, выжидая.


“Хорошо”, - сказал тренер Коул. “Я увидел достаточно”.


Бобби подошел к парню, протянул ему пятьдесят баксов, хотя по телефону сказал сорок. “С тобой все в порядке?”


Парень кивнул, но продолжал потирать руку. Казалось, он собирался что-то сказать. Тогда он этого не сделал. Затем он сделал это. “Я должен начать в субботу”.


То есть, я надеюсь, что я не выбросил свою чертову руку. Может быть, парень все-таки не был бульдогом. “Иди и возьми их”, - сказал Бобби.


Бобби и тренер Коул уехали. “У парня есть будущее”, - сказал тренер Коул.


“Это не то, что ты говорил раньше”.


“В качестве питчера, тренирующегося в отбивании. Умный, послушный, добродушный. Не многим детям это нравится в округе. В наши дни дети - самые большие придурки в мире. Все перевернуто с ног на голову ”.


“А возлюбленные - это такие же старые парни, как ты?”


“В яблочко”, - сказал тренер Коул, выдувая еще один пузырь. “А что касается тебя, ты только что потратил два G. Плюс все, что ты дал ребенку ”.


“Почему это?”


“Потому что с тобой все в порядке. Стойка, подготовка, замах - все идеально. Никогда не выглядел лучше, и я проверил записи, относящиеся к колледжу ”.


“Тогда почему я отбиваю то, что, черт возьми, я отбиваю?”


“Не могу этого видеть, вот и все. Ты можешь думать, что ты такой, но это не так. Так что либо тебе нужно проверить зрение -”


“Я это уже сделал”.


“- или у тебя что-то на уме. Блокирую тебя, если ты понимаешь, что я имею в виду. В таком случае я тебе не нужен. И ты все равно потратил два G впустую ”. Наступила тишина. Затем он добавил: “Плюс столько, сколько ты заплатил парню”.


Бобби поехал обратно в аэропорт. Тренер Коул вышел из машины, остановился. “Я видел, как многие парни переживали спады”, - сказал он. “Я многое имею в виду. И ты знаешь, в чем заключается правда?”


“Что?”


“Правда в том, что спады похожи на прыщи. Что бы ты ни делал, они уходят сами по себе, когда они хороши и готовы. Этого ничто не изменит, даже большие деньги ”. Он закрыл дверь и вошел в терминал.


В окно постучали в кепке, прежде чем Бобби успел отстраниться. Бобби опустил его на дюйм. Небесный колпак приблизил свой рот к отверстию. “Привет, Бобби, как дела?”


Бобби хмыкнул.


“Как насчет автографа? Для моего ребенка ”.


Бобби кивнул.


Пилот передал ему багажную бирку. Бобби подписал его, вернул обратно. “Уи-у-у”, - сказал небесный колпак.


Бобби провел остаток дня просто за рулем, его никто не беспокоил, он пытался ни о чем не думать, затем направился на бейсбольный стадион. Телефон зазвонил, когда он сворачивал на площадку для игроков.


“Не пойдет”, - сказал Уолд.


“Что ты имеешь в виду?”


“Я имею в виду, что они тебе отказали. Мы повержены ”.


“Они отказались от ста тысяч?”


“Ага”.


“Но это то, чего они хотели раньше”.


“Я знаю”.


“Они нарушают свое слово”.


“Итак, что мы собираемся делать? Sue Primo?”


“Это не смешно”.


“Я тоже это знаю”.


“Может быть, ты даешь им понять, что в этом есть что-то забавное”.


“Теперь, Бобби...”


“Может быть, именно поэтому мы ни к чему не пришли”.


“Это неправда, Бобби. Я делал свою очень...”


“Знаешь, там есть и другие агенты”.


“Я в курсе этого”.


“Тогда сделай это. Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому серьезно ”.


“Я забираю его...”


“Так же серьезно, как ты, например, воспринял эту чушь Моприна. Я не слишком многого прошу? Я хочу этот гребаный номер ”. Бойл, подъехавший на своем Ламборджини, пристально смотрел на него.


“Сколько я уполномочен предложить?” - Спросил Уолд.


“Чего бы это ни стоило”, - сказал Бобби, понизив голос.


“Хорошо, - сказал Уолд, - но есть кое-что, что ты должен понять”.


“Что это?” - спросил я.


“Он вообще не обязан это делать”.


“Почему бы и нет?” Голос Бобби снова повысился.


“Потому что это его номер, Бобби, вот почему”.


“Это мой номер. Черт возьми, Чаз, на чьей ты стороне? Я был в нем на шоу еще до того, как он покинул свой вонючий остров - ”


“Но это было с другой командой, Бобби. В этой команде он...”


“...и он маленький засранец, бьющий на банджо, а я...” Бобби остановился, снова понизив голос. “Я хочу свой номер, вот и все. Одиннадцать.”


“Я сделаю все, что в моих силах, Бобби. Позвоню тебе после игры”.


Бобби зашел в раздевалку. Первым, кого он увидел, был Примо, возившийся со своей Nintendo. Расслабься, сказал он себе. Освободите напряжение из сердцевины каждой мышцы, из костного мозга каждой кости, из ядра каждой клетки мозга. Отпусти, отпусти, отпусти.


“Объект - бейсбольный мяч”.


“Прошу прощения?” - сказал подошедший Стоук, менеджер по оборудованию.


“Я ничего не говорил”, - сказал Бобби.


Стук кивнул. “Получил этот заказ”, - сказал он и вручил Бобби пакет.


Бобби огляделся, увидел, что никто не смотрит, открыл упаковку. Внутри была простая белая футболка, размер XXL. Обычный, за исключением цифры одиннадцать, напечатанной красным на обороте.


“Это сработает?” Сказал Стоук.


“Спасибо”. Бобби подарил ему букву "К".


Стук подмигнул и ушел. Повернувшись спиной к своей кабинке, Бобби надел футболку, затем рукава, затем рубашку для разминки. На футболке для разминки нет никакого номера. Просто секретный номер внизу. Он чувствовал себя хорошо.


Вскоре после этого Бобби вышел на поле, где заходящее солнце заливало небо пурпуром и золотом. Бобби разглядывал цвета; возможно, подобные вещи помогли бы ему расслабиться. Ланц, трахающий мух в нескольких ярдах от себя, сказал: “Зацениваешь блондинку?”


“Какая блондинка?”


“В тридцать третьей секции. С ее сиськами, свисающими через перила. Ты ей нравишься ”.


“Откуда ты это знаешь?” Бобби, смотрящий на Ланца. У Ланца были круги под глазами. Его средний показатель был ненамного лучше, чем у Бобби, и Берроуз опустил его до шести. Бобби все еще отбивал третьим.


“Потому что она сказала мне прошлой ночью. Она хотела твой номер.”


“Мой номер?”


“Твой номер телефона”.


“Ты ведь не подарил его ей, не так ли?”


“Я даже не знаю этого”.


Бобби отступил на несколько шагов и снял мягкую подкладку.


Бобби снова был убийственным в BP, проезжая диск за диском, чувствуя себя все лучше и лучше. По дороге в здание клуба он спросил Ланца: “Как ее зовут?”


Ланц задумался. “Это придет ко мне”.


Впервые поднявшись, Бобби услышал несколько одобрительных возгласов. Ему было интересно, когда это начнется. “Играю для сорока тысяч пьяниц”, - сказал кэтчер, ветеран, которого Бобби знал много лет. “Я ненавижу эти субботние игры”.


“Если вы хорошенько принюхаетесь, то почувствуете запах писсуаров”, - сказал член ump. “Поехали”.


Бобби углубился. Он также знал питчера, игрока маргинальной группы, который провел большую часть прошлого года в "Трипл А" и вышел на поле только сейчас из-за травм персонала. У него был быстрый мяч, который немного проседал, и изгиб, который иногда резко обрывался, а иногда оставался на месте; и это было все.


Бобби угадал поворот на первой подаче и попал. Он сразу же поднял верхний штопор, почти в то же время понял, что он собирается зависнуть, затем замахнулся, не с пяток, но под контролем, чувствуя, как тянет вниз левую ногу и по диагонали вокруг левой стороны туловища, тяга, которая всегда указывала на правильную форму. И выскочил ко второму игроку с низов.


В следующий раз больше освистываний. Снова вираж на первой подаче, снова зависание, и снова Бобби ждал этого. На этот раз он просмотрел все до конца, прокручивая вниз, видя это с той ясностью, с какой смотрят на книжный журнальный столик. Предмет - бейсбольный мяч.


“Стиииии”, - сказал ИМП.


Теперь он попробует фастбол, подумал Бобби. И это произошло, разворачиваясь назад, в зоне. Бобби сделал свой рывок, снова плавный, контролируемый, идеально скоординированный. Но на этот раз, даже когда он замахнулся, он почувствовал нечто странное: что-то навязчивое, тень, туман, чего раньше на поле не было.


“Два”, - сказал член ump.


Туман? Тень? Или это был просто вопрос отключения, когда поле было в пути? Бобби забрал следующий мяч прямо из рук питчера, снова быстрый мяч, на этот раз лучше, опустившись на дюйм или два в конце. Он прекрасно это видел.


Ему позвонили из ump.


“Иисус Христос”, - сказал ловец. “Я действительно чувствую запах гребаной мочи. Это отвратительно ”.


Туман? Тень? Отключение? Да, но только когда он замахнулся. Если он просто смотрел на это и не размахивал, он видел это прекрасно. Бобби, стоящий в центре поля, положив руки на колени, вспомнил тренера Коула: ’Я не могу этого видеть, вот и все". Ты можешь думать, что ты такой, но это не так. Так что либо тебе нужно проверить зрение, либо у тебя что-то на уме. Блокирую тебя, если ты понимаешь, что я имею в виду.


Заблокирован. Но только если он размахнулся. Могло ли это быть правдой? На трибунах какой-то мужчина закричал: “Рэйберн, ты гребаный вор!” Бобби не мог дождаться, чтобы снова отбить.


Он поднялся на седьмом месте. Ничья, двое выбыли, никто не вышел. Новый питчер: новичок, которого Бобби никогда не видел. Новобранец с жаром. Он бросил Бобби четыре блестящих подачи, ни одна из них не прошла близко. Бобби наблюдал за ними всю дорогу: кофейный столик. Но это ничего не доказывало, подумал он, первым срывая инициативу. Он украл секунду на следующей подаче. Вашингтон вылетел, а Бобби вернулся в блиндаж, думая: заблокирован, но только если я замахнусь? Могло ли это быть правдой?


Он отбил в девятом раунде, уступив с разбега, Примо был вторым, Замора - первым, никто не выбыл. Они дали ему знак "Бант". Бобби был нападающим номер три. Он годами не видел вывеску bunt. Он вышел, посмотрел на третью улицу, снова увидел надпись "Бант". Бобби уставился на тренера третьей базы, наблюдая, как тот проходит через это еще раз. Платили ли они ему, черт возьми, сколько миллионов это было для Банта?


“Почему бы тебе не быть более очевидным в этом?” - сказал кэтчер. Игрок с третьей базы двинулся к краю газона.


Бобби отступил назад. Никогда не получал знака Банта, но он всегда был хорошим бантером. Он мог обращаться с битой.


Подача. Быстрый мяч, высокий и плотный, труднее всего отбивать подачу. Бобби развернулся с битой головой вверх, увидел, что мяч пролетел от журнального столика не наполовину до тарелки, а до конца, и нанес красивый удар, заглушив его в самый раз. Мяч ударился и лениво покатился вдоль линии третьей базы. Игрок с третьей базы ничего не мог поделать, кроме как наблюдать, как мяч откатился на дюйм, что он и сделал. Игрок с третьей базы поднял его, и все вернулись на базу: Примо на вторую, Самора на первую, Бобби на площадку.


Они снова дали ему знак "Бант". Прилетел еще один быстрый мяч высоко и плотно, но на этот раз немного слишком высоко, немного чересчур плотно. Бобби уволился.


“Steee”, - сказал ИМП.


Бобби бросил на него взгляд. ump оглянулся назад; такими они были сейчас, озлобленные придурки, все до единого.


Два удара. Они сняли вывеску bunt. Следующей подачей был удар с разбитого пальца внутрь. Бобби смотрел это. Журнальный столик. Мяч первый. Затем еще два шара, оба изогнутые в грязи, оба на кофейном столике. Полный подсчет.


Бобби понятия не имел, какой будет следующая подача. Никто не вышел: может быть что угодно. Питчер на растяжке. Подача. Быстрый мяч, но с примесью чего-то фанкового. В зоне. Журнальный столик. Бобби сделал это, и в этот момент туман, тень, появилась из ниоткуда, или, скорее, прямо у него за глазами, и он полностью пропустил мяч.


“Стии-рыыыы”.


Заблокирован, за исключением бантинга. Это было все равно, что отрезать ему яйца.


Вашингтон ушел. Санчес вылетел, не опередив бегунов. Lanz K’d. Игра окончена.


После, в раздевалке, к Бобби подошел невысокий парень в очках. “Бобби?”


“Кто, блядь...” И тут Бобби узнал его - парень из отдела по связям с общественностью. “Что это?”


“Тебя зовут”.


“Ты это просмотрел?”


“Это мистер Уолд”, - сказал DCR, передавая ему телефон.


“Бобби?”


“Да?”


“Тяжелая игра”.


“Да”.


“Послушай”.


“Я слушаю”.


“Так не пойдет”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Primo.”


“Я знаю это. Что ты имеешь в виду?”


“Не пойдет. Любой ценой”.


“Не существует такой гребаной вещи. Ты сам мне сказал ”.


“Я всего лишь посланник”.


Бобби отключился. Он принял душ и оделся. Заблокирован: и он знал почему.


Примо все еще стоял перед своим киоском, завернутый в полотенце, с банкой пива на коврике рядом с ним, играя в Nintendo. Бобби подошел. Примо не отрывал глаз от экрана.


“Я думаю, нам нужно поговорить”, - сказал Бобби. “Никаких агентов. Никакого дерьма.”


“Говори”, - сказал Примо, не поднимая глаз.


“Не здесь”.


Примо уклонился от падающей наковальни и прострелил голову нападавшему, который выглядел наполовину человеком, наполовину тюльпаном. “Ты разбираешься в бутсах?” он сказал.


“Нет”.


Примо рассказал ему, как туда добраться.


Бобби вышел на площадку для игроков. Блондинка, чье имя Ланц не смог вспомнить, говорила через забор.


“Привет, Бобби”, - сказала она.


“Мне нужно бежать”, - сказал он. Но он одарил ее улыбкой.


Бобби прибыл в Бутсы раньше Примо. Там был состав. Его сразу узнали и проводили к единственному свободному столику в нише под скрещенными битами Аарона и Мэйса. В нише был еще один столик. За ним сидели двое мужчин, пили пиво и порции какой-то бледно-золотистой жидкости, которая могла быть текилой. Они оба были крупными, один в хорошей форме, в костюме, другой толстый и чернобородый, в куртке лесоруба в черно-красную клетку. Чисто выбритый взглянул на Бобби. Его глаза остекленели; Бобби не мог сказать, узнал его мужчина или нет.


“Что я могу для тебя сделать, Бобби?” - спросила официантка.


Вошел Примо, его завитые волосы, как у Джери, серебрились в лучах телевизора с большим экраном.


16


“Вот загадка”, - сказал Бусико, заходя в трейлер.


“Я не люблю загадки”, - сказал ему Джил.


“Этот тебе понравится”, - ответил Бусико. “Что самое лучшее в жизни в лыжной стране?”


Гил задумался.


“Сдаваться?”


Гил кивнул.


“Никто не задумывается дважды, если на тебе лыжная маска”, - сказал Бусико, показывая две из них. “Понял это?”


Гил не ответил - у него внезапно пересохло во рту. Он понял это, все в порядке.


Бусико улыбнулся. “Красный или черный?” - спросил я.


Гил пожал плечами, не желая связывать себя обязательствами вслух. Бусико бросил ему красный, сам примерил черный. “Как я выгляжу?” он спросил.


Небезопасно.


Бусико все еще улыбался. Из-за того, что его лицо было скрыто, эти деформированные зубы могли принадлежать какому-то другому виду.


После этого все стало подразумеваться. Они оставили 325i припаркованным за трейлером, вместо этого взяли пикап Бусико, никогда не обсуждая причину, но оба знали это. Оба молча думают вместе - как батарейка с длительным сроком службы, как батарейка, которой они и были. Кэтчер - это отец, сын - подающий. Гил начинал понимать, что это значит. Все казалось правильным.


Солнечный день, на деревьях прорастают зеленые листья, повсюду грязь. Бусико заступил на первую смену за штурвал. Они были хорошей командой, и Гил чувствовал себя хорошо, но позволить Бусико вести было ошибкой. Бусико все еще водил как ребенок. Мигающие синие огни, и они остановились, не совсем за пределами города.


Полицейский подошел к двери со стороны водителя. Бусико засунул свою бутылку под сиденье и опустил стекло, но ничего не сделал с лыжной маской на голове. Он был в нем с утра, может быть, в шутку, может быть, чтобы доказать правдивость своей загадки.


Полицейский взглянул в окно. У него были рыжие волосы, седеющие по бокам, носил очки. “Холодно, Лен?” - спросил он.


Бусико молчал.


“Или просто стесняешься?”


“Это забавно”, - сказал Бусико.


“Как и делать шестьдесят в сороковой зоне. А эти стоп-сигналы - настоящий бунт смеха”. Коп немного наклонился, чтобы он мог взглянуть на Гила. Он отвел взгляд, выпрямился, сказал: “Рассказывал тебе об этих стоп-сигналах в прошлом месяце и позапрошлом”.


“Все еще жду этой части”, - сказал Бусико.


“Откуда это исходит? Китай?”


“Китай”, - сказал Бусико. “Еще один смешной”.


“Вот еще два”. Полицейский написал на него, дважды, и уехал. Не успела патрульная машина скрыться из виду, как Бусико сорвал лыжную маску, разорвал билеты и выбросил их в окно.


“Что за мудак”, - сказал Бусико, повысив голос. Он стукнул по рулевому колесу ладонью, отчего кабина задрожала. “Он всегда был таким мудаком?”


“Кто?”


“Клеймор, ради всего святого”.


“Это был Клеймор?”


“Маленькая сучка. У него все хорошо получается. Не так хорош, как ты, но хорош ”.


Бусико нащупал под сиденьем свою бутылку. Они поменялись местами. Через несколько миль Джил сказал: “Это неправильно”.


“Не будь придурком”, - сказал Бусико.


Гил понял, что Бусико думал, что он говорит о том, что они собирались сделать. Но дело было не в этом. Джил думал о Клейморе. Дело было не в том, что Клеймор был полицейским, в то время как Бусико был тем, кем он был: дело было в том, как Клеймор разговаривал с ним. Клеймор был всего лишь игроком второго плана. Бусико был звездой.


Что-то пошло не так.


Гил не собирался останавливаться на бутсах. Это просто случилось, то, как все, казалось, происходило только сейчас, когда он сошелся с Бусико. Не планировал останавливаться на Бутсах, нигде не планировал останавливаться. Он хотел проехать прямо через город, надеть красную лыжную маску, покончить с этим, как с холодным звонком, который нужно было сделать. Но при первом виде огней небоскребов на горизонте Бусико выпрямился на своем сиденье и сказал: “Уверен, сейчас не помешало бы что-нибудь мокрое”.


И Джил ответил: “Я знаю одно место”. Это только что произошло.


Они припарковались возле Бутса. “Когда ты был здесь в последний раз?” - Спросил Гил.


“Никогда здесь не был”.


“Я имел в виду, в городе”.


“Никогда не был в городе”, - сказал Бусико.


“Ты шутишь”.


Бусико положил тяжелую руку на плечо Гила. “В чем прикол?”


Они вошли в бар как раз в тот момент, когда Ланц включал телевизор с большим экраном. Затем последовал кадр, на котором игроки обмениваются рукопожатиями. Игра окончена. “В этом году он отстой”, - сказал Гил.


“Кто?” - спросил Бусико, оглядываясь вокруг, его глаза блестели.


Бар был переполнен, и все столики были заняты, за исключением двух в нише. Джилу не понравилась ниша, потому что из нее не было видно телевизор. Следующим вышел Sox Wrap, за которым последовали Baseball Tonight и SportsCenter. Он все равно сел, указав на скрещенные биты Аарона и Мэйса.


“Я хочу пить”, - сказал Бусико.


Они заказали два драфта и две порции золотого Куэрво. Леон заметил Гила и сам принес напитки.


“Как у тебя дела, Джил?”


Использовал его имя. Краем глаза Гил заметил, что Бусико наблюдает, и был впечатлен. “Неплохо, Леон”, - сказал Гил. “А как насчет тебя?” Ожидал, если уж на то пошло, еще немного поболтать, после чего Леон уйдет. Но вместо этого Леон подвел его.


“Раз уж ты спрашиваешь”, - сказал он, ставя напитки на стол, “ты помнишь тот нож, который ты мне продал?”


“Нож?” - спросил я.


“Тот, что на Иводзиме”.


“О, да”, - сказал Джил, наполовину вспоминая.


“Какая гарантия на него?”


Джил не знал, ему было все равно. Он больше не занимался ножевым бизнесом, и, более того, Леон знал это. Бусико, с другой стороны, этого не сделал. Гил проглотил свое раздражение, напустил на себя профессиональное выражение. “Что-то не так, Леон?” он сказал.


“Лопасть отломилась”.


“На рынке нет ножа, защищенного от жестокого обращения”, - сказал ему Гил. “Что ты с ним делал?”


“Разрезать бублик пополам”.


Бусико разразился взрывом смеха, разбрызгивая пиво по столу. Несколько капель упали на белый фартук Леона. Леон нахмурился.


“Принеси это как-нибудь”, - сказал Джил. “Я посмотрю, что я могу сделать”.


“Я принесу его сюда завтра”, - сказал Леон. Он ушел.


“Еще один довольный клиент”, - сказал Бусико.


“Просто часть ведения бизнеса”. У Джила снова пересохло во рту. Он потянулся за своим пивом. “Давайте начнем”, - сказал он.


“К чему такая спешка?” - спросил Бусико. “Мне здесь нравится”.


“Уже почти одиннадцать”.


“Расслабься, бизнесмен. Ночь только началась”.


Они провели еще один раунд.


“Тебе нравится это дерьмо?” - спросил Бусико.


“Что за дерьмо?”


“Текила”.


“Никто не заставляет это запихивать тебе в глотку”.


“Привет. Без обид, старина. Он выполняет свою работу ”.


И еще один раунд после этого. Они пили в том же темпе. Джил снова начал чувствовать себя в порядке.


“Знаешь какую-нибудь девушку?” Бусико сказал.


“Немного”.


“Как насчет двух, для начала?”


Гил сразу подумал о Ленор и ее сестре. Безумный образ возник в его голове, образ их четверых в постели вместе - Ленор, ее сестры, Бусико, его самого. Он пытался вспомнить имя сестры - почти вспомнил, просто понадобилось еще несколько секунд, - когда вошел Бобби Рэйберн и сел за соседний столик.


Телесные ритмы и потоки Гила - пульс, дыхание, пот, адреналин - все ускорилось, и в его сознании образ спальни сразу исчез. На его месте вырос другой: красный клен Бусико, с которого капал сок из раны, нанесенной метателем. Гил отвернулся от Бобби Рейберна, посмотрел на Бусико. Бусико, вытирая пену с усов тыльной стороной ладони, казалось, вообще не заметил Рейберна, а если и заметил, то понятия не имел, кто он такой.


Гил, по-прежнему не глядя на Рейберна, взял свою рюмку и осушил ее одним глотком. Он услышал, как официантка спросила: “Что я могу для тебя сделать, Бобби?” Мельком увидел Леона, потирающего руки на заднем плане, и другого мужчину, проходящего мимо него в нишу. Мужчина с медной кожей и блестящими волосами, которого Джил сначала не узнал, без формы, а потом узнал: Примо.


Джил услышал, как Рейберн сказал: “Эй, дружище, угостить тебя выпивкой?”


“Здесь не покупают, Бобби”, - сказал Леон, выходя вперед.


“Что?” - сказал Примо.


“Я имею в виду, что ваши деньги здесь ни к чему. Что будем заказывать, джентльмены?”


“Heineken”, - сказал Рейберн.


“Кока-кола”, - сказал Примо, садясь.


Гил почувствовал пинок под столом, повернулся к Бусико. “Ты оглох или что-то в этом роде?”


“Что?”


“Я сказал, что ты прав. Пора отправляться в путь. Выпей до дна”.


Гил не мог уловить смысла в том, что говорил Бусико. Его взгляд вернулся к другому столу. Официантка подбежала с напитками, тарелкой ребрышек, миской фирменного соуса "Леон". Гил почувствовал еще один удар.


“Так что возьми счет у своего цветного друга вон там”, - сказал Бусико.


Гил посмотрел на часы, подумал: "Господи. Он указал на Леона. Леон, нависший над другим столом, смотрел прямо сквозь него. Внезапно к горлу Джила подступил кислый вкус кактуса, и он почувствовал тошноту. Он заставил себя подняться на ноги.


“Куда ты идешь?”


Джил поспешил из ниши, мимо бара, в ванную. На экране телевизора над писсуарами Бобби Рэйберн стоял с обнаженным торсом перед своим шкафчиком, огороженный портативными микрофонами. Джила тут же начало тошнить, и он закончил в туалете в одной из кабинок. Затем он представил кактус, растущий у него в животе, и проделал все это снова, согнувшись вдвое в талии, обхватив руками колени, галстук украшен кусочками сметаны изнутри.


Гил сделал глубокий вдох, выпрямился. На несколько секунд у него закружилась голова, затем он успокоился. Он ослабил галстук, аккуратно стянул его через голову и бросил за унитаз. Еще одна гребаная ничья. Он начал чистить себя туалетной бумагой: лацканы пиджака, манжеты брюк, голенища ботинок. Он почти закончил, когда послышались шаги по кафелю в ванной.


Мужчина сказал: “Становится поздно”.


Второй мужчина спросил: “И что?”


Первый мужчина сказал: “Так что давайте не будем придуриваться. Просто скажи мне, чего ты хочешь ”.


Джилу показалось, что он узнал этот голос. Он приник глазом к щели между дверью кабинки и рамой и увидел Бобби Рейберна, стоявшего спиной к одной из раковин. Мужчина, с которым он разговаривал, был вне поля зрения, но Джил мог видеть его отражение в зеркале; это был Примо. Над их головами изображение Рэйберна продолжало задавать вопросы на экране телевизора.


Примо сказал: “Я ничего не хочу”.


“Что это должно означать?” - спросил Рейберн.


“Ничего. Nada. ”


“Ты хотел чего-то раньше”.


“До того, как?”


“На весенней тренировке”.


“О чем ты говоришь?”


“Сто тысяч. Это было не так давно, амиго ”.


Изображение Примо в зеркале застыло. “Следи за тем, как ты со мной разговариваешь”.


“Каким образом?” - спросил Рейберн, выглядя озадаченным.


“Вот так”. Примо заметил что-то в своем отражении, что ему не понравилось, и пригладил волосы.


Рейберн вздохнул. “Давай начнем сначала, дружище”.


Изображение Примо снова напряглось, но он ничего не сказал. Семя другого кислого кактусового шарика проросло в желудке Джила. Он сделал глубокий, но беззвучный вдох, чтобы все это ушло, утонуло в чистом воздухе. Шарик кактуса перестал расти, но не исчез. Джил заглянул в щель.


“Может быть, - сказал Бобби Рейберн, - ты просто не понимаешь, как здесь все устроено”.


“Как это?” - спросил Примо. “Я здесь уже пять лет. Ты только что пришел ”.


“Я не имею в виду эту команду”, - сказал Рэйберн. “Я говорю обо всей стране. Это отличается от того места, откуда ты родом ”.


Джил, сидевший в кабинке в нескольких футах от него, знал только, что о чем-то ведутся переговоры, а Рейберн ничего не знал о переговорах. Он сделал еще один глубокий вдох.


“Другой?” Сказал Примо.


Рэйберн улыбнулся, как будто они наконец-то к чему-то пришли. “Здесь, наверху, существует своего рода иерархическая структура. Такой человек, как я, приходит в новую команду, и все налаживается, вот и все ”.


“Сработало?”


“Конечно. Мы можем что-нибудь придумать, если постараемся ”.


Глаза Примо были прикрыты. “Я уже знаю, что я думаю”.


“Да,” сказал Рейберн, “но мы должны быть гибкими, верно? Это долгий сезон ”.


“Не так долго”.


“Сто шестьдесят две игры - это немного?”


“Не для нас. Мы играем в зимний бал, когда все это закончится ”.


У Рейберна появилась идея. Гил почти мог видеть, как это формируется в его голове. “Что за форма у вас там внизу?”


Примо нахмурился. “Униформа”.


“Приятный?”


“Просто униформа”.


“Какого цвета?” - спросил я.


“Зеленый и белый. Какая разница -”


“А что на обратной стороне твоего?”


Примо сделал паузу. “Однажды”.


“Предположение?” - переспросил Рейберн.


“Вот так”. Примо поднял указательные пальцы, бок о бок. “Так что забудь об этом”. Поднес эти пальцы близко к Рэйберну, почти к его лицу. Рейберну это не понравилось. Он сомкнул кулак вокруг указательных пальцев Примо и сжал.


“Назови свою цену, ты, маленький смазливый комочек”, - сказал он.


Примо попытался отстраниться, но не смог.


“Цены нет”, - сказал Примо.


Тыльной стороной свободной руки Рейберн ударил Примо по лицу. Не особенно сильно, подумал Гил, но затем увидел, что из носа Примо капает кровь.


“Цена”, - сказал Рейберн. “Это мой гребаный номер”.


“Никакой цены”, - повторил Примо, свирепо глядя на Рейберна; озадачив Гила, потому что он, казалось, не боялся. “Иерархическая структура изменилась”.


“Что это значит?”


“Имеется в виду проверить средние значения утром”.


Рейберн покраснел. Затем он выпрямил спину и нанес еще один удар, на этот раз гораздо сильнее первого. Это отбросило Примо к стене, наполовину в раковину, и вызвало еще больший приток крови. Рейберн, подняв кулак, сделал шаг к нему. В следующее мгновение Примо был на полпути через комнату, пригнувшись, с лезвием в руке. Он сделал это так быстро, что Джил не увидел, откуда появилось лезвие - стилет с перламутровой рукояткой, обоюдоострый; именно такой нож ожидал бы увидеть у него Джил, если бы он не был бейсболистом. Он видел только Рейберна, пятящегося назад; Примо, теперь наполовину улыбающегося; и этот клинок. Вид лезвия взволновал Джила, убил кактус в его желудке, заставил его почувствовать себя хорошо. Он наклонился, сунул руку под штанину за метателем.


Дверь ванной открылась. Вошел Бусико. Примо оглянулся на него через плечо; нож исчез. Бусико подошел к писсуарам, расстегнул молнию. Примо, все еще с полуулыбкой на лице, попятился к двери. Бобби Рэйберн сказал: “Черт”, - негромко. Бусико, ссутулившись, искоса посмотрел на него. Рейберн ушел.


Бусико отряхнулся, застегнул молнию. Гил вышел из кабинки. Бусико видел его в зеркале. “Вот ты где”, - сказал он. “Готов к бугалу?”


На зеркале было несколько красных капель. Над ними, на Sox Wrap, Бобби Рэйберн нанес удар, который начался сладко, а закончился просто фолом.


17


“Ты делал что-то подобное раньше?” - спросил Джил.


“Ради Христа, ты был со мной”, - сказал Бусико.


Они стояли бок о бок на остановке для отдыха к югу от моста и писали. Мимо не проехало ни одной машины. Не было слышно ничего, кроме шипения их мочи в высокой траве и прилива, текущего по каналу, тоже жидкого звука, но более глубокого и бесконечно более мощного. Было поздно, темно, тихо. Звезды наверху были яркими, их не сосчитать. Как могло то, что ты сделал здесь, внизу, вообще что-то значить, так или иначе? Мальчики, которые держали руку с хлыстом, знали это с рождения.


“Я имел в виду с людьми внутри”, - сказал Гил.


“Много раз”, - сказал ему Бусико.


“Много?”


“Немного”.


“И на что это похоже?”


“Нравится?”


“Что происходит?”


“Ничего не происходит. Они спят как младенцы. Вся страна накачивается наркотиками под завязку каждую ночь ”. Снова Гил почувствовал тяжелую руку Бусико на своем плече. Это успокоило его. “Это будет настоящий торт”, - сказал Бусико.


Гил свернул на Середину мыса. Бусико расстелил пояс с инструментами на коленях, просунул инструменты в петли: ломик, плоский брусок, три разные отвертки, стеклорез, вспышка для карандашей. Гил сразу подумал о Бусико, стоящем на одном колене у блиндажа и пристегивающем свое снаряжение кэтчера. “Инструменты невежества” - фраза, которую спортивные журналисты использовали для обозначения снаряжения кэтчера, когда они пытались быть смешными, но Джил никогда не знал почему: кэтчеры были умными. Бусико был больше, чем скала; он думал за всех них. Бусико с пыльными разводами на лице, похожими на боевую раскраску, Бусико плюет сквозь прутья своей маски, Бусико думает: если ты хочешь одеть его, по крайней мере, ударь его по голове. Гил улыбнулся про себя. Он чувствовал себя правильно, там, в тихой кабине пикапа, рядом с Бусико. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, что начиналось со слова "помни", но Бусико заговорил первым.


“Торт, - сказал он, - до тех пор, пока ты можешь его продавать”.


“Нет проблем”.


Все еще думаю: да, Бусико был умен. Бобби Рэйберн, внезапно подумал Джил, таким не был. Конечно, не такой умный, как Примо. Гил представил сверкающее лезвие Примо. “Тебе нравится номер одиннадцать?” он спросил.


“Что?” - сказал Бусико, сворачивая пояс с инструментами и кладя его на колено.


“Старый номер Рейберна”, - ответил Джил.


“Не понимаю, о чем ты говоришь, Джилли”.


Джил съехал с дороги, свернул на прибрежную дорогу. Они проехали через затемненную деревню, мимо каменной церкви, в башне которой сиял свет, остановились на пустынной парковке ресторана морепродуктов, больше не заколоченной. Они вышли, Бусико пристегнул пояс с инструментами, Джил перекинул пустой рюкзак через руку.


“Я возьму ключи”, - сказал Бусико.


Джил подарила их ему.


Они вышли на дорогу с табличкой "ЧАСТНОЕ", размещенной у входа. Недалеко впереди экран телевизора светился голубым светом через окна караульного помещения. Гил и Бусико нырнули в кустарник у дороги. Двигаемся как единое целое, подумал Джил. Команда. Они молча миновали караульное помещение - сквозь деревья Джил увидела голову в окне, силуэт в голубом свете - и свернули на дорогу.


“Торт”, - сказал Бусико. После этого снова воцарилась тишина, за полем для гольфа, песчаные ловушки, похожие на пятна ночного снега, за домами у подножия утеса, только большие тени, снова становящиеся невидимыми из-за огней у их парадных дверей. Тишина: за исключением поскрипывания кожаного ремня для инструментов, позвякивания ключей в кармане Бусико и бульканья его бутылки, один или два раза.


На вершине утеса дом мистера Хейла стоял в полной темноте. Они надели лыжные маски, но в то же время у Джила возникла захватывающая мысль: они все еще во Флориде. Дом пуст. Облегчение накрыло его, как наркотик. Он взглянул на Бусико, но не увидел ничего, кроме блеска в его глазах. Торт. Бок о бок они начали подниматься по подъездной дорожке. Не успели они пройти и десяти футов, как над гаражом вспыхнул свет.


Джил застыл. Он был готов ко всему - к собаке, стрельбе, сиренам. Ничего этого не было. Бусико, не сбавляя шага и даже не пытаясь понизить голос, сказал: “Если ты боишься дерьмового датчика, это не для тебя”. Гил поспешил за ним, чувствуя, как кровь приливает к его щекам.


Они свернули с подъездной дорожки, обогнули дом сзади. Свет погас. Несколько мгновений Джил ничего не мог видеть. Он чувствовал скользкую траву под ногами, слышал, как океан разбивается о скалы внизу. Затем его глаза привыкли, и он смог разглядеть беседку, в которой миссис Хейл рисовала, теперь загораживающую звездообразное пятно в форме беседки. С другой стороны, дом оставался темным и тихим, и снова Джил подумал: Флорида; снова почувствовал волну облегчения, хотя на этот раз не такую сильную.


Бусико уже направлял свой фонарик на дверь, которая вела в подвал для прогулок. Узкий луч света прошелся по периметру штормовой двери, экран которой уже установлен на летнее время. Через несколько секунд он был отстегнут и прислонен к каменной стене фундамента. Бусико сунул руку внутрь, отпер штормовую дверь, распахнул ее. Внутренняя дверь была более прочной, из цельного дерева, за исключением двух маленьких стеклянных панелей вверху. Бусико достал из кармана присоску, прижал ее к стеклу, затем порезал края стекла своим резаком. От этого звука по позвоночнику Джила пробежала неприятная вибрация.


Бусико потянул за присоску. Форточка отделилась со слабым треском, словно кубик льда раскололся в стакане для хайбола. Бусико открутил присоску, затем оттолкнул оконное стекло, как летающую тарелку. Он несколько раз сверкнул отраженным светом звезд, затем исчез далеко за морем. Чудесное зрелище. У Бусико была отличная рука, и она все еще у него была.


Джил, поворачиваясь обратно к двери, понял, что был немного пьян. Наверное, это хорошо: его рефлексы всегда были острее, когда он немного выпивал. “Все в порядке?” прошептал он.


“Заткнись”, - сказал Бусико, просунув руку в отверстие. Что-то щелкнуло. Бусико хмыкнул. Дверь открылась.


Они вошли, Бусико первым, рассеивая темноту лучом своей вспышки. Джил мельком увидел тачку, велосипед с соломенной корзиной, мольберт с частично законченной картиной, изображающей маяк с красно-белой полосой. Конус света нашел открытую внутреннюю дверь и замер. Они двинулись к нему; и в тихом доме скрип ремня для инструментов и звяканье ключей прозвучали в ушах Джила ясно и четко, как будто передавались через высококачественную цифровую систему. Затем печь включилась, и их звуки были заглушены ее гулом.


Они прошли через дверь в коридор, покрытый ковром. В нем было несколько дверей, все закрыты, кроме одной. Бусико направил свой луч в открытый дверной проем, когда они проходили. Джил увидел кружевные черные трусики, едва ли больше, чем стринги, висящие на карнизе для занавески в душе. Он не мог представить миссис Хейл в подобном нижнем белье; затем он вспомнил горничную.


В конце коридора лестница уходила во мрак. Гил избегал середины протекторов, думая, что они будут производить меньше шума, если он обнимет одну сторону, но он увидел, что Бусико не беспокоился. Гил понял, что он боялся, а Бусико - нет. В этом была разница между ними. Бусико двигался так, как будто был средь бела дня, и это его дом. Бусико был скалой. Следуя за ним вверх по лестнице, Гил почувствовал, как его глаза затуманиваются. В тот момент его поразила фраза: Страх побеждает. Он знал его происхождение - Джимми Пирсолл, конечно; и внезапно он обнаружил, что вспоминает, как его отец впервые взял его на бейсбольный матч, и как они все освистали какого-то игрока, как он стоял на своем месте, чтобы видеть, приложив руки ко рту, смеясь и освистывая вместе с остальными.


На верхней площадке лестницы свет Бусико отразился от мраморного пола, и Гил понял, где он находится. Он указал в конец коридора. Они шли вдоль него, детали с картин, написанных маслом, блестели и исчезали в свете фонаря Бусико: еще один маяк, на этот раз чисто белый; горбатый кит, извергающий красное; гарпунщик в ботинках с медными пряжками, падающий за борт. Когда они подошли к двери библиотеки, печь выключилась. В следующий момент подошва кроссовки Бусико заскрипела по мрамору, звук был настолько отчетливым, что Гил не был уверен, действительно ли он слышал то, что последовало сразу после: женский стон, где-то в доме, где-то рядом.


Он схватил Бусико сзади за куртку, останавливая его, затем приблизил лицо к уху Бусико, так близко, что почувствовал запах ушной серы прямо через шерстяную лыжную маску, и прошептал: “Что это было?”


“Что было чем?” Бусико ответил, не шепотом, даже не сильно понизив голос. Джил почувствовал запах алкоголя в его дыхании.


“Мне показалось, я слышал...” Гил остановился, думая, что он услышал это снова.


“Не думай”, - сказал Бусико и толкнул дверь библиотеки.


В библиотеке было тепло и пахло дымом. Был и другой запах, который заставил Джила подумать о Ленор. Луч Бусико скользнул по тяжелой мебели - креслам с подлокотниками, диванчикам в цветочек, кушетке с видом на море, стоящей спинкой к комнате, - и остановился сначала на встроенных шкафчиках, затем на фотографии молодой миссис Хейл в фехтовальном костюме. Через мгновение он был там, снимал фотографию, крутил диск взад-вперед, но безрезультатно.


“Давайте сначала займемся ножами”, - сказал он.


“Тсс”, - сказал Джил.


Бусико тихо рассмеялся про себя.


Они подошли к шкафам, попробовали выдвижные ящики. Заблокирован. Бусико передал Джилу флешку. Джил осветил им ящик, где он видел старые Рэндалл боуи, направил луч на овальную латунную замочную скважину. Бусико вытащил из-за пояса с инструментами плоский брусок, отвел руку назад и вогнал конец когтя в замочную скважину. Раздался звук, похожий на падение дерева, и плоская планка наполовину ушла в ящик, прихватив с собой латунную замочную скважину и зазубренный овал расщепленного дерева. Сквозь отверстие просвечивала сталь. Да, подумал Джил. Торт. Он слегка повернулся, чтобы снять рюкзак, затем остановился. Он что-то увидел. Движение тени возле дивана, который выходил на море. Он обвел лучом комнату, сначала ничего не увидев. Затем фигура пробежала сквозь конус света и исчезла, босая ступня оставила за собой мгновенное свечение, похожее на хвост кометы.


“Ко!”


Но Бусико уже двигался. В темноте раздался треск, затем крик - женский крик; и ворчание - Бусико. Джил направил свет на темную, шевелящуюся массу на полу, и в колеблющемся луче увидел обнаженную темнокожую женщину, изо всех сил пытающуюся выбраться из-под Бусико. Горничная. Гил подумал о трусиках на поручне душевой занавески, подумал, что он должен был быть готов к чему-то подобному. Почему он всегда был на шаг позади?


“Так, так”, - сказал Бусико, глядя сверху вниз на женщину. Ее глаза были широко раскрыты, кожа на лице так туго натянулась от напряжения, что, должно быть, было больно.


“Пожалуйста”, - сказала она. Высокий, разносящийся звук, который неприятно вибрировал во внутреннем ухе Джила. Бусико это тоже не понравилось. Он зажал ей рот рукой, поднялся в сидячее положение, оседлав ее.


“Так, так”, - снова сказал он. Свободной рукой он наклонился, взял ее сосок между большим и указательным пальцами и покрутил его, как будто это был циферблат какого-то механизма.


Женщина захныкала. “Больше никакого шума”, - сказала Бусико и сделала что-то со своей грудью, отчего на ее гладком лбу появились морщины. Затем он потянулся вниз, под себя, к ее промежности.


“Какого черта ты делаешь?” Сказал Гил.


“Просто немного развлекаюсь”, - ответил Бусико. Он убрал руку с ее рта, повозился с пряжкой ремня для инструментов, затем со своими брюками.


“Прекрати”, - сказал Джил.


“Ты просто займись этим ящиком, ” сказал Бусико, “ и заткнись нахуй”. Он спустил штаны до колен, обнажив ягодицы, бледные и огромные.


Затем дверь с грохотом распахнулась, и зажегся свет. Мистер Хейл стоял в дверном проеме, одетый в бархатный халат, его волосы торчали белыми колючками. Он моргнул раз или два.


“Эсмеральда, - сказал он, - у тебя есть какое-нибудь объяснение этому?”


“О, сэр”, - сказала она и начала причитать.


“Иисус Христос”, - сказал Бусико, тыльной стороной ладони ударив ее по лицу.


“Сейчас, всего одну минуту”, - сказал мистер Хейл, выходя вперед.


Это была ошибка. Не вставая, Бусико схватил пояс с инструментами и замахнулся им на него. Что-то твердое попало мистеру Хейлу в подбородок, оставив глубокий красный порез. Он побледнел и привалился спиной к дверному косяку. Горничная снова завыла, и Бусико снова ударил ее, на этот раз гораздо сильнее. Он поднялся, его брюки упали до лодыжек и на бедра горничной, обнажив обвисший живот Бусико и эрекцию под ним, на удивление не производя впечатления. Он посмотрел на Гила.


“Нам понадобится скотч или что-то в этом роде”.


Джил хотел спросить: “Зачем?” Но он знал, что не может позволить мистеру Хейлу услышать его голос. Он пожал плечами.


“Не цепеней передо мной, старина”, - сказал Бусико. Он слегка пнул горничную. “Нам нужна лента, проволока, что-нибудь в этом роде”.


Она молча смотрела на него, дрожа. Бусико повернулся к мистеру Хейлу. “Ты слышал меня, старый мудак?”


Губы мистера Хейла шевельнулись, но с них не сорвалось ни звука.


“Иди сюда”, - сказал Бусико.


Мистер Хейл подошел к нему, кровь капала с его подбородка на бархатную мантию. Теперь он имел лишь отдаленное сходство с мистером Хейлом, которого знал Джил. Этот мистер Хейл мог бы быть отцом другого, очень старого, хрупкого. Когда мистер Хейл оказался на расстоянии удара, Бусико сказал: “Тогда к черту кассету, если никто не собирается сотрудничать”, и ударил его по лицу. Мистер Хейл упал навзничь, его глаза закатились, затем он лежал неподвижно.


“Ради бога”, - сказал Джил и попытался придумать способ успокоить ситуацию, когда его внимание привлекло движение на другой стороне комнаты. Женщина украдкой поднималась с дивана, который стоял лицом к окну, заворачивая свое обнаженное тело во что-то прозрачное. Не такая женщина, как Эсмеральда: она была седовласой и миниатюрной. Контекст был совершенно неправильным, и прошло несколько мгновений, прежде чем Джил поняла, что это миссис Хейл. За эти несколько мгновений она сорвала со стены рапиру с корзиночной рукоятью и двинулась на Бусико. Стоящий позади него Гил сказал: “Ко!”


Бусико обернулся, увидел приближающуюся миссис Хейл, крошечную фигурку, покрытую пятнами и полуголую, одна из ее пустых грудей выставлена напоказ; но рука с мечом вытянута прямо, колени согнуты, ноги расставлены, в идеальной форме для фехтования, как у каскадера в цветном боевике "Удалец". Бусико громко рассмеялся и все еще смеялся, когда наклонился, чтобы подтянуть штаны. Но теперь они были скручены, и его поза - все еще сидящий верхом на горничной - неловкая. Бусико потерял равновесие, упал на четвереньки. Миссис Хейл шагнула вперед и провела лезвием вниз через верхнюю часть его массивного плеча, вниз в верхнюю часть тела, продольно; ее ведущая нога слегка топнула при выпаде.


Мгновение спустя миссис Хейл лежала лицом вниз на полу, в ее седых волосах виднелись красные потеки, а Гил был рядом, с помятым фонариком в руке. Бусико, стоя на коленях, с торчащей из тела рапирой, посмотрел на него снизу вверх. “Гребаная лесбиянка”, - сказал он. “Почему ты мне не говоришь?”


“Я не знал”, - сказал Джил. И он все еще не понимал, пока Бусико не заговорил. У Бусико были мозги, хотя он всегда был на шаг позади.


“Не стойте просто так”, - сказал Бусико. “Вытащи его”.


“Я не уверен, что это правильно. Мы должны отправиться в больницу ”.


“Ты снова меня разыгрываешь, старина. Не время.”


Гил уронил фонарик, сунул руку в ручку корзины. “Приготовься к фонтану”, - сказал Бусико, его глаза все еще блестели.


Джил потянул. Лопасть выскользнула без сопротивления. Фонтана не было, крови почти не было, не больше, чем от пореза при бритье.


“Так, так”, - сказал Бусико. “Она скучала по мне”. Он подобрал под себя ноги. Гил протянул руку. Бусико проигнорировал это, собрался с силами, поднялся. Тогда вытекло немного крови, но не сильно.


“Хотя с брюками нужно помочь”, - сказал Бусико. Именно тогда они поняли, что горничная ушла.


Джил выбежал из библиотеки в холл. “Убей ее”, - крикнул Бусико у него за спиной.


Входная дверь была открыта. Джил выбежал. Датчики включили свет, и он мог видеть, как горничная бежит, не очень быстро, через лужайку. Гил схватил ее, прежде чем она добралась до дороги. Она тяжело опустилась, дыхание с тихим хрипом вырвалось из нее. Гил перекинул ее через плечо и отнес в гараж.


Внутри было три автомобиля - универсал Volvo, седан Mercedes, кабриолет Saab - и гольф-кар. Гил открыл дверь "Мерседеса", открыл багажник, бросил женщину внутрь, захлопнул его. Ключи от гольф-кара были в замке зажигания. Джил вывел его из гаража и повел по лужайке к парадной двери. Бусико вышел.


“Взять ее?” - спросил он.


“Да”.


“Делай, что я сказал?”


Гил кивнул.


Бусико передал ему рюкзак, заполненный примерно на четверть. “Опустошил тот единственный ящик”, - сказал он. “Они ценные?”


“Должно быть”.


“Чертовски надеюсь на это”, - сказал Бусико и забрался на тележку.


Гил проехал через лужайку, выехал на дорогу, спустился с холма, мимо других домов, мимо поля для гольфа, остановился, когда увидел синий свет из караульного помещения.


“Ты готова идти пешком?” он сказал.


“Почему бы и нет?”


Они пошли пешком, в лес, за караульное помещение, обратно на дорогу, всю дорогу до парковки ресторана. Бусико с трудом забрался на пассажирское сиденье. Гил подтолкнул его, затем сел за руль. “Ключи у тебя?” он сказал.


“У меня в кармане”.


“Отдай их мне”.


Бусико пытался, но по какой-то причине не смог засунуть руку в карман. Джил протянул руку, не смог сдержать дрожь в огромном бедре.


“Чертовски надеюсь на это”, - снова сказал Бусико.


Они ехали в тишине, пока Джил не увидел синий дорожный знак с белой буквой H и не включил поворотный сигнал. Бусико потянулся к рулю, держал его прямо, пока они не проехали поворот. “Для успешного парня, Джилли, ты можешь быть довольно тупой”.


Набежали тучи, скрыв звезды. Никакого движения. Гил проехал мимо остановки отдыха, через мост. Они снова замолчали. Время от времени Гил поглядывал на Бусико. Сначала глаза Бусико были открыты. Затем они были закрыты.


“Ты спишь?” Сказал Гил.


“Нет”.


Затем снова тишина, пока Джил не смог больше этого выносить и не заговорил еще раз. “Помнишь тот сезон?” - спросил он.


“В каком сезоне?”


“В каком сезоне. Когда мы выиграли чемпионат штата. Сезон чемпионата.”


“И что?”


“Ты когда-нибудь думал об этом?”


“Подумать о чем?”


“Я не знаю. Что все могло быть по-другому ”.


Гил ждал ответа. Ни один не пришел. Он оглянулся. Глаза Бусико снова были закрыты.


“Ты спишь?”


Ответа нет.


Джил съехал на обочину дороги. Бусико упал на него. Гил высвободился, распахнул пиджак Бусико, расстегнул его рубашку, осмотрел плечо. Только немного крови, теперь липкой.


“Никакой крови, командир”, - сказал он. “С тобой все будет в порядке”.


Бусико открыл глаза. “Это хорошо”, - сказал он. Затем раздался булькающий звук, и кровь, блестящая зеленым в свете приборной панели, полилась у него изо рта.


“О, Боже”, - сказал Гил, борясь за то, чтобы освободиться, борясь за то, чтобы положить руки на руль, чтобы добраться до больницы. Но тяжелые руки Бусико обхватили его, и он не мог пошевелиться. Он был в таких объятиях раньше, и не раз, но давным-давно, на полпути между тарелкой и насыпью, питчером и кэтчером в победе. Теперь он обнял Бусико, их головы в масках соприкоснулись, бок о бок.


“Ловец - это отец”, - сказал Джил вслух.


Кровь Бусико попала на куртку Гила и потекла по его спине.


“Держись, Ко. Я доставлю тебя туда ”.


Но ответа не было, только теплый влажный поток.


Гил начал плакать. “О, Ко, ты был величайшим. Ты мог бы играть в больших клубах ”.


Затем Бусико произнес свои последние слова. Его голос был мягким и хриплым, но прямо в ухо Джил. “Ты мудак, Джилли, ты знаешь это? Это была Младшая лига. Нам было по двенадцать лет ”.


18


Бобби Рэйберн, сидевший за космической консолью в комнате Шона, все еще был пленником Арктурианской Паутины. Он сделал все: предложил обменять урановую планету Блутон на свою свободу, раскрыл секрет, скрытый в ядре Облачной туманности Ориона, прочитал руководство по программному обеспечению от корки до корки. “При работе с Arcturian Web, - говорилось в разделе Устранение неполадок, - помните, что первая ошибка никогда не бывает фатальной. Если пойман, используйте творческое мышление. (Нажмите F4, чтобы завершить меню творческого мышления.)”


Бобби застучал по клавишам. Снаружи было утро; внутри, с задернутыми тяжелыми шторами Шона, было темно, как ночью. После десяти или пятнадцати минут разочарования его руки затекли, а разум начал блуждать. Первая ошибка никогда не бывает фатальной. Какая была первая ошибка? Это было просто: потерять его номер. Во всем виноват Уолд. А вторая ошибка? Он тоже мог это определить: вторая ошибка заключалась в том, что его перепутали с химиотерапевтом Шоном. Это была ошибка парня из отдела по связям с общественностью. Смертельный? Или его можно исправить с помощью творческого мышления? Бобби нажал клавишу F4 и прокрутил заголовки меню творческого мышления: Аналогии, Установление связей, мозговой штурм деревьев, Начиная с конца, Переопределение проблемы. Он нажал на Переопределение проблемы, снова нажал на название подкатегории и переименование, прочитал, что появилось на экране. Затем он закрыл файлы, сохранил игру и спустился по коридору в развлекательный центр.


Шон, в пижаме, смотрел мультфильмы на большом экране, рядом с ним был огромный плюшевый медведь. Бобби поставил его на пол и сел.


“Привет, Шон”.


“Привет”.


“Как дела?”


“Хорошо”.


“Что ты смотришь?”


“Буллвинкл”.


“Я тут кое о чем подумал”.


“Он лось”.


“Что?”


“Буллвинкл. Рокки - это белка”.


“Ты когда-нибудь замечал, сколько ...”


“В защитных очках. Потому что он белка-летяга ”.


“Не мог бы ты заткнуться на минутку?”


Шон впервые повернулся к нему; его нижняя губа задрожала, но в то же время он выпятил челюсть.


“Прости. Я просто имел в виду обратить внимание. Понятно?”


Шон кивнул.


“Мне было интересно кое о чем, вот и все”.


Шон не ответил. Он наблюдал, как Булвинкл встал на трамплин для прыжков в воду.


“Ты хочешь знать, что это такое?”


“Что?”


“Мне было интересно, замечали ли вы когда-нибудь, сколько здесь сеансов”.


“Нет”. Шон потер голову плюшевого мишки ногой.


“Я имею в виду, какое это популярное название. Всех других детей в округе звали Шон ”.


“Я не знаю ни одного Шона”.


“Пруд пруди. Поверьте мне на слово. Ты увидишь, когда станешь старше ”.


“Я знаю Кори. И Тайлер.”


“Я сказал, поверь мне на слово”.


Шон кивнул. “Есть игра сегодня?”


“Да. Дело в том, что...”


“Могу я прийти?”


“Не сегодня. Я хочу сказать, что, возможно, мы с твоей матерью сделали ...”


“Это показывают по телевизору?”


“О чем ты говоришь?”


“Игра”.


“Черт возьми, я не знаю. Разве они не все? Дело в том, что Шон - паршивое имя ”.


Нижняя губа Шона снова задрожала, но на этот раз чуть меньше. И его челюсть выпятилась еще больше.


“Я не имею в виду паршивого. Я просто имею в виду ... пруд пруди. Как я уже говорил раньше ”.


“Десять центов за дюжину?”


“Повсюду. Не такой, как Брэдли”.


“Брэдли?”


“Твое второе имя. Разве ты этого не знал?”


“Я знаю свое имя”.


“Тогда, вот и все”.


“Мне это не нравится”.


“Что тебе не нравится?”


“Брэдли”.


“Брэдли - прекрасное имя. Это имя дедушки”.


“Мне это не нравится”.


“Хотел бы дедушка услышать, как ты это говоришь?”


“И маме это тоже не нравится”.


“Не выдумывай истории”.


“Я не такой. Она мне рассказала ”.


“Но, ради всего святого, это была ее идея”.


“Она сказала мне”.


На экране Булвинкл прыгнул с трамплина для прыжков в воду и увидел, что бассейн пуст. Стоп-кадр. Рекламный ролик. “Ты мог бы быть Брэдом для краткости”.


“Мне это не нравится”.


“Почему, черт возьми, нет? Брэд - классное имя”.


“Мне нравится Шон”.


“Ну, я не знаю. Так что подумай об этом.” Бобби встал и направился к двери. Реклама закончилась. Буллвинкл возобновил свое падение. Его рога зацепились за шнуры спускающегося парашюта Бориса Баданова, и он благополучно спустился вниз.


…


По дороге на стадион Бобби пытался представить идеальный белый бейсбольный мяч с прошитыми красным швами, пытался почувствовать, каково это - бить битой по самому приятному месту. Как бы он ни старался, все, что он мог представить, был размытый, общий бейсбол, даже не это, скорее идея бейсбола; и он вообще ничего не мог почувствовать. Он сдался. В этот момент в его сознании возник другой образ, завершенный до мельчайших деталей: нарисованный фермерский дом на стене кабинета гипнотизера, с отблесками огня в очаге, едва видимыми через окно с темно-малиновыми ставнями.


“Черт возьми”, - сказал он вслух. “Я не сосредоточен”. Тыльную сторону его ладони начало покалывать в том месте, куда он ударил Примо.


Бобби припарковался на стоянке для игроков, вышел из машины, надел наушники, нажал PLAY. Музыка была просто мешаниной несвязанных звуков. Он нажал "СТОП".


“Увидимся на минутку, Бобби?” - сказал Берроуз, когда Бобби вошел в здание клуба.


Они зашли в кабинет Берроуза. Берроуз сел за свой стол, металлический, на котором ничего не было, и закурил сигарету. Бобби занял стул для игры в карты с другой стороны.


“Как там твоя грудная клетка, здоровяк?”


“Прекрасно. Иисус.”


“Привет. Должен спросить. Ценный товар.”


“Что случилось?”


“Немного”, - сказал Берроуз. Он смотрел вдаль, хотя в комнате без окон расстояния не было. “Думаю о том, чтобы дать тебе сегодня отдохнуть, вот и все”.


“Забудь об этом. Я не устал ”.


Берроуз глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым из ноздрей. Его глаза стали мечтательными, всего на мгновение.


“Есть усталый и есть уставший”, - сказал он.


“Что это должно означать?”


“Это значит, что я должен заботиться о своих игроках. Это то, в чем суть менеджмента в наши дни. Защита инвестиций. Это долгий сезон. Не нужно тебе этого говорить, Бобби ”.


“Грудная клетка в порядке”, - сказал Бобби. “В этом никогда не было ничего плохого. И я не устал, ни в каком значении этого слова ”.


“Ты тигр, Бобби. Это одна из причин, по которой ты… кто ты такой. Почему мы так чертовски рады, что ты здесь. Но иногда даже тиграм нужно отдыхать”. Он бросил сигарету на пол и раздавил ее каблуком. “Только на один день, большой парень. Уменьшите часть давления ”.


“Я не чувствую никакого давления”.


“Конечно, нет”. Берроуз поднялся. “Тогда только на сегодня”.


И кто собирается начать вместо меня? Этот вопрос вертелся в голове у Бобби, но он его не задал.


Он оделся: сначала футболка с номером одиннадцать, затем рукава, джокер, гигиенические средства, стремена, брюки, бутсы, майка для разминки - и пошел по туннелю к блиндажу. Список участников уже был прикреплен к стене. Рэйберн был в самом низу, вместе с остальными резервистами. Некто по имени Симкинс играл в центре поля и отбивал седьмой мяч. Это имя ничего не значило для Бобби. Он осмотрел поле, нашел новичка в клетке для отбивающих, узнал его после некоторого раздумья: парень с весенних тренировок, феномен с махом всеми руками и слишком быстрыми ногами, который даже не добрался до финальной части. Теперь он вернулся. Бобби наблюдал, как он отбил три мяча от ограждения в центре поля, а затем отправил еще несколько на улицу. За несколько месяцев парень превратился в Теда Уильямса.


Когда пришла очередь Бобби, он не думал о том, чтобы представлять бейсбольные мячи или испытывать чувства. Он просто замахнулся так сильно, как только мог, и мяч начал разлетаться по всему двору. Самый жестокий удар из всех пронесся мимо головы Примо в пологой левой. Примо не дрогнул, вообще не пошевелился, просто стоял расслабленный и высокомерный, как матадор. Бобби зашел в блиндаж, пройдя половину туннеля, затем изо всех сил ударил битой по цементной стене. Он раскололся в его руках. Он почувствовал себя немного лучше.


Это чувство длилось до четвертого иннинга. Бобби сидел в блиндаже рядом с Бойлом, жуя резинку. "Янкиз" солнечным субботним днем. С.Р.О. Ноль-ноль. Затем, когда двое выбыли, а на поле никого не было, парень пробил одним из них по линии слева, примерно на пять или шесть футов, и исчез. Он быстро обежал вокруг баз, опустив голову, стараясь не улыбаться. Толпа поднялась, как это бывает перед чьим-то первым хоум-раном в высшей лиге.


“Почему они это делают?” Сказал Бобби.


“Зачем они что-то делают?” сказал Бойл, выплевывая тонкую струйку табачного сока себе между ног.


Это помогло, но недостаточно. Ощущение очищения, которое возникло после удара битой, продолжало ускользать. Затем, в начале пятого раунда, парень сделал хороший, но не великолепный, бросок через плечо в треугольнике, чтобы спасти ход, и получил еще один "О", когда убегал. Ощущение очищения полностью исчезло, сменившись внутренним скоплением сдерживаемой энергии, адреналина, агрессии. Снаружи Бобби был совершенно спокоен. Напряжение между двумя штатами было невыносимым, вызывало у него желание снова бить, кричать и рваться на поле.


В девятом туре сломался КПЗ, и они отстали, три к одному. Симкинс повел в счете с конца подачи, перешел на полный счет и вышел на близкую подачу. Где это было, умп? подумал Бобби, или, возможно, он сказал это вслух: взгляд Бойла на мгновение переместился в его сторону. Ланц нанес удар, и Замора отлетел вправо. Проходы забиты фанатами, пытающимися обогнать движение. Затем Примо удвоил стену в правом центре. Они держали ребенка на третьем.


“Бобби?”


Бобби поднял глаза. Берроуз стоял перед ним.


“Не помешало бы немного выпить”, - сказал Берроуз.


“Ты втягиваешь меня в это?”


“Почему бы и нет?”


Бобби подошел к стойке с битами, поискал ту, которую он использовал в BP, прежде чем вспомнил, и выбрал новую. Он медленно вышел на поле. Сильный шум. Он выключил его, положил пончик на биту, легко замахнулся, пока не почувствовал, что свободен, отбил пончик и перешел на тарелку. Кэтчер вышел поговорить с питчером. Бобби сделал еще несколько взмахов.


“Мои ноги убивают меня”, - обратился член ump к холму. Кэтчер вернулся, присев за тарелкой. Бобби вышел вперед, занял свою позицию. Он подумал о питчере: хороший быстрый мяч, лучший слайдер, жалкая мелочь - и поискал слайдера на первой подаче. Он не заставлял себя представлять что-либо, или чувствовать что-либо, или любую другую чушь. Он просто был готов заняться тем, чем занимался всю свою жизнь: бить в бейсбол.


И вот он был, Слайдер, не очень хороший, вверх и над тарелкой; за такую подачу он наказывал так много раз. Бобби приложил все усилия и получил все, или почти все. Или, может быть, просто кусочек. Просто чертов кусок. Мяч взмыл в небо, казалось, завис неподвижно, затем сделал петлю и начал долгое падение обратно вниз, в перчатку игрока второй базы. Первая мысль Бобби была о Буллвинкле.


Бобби не сделал ни шага. Он все еще был в штрафной отбивающего, когда Примо пробежал вдоль линии третьей базы, направляясь к блиндажу, не отрывая глаз от земли, но с легкой улыбкой, приподнимающей уголки его рта. Он сбавил скорость, позволив Симкинсу, скачущему через приусадебный участок, догнать его, и ударил его по заднице, когда они проходили мимо.


Бобби стоял в штрафной отбивающего, не желая двигаться. Куда там было идти? Затем он почувствовал взгляды, устремленные на него со всех сторон. Это разрушило чары. Он поспешил в блиндаж. Все остальные уже были в здании клуба. Бобби остановился у кулера для воды и разбил его вдребезги. Действие утратило свою очищающую силу. На этот раз это совсем не заставило его почувствовать себя лучше, даже на минуту. В здании клуба он сорвал с себя рубашку с отвратительной цифрой сорок один на спине и разорвал ее в клочья. Стук видел, как он это делал, не сказал ни слова.


Бобби оставался в душе, пока ЖУРНАЛИСТЫ не ушли. Он оделся, залпом выпил пиво и вышел. Уолд ждал.


“Ты что, забыл?” он сказал.


“Забыть что?”


“То интервью для журнала ”Таймс"".


“Я сказал ”да"?"


“Разве ты не помнишь?”


Бобби не помнил. “Отмени это”, - сказал он.


“Как я могу это сделать?”


“С помощью телефонного звонка, как ты все делаешь”.


“Но она уже должна быть в доме, Бобби”.


“У меня дома?”


“Такова была договоренность. Она хочет это увидеть ”.


“Почему?”


“Это статья о профиле, Бобби. Как раз то, что поможет тебе предстать перед более широким миром ”.


“Какой более широкий мир?”


“Тот, кто выходит за рамки бейсбола, Бобби, как я уже говорил тебе раньше. Мир, который все еще будет существовать после того, как все это закончится ”.


Бобби посмотрел на Уолда сверху вниз. “Я хочу, чтобы меня обменяли”, - сказал он.


“Это шутка, верно?”


Бобби схватил горсть шелковой рубашки Уолда. “Обменяй меня”, - сказал он.


“Отпусти”.


Бобби не отпускал. “Обменяй меня”, - сказал он, прижимая Уолда к двери клуба.


“Ты что, с ума сошел? Я агент, а не владелец ”.


“Подойдет что угодно”, - сказал Бобби. “До тех пор, пока...”


“В качестве кого?”


“Знаешь что”. Бобби отпустил его.


Вальд кивнул. Он знал. Одиннадцать.


19


Склонившись над блокнотом в кабинете без окон, который она делила с Берни и Нормом, Джуэл Стерн работала над списком вопросов, которые она задаст Бобби Рейберну. Она распределила их по подгруппам: “Доллары”, "Образ жизни и семья”, "Игра”, “Разное”. “Игра” была дополнительно разделена на “Разум” и “Тело”. Пока что тридцать семь вопросов. Джуэл просмотрела их наугад:


Кого вы больше всего уважаете в игре?


Что принесло тебе наибольшее удовлетворение в твоей карьере?


Если бы вы могли что-то изменить, что бы это было?


Как пребывание в дороге так сильно влияет на вашу семейную жизнь?


Кто любимый игрок вашей жены?


Ты скучаешь по Калифорнии?


Чувствуете ли вы какое-то особое давление из-за большого контракта?


Джуэл ненавидела каждого. У нее было ощущение, что это все равно были одни и те же вопросы, кроме, возможно, последнего, и она уже задавала ему этот вопрос на весенней тренировке, но безрезультатно. Тем не менее, глупые вопросы не всегда приводят к глупым ответам. Может быть, Бобби раскрылся бы сам по себе, выдавая сногсшибательные цитаты, взрываясь внутренним материалом. Может быть, например, когда она спросила его о его семейной жизни, он бы сболтнул что-нибудь обо всех девушках, которых он трахал на гастролях. Может быть, ей повезет.


Джуэл отмела эту надежду в сторону. Надеяться на удачу было шагом к посредственности, а посредственность была не тем, чего хотела Джуэл. Если ей суждено было однажды посидеть в каком-нибудь доме престарелых для бездетных бидди, она хотела, по крайней мере, иметь возможность поразить их тем, что у нее было вместо этого. Профиль Рэйберн был ее шансом подняться на другой уровень. Джуэл крепко сжала карандаш в руке, как будто физическая нагрузка могла каким-то образом породить хорошую идею.


“Ответ положительный”, - сказал редактор журнала "Нью-Йорк Таймс" о ее предложении, и Джуэл была так взволнована, что не обратила особого внимания на то, что последовало дальше: “Но мы все еще чувствуем, что это нуждается в более сильном захвате”.


“Не волнуйся”, - сказала она. “Я знаю, что это выйдет из материала”.


Но теперь до дедлайна оставалась неделя, и она волновалась. В ее предложении крючком был вопрос денег и давления, слабость в их глазах, а теперь доказанное бессилие. Она знала, что журнал "Таймс" любит публиковать профили спортивных деятелей в отчаянной охоте за, возможно, исчезнувшим читателем мужского пола, но зачем давать зеленый свет ее публикациям, если им не нравится крючок? Джуэл не могла не задаться вопросом, что случилось бы с ее предложением, если бы она была мужчиной. Они хотели, чтобы она сделала какое-то заявление, или она все еще, после целого поколения судебных дел и сцен в раздевалке, была новинкой? Или было просто возможно, что они поняли, что она знает игру?


Ни один из этих вопросов не возник на станции. Они знали, что она разбирается в игре; у нее также был голос. Они хорошо ей заплатили. Она спала в хороших отелях, ела в хороших ресторанах, жила в суете напряженного графика. Вопрос, возникший на станции, был у нее в голове, и на него напали с другой стороны: пошла ли она в школу журналистики более двадцати лет назад, чтобы провести остаток своей жизни, освещая игру мальчиков? Если бы ее спросили, чем занимается Джейни - Джуэл была ее псевдонимом, предложенным ее первым агентом, тем, кто обнаружил ее, как он любил выражаться, на той убогой радиостанции мощностью в три тысячи ватт в Хартфорде, - ее мать ответила бы: “Она работает в средствах массовой информации”, а если бы на нее нажали, добавила бы: “работает на радио”, и только загнанная в угол призналась бы: “бейсбольный аналитик”.


Джуэл нарисовала бейсбольную биту в галстуке-бабочке и с сердитым лицом. Ее мысли вернулись к образу карьеристки в доме престарелых. В некотором смысле, это вызвало новый вопрос, который ей понравился, и который она записала: Как вы думаете, каким игроком в мяч — она проверила имя в своих записях — будет Шон?


Берни просунул голову в комнату. У него было чернильное пятно на кончике носа. “Когда интервью с Рейберном?”


“После игры”.


“Может быть, у меня есть кое-что для тебя”.


“Что?”


“Или это может быть ничем”.


“Это вся прелюдия, которая мне нужна, Берни. Что это?”


“Знаешь бутсы?”


Она знала бутсы.


“Где они сидели?” Спросила Джуэл, повышая голос, чтобы перекричать вой грязных мотоциклов по телевизору.


“Прямо здесь”, - ответил Леон. “Примо пил кока-колу, Рэйберн пил пиво”.


“Какого сорта пиво?”


“Heineken. Он не закончил это ”.


Джуэл вошла в нишу, взглянула на скрещенные биты Аарона и Мэйса. Бита Аарона выглядела аутентично, но Мэйс большую часть своей карьеры использовал Adirondack 302, а это был отбивающий из Луисвилла. Леон подошел к ней сзади, вытирая руки о фартук.


“И что произошло потом?” она сказала.


“Что заставляет тебя думать, что что-то произошло?”


“У нас есть свои источники”.


“Таня?”


“Кто она?”


“Одна из официанток”.


“Не могу ответить на этот вопрос”, - сказала Джуэл.


Потому что наводка была анонимной. Но Леон, как она и надеялась, сделал вывод о ревностном отношении к защите конфиденциальности и одобрительно кивнул. “Они отправились в сортир”. Он указал на это.


“Вместе?” Джуэл двинулась к нему. Леон последовал за ним.


“Да. Вроде того.”


“Вроде того?”


“Примо вошел первым, я полагаю. Но Рейберн был прямо за ним ”.


“Преследуешь его, ты имеешь в виду?”


“Ничего подобного. Это классное место ”.


Джуэл стояла за дверью мужского туалета. Вывеска гласила: "ЧУВАКИ". “А потом?”


“Они были там какое-то время”.


“Что такое "некоторое время”?"


Леон пожал плечами. “Пять минут”.


“Ты что-нибудь слышал?”


“Я не подслушиваю”.


“Конечно, нет. Но ты же видел, как они вышли ”.


“Я был прямо там”, - сказал Леон, указывая на пивные краны за стойкой, примерно в двадцати футах от них. “Я стараюсь не высовываться, это мой стиль, но я мало что пропускаю”.


“Несмотря на твое отвращение к подслушиванию”, - сказала Джуэл, пытаясь вспомнить, сколько денег у нее в кошельке.


“Прошу прощения?”


“Ничего”, - сказала она. “А потом?”


“А потом?”


“Было ли похоже, что они дрались?”


“Кто тебе это сказал?”


“Источники. Разве я не упоминал об этом уже?”


Наступила пауза. Джуэл почти могла видеть, как Леон копается в его мыслях, прямо под поверхностью его глаз. Она ждала. “Это была одна из тех новостных подсказок?” он спросил. Тоньше, чем у большинства.


Она улыбнулась. “Советы по новостям?”


“Ты знаешь. Пятьдесят баксов за лучшую новостную заметку недели ”.


“Мы этого не делаем”, - сказала Джуэл. “Я хотел бы предложить вам стимул, но это противоречит политике телеканала”.


“О”.


Тишина. Джуэл подавила желание взглянуть на часы. “Но я могу возместить разумные расходы”, - сказала она.


“Расходы?”


“Люблю путешествовать”.


Леон моргнул. Возможно, утонченная, но не в ее лиге.


“Предположим, мы отправились в небольшое путешествие, например”.


“Куда?” - спросил Леон.


“Как насчет ”у Федерико"?"


“Но это же совсем рядом”.


“Это соответствует определению”, - сказала Джуэл.


Пять минут спустя они сидели за крошечным столиком из кованого железа в ресторане Federico's. Принесли напитки: латте с двойными сливками и корицей для Джуэл, порцию Кордон Руж для Леона. Джуэл достала двадцатку, положила ее на стол, надежно прикрыв ладонью. “Итак, - продолжила она, - выглядело так, будто они подрались”.


Не сводя глаз с двадцатки, Леон спросил: “А как насчет обратной поездки?”


“Теперь ты проникаешься духом”.


Леон рассмеялся.


Джуэл рассмеялась вместе с ним, достала еще двадцатку и положила ее поверх первой. “Давай сделаем это”, - сказала она.


Он перестал смеяться. “Все так, как ты говоришь. Выглядело так, будто они подрались ”.


“Как же так?”


“У Примо шла кровь из носа”.


“Он вышел первым?”


“И ушел в спешке”.


“Что насчет Рейберна?”


“На нем нет ни единого следа. Чего бы ты ожидал, чтобы такой маленький парень, как Примо, вышел против него?”


“Я не знаю”, - сказала Джуэл. “Что еще произошло?”


“Больше ничего. Рэйберн раздал пару автографов и ушел”.


“Понятия не имеешь, о чем это было?”


Леон покачал головой.


“Как они себя вели?”


“Прошу прощения?”


“Их настроение. Выражение на их лицах”.


“На выходе из консервной банки, ты имеешь в виду?”


“Конечно. На выходе из банки.”


“Это забавная вещь”.


“Забавно?”


“Теперь, когда ты упомянул об этом. Примо был проигравшим, верно? Но он ушел, улыбаясь ”.


“И что?”


“Рэйберн выглядел мрачным”.


Джуэл подумала об этом. Леон допил свое шампанское.


“Споткнулся?” он сказал.


Джуэл посмотрела на свои часы. Время игры. Не в силах думать ни о чем другом, она начала протягивать ему деньги. Он почти коснулся его пальцами, когда она сделала паузу. “Кто-нибудь на самом деле видел, что там произошло?”


“Я же говорил тебе. Они были в банке ”.


“Один?”


“Один?”


Джуэл сняла деньги. “Или там был кто-нибудь еще?”


Леон откинулся на спинку стула. “Если подумать об этом”.


“Кто?”


“Парень”.


“Ты его знаешь?”


Леон облизнул губы. “Это похоже на объезд”.


“Объезд?”


“В нашем путешествии”.


“Иисус Христос. Ты знаешь его или нет?” Она могла видеть в его глазах, что он сделал.


Леон поднес большой и указательный пальцы ко рту и закрыл его. Джуэл хотела ударить его. Вместо этого она достала еще двадцатку.


Он покачал головой. “Это одна из тех побочных поездок, которая стоит целого путешествия”, - сказал он.


Она показала ему еще двадцатку.


“Как насчет еще одного?” он сказал.


“Отвали”, - сказала она ему.


Он ухмыльнулся. “Джил”, - сказал он.


“И это все? Джил? Это того стоит?”


“Он вроде как постоянный посетитель”.


“Какая у него фамилия, если он вроде как постоянный клиент?”


“Не увлекайся здесь множеством фамилий”.


“Тогда где мне его найти? Что он делает? Где он работает? Et cetera.”


“Он работает на ту компанию по производству ножей”.


“Какой ножевой компании?”


“Или он привык к этому”.


“Какой ножевой компании?”


Леон мгновение или два смотрел на свой пустой бокал из-под шампанского, затем просветлел. “Это на выжившем”.


“О чем ты говоришь?”


“Я тебе покажу”.


Они вернулись к бутсам. Леон нырнул за стойку бара, вынырнул с ножом. У него была ручка в красно-белую клетку и лезвие, заканчивающееся длинным зазубренным концом, потому что нижняя сторона наконечника была отломана. Он протянул его ей.


Джуэл надела очки для чтения. “Р. Г. Ренар?” - спросила она.


“Верно. Теперь все возвращается ко мне ”.


“Что такое?”


“Ренар - это компания. Но это и его фамилия тоже ”.


Джуэл передала деньги.


“Как насчет бонуса?” Сказал Леон.


“Ты получишь индейку на Рождество”, - сказала ему Джуэл.


Джуэл, опаздывая на бейсбольный стадион, позвонила Р. Г. Ренарду и попросила позвать Гила.


“Больше не с нами”, - сказала женщина с каким-то отношением, Джуэл не знала, с каким или почему.


“Не могли бы вы сказать мне, как с ним связаться?”


“Нет”.


Джуэл ждала уточнения. Ни один не пришел. “Это важно”, - сказала она.


Тишина. Джуэл услышала телефонный звонок в офисе R. G. Renard, затем другой. У нее было, может быть, пять секунд, и не на что было опереться, кроме кажущейся антипатии женщины к Гилу Ренару. “Он должен мне деньги”, - сказала она.


“О?”


“Да”.


“Много?”


“Можно сказать и так”.


Полминуты спустя у Джуэл был адрес и номер телефона Гила Ренара. Она набрала его, послушала несколько гудков, а затем: “Извините, номер, который вы набрали, больше не обслуживается”.


Она посмотрела на время - 2:17 - включила радио: “Третий на вершине, один выбыл, никого” - Стадион был в десяти-пятнадцати минутах езды, адрес Жиля Ренара в северном пригороде по крайней мере на полчаса дальше, а может, и больше. Она знала, что должна пойти на стадион - как она могла взять интервью у Рейберна вечером, не посмотрев его игру днем? — но вместо этого она поехала на север.


Радио было настроено на игру, но Джуэл на самом деле не слушала. Вопросы к Бобби Рэйберну, наполовину сформированные, неудовлетворительные, возникали и исчезали в ее голове. Она парковалась перед изношенным трехэтажным автомобилем в рабочем районе за кольцевой дорогой, прежде чем поняла, что он не играет.


Джуэл поднялась по ступенькам на открытую веранду. Раздалось пять гудков. Она нажала на номер четыре, Ренар. Она подождала десять или пятнадцать секунд и снова нажала на него, прислушиваясь на этот раз к жужжанию внутри, но ничего не услышала. Она попробовала это снова, и еще раз. Затем, на случай, если звонок не сработал, она постучала, сначала легонько, затем сильнее.


Ответа нет.


Джуэл отступила от двери, огляделась. Несколько пластиковых пакетов для мусора стояли в углу веранды, рядом с картонной коробкой с надписью "ИВОДЗИМА: ВЫЖИВШИЙ", НОВИНКА ОТ R. G. RENARD FINE KNIVES. Она заглянула в коробку. Внутри не было ничего, кроме пустой бутылки Jose Cuervo Gold и пяти или шести желтых галстуков. Она выбрала один, не увидев в нем ничего плохого.


Джуэл обошла дом. Сзади был переулок с приземистым многоквартирным домом на другой стороне, кирпичи которого были закопчены от загрязнения за десятилетия. У задней двери трехэтажного автомобиля был припаркован проржавевший пикап с номерами штата Мэн. Джуэл подошла немного ближе. Крупный бородатый мужчина сидел на пассажирском сиденье, прислонившись головой к окну, с закрытыми глазами.


“Извините меня”, - сказала Джуэл.


Он не ответил. Был ли какой-то смысл будить его, был ли шанс, что он жил в этом здании или знал кого-то, кто это сделал? Джуэл постучала по стеклу.


По-прежнему никакой реакции. “Извините”, - сказала она снова, немного громче, и тоже постучала немного громче. Звуки, которые она издавала, не производили никакого эффекта на бородатого мужчину, но они заглушали хруст гравия позади нее. Джуэл только начала поворачиваться, когда что-то твердое и тяжелое ударило ее по затылку. Раздавшийся удар меняет ее чувства, заставляя ощутить вкус желчи, почувствовать тошноту, не видеть ничего, кроме облака, черного и дрожащего по краям.


Джуэл встала на четвереньки как раз вовремя, чтобы увидеть, как пикап завернул за угол в конце переулка и исчез.


20


Бобби Рэйберн обнял свою жену одной рукой и крепко сжал ее. Вэл повернулась к нему, посмотрела в его глаза и улыбнулась своей самой яркой улыбкой.


“Очень мило”, - сказал фотограф из журнала "Нью-Йорк Таймс", меняя объективы. У него был слабый акцент, "р" в нем звучало более плавно, чем английское "р", и слегка раскатисто.


“Все готово?” - спросила Вэл.


“Ваша роль такова”, - ответил фотограф. “Большое спасибо”.


Вэл выскользнула из объятий Бобби, ее улыбка быстро исчезла. Бобби спустился к бассейну. Уолд сидел на краю, разговаривая по телефону, его брюки от костюма были закатаны, его босые ноги, бледные и волосатые, болтались в воде.


“Это выводит меня из себя”, - сказал Бобби.


“Почти готово”, - крикнул фотограф. “Может быть, еще один или два, с рыбой чуть на заднем плане?”


“Выводишь меня из себя по-крупному”, - сказал Бобби.


Уолд опустил трубку. “Никто не знает, где, черт возьми, она”.


“Я ухожу”.


“Еще десять минут, Бобби”.


“Почему я должен?”


“Это важно”.


“Для них, может быть. Не для меня ”.


Уолд снял солнцезащитные очки. “Я собираюсь сказать тебе кое-что важное прямо сейчас, большой парень”.


“Решающее значение?”


“Мир - наш мир, Бобби - держится на четырех столпах. Владельцы, агенты, игроки, средства массовой информации. Он такой же, как этот дом. Если одна из опор шатается, вся конструкция рушится ”.


“К чему ты клонишь?”


“Просто так: ты должен научиться пользоваться средствами массовой информации”.


“Мистер Вальд, не так ли?” - спросил фотограф. “Не будете ли вы так любезны очистить кадр?”


Уолд убрался с дороги. Фотограф сделал еще несколько снимков. “Возможно, сняв сорочку? На трамплине для прыжков в воду?”


“О чем он говорит?”


“Я думаю, он хочет, чтобы ты снял рубашку”, - сказал Уолд.


“Забудь об этом”.


Вэл, направлявшаяся к дому, остановилась и обернулась. “Пришел весь застенчивый?”


Уолд рассмеялся.


Фотограф озадаченно улыбнулся. “Конечно, это зависит от тебя”, - сказал он.


Бобби подумал: "Я в лучшей форме в своей жизни". И: Было бы неплохо, чтобы генеральный директор или владелец где-нибудь это увидели. Используйте средства массовой информации. Но привязать это к Вэл было достаточной причиной. Он снял рубашку, встал на трамплин для прыжков. Вэл пересек патио, исчез за французскими дверями, закрыв их достаточно сильно, чтобы звук донесся до бассейна.


“Не могли бы вы, может быть, присесть на край доски”, - сказал фотограф.


Бобби сел.


“И смотрите прямо в объектив”.


Бобби посмотрел. Линзой был большой глаз цвета индиго. Он мог видеть в нем свое отражение, крошечное, но очень четкое. Не было ничего плохого в глазах, которые видели, ничего плохого в отражении тела, которое они видели.


“Расслабься”, - сказал фотограф.


Это разозлило Бобби. “Я расслаблен”, - сказал он.


“Конечно”. Щелчок. “Очень мило”. Щелчок, щелчок. “Все закончено. Большое вам спасибо ”. Фотограф начал собирать вещи.


Бобби почувствовал вечернее солнце на своей обнаженной спине. Он закрыл глаза. Минуту или две спустя фотограф попрощался, и Бобби, все еще с закрытыми глазами, кивнул. Был ли он расслаблен? Нет. Он знал это. На краю трамплина для прыжков в воду он попытался расслабиться, до мозга костей, до ядра каждой клетки. Нелегко, когда его девятый иннинг на "бэтмене" прокручивается у него в голове. Он не смотрел это, но это было там, прокручиваясь снова и снова. Бобби сказал себе: у меня все еще есть глаза, тело, руки, они хороши, как никогда. Подарок, как мозг Эйнштейна. Он перепробовал все, но ничего не добился. Решение было очевидным: он должен был играть в команде, где был доступен одиннадцатый номер. Все его проблемы, даже фиаско с его глупым, нарушенным обещанием Шону пройти курс химиотерапии и потерянный четырехлистный клевер, произошли из-за того, что он его не носил.


“Я имел в виду это”, - сказал Бобби. “Насчет того, чтобы обменять меня”.


Ответа нет.


Он открыл глаза. Уолд тоже ушел. Бобби встал, снял с себя остальную одежду, нырнул в воду. Было тепло. Он парил, глядя в пурпурное небо, успокаивая свой разум. Он мог бы почти заснуть вот так, если бы не пробуждающееся напряжение в паху, вызванное просто теплой водой и его наготой, но разжигающее желание к женщине. Он сразу подумал о клочках бумаги, застрявших в его бардачке, нацарапанных девичьим почерком именах и номерах телефонов. Легко набрать номера, легко встретиться где-нибудь; проблема была в том, что он не мог представить лица, которые сочетались с именами. Значит, в баре? Эта спортивная перекладина, бутсы, например. Почти так же просто.


Чья-то рука коснулась его плеча.


Бобби высунул голову из воды, развернулся. Женщина опустилась на колени у края бассейна, ее рука все еще была вытянута.


“Не хотела пугать, ” сказала она, “ но ты меня не слышал”.


“Мои уши были под водой”, - сказал Бобби. “И ты меня не напугал”.


Женщина почти улыбнулась. Она казалась знакомой, но он не мог вспомнить ее. Впрочем, не было никаких шансов, что он с ней спал, так что ничего постыдного не должно было случиться: она была старше женщин, которые общались с бейсболистами, в ее темных волосах по бокам пробивалась седина. Но не такая уж непривлекательная, несмотря на ее бледность и неприятную царапину вдоль одной стороны челюсти.


“Извините, я так опоздала”, - сказала она. Она взглянула на дом. “Твоя жена сказала мне просто спуститься”.


“Опаздываешь?”


“Джуэл Стерн. Интервью для the Times. Я был ... неизбежно задержан ”.


Бобби забыл, что он был взбешен. Он снова погрузился в настроение. “Я уже ухожу”, - сказал он.


“Мне не нужно много времени”.


Бобби покачал головой.


“Пятнадцать или двадцать минут”. В ее тоне не было мольбы, заметил он, немного удивленный; просто констатация факта.


“У меня есть другие обязательства”. Бобби подплыл к лестнице, начал вытаскивать себя. Он был на полпути, когда вспомнил, что на нем нет костюма. Он повернулся, чтобы посмотреть, смотрит ли она.


Она была. “Лови”, - сказала она и бросила ему полотенце.


Бобби поймал его, обернул вокруг талии и выбрался наружу.


“Забавно, что ни у кого никогда не наступает спад на поле”, - сказала она.


На верхней ступеньке Бобби остановился. “Что ты хочешь этим сказать?”


“Просто наблюдение”.


Бобби начал подниматься по выложенной плиткой дорожке, которая вела к дому. Она поравнялась с ним после того, как он сделал несколько шагов.


“Красивый”, - сказала она.


“Что такое красиво?”


“Цветы. Я не принимал тебя за садовника, Бобби.”


“Я не такой”. Он даже не заметил цветов, окаймляющих дорожку. Кто позаботился о них? Он не заметил, чтобы кто-то работал на территории. Теперь он увидел, что цветочные клумбы нуждаются в прополке, а газон - в стрижке. Он должен был бы поговорить с Уолдом.


Женщина поднялась по ступенькам внутреннего дворика впереди него. У нее было красивое тело. Используй средства массовой информации, подумал он. Затем он понял, что забыл ее имя.


“Почему бы нам не начать с тура?” - сказала она. “Мы можем поговорить после”.


“Турне?”


“Дома. Разве Уолд не упоминал об этом?”


“Кажется, ты меня не слышишь”, - сказал Бобби. “Я уже выхожу из игры”.


“Я слышу тебя”, - сказала она.


Они пошли на кухню. На приборах висели салфетки, провода свисали через отверстия в потолке, розово-зеленые мраморные плитки образовывали начало шахматной доски на одном конце фанерного пола.


“Что это?” - спросил я.


“Она занимается ремонтом. Валери, если ты собираешься упомянуть ее в статье.”


“Не Вэл”, - сказал репортер. “Она уже рассказала об этом”. Опять же, она, казалось, была на грани улыбки. “Но как может быть статья без интервью?”


“Не моя проблема”, - сказал Бобби. “Ты можешь найти выход?”


“Конечно”, - сказала женщина. Она полезла в свою сумку через плечо. “Твоя жена попросила меня передать тебе это”. Она протянула Бобби записку.


Он развернул его и прочел: "Ушел ужинать с Чазом". Шона съели. Он в своей комнате. V.


Бобби поднял глаза. Женщина наблюдала за ним. Он подумал о девичьем почерке на клочках бумаги в бардачке. Почерк этой женщины не был бы похож на этот. Не говоря ни слова, он повернулся и пошел наверх.


Шон сидел за космической консолью, рядом с ним на тарелке лежали корочки сэндвича с арахисовым маслом и джемом. “У вас есть тридцать минут восемнадцать секунд”, - раздался низкий голос из компьютера. “Тогда вся ваша планета будет распылена газом Соргон Б, и вся жизнь, основанная на кислороде, испарится”. В окне на экране появилось видео, демонстрирующее катастрофу.


Не поднимая глаз, Шон спросил: “Что такое кислород?”


“Вещество, которым ты дышишь. Няня здесь?”


“Я не знаю”.


“Она придет?”


Шон, стучавший по клавишам, не ответил. Он сделал паузу, ожидая ответа от компьютера.


“Отрицательно”, - сказал низкий голос.


Бобби вернулся на кухню. Женщина сидела на нижней ступеньке стремянки. Она, конечно, все это время знала, знала, что он никуда не денется. Он собирался сделать язвительное замечание, когда увидел, что ее лицо стало еще бледнее, чем раньше.


“Я бы хотела немного аспирина, пожалуйста”, - сказала она.


Бобби обыскал три или четыре из семи ванных комнат, но безуспешно. Затем он вспомнил, что люди из Моприна прислали ему дело. Он нашел это в подвале, принес ей посылку. Она была там, где он ее оставил, неподвижно на нижней ступеньке лестницы.


Он протянул ей посылку. Она вынула бутылку, повозилась с пластиковой пробкой наверху. Она не могла его снять. Он взял его у нее, сорвал печать, открутил крышку, проколол фольгу, вытащил вату. Ее взгляд все время был прикован к его рукам; еще одна из тех женщин, которые обращают внимание на руки. Он ждал, что она скажет что-нибудь о них, но она этого не сделала. Вместо этого она взяла бутылочку - пальцы у нее были холодные, - вытряхнула две таблетки и попросила стакан воды.


Бобби нашел стакан в коробке в кладовке, открыл кран. Вода не вытекала.


“Христос”.


“Неважно”, - сказал репортер. Она положила таблетки в рот и проглотила их. К ее лицу почти сразу вернулся легкий румянец. Он все еще мог избавиться от нее, придумать какой-нибудь другой предлог; но он больше не был взбешен.


Она оглядела комнату. “Какой у тебя был дом в Калифорнии?”


“Лучше, чем это”.


Репортер выглядел удивленным.


Бобби не обдумывал свой ответ; он просто вырвался. Это было частью интервью? Он начал видеть, как это можно использовать, чтобы выставить его избалованным мудаком. “Не более модный”, - объяснил он. “Так приятнее”.


“В каком смысле?” Она достала из сумки блокнот и мини-магнитофон. “Не возражаешь, если это будет включено?” Бобби возражал - это была одна из вещей, которые он ненавидел в репортерах, - но прежде чем он смог что-либо сказать, она добавила: “Просто чтобы я не переврала ваши слова”, и он ничего не сказал. “В каком смысле приятнее?” - спросила она.


“Во всех отношениях”, - сказал он, на мгновение задумавшись, какое это имеет отношение к бейсболу. Но теперь, когда он начал обсуждать эту тему, он обнаружил, что хочет закончить мысль. “Видишь эти плитки?” сказал он, указывая на незаконченную розово-зеленую шахматную доску. “Они из Италии. Вы не поверите, сколько они стоят ”.


“Сколько стоит?”


Бобби не мог вспомнить. Возможно, ему не сказали. Он просто знал, что никто не поверит в их стоимость.


“Вероятно, стоит каждого пенни”, - сказал репортер. “Они выглядят как что-то из Тьеполо”.


“Я не знаю, какой город в Италии”.


Репортер улыбнулся. “Теперь я готова к этому туру”, - сказала она.


Бобби забыл о туре. Он снова начал злиться.


“Я нужна тебе”, - сказала она.


“Почему это?” Спросил Бобби, думая о четырех столпах Уолда.


“Потому что я много сидела с детьми в старших классах”.


Бобби посмотрел на нее: пожилая женщина, да, но симпатичная. И умный. Он тоже улыбнулся. “С чего ты хочешь начать?”


“Куда захочешь”, - сказала она. Она встала. Красивое тело, но не очень сильное на вид. И это было его воображение, или она действительно слегка покачнулась, когда вставала?


“С тобой все в порядке?” спросил он, удивляя самого себя. Он не мог вспомнить, чтобы когда-либо выражал или чувствовал заботу о репортере.


“Лучше не бывает”, - сказала она.


Как, черт возьми, ее звали? Драгоценность? Это не могло быть правдой.


Они начали спускаться по лестнице. Бобби водил ее из комнаты в комнату.


Она сказала: “Сколько ты заплатил за это место?”


Бобби помнил, как стоял у бассейна, помнил, как Уолд запугивал агента по недвижимости, но он не мог вспомнить цену.


“Не для протокола”, - сказал репортер.


“Тебе придется спросить Уолда”.


Она достала свой блокнот, сделала пометку. Они были в одной из ванных комнат. Пол из черного мрамора, джакузи в тон, зеркальные стены.


“Расскажи мне об Уолде”, - попросила она.


“Он умен”, - ответила Бобби, осознавая множество своих отражений на стенах. Это была большая ванная, а она была маленькой, но он чувствовал себя окруженным ею. На мгновение или два это было неприятно. Тогда нет.


“Можете ли вы привести мне пример?”


“У него все получилось. Мысленно.”


“Как же так?”


“Вся игра. Это как дом на четырех колоннах. Сбей одного с ног, и все рухнет ”.


“Что это за колонны?”


Бобби сосчитал их на пальцах. “Владельцы, агенты, игроки, СМИ”.


Ее голова слегка наклонилась, как будто она выстраивала мишень; движение одновременно отразилось на зеркальных расстояниях. “Он ничего не забыл?”


“Что?”


“Или, может быть, это не столб, а скорее почва, на которой стоят другие”.


“Что это?” - спросил Бобби.


“Поклонники”, - ответила она.


Они зашли в комнату Шона. “Это Шон. Шон, передай привет...”


“Джуэл Стерн”, - немедленно сказала репортер, не давая ему времени ерзать или выказывать ни малейшего смущения. Неплохо выглядит, умен и к тому же жесток.


“Привет”, - сказал Шон, не отрывая глаз от экрана и держа пальцы на мышке.


“Отрицательно”, - сказал компьютерный голос.


Джуэл подошла к консоли, взглянула на экран. “Пойман в Арктурианскую Паутину?” - спросила она.


“Да”.


“Как скоро они распылят Соргон Б?”


“Пять минут”.


“Ты пробовал использовать Alt F4?”


“Нет”.


“Попробуй это”.


Шон нажал Alt F4. Бобби придвинулся ближе. На экране вспыхнуло новое меню.


“Нажмите "Обменять товары”, - сказала Джуэл.


Шон нажал на пункт "Торговать товарами".


“Две минуты тридцать секунд”, - произнес компьютерный голос.


“Нажми на Табак”.


Шон щелкнул по табаку. На экране появилось сообщение: “Предложить арктурианцам весь запас табака на Земле в неограниченном количестве и бесплатно? Y/N?”


“Да”, - сказала Джуэл.


Шон нажал клавишу Y. Новое сообщение: “Предложение принято Великим советом Арктурии. Паутина удалена в Галактику 41-B в Крабовидной туманности. Земля спасена”.


Компьютер заиграл фанфары на трубе. “Поздравляю, капитан Шон”, - произнес компьютерный голос. “Настоящим Федерация уполномочивает меня повысить вас до коммодора, с немедленным вступлением в силу”.


“Привет”, - сказал Шон, поворачиваясь к Джуэл. “Спасибо”.


“Не стоит упоминать об этом, коммодор”.


“Как ты узнал?” Сказал Бобби.


“Это все, чего они когда-либо хотели”, - ответила Джуэл. “Они полностью зависимы”.


Шон отправился спать несколькими минутами позже. Он попросил пожелать спокойной ночи милой леди. Бобби провел ее в свою комнату.


“Сладких снов”, - сказала она.


“У меня нет снов”.


“Будь вежлив”, - сказал Бобби.


“Все в порядке”, - сказала Джуэл. “Если у него нет снов, значит, у него их нет”.


Шон кивнул. Он одарил ее долгим взглядом, которого Бобби не помнила, чтобы видела у него раньше. “Тебе нравится Брэдли?” он спросил ее.


“Кто такой Брэдли?”


“Это мое второе имя. Вместо Шона. Папе так больше нравится ”.


Бобби почувствовал на себе пристальный взгляд Джуэл. Он пожал плечами, словно в ответ на какую-то детскую фантазию.


“Я уверен, что твой отец хочет, чтобы тебя называли так, как ты захочешь”.


“Даже если это невезение?”


Бобби увидел, как Джуэл снова наклонила голову под тем же углом, но все, что она сказала, было: “Приятных снов”.


Они сидели в развлекательном центре, Джуэл с блокнотом на коленях, магнитофон на диване между ними. Прошло гораздо больше пятнадцати минут. Она задала ему много вопросов, которые ему задавали и раньше, но по какой-то причине Бобби еще не было скучно.


“Пива или еще чего-нибудь?” он сказал.


“Нет, спасибо”.


“Вино?”


“Не для меня”.


Она пролистала страницы юридического блокнота, вздохнула. “Как ты думаешь, каким игроком в мяч станет Шон?”


Это был новый. Он посмотрел на нее. Она ждала, снова склонив голову. Бобби представлял, что он видит глубоко внутри нее, какую-то сущность за пределами того факта, что она женщина. Такого с ним тоже никогда раньше не случалось.


“Без понятия”, - сказал он. “Но я бы не хотел, чтобы он был бейсболистом”.


“Почему бы и нет?”


“Я просто не стал бы”.


“Ты думаешь, что говоришь это только из-за спада?”


Защита Бобби ослабла. Он почти сказал "да", почти сказал правду, потому что это была правда, хотя он и не знал этого, пока она не заговорила. Но он взял себя в руки и сказал: “У меня не спад”.


“Ты - это целая жизнь. 316 нападающий, Бобби, и с сегодняшнего дня ты отбиваешь. 153.”


“Они просто не падают внутрь, вот и все”.


Последовала долгая пауза. Бобби слышал, как жужжит магнитофон. “Чувствуете ли вы какое-либо давление из-за большого контракта?”


“Сколько раз я должен отвечать на это? Нет.”


“Больше никогда. Я обещаю ”. Она просмотрела свои записи. “А как насчет твоих новых товарищей по команде?”


“А что насчет них?”


“Нормально ладишь?”


“Конечно”.


“Никаких проблем?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Иногда возникают проблемы, когда большая звезда приходит в новую команду. Ты знаешь это. Особенно, если ...”


“Если что?”


“Если у него будет неудачный старт”.


Бобби встал, пересек комнату, подошел к барной стойке, достал пиво из маленького холодильника под ней. “Проблем нет”, - сказал он.


“Ни с кем из игроков?”


“Правильно”.


Она открыла рот, как будто собираясь сказать что-то еще, но остановила себя. Они сидели в тишине, нарушаемой только жужжанием магнитофона. Ему все еще не было скучно.


Внезапно она снова начала бледнеть. Она сделала глубокий вдох. “Ты был щедр со своим временем, Бобби”. Она поднялась, снова слегка пошатываясь. “Еще только одна вещь”.


“Что это?” - спросил я.


“Вы когда-нибудь слышали о ком-то по имени Гил Ренар?”


Бобби задумался. “У меня плохо с именами”, - сказал он.


Она засмеялась, казалось, потеряла равновесие, протянула руку, коснулась его предплечья. “Разве я не знаю”, - сказала она.


“Он из несовершеннолетних?” - Спросил Бобби.


“Нет”.


“Почему ты спрашиваешь?”


“Это не имеет значения”. Джуэл положила блокнот и магнитофон в свою сумку.


“И это все?” - спросил Бобби.


“Возможно, у меня будет пара последующих работ, когда я соберу все воедино”.


“Просто позвони”. Я это сказал? подумал он и почувствовал странный трепет, который был почти опасен.


Она снова наклонила голову. “Спасибо, Бобби”. Затем она ушла. Ее прикосновение задержалось на его предплечье.


Джуэл направилась к парковочной площадке перед гаражом на четыре машины. У нее была острая боль в голове и глубокая, тупая в челюсти, пульсирующая в какой-то адской гармонии. Она села в свою машину, припарковалась рядом с джипом Бобби, закрыла дверь, опустила окно, вдохнула прохладный ночной воздух, надеясь на ясность или просто на то, что у нее хватит сил доехать домой. Собрать все воедино? Она не знала, с чего начать.


Джуэл собиралась повернуть ключ зажигания, когда машина въехала на круговую подъездную дорожку и остановилась с другой стороны от джипа Бобби. Она сидела неподвижно. Ночь была тихой, и какой только ветерок ни дул в ее сторону. Она услышала, как Уолд сказал, тихо, но отчетливо: “И теперь этот засранец хочет, чтобы его обменяли”.


Затем раздался голос Вэла: “Ради всего святого, куда?”


“Это несбыточная мечта”, - сказал Уолд. “Никто бы его не тронул. Этот контракт делает его прокаженным ”.


“Так что же должно произойти?” Сказала Вэл.


“Кто знает?”


“Ты не можешь придумать что-нибудь получше этого?”


Голос Уолда повысился. “Ты жалуешься?”


“Тсс. Я не такой. Просто я хотел бы знать, что должно произойти. Неужели это так ужасно?”


Уолд фыркнул. “Это зависит от него”.


“Я не понимаю”.


“Ему придется начать наносить удары. Вот так все просто ”.


“А если он этого не сделает?”


“С ним покончено”.


“Но ему всего тридцать один”.


“Тридцать два за несколько недель. В этой игре он почти старик, хотя в реальной жизни ему все еще семнадцать.”


“Тебе не нужно мне этого говорить”, - сказала Вэл.


21


Должен был быть могильщиком.


Еще одна черная ночь, безлунная и звездная, но теперь воздух был теплым и наполненным мягким бризом. Вновь окруженный старыми названиями городов, высеченными на камне - Пиз, Лапорт, Споффорд, Клири, Бушар - Гил опрокинул надгробие с надписью "Ренар, Р. Г." и снова выкопал могилу своего отца. На этот раз когда-то перевернутая, незамерзшая почва потеряла свое сопротивление. Земля казалась невесомой, а Джил очень сильным, сильнее, чем он мог когда-либо вспомнить. Он был крупным мужчиной, напомнил он себе, больше, чем Бобби Рэйберн, как он обнаружил, когда они стояли так близко на стадионе; и намного больше, чем Примо. Он представил, как нож мелькает в руке Примо в мужском туалете "Бутс", и внутри у него зашевелилось чувство, которого он не испытывал с тех пор, как в последний раз встречался с опасным нападающим: бабочки.


Казалось, что через несколько мгновений Гил погрузился в землю до уровня плеча. Лезвие лопаты ударилось о сосновый ящик. Вспомнив о неровных отверстиях, которые он проделал в дереве, Гил опустился на колени и вручную очистил оставшуюся грязь. Затем он выбрался из ямы и направился к сараю в конце грунтовой дороги, пересекающей кладбище. Пикап был припаркован за ним. Гил открыл дверь, просунул руку внутрь, согнул колени и взвалил тело Бусико себе на плечи.


Тяжелый и неуравновешенный груз: половину дистанции Гил нес Бусико, оставшуюся часть пути тащил его за пояс, спотыкаясь о камни и корни деревьев. Гил знал, что больше не сможет причинить Бусико боль, но все еще плакал, когда он довел его до могилы. Бусико: рыцарь крестовых походов, по словам какой-то студентки колледжа; настоящий, не похожий на Робин Гуда. Он слегка пригладил волосы Бусико, выдернул веточку из его бороды. Склонившись над телом, Джил видел звезды над головой, огромные черные пространства между ними, бесконечную черноту за ними. Он знал, что должен что-то сказать, как-то восхвалить Бусико.


“Лен Бусико”, - сказал он. “Ловец”.


Затем он закатил его в яму. Бусико приземлился с тяжелым стуком лицом вниз.


Рядом с лопатой лежал трофей MVP Джила - бейсбольный мяч с латунным покрытием на деревянной подставке. Гил поднял его. Он принес его с намерением вложить в руки Бусико. Бусико был MVP, всегда был и всегда будет. Это был правильный поступок, но как это было осуществимо теперь, когда Бусико вот так приземлился лицом вниз? Он мог спуститься в яму, привести тело в нужное положение; это был один из способов. Гил стоял на краю, представляя, как он это делает. Но он этого не делал. В конце концов, он засыпал землю лопатой обратно, работая все быстрее и быстрее, швыряя последние комья, затем вернул надгробие своего отца на место и поспешил прочь с лопатой в одной руке, трофеем в другой.


Гил поехал к трейлеру в лесу. 325i все еще был припаркован на заваленном мусором дворе, но не это первым привлекло его внимание. Что первым привлекло его внимание, так это свет, горевший в трейлере.


Он вышел из пикапа и тихо закрыл дверь. Они оставили включенным свет? Возможно, но все же он двигался к трейлеру так тихо, как только мог. Теперь он услышал голоса, и, подойдя ближе, понял, что это телевизионные голоса. Могли ли они тоже оставить телевизор включенным?


Джил нашел окно, где пластиковые занавески были задернуты лишь наполовину, опустился на колени и заглянул через подоконник. Он не видел никого, кроме фигур на экране телевизора. Черно-белые фигуры в каком-то старом фильме: мужчина в смокинге выпустил дым из носа и пригласил женщину в платье без бретелек на танец. Она выдохнула дым из носа и сказала, что у нее устали ноги.


Затем Джил почувствовал что-то твердое в пояснице, и настоящая женщина сказала: “Руки вверх”.


Он не двигался.


“Это двенадцатый калибр, мальчик для подглядывания, и мой палец лежит на спусковом крючке”.


Гил рассмотрел метатель на своей ноге, попытался и не смог представить, как дотянется до него, прежде чем она сможет нажать на курок; и поднял руки.


“Теперь, становясь на колени вот так, повернись, чтобы я мог видеть твое милое личико”.


Джил начал поворачиваться. Она ткнула его дулом пистолета. “Я что-нибудь говорил о том, чтобы их опустить?”


Гил поднял руки выше, развернулся, все еще стоя на коленях. Он поднял глаза на женщину. У нее были накрашенные брови, матовые волосы, губы бантиком вверх, как у Купидона.


“Как удержать мужчин такими, какие вы есть прямо сейчас”, - сказала она. “В этом-то и проблема”.


“Ты совершаешь ошибку”, - сказал Гил. “Я всего лишь возвращал грузовик”.


Она не обернулась, чтобы посмотреть. “Что ты с ним делал?”


Никакая гладкая ложь не приходила на ум. Но он кое-что вспомнил: Она в тюрьме. “Возвращаю его, как я и сказал”, - сказал ей Джил. “Я не ожидал никого здесь увидеть, вот и все. Ты не должен был вернуться до августа ”.


Догадка, но не безумная: ее глаза дрогнули, как и пистолет. В этот момент дворняга выскочила из темноты.


“Привет, Ниг”, - сказал Гил и протянул руку. Ниг понюхал его, затем понюхал еще немного.


“Кто ты?” - спросила она.


“Друг Ко”.


Пистолет снова поднялся. “Никто его так не называет”.


“Я всегда так делал”.


“Как тебя зовут?”


“Предположение”. Волнение пронзило его.


“Он никогда не упоминал тебя”.


Гил пожал плечами. Ниг продолжал обнюхивать его, виляя хвостом.


“Ты ему нравишься”, - сказала женщина. “А Нигу не нравится никто, кроме Лена”.


Гил ничего не сказал. Он знал, из-за чего это было фырканье.


“Где он?” - спросила женщина.


“В городе”.


“Что он там делает?”


Гил сделал паузу. Он начинал чувствовать себя умным. Это было приятное чувство. У умных людей может быть рука с хлыстом, даже если они стоят на коленях и смотрят в дуло пистолета. Он дал свой умный ответ: “Я не люблю говорить”.


“Сукин сын”, - сказала женщина. “Он просто не может застегнуть молнию, не так ли? И не говори мне, что он не мог подождать. Ты не представляешь, что я сделал для этого придурка ”.


Гил не ответил. Он не знал, что она сделала для Бусико, подозревал, что он многого не поймет в отношениях, когда шлюха требует сексуальной верности от своего мужчины.


“Когда он возвращается?” - спросила она.


“Всякий раз, когда я спускаюсь туда и привожу его обратно”.


Женщина опустила пистолет. У нее все еще оставались сложные вопросы, которые она могла бы задать, но вместо этого она задала ему простой. “Это твоя машина?” Она направила дуло на 325i.


Он кивнул.


“Хорошая машина”, - сказала она. Выражение ее глаз изменилось. “Ты можешь встать”.


Джил поднялся. Она отступила, но совсем немного: живя с Бусико, она, должно быть, привыкла к размерам в мужчине. Джил придумал еще одну умную фразу. “Я не буду кусаться”, - сказал он.


“Нет?”


Они посмотрели друг на друга.


“Как, ты сказал, тебя зовут, еще раз?”


“Предположение”. Снова волнение, такое же сильное.


“Что это за имя такое?”


“Это мое счастливое имя”, - сказал Гил. “А у тебя какой?”


“Клодин”, - сказала она. “Но это не к счастью”.


“Может быть, это изменится”, - сказал Гил, пораженный его внезапной бойкостью, как будто он был кем-то другим, звездой тридцатых в смокинге; настоящим игроком. И тут его осенило: я могу быть кем-то другим - я уже на пути.


“Хочешь зайти внутрь?” - спросила она. “В любом случае, полагаю, я должен тебе выпить”.


Гил зашел внутрь. Клодин положила пистолет на кухонный стол. Они сели. По телевизору мужчина в смокинге танцевал с другой женщиной; тот, у кого болели ноги, наблюдал за происходящим со стороны прищуренными глазами.


“Пиво?” - спросила Клодин. “Или обычно есть какой-нибудь канадец”.


“Пиво”. Он никогда больше не хотел пробовать канадский.


Она открыла два пива. “Чем ты занимаешься?” - спросила она.


“Прямо сейчас я увлекаюсь многими вещами”.


Не самый лучший ответ, не тот, который подошел бы для кого-то вроде Гэррити или О'Мира, но для нее он подошел. Она кивнула и сказала: “У тебя в машине есть телефон, да?”


“Ты подсматривал”, - сказал он.


Она хихикнула. Это было превосходно - иметь под рукой нужные слова с женщиной; и он был холодно трезв.


“Кто теперь подглядывает?” - спросил он.


Клодин одарила его долгим взглядом. Ночная рубашка, в которую она была одета, немного соскользнула с ее плеча. “Лен много говорил обо мне?”


“Немного”.


Наступила тишина. Гил услышал хлопанье тяжелых крыльев наверху; вероятно, сова.


Затем заговорила Клодин. “Я мог бы предложить тебе специальную цену”.


“Я никогда не платил за это”, - сказал он.


“Это сделает это еще более захватывающим”.


Это сработало.


Удивительно более захватывающий. В прошлый раз с Ленор все было совсем не так. Это продолжалось вечно, и она кончила с громкими криками, и после не было никакого нытья. Они лежали вместе на кровати в задней части трейлера.


Клодин спросила: “Что это за сложная штука?”


Гил засмеялся: “Ты все еще не знаешь?” Какая легкость!


“Не это”, - сказала она: “Я имею в виду на твоей ноге”.


“Ничего”, - сказал Джил. Он перекатился на нее и одним рывком погрузился в ее мягкое, влажное лоно. Затем он задвигался как сумасшедший. На этот раз она не закричала, но это было потому, что она была еще более возбуждена; он мог сказать.


“Как это было?” - спросил он после.


“Отлично”.


“Лучше, чем Co?”


Пауза. “Никто его так не называет”.


“Я всегда так делал. Я тебе уже говорил. Что-то в этом не так?”


“Нет”, - сказала она. Она слегка сжала его руку. “Ничего страшного”.


Вскоре она перевернулась. Гил закрыл глаза. Он прислушался к хлопанью крыльев совы, но оно не доносилось. Он спал.


У Джила была мечта. Он был Крестоносцем, ехавшим на красном Швинне по бесплодной равнине. Он подошел к обезглавленному телу, лежащему на земле. На нем была великолепная рубашка из тканого золота. Он снял его в качестве подарка королю. Королевский дворец с куполом открылся перед ним, и он собирался взглянуть в лицо короля, когда что-то холодное и твердое прижалось к его лбу.


Гил открыл глаза. Женщина, Клодин, теперь полностью одетая, стояла над ним, приставив дробовик к его голове.


“Ты убил его, сукин ты сын”, - сказала она.


“О чем ты говоришь?” Гил попытался сесть. Она прижала дуло к его черепу, удерживая его на месте.


“Я говорю о крови по всему чертову грузовику, мистер Гил Ренар”.


“Это не мое имя”, - сказал Гил, осознав, что больше не чувствует метателя вокруг своей ноги.


“Тогда это тоже не твоя модная машина на улице, не так ли? Та, у которой на регистрации написано "Жиль Ренар".”


Гил ничего не сказал. В трейлере, на кухонном столе, горела единственная лампа. Он заметил метатель рядом с ним, в ножнах.


“Может быть, ты украл его”, - сказала Клодин. “Может быть, вы двое украли его, а потом что-то пошло не так, а?”


Теперь она была единственной, у кого была сила слов, а Джил потеряла ее. Его гоночный ум не предложил ничего лучшего, чем правила успешного комиссионного продавца. Переходите в наступление.


“Я не убивал его”, - сказал он.


“Тогда где он? И чья кровь по всему грузовику?”


У Джила не было ответа.


“Я вызываю полицию”, - сказала она. Она попятилась к настенному телефону, держа его на мушке. Сухожилия на ее предплечье дернулись. В этот момент что-то шершавое и мокрое потерлось о подошву ноги Джила.


Ниггер. Ниг лизал его ногу. Собака обнюхала Бусико с ног до головы.


У Джила появилась идея.


“Это кровь оленя”, - сказал он.


Клодин сделала паузу, держа руку на телефоне. Приятная пауза. Он, наконец, приходил в себя.


“Оленья кровь?”


“Вчера он застрелил оленя. Я ехал по той старой лесовозной дороге к северу от объездной. Он просто высунулся из окна и бах ”.


“А потом вы положили его в такси?”


“Чтобы держать это вне поля зрения. Не совсем сезон охоты, Клодин.”


Это звучало как Бусико, которого она знала: он мог видеть это в ее глазах. Но пистолет все еще был направлен на него. “Ты сказал, что он был в городе”.


Гил попытался выглядеть застенчивым. “Это было не совсем правдой”.


“Но он с кем-то, верно?”


Гил кивнул.


“Где-то поблизости?”


Он снова кивнул.


“Покажи мне”.


“Ого”, - сказал Джил. “Я не хочу этого делать”.


Ее рука снова потянулась к телефону. “Тогда я попрошу полицию выследить его”. Ствол пистолета, тяжелый для нее, опустился к полу.


“Ты победил”, - сказал Гил. Он встал с кровати, наклонился, чтобы поднять свою рубашку с пола.


Клодин злобно рассмеялась. “Ты же не хочешь, чтобы они обратили внимание на сумку с ножами в грузовике, не так ли?”


Джил выглядел озадаченным. “Почему бы и нет? Я коллекционер ”.


Она подумала. Джил знал, о чем она думает: коллекционный нож, 325i, он подходит. Тем не менее, было много вещей, которые не подходили, и Джил мог видеть, что она еще не закончила с ними. Она начала хмуриться. В этот момент Джил снова услышал хлопанье тяжелых крыльев над головой, на этот раз в другую сторону. Ниг, стоявший в ногах кровати, тоже их услышал. То ли звук напомнил ему о каком-то ночном испуге в его прошлом, то ли он реагировал на что-то другое, то ли вообще ни на что, Ниг внезапно начал выть.


Громкое и поразительное вторжение, которое наполнило трейлер звериным шумом. Клодин подпрыгнула. Джил тоже прыгнул - прямо через комнату и со всей силы ударил ее по ногам. Она упала, выпустив пистолет из рук. Гил обнял ее, начал переносить свой вес сверху. Затем Ниг приземлился на него и вонзил зубы в заднюю часть его бедра. Клодин отпрянула в сторону.


Она пробежала через комнату и выскочила за дверь. Джил вскочил на ноги. Ниг снова укусил его, на этот раз в другую ногу. Гил взял метатель с кухонного стола и по самую рукоять вонзил его Нигу в голову.


Затем он тоже выскочил за дверь с окровавленным метателем в руке. Клодин была на полпути через двор, уже миновав пикап и 325i. У нее не было ключей, понял он. Он побежал за ней, сначала обогнав. Через несколько секунд он был достаточно близко, чтобы слышать пронзительный шум, который она издавала в начале каждого вдоха. Но потом они оказались в лесу, где земля была неровной, и на ней были ботинки, а на нем - нет. Он бежал изо всех сил, но перестал набирать скорость. Ее матовые волосы мелькали среди деревьев. В лесу были тропы, тропы , которые она, вероятно, знала и, вероятно, могла найти даже в темноте. Она собиралась потерять его. Не думая о правильной форме, не рассчитав расстояние или поворот, Джил отвел метатель назад и отпустил.


Сколько прошло времени? Полсекунды? Три четверти? Джилу это показалось намного длиннее. Затем он услышал, как она сказала “О”, и она согнулась и упала.


Гил поспешил к месту, наклонился и увидел, что он был идеален. Он встал и прислонился к дереву, чтобы отдышаться. Его рука наткнулась на выбоины в коре. Он посмотрел и обнаружил вырезанный им круг размером с сердце оленя и глубокие следы от его тренировки.


“Да”, - сказал он.


Он отнес Клодин обратно к пикапу, положил ее на переднее сиденье. Он тоже вставил туда Нига. Если они хотели крови, пусть найдут в ней путаницу. Конечно, он знал, кого они будут искать в первую очередь. Бусико, даже после смерти, остается для него опорой.


Гил зашел в дом, принял душ и оделся, забрал сумку с ножами; затем сел в свою машину и уехал. Он становился самостоятельным.


На следующее утро смотритель кладбища позвонил в полицейский участок.


“Снова немного покопался”, - сказал он.


“Какого рода раскопки?” - спросил Клеймор.


“Просто копаю. Никакого вандализма или еще чего. Все положил на место, вроде. Но все равно копаю глубже ”.


“Наверное, просто несколько детей”, - сказал Клеймор.


“Возможно, но зачем детям дважды раскапывать одно и то же место?”


“Что вы имеете в виду, в том же месте?”


“Похоже, та же самая могила”.


“Чья могила?”


“Ренар, Р. Г.”


“Я сейчас подойду”, - сказал Клеймор.


22


“ Сейчас начнется перерыв на матч всех звезд, Берни”.


“Конечно, это было быстро, Норм”.


“Для одних быстрее, чем для других”.


“Команда "Олд Таун" играет медленно, ты это пытаешься сказать?”


“Ты понял это”.


“Хорошее время, как и любое другое, Норм - какова твоя оценка межсезонья?”


“В двух словах, Берни? Снятие с предохранителя. Они умрут последними и никуда не денутся ”.


“Что, черт возьми, произошло, Норм?”


“Еще больше того, чего не произошло”.


“Нравится?”


“Как Рейберн, Берни. Это начинается и, возможно, заканчивается прямо здесь. Разве Рэйберн не должен был стать недостающей частью головоломки, большой битой в середине состава, которая должна была вывести их на первое место? ”


“Не смотри на меня, Норм. Кто предупредил всех, что он не Мессия? Конечно, он ничего не отнял у своей великой карьеры, но он так долго пребывал в этом прискорбном спаде, что, возможно, пришло время спросить себя, подходит ли нам по-прежнему слово ”спад" ".


“Подразумеваемое существо?”


“Просто то, что все хорошее когда-нибудь заканчивается. Все должно пройти, верно? Джордж Харрисон.”


“Не мой любимый Битл”.


“Кто был?”


“Ринго”.


“Я тоже. На чем мы остановились, Норм?”


“Бобби Рэйберн”.


“Верно. Он больше не ребенок, не так ли? Немного сбрось скорость с биты, она довольно быстро распространяется по лиге ”.


“Слухи о торговле уже просачиваются”.


“Так я слышал из надежных источников. Но, возможно, им уже слишком поздно что-либо для него добывать. Это как на фондовом рынке - к тому времени, когда Джон К. Паблик что-то узнает, инсайдеры уже обесценили это ”.


“Только на Уолл-стрит табачным соком не плюются, Берни”.


“Было бы лучше, если бы они это сделали. Давайте перейдем к телефонам. Кто там снаружи? Джил? Джил на третьей линии. Продолжай, Джил ”.


Мертвый воздух.


“Джил?”


Мертвый воздух.


“Похоже, мы потеряли Джила. Давай пойдем к...”


“Привет?”


“Это ты, Джил?”


“Я включен?”


“Ты в ударе, Джил. Что случилось?”


“Обмен слухами?”


“Что сказать?”


“Есть слухи о торговле Рейберном?”


“На данный момент это просто предположение, Джил”.


“Какого рода слухи?”


“Обычный вид - неподтвержденный. К чему ты клонишь?”


“Вы сказали, из надежных источников”.


“Возможно, и так”.


“Например, кто?”


“Нравятся люди, близкие к некоторым руководителям. Я не могу сказать более конкретно, Джил, не нарушая доверия. Я уверен, ты понимаешь ”.


“Берни слушает, Джил. Я так понимаю, по вашему тону вы не думаете, что обменять Рейберна было бы такой уж хорошей идеей.”


Мертвый воздух.


“Джил? Ты все еще там?”


“Это было бы катастрофой”.


“Не слишком ли сильно это сказано, Джил?”


“Недостаточно сильный. Не совсем. Бобби Рэйберн - лучшее, что случилось с этой командой за многие годы, и все, что они сделали, это облажались с ним вдоль и поперек ”.


“Кто это ”они"?"


“Все. Посмотри, как они неправильно обращались с ребрами. И они не совсем радушно приняли его в команду, не дали ему почувствовать себя как дома, не так ли?”


“Это что-то новенькое для меня. Ты слышал что-нибудь подобное, Норм, не приветствуя его в команде?”


“Никогда. Может быть, ты можешь привести нам пример, Джил?”


“Я мог бы”.


“Ну и что?”


Мертвый воздух.


“Джил? Ты все еще там?”


“Я все еще здесь. Но какой в этом прок?”


“Какая польза от чего? Я тебя не понимаю, Джил.”


“Просто пойми это, Берни. Я сыт по горло тем, что ты все время стреляешь в него. Когда это прекратится?”


“Прямо сейчас. Давай поедем к Чаки в Молден. Что тебя трясет?”


Джуэл Стерн вошла в диспетчерскую, нажала кнопку обратного разговора, когда Норм переключился на рекламу. “Как звали того парня?”


Берни, сидевший напротив Норма в студии, нажал свою кнопку. “Джил”.


“Постоянный клиент, вы бы сказали?” - спросил Норм, высыпая пакетики сахара в свой кофе.


“Не совсем”, - сказал Берни.


“Кто такой Джил?” - спросила Джуэл.


“Здесь нет фамилий”, - сказал Норм. “Ты это знаешь”.


“Прямо как в порнофильмах”, - добавил Берни.


Фред, сидевший за пультом управления, поднял руку. “Приду к тебе через три, два, один”. Он ткнул указательным пальцем в стакан.


“Это прекрасная мысль”, - сказала Джуэл. “Думаю, я приму душ”.


И Норм, и Берни оба смеялись, когда вышли из рекламы.


“Мы вернулись”.


“Разве в спорте нет газа?”


“Уи-у-у. Давайте сразу перейдем к телефонам”.


Джил увидел, что он выжимает восемьдесят пять, и отпустил педаль. Придурки, Берни и Норм, но они были правы в одном: команда двигалась в никуда. Двигаясь на юг, время от времени не забывая отпустить педаль, Гил слушал фанатов со всего региона, которые искали причину, слушал Норма и Берни, предполагаемых экспертов, которые искали причину. Никто из них понятия не имел.


Только он знал.


Девяносто. Он расслабился.


Только он знал. Джилу пришла в голову мысль, настолько мощная, настолько захватывающая, что его прошиб пот. Он намочил его рубашку, стекал струйками по внутренней стороне рук, увлажнил обтянутое кожей рулевое колесо под ладонями. Он был в положении, уникальном положении, чтобы помочь команде. На самом деле помогать команде: помогать им выигрывать матчи, переломить сезон, идти до конца: почти как настоящий игрок. Они нуждались в нем. Джил начала трясти. Он покачал головой; это не было фигурой речи. Он никогда раньше физически не ощущал силу идеи, не чувствовал, как она вот так овладевает его телом. В его сознании короткая и логичная цепочка событий развернулась в ближайшем будущем.


На Южном берегу, в квартале или двух от школы, где проходили отборочные матчи в Младшую лигу, Джил нашел футбольное поле. Низкое сетчатое ограждение тянулось параллельно улице, вдоль правой линии поля. Он припарковался, вышел, облокотился на перила ограждения.


Команда в оранжевых рубашках играла с командой в зеленых рубашках, оранжевые рубашки на битах. Гил проверил электрическое табло в центре поля: ХОЗЯЕВА 15, ГОСТИ 17, конец пятого. Три и один на отбивающем, два аута. Гил посмотрел вниз, на приусадебный участок, неподалеку. Бегуны на первом и третьем местах, у одного из них длинный конский хвост, свисающий из-под большого бейсбольного шлема. Девушка, понял он, но не сразу.


Питчер завелся, бросил. Мяч медленно описал дугу в направлении тарелки. Отбивающий, толстый парень с негнущимися ногами, замахнулся на него еще медленнее. Он даже не смотрел на мяч, но все равно бил по нему, или он попал в биту, издав глухой металлический звон: мягкий пролет вправо.


Прямо к правому полевому игроку, стоящему примерно в десяти ярдах от Гила. Ему не нужно было двигаться ни на шаг. Но по какой-то причине он действительно двигался, фактически дико атаковал, как будто мяч должен был упасть перед ним и требовался ныряющий подхват. В последнюю секунду он осознал свою ошибку и прыгнул, выбросив руку в перчатке так высоко, как только мог. Он промахнулся примерно на дюйм от мяча; тот пролетел над его головой, приземлился позади него, несколько раз отскочил и прокатился остаток пути до ограждения внешнего поля.


Правый полевой игрок издал негромкий стонущий звук и погнался за ним. Он поднял его у основания стены, повернул и бросил. Шортстоп, крошечный мальчик, который хорошо бегал, знал достаточно, чтобы выйти на отрезок, размахивая руками, похожими на палки. Но бросок правого полевого игрока, слабое усилие со стороны, не достиг его цели. Все бегуны, даже толстяк, забили. 18 ХОЗЯЕВ, 17 ПОСЕТИТЕЛЕЙ. Игроки "оранжевых" подпрыгивали вверх-вниз.


Зеленый центральный полевой игрок, который не поддержал игру, даже не сдвинулся с места все это время, пристально смотрел сквозь свои толстые очки на правого полевого игрока. “Ты придурок, Ричи”, - заорал он. “Ты только что проиграл нам игру”.


Правый полевой игрок опустил голову.


Ричи.


Первое, что Джил хотел сделать, это перепрыгнуть через забор и ударить центрального полевого игрока по лицу. Второй был от Смэка Ричи.


Гил не сделал ни того, ни другого. Он стоял у забора из сетки, пристально глядя на Ричи, думая о том, что он должен сказать.


“Ничего страшного, Ричи, все время от времени надевают по одной”. Но загружать их вот так? А потом вот так бросать?


Или: “Подними голову - они все еще играют”.


Или: “Не хнычь, маленький ублюдок”.


Прежде чем он успел что-либо сказать, следующий отбивающий попал в небольшое всплывающее окно, которое питчер - другая девушка, как видел Джил, - легко поймала, и подача закончилась. Вбежала зеленая команда. Яростно вытирая глаза тыльной стороной ладони, Ричи тоже вбежал.


Гил перепрыгнул через забор. По грязной земле он направился к приусадебному участку. Трава была мягкой и пружинистой под его ногами. Воспоминания, на которые у него не было времени, мгновенно возникли в глубине его сознания, ожидая его внимания. Оранжевая команда вышла на поле, начала разбрасывать мячи. Если бы только один из них освободился и подкатился к нему, он бы показал им, что такое метание. Он представил, как перебрасывает пулю через ограждение центрального поля, через церковь через улицу, через деревья за ней, и все пропало. Но ни один мяч не оторвался и не покатился к нему.


Вдоль каждой базовой линии был небольшой ряд трибун; три или четыре ряда скамеек, всего, возможно, дюжина зрителей. Гил сидел в нижнем ряду на стороне первой базы, так близко к тарелке, как только мог.


Судья был седовласым мужчиной, который, возможно, давным-давно играл на третьей базе: кривые ноги, выпуклые предплечья, кожаная кожа. “Вершина шестого”, - сказал он, натягивая маску. “Последние взлеты”.


Питчер вывел "зеленую команду" вперед. У нее была расслабленная поза и плавный, компактный взмах. Она выровняла первую подачу по центру для чистого розыгрыша и взяла вторую, когда центральный полевой игрок замешкался, проскользнув под броском. Мужчина на скамейке над Джилом сказал: “Хорошо, Кристал”.


“Это еще не конец”, - сказал другой мужчина. “Все может случиться, особенно с несовершеннолетними”.


“Мы только что переехали сюда”, - сказал первый мужчина. “Слишком поздно для драфта. Или Crystal были бы в мейджорах ”.


Второй мужчина ничего не сказал.


Первый мужчина снова заговорил: “По словам этого парня Пеллегрини”.


Второй мужчина ничего не сказал.


“Он был очень расстроен этим”, - сказал первый мужчина. “Звонил мне лично”.


Второй мужчина хранил молчание. Первый мужчина сдался.


Следующим отбивающим был крошечный шорт-стоп. Он прошел четыре подачи.


Джил повернулась ко второму мужчине. “Где мы находимся в ордене?”


Первый мужчина ответил за него. “Моя дочь Кристал убирает летучих мышей”.


Нападающий под шестым номером сравнял счет первому. Игрок с первой базы поднял его и наступил на сумку. Крошечный ребенок и Кристал перешли ко второму и третьему. Один аут, ничья и отмашка бегунам на выигрышной позиции.


Нападающий номер семь удивил всех, нанеся удар с первой линии обороны. Но когда он выбегал из штрафной, мяч отскочил вверх и попал ему в бедро. Судья вызвал его на поединок.


“Что, черт возьми, это такое?” - спросил отец Кристал.


“Правило”, - ответил Джил, не оборачиваясь.


Двое вышли. Вперед вышел нападающий номер восемь - центральный полевой игрок в очках с толстыми стеклами, - и Ричи вышел из блиндажа третьей базы в круг на палубе. Почти в тот же момент калитка в заборе с той стороны открылась, и вошли Эллен и Тим.


Первая подача была на подходе. “Давай, Брендан”, - позвал второй мужчина. Брендан нанес удар, но мяч уже был в руке кэтчера.


“Господи”, - сказал отец Кристал не совсем себе под нос.


“Давай, Брендан”, - позвал отец Брендана, на этот раз громче.


Брендан всю дорогу наблюдал за второй подачей, держа биту на плече.


“Второй удар”, - сказал судья.


“Игра окончена”, - сказал отец Кристал, на этот раз делая еще меньше попыток понизить голос.


С другой стороны, Эллен поймала взгляд Ричи и махала ему с широкой улыбкой на лице. Ричи не помахал в ответ. Хороший мальчик, подумал Джил. В этот момент она увидела Гила. Ее глаза расширились. Она быстро повернулась к Тиму.


Питчер завелся, бросил мяч. Очень медленно, немного внутрь. И снова Брендан не пошевелился. Мяч отскочил от его предплечья. Он закричал и упал, корчась. Через пять или десять секунд он понял, что не пострадал, и отдал свой свободный пас первому.


Два аута, базы загружены, игра на кону. Вмешался Ричи.


Гил был уже на ногах, но молчал. Позади него отец Кристал сказал: “Может быть, его тоже ударят. Это наш единственный шанс ”.


Ричи сделал несколько тренировочных сокращений. Ужасные. Джил услышал, как Эллен зовет: “Ты можешь это сделать, Ричи”. Джил бросил взгляд на третью базу. Тим исчез.


Первая подача: фрикаделька, ровно посередине. На мгновение Джил подумал, что Ричи собирается пропустить это мимо ушей; ничего плохого в том, чтобы сделать первую подачу в подобной ситуации, в этом нет. Но в последний момент Ричи замахнулся и промахнулся на фут.


Отец Кристал сказал: “Христос всемогущий”.


Вторая подача была над головой Ричи. Он замахнулся и на это, на этот раз подойдя немного ближе.


“Второй удар”, - сказал судья.


Позади него Гил услышал, как двое отцов собирают свои вещи. Он проверил сторону третьей базы. Эллен наблюдала за ним. Их взгляды встретились. В ее глазах было выражение, которого он никогда раньше не видел: отрицательное выражение, но не враждебное, с которым он был знаком. Это был страх. Зрелище ему понравилось. Она отвела взгляд.


Следующая подача отскочила на два фута от тарелки. Ричи начал размахиваться, затем сдержался. С другой стороны раздался голос: “Он ушел, умп”.


“Мяч первый”, - сказал судья.


Питчер отбил еще один в том же месте. На этот раз Ричи даже не дернулся.


“Второй мяч”, - сказал судья.


“Время”, - крикнул тренер "оранжевых", выходя на поле. Питчер сошел с насыпи, встретился с ним на третьей базовой линии. Тренер опустился на колени и что-то сказал. Питчер ответил, длинный ответ, сопровождаемый указанием пальцем на нескольких своих игроков. Тренер прервал его, немного повысив голос, достаточно громко, чтобы Гил услышал, или подумал, что услышал: “Просто покончи с этим проклятым делом. Он ни за что не ударит по нему ”.


“Играй в мяч”, - сказал судья.


Питчер вернулся на площадку. Ричи нанес еще один ужасный тренировочный удар. Затем подача, далеко внутри. Ричи упал.


“Это поразило его, не так ли?” - сказал отец Кристал.


“Конечно, выглядело так”, - сказал отец Брендана.


Но Джил знал, что это не так. Если бы это было так, Ричи бы плакал. Член ump поднял оба кулака. Полный подсчет.


“Что, черт возьми, с тобой не так, умп?” - заорал отец Кристал.


Ричи встал, поправил шлем для отбивания, принял свою жалкую стойку. Теперь обе команды были на ногах, выкрикивая то одно, то другое. Сквозь шум Джил услышал слова Эллен: “Ты можешь это сделать, Ричи. Ты можешь это сделать ”.


Он подумал: Будь героем, парень. Он увидел себя там, наверху, сильного, извивающегося, убийственного: перебрасывающего кого-то через тот забор, через ту церковь, через те деревья. Большой шлем. Будь героем, мальчик.


Подача. Нацеленный, а не брошенный: самый толстый из пока что, немного внутри. Но не так глубоко внутри, как предыдущий. Ричи снова упал. ИМП ударил по воздуху правым кулаком. “Третий удар”.


Оранжевая команда набросилась на своего питчера.


Ричи лежал в грязи.


Отец Кристал сказал: “Что я тебе говорил? Что я, блядь, тебе сказал?”


Гил развернулся и ударил его по лицу.


Он замахнулся и на лицо отца Брендана, но тот был дальше, и удар пришелся ему в плечо.


“Что за черт?” - сказал отец Брендана.


“Никто не называет моего мальчика гиком”, - сказал Гил.


“Но я никак его не называл, ты...”


Отец Брендана, впервые хорошенько взглянув на Гила, замолчал.


Гил перепрыгнул через забор. Как быстро он двигался сейчас, словно гигант на маленькой планете! В мгновение ока он оказался на домашней площадке. Член ump склонился над Ричи, тихо разговаривая. Гил схватил его сзади, выпрямил, развернул, сорвал с него маску и швырнул ее на трибуны.


Голосом гиганта он сказал: “Это был мяч, ты, жуликоватый придурок”.


“Убирайся от меня к черту”, - сказал член ump и подтолкнул Гила.


Ошибка. ump был сильным, но не таким большим, как Gil, и намного старше. С гигантским ревом Джил врезался в него, протащив его до самого бэкстопа. имп сбился с дыхания в одном лающем ворчании и соскользнул вниз.


Затем Гил взял Ричи на руки и широким шагом направился вдоль правой линии поля к своей машине. Он осознавал оранжевое и зеленое, людей, кричащих, бегающих вокруг и пялящихся; осознавал, но едва.


Ричи поднял на него глаза. У него были глаза Эллен, и в них появилось новое выражение Эллен: страх.


“Пожалуйста”, - сказал он.


“Пожалуйста, папа”, - поправил Джил.


Ричи закусил губу.


“Пожалуйста, папа”, - повторил Джил.


Ричи начал плакать.


“Разве ты не был достаточно слабым для одного дня?” - Спросил Гил. “Скажи, пожалуйста, папа”. Ричи плакал, но он этого не сказал.


Затем кто-то прыгнул на спину Джила. Кто-то легкий: Эллен, конечно. Джил попытался стряхнуть ее, но она не стряхивала, отчаянно цеплялась. Одной рукой он держался за Ричи, другой вцепился в Эллен. Ричи вырвался и упал на землю.


“Беги, Ричи”, - крикнула Эллен.


Ричи сбежал.


Гил повернулся, чтобы пойти за ним. В этот момент он услышал вдалеке вой сирены. Он отпустил Эллен.


“Почему ты сделала это со мной, Эллен?”


“Потому что ты вышел из-под контроля”.


“Я не имею в виду копов. Я имею в виду забрать Ричи ”.


“Я тоже это имела в виду”, - сказала Эллен. “И я этого не делал. Ты сделал это с собой ”.


Джил ее не бил. В чем был смысл? Он давно знал, что она его не понимает. “Ты такая маленькая”, - сказал он. “Все вы”. Затем он перепрыгнул через забор, запрыгнул в 325i и уехал.


Через несколько кварталов он проехал мимо патрульной машины, которая с ревущей сиреной и мигающими синими огнями двигалась в другую сторону. За патрульной машиной ехал Тим на минивэне. Он увидел Гила и начал отчаянно сигналить. Но копы, должно быть, подумали, что он просто проникся духом погони; они продолжали идти. Гил рассмеялся.


На следующее утро, сразу после рассвета, Гил постучал в дверь 3А пригородного кондоминиума. Он продолжал стучать около минуты; затем дверь открылась, и Фигги, завернутый в полотенце, со сном в глазах, выглянул.


“Джил?”


“Верно, старый коллега. Могу я войти?”


“Ну и дела, еще довольно рано, Джил, и...”


Но он уже был внутри.


Джил оглядел Фигги с ног до головы. “Я не знал, что Бриджид умеет готовить”.


“Прошу прощения?”


“Запасное колесо надувается, Фигстер”.


Фигги подтянул полотенце повыше. “Ты пришел за пятьюдесятью баксами, это все, Джил?”


Джил рассмеялась. “Что такое пятьдесят баксов между старыми коллегами? Разве я уже не говорил тебе об этом? То, что я имею в виду, - это предложение другого рода. Один, я думаю, тебе понравится, Фигстер, особенно если ты все еще в восторге от 325i ”.


“Ты хочешь продать машину?”


“Бинго”.


Фигги облизал губы. “Сколько стоит?”


“Пять Gs. Это одноразовое предложение. Книга стоит десять шесть.”


“У меня нет пяти Gs”.


Джил прошла мимо него в заднюю часть квартиры.


“Куда ты направляешься?” - спросил я.


“У Бриджид пять Gs. Она обычная маленькая белочка с деньгами, все это знают ”.


Джил направилась в спальню, Фигги поспешно последовал за ней. Луч солнечного света пробился сквозь слегка раздвинутые занавески, упал на кровать, осветив Бриджид, спящую под простыней, которая прикрывала ее до талии.


“Привет”, - сказал Джил. “Я никогда не знал, что у Бриджид такие красивые сиськи”.


Ее глаза резко открылись. “О, мой бог”, - сказала она, дергая за простыню.


“Все в порядке, Бридж”, - сказал Фигги, входя в комнату. “Джил хочет продать машину, вот и все”.


“О чем, черт возьми, ты говоришь?”


“Его машина. 325i. Он предлагает нам сделку. Пять Gs. Книга десять шестой.”


Гил сел на кровать. Он улыбнулся Бриджид. “Одноразовое предложение”, - сказал он.


Бриджид открыла рот, закрыла его, открыла снова. “Но у нас уже есть две машины”.


“Мой - кусок дерьма, Бридж”, - сказал Фигги. “Ты это знаешь”.


Она посмотрела на Джила, на Фигги, на Джила.


Гил снова улыбнулся ей. “Строго по делу, Бридж, старушка. Никаких личностей”.


Она кивнула, снова посмотрела на Фигги, не дождалась от него помощи и сказала: “Я уверена, мы ценим твое предложение, Джил. Нам, конечно, придется серьезно все обдумать, обдумать и дать вам знать ”.


“Это верно”, - сказал Фигги. “Подумай об этом и дам тебе знать”.


Гил сохранил улыбку на лице, но это была работа. “Одноразовое предложение означает предложение ограниченного времени. Я думал, это понятно ”.


“Давайте будем деловыми”, - сказала Бриджид. “Я не понимаю, как ты можешь ожидать ...”


Джил схватил простыню и сдернул ее с нее. Ее тело дрожало. Это сделало его еще более привлекательным. “Ты счастливый человек, Фигги”, - сказал Гил.


Фигги напрягся, как будто он собирался что-то сделать; но это было все.


Гил любовался зрелищем столько, сколько хотел. Затем он поднялся. “Давайте начнем”.


Они поехали в банк Бриджид на 325i -Фигги за рулем, Бриджид впереди, Джил сзади. “Едет как мечта, не так ли?” Сказал Гил. Неприятный запах был почти незаметен.


С пятью тысячами наличными и рюкзаком с ножами Гил взял такси до аэропорта. Он отстегнул метатель и тоже положил его в рюкзак. Внутри терминала он заплатил наличными за билет, проверил рюкзак, прошел через систему безопасности и сел в самолет. Он сел в кресло тренера, тесноватое для мужчины его габаритов, и ему с самого начала не нравилось летать, но выбора не было. Его команда играла на побережье. Они нуждались в нем.


23


Джуэл Стерн припарковалась перед облупившимся трехэтажным зданием. Зеленых мешков для мусора больше не было на крыльце. Она собиралась позвонить номеру четыре, Ренару, когда увидела, что входная дверь приоткрыта на дюйм или два. Она вошла.


По обе стороны были двери в первый и второй; впереди - лестница. Она взобралась на них. На следующей площадке она обнаружила номер три слева от себя и тусклый коридор справа. Она последовала за ним, мимо закрытой и бесчисленной двери - ванной; она слышала, как работает унитаз, - к номеру четыре в конце. Как и входная дверь, она тоже была слегка приоткрыта. Она приоткрыла его еще немного, чтобы заглянуть внутрь.


Номер был маленьким и без вещей: ни одежды, ни документов, ни постельных принадлежностей. Безлюдный, покинутый, без жильцов: за исключением мужчины в джинсах и футболке, стоящего у окна спиной к двери. Джуэл прочистила горло.


Он развернулся. Мужчина худощавого телосложения в очках в металлической оправе, веснушчатый, с рыжими волосами, седеющими по бокам, редеющими на макушке.


“Мистер Ренар?” - спросила она. “Я не хотел тебя напугать”. Вспоминая Бобби Рэйберна в бассейне, она задавалась вопросом, продвинулась ли она дальше простого создания эмоционального дискомфорта у мужчин, как выразилась бы ее мать, к какой-то конечной фазе физического запугивания.


Как и Бобби, рыжеволосый мужчина сказал: “Ты меня не напугал”.


“Конечно, нет”, - сказала Джуэл.


Его глаза, поначалу узкие, сузились еще больше. “Кто ты такой?”


“Кто-то ищет Гила Ренара. Нашел ли я его?”


“Ты не ответил на мой вопрос”.


“И ты не мой”.


“Разница в том, - сказал рыжеволосый мужчина, разворачивая значок, - что я полицейский”.


Джуэл пересекла комнату и прочитала это. Рыжеволосый мужчина был сержантом в каком-то городке на севере, о котором она никогда не слышала. Его звали Клеймор.


“Имело ли место преступление?” она сказала.


Сержант Клеймор выпятил челюсть. Она могла представить его ребенком : тощий рыжеволосый задира. “Я все еще жду”, - сказал он.


“Джуэл Стерн”, - сказала она. “Я репортер”. Она протянула ему свою пресс-карточку.


Он внимательно осмотрел его. “Что это за репортер?”


“Спорт”, - сказала она. “Особенно в бейсболе”.


Он вернул его. “И что ты здесь делаешь?”


“Работаю над историей”.


“Какая история?” спросил он, и прежде чем она смогла подобрать правильный уклончивый ответ, его брови, кустистые и цвета ржавчины, поднялись, и он сказал: “Только не говори мне, что он все еще играет в бейсбол?”


“Кто?” - спросила Джуэл.


“Жиль Ренар. Разве это не тот, кого ты сказал, что ищешь?”


Она кивнула. “Но я не знал, что он был бейсболистом”. Ее предположения о встрече в мужском туалете в Cleats начали менять форму в ее сознании.


“Я не знаю, кто он такой до сих пор”, - сказал сержант Клеймор.


“Но он был?”


“Думаю, можно сказать и так”.


“На каком уровне?”


“Что бы ты имел в виду под этим?”


“Мейджоры? Тройной А? Двойное ”А"?"


Клеймор улыбнулся застенчивой улыбкой провинциала. “О, ничего подобного, насколько мне известно”.


“Колледж? Старшая школа? Легион?”


Он смущенно рассмеялся. “Мы вместе играли в Младшей лиге, вот и все”.


“Я понимаю”, - сказала Джуэл, хотя это было не так, совсем не так. Головоломка о том, что произошло в "Бутс", едва начавшись, полностью развалилась.


“Возвращаясь к истории, над которой вы работали”, - сказал он.


Скребок. Ну, она тоже могла бы отказаться. “Я не обязан тебе говорить”.


Он удивил ее. “Это правда. Конституционно, хотя я не эксперт. Но вдобавок ко всему я нахожусь вне своей юрисдикции. И это мой выходной. Так что тебе не обязательно мне ничего рассказывать ”.


“Вы друзья, не так ли?”


“Кто?”


“Ты и Гил Ренар”.


“Что заставляет тебя так говорить?”


Она пожала плечами. “Младшая лига”.


“Мы не друзья. Никогда им не был ”.


“Значит, имело место преступление”, - сказала Джуэл.


Он одарил ее долгим взглядом. “Да”.


“Какого рода преступление?” - Сказала Джуэл. Сержант Клеймор снова выпятил челюсть. “Ты, конечно, не обязан мне говорить”, - добавила она. “Конституционно”.


Он улыбнулся и все еще улыбался, когда ответил: “Преступление в виде убийства. Двойное убийство.”


“И это сделал Гил Ренар?”


“Я далек от того, чтобы знать это”.


“Но вы подозреваете его?”


“Подозреваемый" - это слишком сильно сказано. Это просто, что...” Он сделал паузу. Какие бы мысли он ни преследовал, они остались невысказанными.


“Это что?” - Сказала Джуэл.


Он вздохнул. “Во-первых, жертвы были зарезаны”.


“А Жиль Ренар продает ножи”.


“Делал, пока его не уволили. Но это гораздо больше, чем продажа ножей. Его отец был известным на родине изготовителем лезвий, настоящим художником. Гил всю свою жизнь был связан с ножами ”.


“И что?”


“И что?”


“А что еще у тебя есть?”


Лицо сержанта Клеймора слегка покраснело. “Кажется, ты задаешь все вопросы”.


“Давай не останавливаться”, - сказала она. “Мы так хорошо ладим”. Его лицо покраснело еще больше; затем он почти заметно стряхнул с себя раздражение и продолжил, как турист, знакомящийся с иностранной культурой. “Что еще у меня есть, так это кое-что немного странное. Одна из жертв была похоронена в могиле отца Гила. Прямо на крышке гроба”.


“Я этого не понимаю”.


“Я тоже не знаю. Это был местный парень, вор и скандалист по имени Лен Бусико.”


“Как Крестоносец”.


“Прошу прощения?”


“Ничего. Кто был другой жертвой?”


“Его девушка. Проститутка, только что из тюрьмы”.


“Знал ли их Гил Ренар?”


“Я не мог сказать об этой женщине, но он знал Бусико. Это было очень давно. Гил уехал из города и никогда не возвращался ”. Он колебался. “Насколько я знаю”.


“Что это значит?”


“Наверное, ничего. Некоторое время назад я остановил Бусико за превышение скорости. Ничего необычного. У него был пассажир. В то время это не произвело особого впечатления, но когда тело Бусико оказалось там, где оно было, я задумался ”.


“Что пассажиром был Жиль Ренар”.


“Что это могло быть”, - поправил Клеймор. “Пока я не смогу установить, что Гил действительно вернулся, что они были вместе, это всего лишь куча догадок”.


Джуэл кивнула. Муха прожужжала над головой Клеймора и улетела. “Ты нашел нож?” - спросила она.


“Это еще одна проблема”, - ответил Клеймор. “Дело не только в том, что у нас нет ножа, но и в том, что, похоже, использовались два разных вида оружия, и одно, возможно, вообще не было ножом - рана слишком глубокая”.


Клеймор сел на кровать, снял очки, потер глаза. Любительница, но уставшая. Ну и что? Такой была и она. Как и все, кого она знала, за исключением бейсболистов: они спали столько, сколько хотели, как младенцы.


“А как насчет мотива?” - Сказала Джуэл. “Они были врагами?”


“В детстве? Далеко не так. На самом деле...”


“Бусико тоже был в команде”.


“Откуда ты это знаешь?”


Я знаю мальчиков и их игры, подумала Джуэл, но не сказала этого. “Вы были звездой, сержант?”


“Они были звездами, эти двое. Гил был подающим, Бусико был кэтчером. Они довели нас до региональных соревнований ”.


“Это значит, что ты выиграл чемпионат штата”.


“Мы выиграли чемпионат штата”. Клеймор на мгновение заглянул внутрь себя и, казалось, собирался сказать что-то еще, но не сказал.


Муха вернулась, жужжа Драгоценностью. Она замахнулась на него, промахнулась. В старой комнате Жиля Ренара было жарко и душно. Ни мотива, ни связи; она ни к чему не стремилась. “Этот человек, которого вы видели в машине Бусико ...”


“Грузовик”, - сказал он.


Подключение. “Красный пикап?”


“Это верно. Как...”


“Он был крупным мужчиной?”


“Да”.


“Круглое лицо? Длинные черные волосы? Черная борода?”


Сержант Клеймор встал с кровати.


“Это Джил?” - спросила она.


“Не Гил”, - сказал он ей. “Бусико. Где ты его видел?”


Джуэл подошла к окну, указала вниз, на аллею. “Прямо здесь”. Она рассказала ему, что произошло. Пока она говорила, он медленно продвигался к двери. “Куда ты идешь?” она сказала.


“Больше никаких догадок. Я сразу же подключу его к компьютеру ”. Почти переступив порог, он повернулся, вернулся, пожал ей руку. “Спасибо”, - сказал он. Затем его глаза сузились, на этот раз совсем чуть-чуть. “История, над которой вы работаете, - сказал он, - в ней есть убийство?”


“О, нет”, - сказала Джуэл. “Ничего подобного”.


Сержант Клеймор ушел. Джуэл задержалась на несколько минут, открыла все ящики, заглянула под кровать, но ничего не увидела. Она вышла из комнаты Жиля Ренара, пошла обратно по коридору. У основания лестницы, ведущей на верхний этаж, она услышала что-то сверху. Это звучало как женский плач.


Джуэл почувствовала индивидуальность дома вокруг нее. Она вышла так быстро, как только могла.


24


Во время полета на запад Джуэл Стерн, летевшая бизнес-классом, позвонила редактору журнала "Таймс" в Нью-Йорк и добилась продления на неделю публикации статьи о Рейберне. После этого она достала свой ноутбук и свои заметки и попыталась найти начало.


Почему бы Бобби Рэйберну, одной из самых ярких звезд высшей лиги за последнее десятилетие, не захотеть, чтобы его единственный сын тоже стал бейсболистом, писала она? Она перечитала предложение и нажала УДАЛИТЬ.


В мире, где 35 лет - это гериатрия, сомнения среднего возраста приходят рано. Джуэл удалила и это тоже.


Руки - это то, на что обращаешь внимание в первую очередь. Удалить.


Иногда даже всеамериканских мальчиков охватывает тоска. Джуэл перечитала это несколько раз и перешла к следующему предложению. Если фраза “всеамериканский мальчик” все еще имеет какое-то значение на сегодняшний день, это, безусловно, относится к Бобби Рэйберну, вероятно, лучшему центральному полевому игроку в бейсболе за последнее десятилетие.


Руки - это то, что ты…


Джуэл работала напропалую, ничего не ела, ничего не пила, не позволяя своему взгляду попасться на мужчину в ковбойских сапогах с серебряной филигранью через проход, который не прекращал попыток поймать ее, пока не начался фильм. К моменту отключения всех электронных устройств у нее было полторы тысячи слов.


На задворках economy Жиль Ренар проспал всю дорогу.


Гил взял такси до стадиона, купил билет на трибуны, занял свое место в первом ряду за ограждением в центре поля с двумя бутылками пива и коробкой попкорна как раз к первой подаче; рюкзак у его ног, к ноге привязан метатель. С такого расстояния он не мог сказать, какой была первая подача; все, что он мог видеть, это как Примо отбивал мяч, и мяч, перелетев через игрока второй базы, запрыгал по траве. При освещении мяч казался слишком белым, белым, как мех кролика, а трава - слишком зеленой; как будто кто-то напутал с регулировкой оттенка. Возможно, это была смена часовых поясов. Гил протер глаза, сделал большой глоток пива и снова посмотрел на поле. Ничего не изменилось.


Примо украл секунду на следующей подаче; у него был такой большой прыжок, что кэтчер не потрудился сбить мяч. Затем Замора подал справа; не глубоко, но Примо все равно отметился и пошел третьим, удивив правого полевого игрока и просто отбив бросок.


“Этот гребаный Примо”, - сказал фанат позади Гила. “Что он курит в этом году?”


“Что бы это ни было, дай мне немного”, - сказал другой.


Они рассмеялись.


Вашингтон отбил третий мяч. Гил наклонился вперед, проверил табло. Он резко развернулся. “Где Рейберн?” - спросил я.


“Не играю”.


Гил прищурился в сторону дальнего блиндажа третьей базы, и ему показалось, что он увидел Рейберна, сидящего глубоко в тени, подперев подбородок руками.


Вашингтон нанес удар, и то же самое сделал Оделл, завершив подачу. Когда "Сокс" вышли на поле, Симкинс, малыш, был в центре. Джил перестал смотреть игру. Он просто смотрел Симкинсу в спину. Симкинс носил номер тридцать три. Не то число, которое выбрал бы сам Гил: возраст Христа, когда он умер. Может быть, Симкинс думал, что он слишком хорош, чтобы беспокоиться о подобных вещах.


Симкинс, ты мудак. Слова становились все громче и громче в голове Гила, пока ему не пришлось выкрикнуть их: “Симкинс, ты мудак”.


Симкинс никак не отреагировал.


“Симкинс, ты мудак”.


Никакой реакции от Симкинса, но Гил чувствовал взгляды на своей спине. Он заткнулся, допил свое пиво. Он должен был сохранять хладнокровие. И трезвый. Легче сделать, если бы оттенок был нормальным. Через некоторое время он подошел к стойке с пивом. Осталось всего два, сказал он себе. На обратном пути он заметил батарейку C-type, лежащую на пандусе, и положил ее в карман. Когда он вернулся на свое место, он раздал пиво мужчинам позади него.


“Эй, спасибо, чувак. Мы выиграем следующий раунд ”.


“Не обязательно”, - сказал Джил, чувствуя себя сильным, целеустремленным. Он уставился на Симкинса. Сохраняй хладнокровие. Оставайся трезвым. Только на эту ночь.


Гил получил свой шанс подняться на шестую строчку. Один из них вышел, базы загружены, и отбивающий выбил один мяч на штрафной площадке, далеко позади третьего, возможно, вне игры. Примо бросился за мячом с короткой дистанции, пересек линию штрафной и нырнул, полностью вытянувшись, почти у основания трибун. Он поймал мяч, и в тот момент, когда он это сделал, когда все взгляды были прикованы к нему, Джил поднялся, как поднимались и другие, и изо всех сил швырнул батарейку C-type в Симкинса.


Батарейка крутанулась, вспыхнув в свете ламп, и попала Симкинсу в затылок, на дюйм или два ниже ленты его кепки. Его рука метнулась к тому месту; как будто его ужалила оса. Затем он посмотрел и увидел - и Гил тоже увидел - пятно крови на ладони. Симкинс медленно повернул голову и медленно обвел взглядом места для зрителей, его глаза расширились. Джил поднес коробку с попкорном к своему лицу.


Следующее тесто - совсем следующее тесто! на следующем же поле! — ударьте легким мячом в центр поля, который сбросил Симкинс. Забито три шайбы, и это была игра с мячом, если не считать чудодейственного камбэка, которого "Сокс" еще не показывали в этом сезоне.


Я игрок, подумал Джил. Я игрок в игре.


Когда все закончилось, Гил ждал с другими фанатами у входа для игроков. Девушке в куртке Sox и с большим количеством макияжа он сказал: “Знаете, в каком отеле они останавливаются?”


“Паласио”, - сказала она и хрустнула жвачкой.


Гил взял такси. Ему не нравилось брать такси. Он скучал по 325i, с его туалетным столиком WNSOX, его крышей-луной, его ... дружеским отношением. Это было подходящее слово? Он вспомнил, как в той машине у него возникали его лучшие идеи. Без колес ты мертв.


Снаружи город простирался сетками от горизонта до горизонта, освещенный, как светящаяся материнская плата гигантского компьютера. Это сбило его с толку, как мяч из кроличьего меха и слишком зеленая трава. Он понял, что задерживает дыхание, выпустил его, вдохнул, выдохнул, глубоко, медленно. Он увидел, как водитель взглянул на него в зеркало заднего вида; и почувствовал вес метателя на своей ноге.


В вестибюле Palacio был водопад, сверкающие огни, мягкие диваны. Джил сидел на одном из них с видом на входные двери, приемную, ряд лифтов. Через некоторое время появился официант: “Хотите что-нибудь выпить, сэр?”


Оставайся трезвым. Но он услышал свой ответ: “Есть текила?” Может быть, это сделал сэр.


“Какой-нибудь особой марки, сэр?”


“Золото Куэрво”.


Напиток подали на серебряном подносе, а по краю бокала стояла вазочка с разрезанными на четвертинки лаймами и соленой корочкой. Гил медленно потягивал его, не как комиссионер в дороге, а как генеральный директор, отдыхающий после тяжелого дня. Он наблюдал за входными дверями.


Гил допивал уже половину второго бокала, когда прибыла команда. Оделл, Замора, Бойл, Вашингтон, Ланц, Санчес, Симкинс, Примо; все они, подумал Джил, кроме Рейберна. Они были тихими, угрюмыми, мрачными. Некоторые из них направились к бару, остальные, включая Примо, к лифтам. Материализовались молодые женщины. Они шли в ногу с игроками, были поглощены группой без суеты, как танцоры, выполняющие хорошо отрепетированный номер.


Примо был предпоследним, кто поднялся на борт среднего лифта. Гил был последним. Он втиснулся в единственное оставшееся пространство, перед кнопками управления.


“Полы, кто-нибудь?” он сказал; в восторге от его хладнокровия, его креативности.


“Шестнадцать”, - сказал кто-то, и “девять”, кто-то еще, и прямо за ним “четырнадцать”, со слабым испанским акцентом: Primo. Гил нажал на кнопки.


В четырнадцать лет Примо вышел один. “Еще одна вечеринка Nintendo сегодня вечером?” - позвал кто-то из лифта. Возможно, Бойл; Джил подумал, что узнал этот голос по интервью.


Примо напрягся, но ничего не сказал и направился по коридору.


“Что все это значит?” - спросила женщина.


“Он женат”, - объяснил Бойл.


“Разве не все мы?” - сказал другой мужчина. Lanz.


Женщина рассмеялась. Они все рассмеялись. Гил шагнул через закрывающиеся двери.


Примо стоял у двери в конце коридора, вставляя свою карточку-ключ в щель. Он вошел внутрь. Гил прошел по коридору, остановился у двери. Он приложил к нему ухо, но ничего не услышал.


Джил неподвижно стоял у двери в комнату Примо, обдумывая различные стратегии. Он все еще не выбрал ни одного, когда его правая рука сжалась в кулак и приготовилась к удару, как будто сейчас она принимала решения. В этот момент Джил услышал шаги по другую сторону двери.


Он попятился, так быстро, что пошатнулся, затем развернулся и направился в конец коридора, заставляя себя замедлиться, усталый генеральный директор по дороге в свою комнату. Но даже когда он это делал, он знал, что ему вообще не следовало двигаться, следовало дотянуться до метателя, сделать это там и тогда. Или у него не хватило смелости? Это было все?


Джил услышал, как открылась дверь, услышал, как Примо пошел в другую сторону. Он рискнул бросить взгляд и увидел, как тот входит в лифт, одетый в махровый халат и шлепанцы. Его разум перебирал образы из его прошлого, ища ответ на вопрос: хватило ли у него мужества?


Оздоровительный клуб находился на самом нижнем этаже, на три остановки ниже вестибюля. Посмотрев через стеклянную дверь, Джил увидел мужчину, сидящего за столом, заваленным полотенцами, одинокого пловца в бассейне за ним, а на заднем плане - незанятый тренажерный зал. На его глазах пловец вылез, вытерся полотенцем, надел махровый халат, как у Примо, и подошел к стойке регистрации. Она бросила полотенце в корзину; мужчина протянул ей карточку-ключ. Она вышла, пройдя мимо Гила, даже не взглянув.


Вода в бассейне успокоилась. Бильярдист взглянул на единственную карточку-ключ, оставшуюся на его столе, посмотрел на часы, зевнул; затем встал и вошел в дверь позади себя с надписью "ПЕРСОНАЛ". Джил вошел внутрь.


Он прошелся по всей длине ярко-голубого бассейна; слишком яркого, слишком синего, и отраженные потолочные светильники на его поверхности были слишком ослепительными. У него внезапно закружилась голова, и он почти потерял равновесие, просто идя. Забудь об этом, подумал он. Ты не в форме для этого. Но тот же самый разум, который мог подумать, что мог бы также противостоять этому: не хватает смелости? и ты игрок, или ты не игрок? Гил продолжал.


Выйдя из бассейна, он последовал по стрелке в мужскую раздевалку. Сначала были запирающиеся шкафчики, затем писсуары, затем душевые кабины, затем сауна; наконец, парная, на панели управления снаружи горел красный огонек. В двери было маленькое круглое окошко, похожее на иллюминатор. Гил просмотрел.


Парилка была маленькой и не очень парной. В потолке была встроена тусклая лампа, в одном углу - насадка для пара, а с трех сторон - двойной ряд выложенных плиткой скамеек. Примо лежал ничком в верхнем ряду сзади, на нем не было ничего, кроме золотой цепочки. Его голова была повернута к двери, но глаза были закрыты. Крест на конце цепочки покоился на плитке возле его подбородка; на одном из этих крестов была изображена скрюченная фигура Иисуса.


Это было идеально. Нет необходимости во всех тех движениях, которые он давным-давно практиковал со своим отцом: удар о землю, перекатывание, выпрыгивание сзади с резким ударом под коленями. Примо лежал как ягненок на заклание. Гил поднял штанину и вытащил метатель из ножен. Это было прекрасно; но он просто стоял там, наблюдая. Затем панель управления щелкнула, и из сопла в углу зашипел пар. Гил открыл дверь и вошел.


В жару и шум. Не шипит, гораздо громче, чем шипение; пар вырывался из сопла подобно сильному шторму. Это тоже было идеально; Примо никак не мог его услышать. Он остановил взгляд на одной из этих жилистых ножек медного цвета; только на одной, ближней, правильной: он не причинит ненужного вреда. Он был бы профессионалом. Когда он подошел ближе, вокруг него поднялся пар, и пот пропитал его одежду. Порез глубокий, но чистый - хирурги, вероятно, достаточно хорошо починят его для игры в гольф к следующей весне. У него было много денег, он был настроен на жизнь; это был немного преждевременный уход на пенсию, вот и все. Он поднял нож.


Примо открыл один глаз.


Удар: сзади по этой правой ноге цвета меди, чуть выше колена.


Но медной ножки там больше не было. Лезвие ударилось о плитку, посылая толчок вверх по руке Джила, вниз по позвоночнику. И Примо больше не лежал ничком на скамейке запасных: он был позади Гила, уже почти у двери. Джил никогда не видел, чтобы мужчина так двигался. Он бросился через комнату, выхватив нож, целясь низко, в заднюю часть этих ног. Но Примо жил в мире быстрой перемотки вперед - они все так делали, черт бы их побрал - и прежде чем Гил смог отреагировать или даже понять, что происходит, он развернулся и сильно пнул Гила, с внутренней стороны локтя. Все пошло не так с нереальной скоростью. Нож вылетел из руки Джила. Примо поймал его, поймал за ручку, прямо в воздухе, и полоснул Гила по груди, вспоров его от соска до соска. Джил упал на кафельный пол, съежился в сторону скамеек.


Что-то твердое и бугристое уперлось ему в спину. Рюкзак. Он протянул руку через плечо, повозился с клапаном, просунул руку внутрь. Примо шагнул к нему, по его телу струился пот, на груди бугрились мускулы, на лице выступали челюсти и скулы, глаза горели. И Гил, пошарив рукой через плечо, чтобы вытащить нож из ножен, понял, что ему не сравниться с этим человеком. Этот человек был тверже, пожестче, проворнее, благословенный.


Примо вышел вперед, присел, выставив перед собой клинок отца Гила. Джил вытащил нож и метнул; дикий бросок, отрывистый и нацеленный в никуда. Но удачливый. Он зацепил Примо высоко на одной ноге, застряв под забавным углом на внутренней стороне бедра. Неглубокий; он не мог быть глубоким, потому что было видно по крайней мере шесть дюймов лезвия.


Примо остановился, посмотрел вниз, затем в ярости выдернул нож. Он поднял его высоко над головой, огромный, дюймов на двенадцать, не меньше, и двинулся на Гила. Джил съежился на полу парилки. Что-то теплое и липкое брызнуло ему в лицо, ослепив его. Он ждал смерти.


Но ничего не произошло. Он вытер глаза, поднял взгляд. Примо снова остановился, снова посмотрел вниз. Кровь - слишком яркая, слишком красная - хлестала из дыры в его бедре и по дуге заливала Гила. Примо нахмурился. Затем он тяжело сел. Там, внизу, на полу, его глаза встретились с глазами Гила.


“Убирайся прочь”, - сказал он.


Он выжидающе уставился на Гила. Затем выжидающий взгляд исчез из его глаз и сменился ничем. Он откинулся назад и больше не двигался.


Джил поднялся. Он собрал ножи, положил их в рюкзак, перешагнул через Примо. Облако красного тумана последовало за ним за дверь.


25


Бобби Рэйберн неподвижно сидел на табурете в помещении клуба для посетителей. Он подавил желание двигаться, потому что знал, что любое его движение приведет к поломке вещей, а он не хотел делать это в присутствии прессы. Он уставился на затылок Берроуза, склонившегося над микрофоном. Может быть, он и не получил бы удара - может быть, он больше никогда бы не ударил - но он никогда бы не уронил тот мяч с флайбола. Из далекого прошлого пришло воспоминание о детских командах, в которых он играл, - как сабы катались в грязи и скользили по траве, просто чтобы запачкать и свою форму тоже. Воспоминание свело его с ума: они были заменителями, а он был тем, кем он был. В своей безупречной дорожной форме он снова бессмысленно уставился на затылок Берроуза. Может быть, он больше никогда бы не ударил.


Через несколько стульев от нас сидел Примо, без рубашки и потный, в окружении испаноговорящих репортеров, некоторые из Мексики или Бог знает откуда; так было всегда, когда они играли на побережье. Стоук стоял позади него, массируя его плечи.


“Просто немного побаливает, - услышал Бобби слова Стука, - с того момента, как ты сделал этот бросок”.


“Будь в центре внимания, обязательно”, - сказал кто-то другой.


“Сходи в сауну, когда вернешься”, - сказал Стоук.


“Не люблю сауны”, - сказал Примо.


“Тогда пар”, - ответил Стоук. “Это не имеет значения”.


Хватит об этом, подумал Бобби; хватит смотреть, как с Примо обращаются как с суперзвездой, а не как с отбивающим, которым он был. Он начал расстегивать рубашку, возможно, немного грубо. Последняя кнопка оторвалась и отлетела через всю комнату. Женщина, вошедшая в дверь, подняла его и протянула ему.


“Драгоценность”, - сказал он.


Она кивнула. “Понял это в одном”, - сказала она. “Я думал, ты должен был плохо разбираться в именах”.


Бобби это не понравилось. “Чего ты хочешь?”


“Я упомянул, что у меня может возникнуть несколько дополнительных вопросов, и ты сказал ...”


Просто позвони. “Я знаю, что я сказал. Но я не ожидал увидеть тебя здесь ”.


“Я репортер, Бобби. Куда ты пойдешь, туда и я пойду”.


Бобби почувствовал, что на его лице появляется улыбка, несмотря на то, насколько он был зол и сдерживался. Он внимательно посмотрел на ее лицо и в нем уловил проблеск, не более того, мира за пределами бейсбола. Многие люди говорили, что такой мир существует - Уолд говорил это постоянно, - но это никогда не проникало внутрь. Мир за пределами бейсбола, и эта женщина стояла в нем своей ногой. “Давайте возьмем их”, - сказал он.


“Давай возьмем что?”


“Твои вопросы”.


Она огляделась вокруг. Примо сказал что-то по-испански, и репортеры рассмеялись. “Почему бы нам не пойти куда-нибудь?” - Сказала Джуэл. “Я угощу тебя выпивкой”.


Потому что я не общаюсь с репортерами. Это был ответ, который первым пришел ему в голову, и правильный. Но вслух Бобби сказал: “Почему бы и нет?”


“Не знаю, почему”, - ответила Джуэл. “У тебя есть удостоверение личности?”


Бобби рассмеялся. Минуту или две назад он был готов снести здание клуба, а теперь он смеялся. Он остановился, когда заметил, что Примо смотрит на него.


У Джуэл был автомобиль с откидным верхом. Она подкатила ко входу на площадку для игроков.


“Мило”, - сказал Бобби, проходя через ворота.


“Герц”.


Он сел в машину.


“Ты разочаровываешь меня”, - сказала она.


“Как тебе это?”


“Я ожидал, что ты перепрыгнешь через дверь, а не откроешь ее”.


“Я уже ходил в среднюю школу”, - сказал Бобби.


Она бросила на него быстрый взгляд. “Не я”, - сказала Джуэл. “Я все еще наверстываю упущенное”. Она нажала на газ, достаточно сильно, чтобы шины завизжали, совсем чуть-чуть.


“Ты не ходил в среднюю школу?”


“Не то, что ты подразумеваешь под старшей школой”.


“И как ты думаешь, что это такое?”


Джуэл ответила не сразу. Она свернула на пандус и ускорилась на автостраде. Ночь была теплой, и Джуэл вела машину быстро, ее глаза были прикованы к дороге, руки на руле находились в надлежащем положении от десяти минут до двух, но расслабленно. Он обратил внимание на ее руки: маленькие, но сильные на вид, с ненакрашенными ногтями. Как у рабочего, подумал он; и все же по какой-то причине ему пришлось заставить себя отвести от них взгляд.


Вот тогда она и сказала: “Вэл”.


“Вэл?”


“Валери. Извините. Это то, что ты подразумеваешь под старшей школой, не так ли, Бобби?”


“Я не ходил в среднюю школу с Вэл”.


“Значит, она нравится девушкам”, - сказала Джуэл. “И вся сцена, которая к этому прилагается”.


“Разве это не одно и то же повсюду?”


“В моей средней школе, бойчик, если ты не выигрывал приз на научной ярмарке, ты был никем”.


“Ты выиграл приз?” - Спросил Бобби, сделав мысленную пометку спросить Уолда, что именно имел в виду Бойчик.


“Я сделала”, - сказала Джуэл. “Но не в науке”.


“В чем?”


“Поэзия. Каждый год присуждался приз за лучшее стихотворение”.


“Что это было?”


Джуэл на мгновение замолчала. “Оксфордский сборник английских стихов”.


“Я имел в виду стихотворение”.


Джуэл, разгонявшаяся до восьмидесяти миль в час, обернулась и посмотрела на него. “Как-нибудь в другой раз”, - сказала она. Она посветила фарами на Ferrari, заставила ее перевернуться и пронеслась мимо.


“Куда мы направляемся?” - Спросил Бобби.


“Место, которое я знаю”.


“Где?” - спросил я.


“Верно”, - сказала она. “Ты жил здесь. Я забыл.”


“Мне не следовало уходить”, - сказал Бобби. Слова вырвались прежде, чем он смог их остановить. Она не смотрела на него или что-то в этом роде, но она услышала: он мог определить это по ее рукам.


Она отвела его в старый домик на седловидной вершине в горах. С одной стороны открывался вид на долину, а с другой - на океан, темный и бескрайний.


“Наводит на мысль о Рэймонде Чандлере, не так ли?” - спросила Джуэл, когда парковщик завел машину, и они двинулись по сосновой дорожке.


Бобби, которому вдруг стало интересно, каково это - играть в Японии, спросил: “Что ты имеешь в виду?”


“Ты знаешь. Прощай, моя прелесть ”.


“Я думал, это был Роберт Митчем”.


Джуэл рассмеялась и взяла его за руку. “Я хочу пить”. После нескольких шагов она отпустила его. Ее прикосновение задержалось на его ладони.


Они сидели в плетеных креслах с высокими спинками на террасе с видом на верхушки деревьев, а за ними, далеко внизу, - на море. Неподалеку над дровяным камином на вертеле жарился поросенок, отблески пламени отражались на его глазированной шкуре. Миниатюрное пламя вспыхнуло от свечи на столе между ними. Воздух, более прохладный в горах, пах эвкалиптом.


Появился официант в белой рубашке с оборками и галстуке-ленточке.


“Тебя устроит шампанское, Бобби?” - Сказала Джуэл.


Он кивнул, хотя пиво было тем, чего он хотел. Она сделала заказ, произнеся название французской марки так, чтобы оно звучало по-французски. “А ты не рискуешь, - сказал он ей, когда официант ушел, - заказывая шампанское?”


“Почему?”


“Что, если я начну распылять это повсюду?”


Джуэл рассмеялась. “Я уверен, что для тебя есть нечто большее, чем бейсбол, Бобби”. Бобби не знал об этом. Возможно, она прочитала его мысли, потому что добавила: “Сам факт того, что мы ведем этот разговор, доказывает это”.


Вернулся официант, вытащил пробку, налил. Джуэл подняла свой бокал. “Выпьем за синглы в середине”.


“Я не хочу говорить о бейсболе”, - сказал Бобби.


Джуэл снова рассмеялась: “Я не была”. Бобби этого вообще не понял. Она перестала смеяться и спросила: “О чем ты хочешь поговорить?”


Ты, подумал Бобби, но он не сказал этого. Это была не какая-нибудь шлюха из гостиничного вестибюля, с которой он собирался оказаться в постели. Это было... что? Он действительно не знал.


Джуэл сделала глоток своего напитка, больше, чем глоток. “Как вы сошлись с Уолдом?” - спросила она.


“Это один из вопросов?”


“Да”.


Бобби пожал плечами. “Он был братом”.


“Брат?”


“Брат по братству. Я не знал его хорошо тогда - он был на год или два старше. И немного...”


“Ботаник?”


“Я собирался сказать " придурок". Это не для публикации ”.


“Конечно, нет. Забавно, как придурки прошлых лет становятся движущими силами сегодняшнего дня ”.


Бобби нахмурился. “Чаз не из тех, кто двигает и потрясает. Он мой агент ”.


“Ты знаешь, сколько у него еще клиентов?”


Бобби пожал плечами. “Бойл, например”.


“Primo?”


“Нет”. Бобби поставил свой стакан.


Как и Джуэл. “Я провел некоторое исследование. Только в бейсболе у Чарльза Уолда двадцать три клиента, в мейджорах - шестнадцать на день открытия. Разве это не делает его вдохновителем?”


“Он всего лишь агент”, - сказал Бобби, но затем он вспомнил о четырех столпах и не был уверен.


“Он, наверное, зарабатывает больше денег, чем ты, Бобби”.


Бобби был потрясен. Он взял свой бокал и осушил его; затем увидел, что она снова смотрит на него таким же оценивающим взглядом, слегка наклонив голову.


“Почему ты хочешь, чтобы тебя обменяли, Бобби?”


Джуэл наблюдала за лицом Бобби, когда он разбирался с этим. Сначала пришло удивление, затем гнев, затем настороженность.


“Кто сказал, что я хочу, чтобы меня обменяли?” он спросил.


Джуэл снова наполнила их бокалы. Это было слишком просто. Не то чтобы Бобби был глуп; просто она была женщиной, а он, во многих отношениях, все еще мальчишкой, как и сказал Уолд. Конечно, в этом была привлекательность; может быть, привлекательность всей игры. Осознание того, что это было несоответствие, заставило ее мимоходом почувствовать себя плохо. “Ходят слухи”, - сказала она ему и продолжила. “Имеет ли ваше желание, чтобы вас обменяли, какое-либо отношение к Primo?”


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


И далее: “Это потому, что у него год в карьере, а у вас такой ужасный спад?”


Бобби опроверг это предположение широким жестом руки; его стакан разбился о каменные плиты. Он повысил голос. “У меня нет спада. Они просто не падают внутрь ”.


Внезапное насилие не испугало ее; это подтвердило, что она была на правильном пути. Она кивнула и сказала: “Иногда, должно быть, кажется, что ты больше никогда не ударишь”.


Джуэл ожидала еще одной демонстрации раздражения, разочарования, ярости: большего повышения голоса, большего количества бьющегося стекла, чего угодно. Но там ничего не было. И затем в свете свечи она увидела, как его глаза наполнились слезами: дважды отраженное пламя дрожало, колебалось; но перелива не было.


Она не была готова к этому. “Извините меня”. Она зашла в ванную, плеснула холодной водой на лицо; она увидела в зеркале суровое лицо, под которым скрывалась Джейни. У нее также появились новые седые волосы, которые она выщипала. Когда она вернулась, Бобби пил пиво, и его глаза были сухими. Он попытался сделать их непрозрачными, когда она приблизилась. Джуэл не хотела этого, ей больше не хотелось давить на него. Она могла бы заполнить пробелы без него.


“Готов?” - спросила она.


Он кивнул. Она заплатила. Они пошли к машине. По наитию она взяла с собой бутылку шампанского, еще наполовину полную. По наитию: это было то, что она сказала себе.


Джуэл ехала по узкой горной дороге, которая вела к началу ближайшего каньона. Она больше не ехала быстро; пробок не было, ночь была тихой, Бобби молчал. Камень размером с бейсбольный мяч выпал из темноты в конус ее фар, отскочил от тротуара и исчез обратно в ночи. Она сбавила скорость еще больше ; это была единственная причина, по которой она заметила дозорного за следующим поворотом. Не раздумывая, она съехала с дороги, проехала между двумя высокими камнями, похожими на столбы ворот, и припарковалась на краю черной пропасти. Не задумываясь: это было то, что она сказала себе.


Вдалеке лежало прибрежное шоссе, по нему, как светлячки, ползли машины. Затем появилась белая полоса прибоя, а за ней море. Джуэл почувствовала на себе взгляд Бобби.


“Черный, как ночь”, - сказала она,


“Мое сердце,


Черный как уголь


Черный, как туз пик


Черный, как самое черное клише,


Сердце моего самого искреннего сердца,


Приди, подари мне любовь ”.


Наступила тишина. Затем Бобби спросил: “Что это?”


“Начало моего стихотворения”, - ответила Джуэл. “Стихотворение, получившее приз”.


“Ты меня пугаешь”, - сказал Бобби.


Джуэл рассмеялась. “Бояться нечего”, - сказала она, хотя ее била дрожь, когда она это произносила. Затем она обняла его и поцеловала в губы. Он поцеловал ее в ответ, но неуверенно, почти застенчиво. Это удивило ее.


И это удивило ее, когда он сказал: “Ты наверстываешь упущенное за старшую школу?”


“Ты очень умен для бейсболиста”, - сказала Джуэл. Она снова поцеловала его. Она чувствовала силу его тела, ночь вокруг, мягкую и теплую, бездну так близко; все соответствовало настроению, в котором она была. “Сними свою одежду”, - сказала она.


Он сделал.


Его тело было красивым, таким же красивым, как самое красивое клише. Конечно, она, должно быть, уже знала это, много раз видя его в раздевалках, но не придала этому значения: таково было правило.


Она прижалась губами к его груди, затем начала медленно опускаться; опускаясь на него, как это делали многие женщины или девушки каждый сезон. Она не хотела быть одной из них - занимались ли они сексом так же редко, как она, один раз за последний год, совсем не за два года до этого? — но она все равно хотела наброситься на него. Она уже была близка к тому, чтобы кончить, и это тоже было на нее не похоже.


Бобби остановил ее. Он поднял ее голову на один уровень со своей. Выражение его глаз было сложным; она разберет это позже. Она предположила, что ее собственные глаза были широкими черными дырами похоти.


“Ты тоже”, - сказал он.


“Я тоже, что?”


“Твоя одежда”.


“Нет”.


“Да”.


Он помог ей. Она не сопротивлялась.


“Неплохо для пожилой леди”, - сказал он.


“Это одобрение”.


“Вот еще один”.


Затем они оказались на заднем сиденье; звездное небо, мягкая ночь, бездна. И Джуэл занималась сексом, не похожим ни на один из известных ей; или так она думала. Она попала под иллюзию - обязательно ли это было иллюзией? — что что-то встало на свои места, и вся ее жизнь внезапно обрела смысл. Она приходила и приходила.


Позже, когда они были одеты и сидели на своих местах в передней части кабриолета Hertz, Бобби удивил ее еще раз: “Я увижу тебя снова?”


Сюрприз, и приятный, но она не хотела думать обо всех проблемах - как они могли видеть друг друга, пока они делали то, что они делали? Кроме того, она не хотела лунатичных разговоров: она хотела оставаться в таком настроении. Она сделала глоток из бутылки, затем встряхнула ее и разбрызгала шампанское в ночь. “Выпьем за то, чтобы в одиночном разряде занять середину и в парном разряде отставать, за круговых трипперов и турниров большого шлема”.


“Двойной смысл, верно?” - сказал Бобби.


“Настолько двойной, насколько это возможно”, - сказала Джуэл, подумав, что, в конце концов, это не может быть несоответствием. Она швырнула бутылку через край.


26


4:15 утра, но Бобби Рэйберн совсем не чувствовал усталости, когда открывал дверь в свою комнату в Palacio. Он чувствовал себя легким, быстрым и жизнерадостным. Это длилось недолго. За столом сидел мужчина, одетый в темный костюм и темный галстук, в волосатой руке он держал наполовину съеденный стаканчик арахисового масла Reese's.


“Мистер Рейберн?” он сказал. “Я детектив” - Бобби пропустил название -“из полиции Лос-Анджелеса. Не могли бы вы рассказать мне, где вы были?”


Бобби попытался вспомнить, был ли у "Сокс" комендантский час. Уолд упоминал что-нибудь об этом? Он не мог вспомнить. Но посылать полицейского для обеспечения соблюдения этого было уже слишком.


“Да”, - сказал Бобби. “Я действительно возражаю. И что дает тебе право заходить сюда без моего разрешения?”


Свободной рукой детектив достал конверт из кармана пиджака. “Этот ордер, подписанный честным судьей”. Он протянул его, но Бобби не сделал ни малейшего движения, чтобы взять его. Детектив отправил остатки из чашки Риза в рот, облизал пальцы и поднялся. Он был невысоким и круглым, с дневной щетиной и фиолетовыми синяками под глазами. “Я подброшу тебя на станцию”, - сказал он.


“Станция?” - спросил я.


“Там мы сможем лучше поговорить”.


“Это даже не имеет смысла”, - сказал Бобби.


Детектив моргнул. “Почему бы и нет?”


“Ты что, тупой, что ли? Весь смысл комендантского часа в том, чтобы убедиться, что игроки хорошо выспались ночью, верно? И вот я здесь, готов лечь спать. И теперь ты хочешь, чтобы я пошел куда-нибудь еще. Почему бы тебе просто не убраться отсюда, не сказать Берроузу, что я был плохим мальчиком, и пусть они оштрафуют меня так, как, черт возьми, они хотят оштрафовать меня?”


Детектив сел обратно. Он замолчал на несколько мгновений. “Мистер Рейберн?”


“Что это?”


“Ты, случайно, не принимал сегодня паровую баню?”


Бобби начинал злиться. “Что теперь? Никаких паровых ванн после игры? Ты собираешься спросить меня, помолился ли я тоже?”


Детектив снова моргнул. “Давай начнем сначала”.


“Отлично”.


“Когда ты в последний раз видел Примо?”


“Этот мудак? Кто, черт возьми, знает?” Затем Бобби вспомнил, что он действительно знал: в здании клуба, после игры. И он также вспомнил, как Стоук сказал Примо принять паровую ванну для его плеча или что-то в этомроде. Он немного изменил свой тон. “В здании клуба, я полагаю”, - сказал он. “Почему?”


“Почему это возвращает нас к моему первому вопросу, мистер Рейберн”.


“Что это было?”


“Первый вопрос: где ты был?”


“О, да”, - сказал Бобби. “И это по-прежнему не твое дело”.


Детектив снова поднялся. “Давайте начнем”, - сказал он. “Где?” - спросил я.


“В участок, как я уже говорил”.


“Почему? Что-то случилось?”


“Что-то случилось, - сказал детектив, - если вы думаете, что Примо, зарезавший себя, считается, что что-то произошло”.


“О, боже мой”, - сказал Бобби. “С ним все будет в порядке?”


Детектив покачал головой.


“Что это значит?” Сказал Бобби.


“Означает, что он мертв, мистер Рейберн”.


Бобби присел на край кровати. “Я не понимаю”.


“Чего ты не понимаешь?”


“Что угодно из этого. Почему ты спрашиваешь меня.”


“Почему я спрашиваю вас о чем?” - сказал детектив.


“Где я был”.


“Все просто”, - сказал детектив. “Мы слышали, что между вами двумя была какая-то неприязнь. Например, что ты ввязался в драку в баре на Востоке.”


“Кто тебе это сказал?”


Детектив улыбнулся, обнажив двойной ряд деформированных зубов. “Я думаю, что на станции мы сможем гораздо лучше ответить на все ваши вопросы”.


Бобби совсем не понравилась эта улыбка. “Я вышел немного выпить”, - сказал он.


“Где?” - спросил я.


“Я не знаю названия этого места. Где-то на побережье.”


“Кто-нибудь, кто может это подтвердить?”


Бобби кивнул.


“И кто бы это мог быть?”


“Я был с репортером”.


“Как зовут?”


Бобби рассказал ему.


Детектив просиял. “Я видел ее на ESPN на днях”, - сказал он. “Она очень хороша”. Он бросил на Бобби взгляд. “Есть какие-нибудь идеи, где я мог бы с ней связаться?”


“Сейчас?”


“О, да. Сейчас.”


“Она остановилась в отеле”.


“Этот самый?”


Бобби покачал головой. “В аэропорту”. Он назвал это.


“Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном?” - спросил детектив.


Бобби не ответил. Детектив все равно им воспользовался. Он набрал номер, поздоровался, задал несколько вопросов, в основном выслушал. После этого он повернулся к Бобби. “Проверено”, - сказал он. “На данный момент. Надеюсь, я вам не помешал. ” Он двинулся к двери, затем остановился. “Послушай, Бобби, как думаешь, у тебя найдется время дать мне автограф? Мой ребенок - большой фанат ”.


Бобби подписал свое имя на конверте с ордером на обыск.


“Ну и дела”, - сказал детектив, показывая свои ужасные зубы. “Миллион благодарностей”.


Команда встретилась в тот день в конференц-зале отеля. Там были все - игроки, тренеры, Берроуз, генеральный менеджер Торп, владелец мистер Хакимора, юристы команды, юристы из лиги.


Генеральный директор заговорил. “Перед лицом этой ... ужасной ситуации лига дала нам разрешение перенести сегодняшнюю игру. Мы можем сделать это частью двойного заголовка, когда вернемся в сентябре. Или мы можем пойти дальше и поиграть. Единственное условие заключается в том, что мы уведомляем их к трем тридцати. Это дает нам, - он взглянул на часы, - чуть больше получаса.” Он оглядел комнату. “Никакого давления, ребята. Это зависит от тебя ”.


“Я не играю”, - сказал Замора.


“Это прекрасно, Пабло”, - сказал Торп. “Ты не обязан. Но мы обсуждаем, стоит ли играть в саму игру или нет ”.


Торп снова оглядел комнату. Адвокаты, владелец, тренеры - все сидели прямо. Игроки ссутулились, отяжелели и притихли. “У кого-нибудь есть мнение?” Торп сказал.


Никто не сделал. В комнате было несколько телефонов, все индикаторы мигали. За окном от пола до потолка пролетела чайка, затем поднялась и скрылась из виду. Бобби поднял руку.


“Да, Бобби”.


Все посмотрели на него. “Я думаю, мы должны сыграть”, - сказал он.


Замора издал неприятный звук, глубоко в горле.


“Почему это, Бобби?” - спросил Торп.


Бобби задумался. Он знал, что у него была причина, но он сказал, прежде чем действительно узнал, что это было. Он повернулся к Саморе. Глаза Заморы были красными и злыми. Бобби поднял руку. “Не потому, что Примо хотел бы, чтобы мы этого сделали, или что-то в этом роде”, - сказал он. “Я ненавижу подобную чушь. Это то, что не так с… все.” Вашингтон хмыкнул. “Но дело в том, ” продолжал Бобби, - что это то, что мы делаем. Ты знаешь? Играй в мяч. Итак, пока это то, что мы делаем, мы должны это делать. И ничто не мешает нам, например, играть остаток этого сезона с мыслью о нем, если мы захотим, может быть, немного изменить ситуацию ”.


Затем снова наступила тишина. Бобби посмотрел вниз на свои ботинки. Он не должен был говорить ни слова - он был новичком в команде, он не внес никакого вклада, и он ударил Примо по лицу. Он пытался придумать какой-нибудь способ извиниться, когда Оделл поднялся.


Оделл был представителем игрока. “Кто-нибудь еще?” - спросил он с легким комом в горле. Больше никого не было. “Тогда давайте проголосуем”, - сказал он. “Только для игроков”.


Адвокаты, владелец, генеральный директор, менеджер, тренеры покинули комнату. Ланц закрыл за ними дверь. “Все за то, чтобы играть сегодня вечером?” - Спросил Оделл.


Все они подняли руки, кроме латиноамериканцев. Глаза Заморы теперь были краснее, но не такими злыми. “Мы играем за него?” - спросил он.


Оделл кивнул.


Замора поднял руку. Другие латиноамериканцы подняли свои.


“Одну минуту”, - сказал Вашингтон, вставая. Он был самым крупным человеком в команде и служителем в своей церкви в городке с одним светофором на юге.


Все они встали, взялись за руки по кругу, склонили головы. Бобби держал Симкинса за руку с одной стороны, Самору - с другой. Он не знал никаких молитв. Он просто подумал: я ненавидел тебя, Примо, но я никогда не хотел этого. Он думал об этом снова и снова, пока Вашингтон не сказал: “Аминь”.


Оделл повернулся к Ланцу. “Хорошо”, - сказал он. “Впустите костюмы”.


Они все начали смеяться. Они все еще смеялись, когда пришли костюмы, на их лицах было удивление.


На футбольном поле было много полицейских - на стоянке, с дробовиками за дверью клуба, с арендованными у подножия каждой секции на трибунах. Но, разогреваясь, Бобби на самом деле не заметил. Что он заметил, так это то, каким легким казался мяч, когда он играл в дальний бросок с Ланцем. Без малейших усилий он бросал канаты, двести футов, двести пятьдесят, больше. И это было еще не все: само поле, казалось, уменьшилось до размеров Малой лиги. Когда он брал BP, мяч продолжал влетать в сиденья, раз за разом отскакивая от его биты, как будто сделанный из какого-то нового материала. Ни один из этих бейсбольных предметов не похож на дерьмо с его идеальными красными стежками, ни на расслабление до глубины каждой клетки, ни на созерцание пылающего огня на какой-нибудь картине, или что бы это, черт возьми, ни было, ни на туман, тень, затемнение всякий раз, когда он замахивался: мяч прилетал, и он выбивал его. Просто.


Но это был всего лишь BP.


Когда Бобби зашел в блиндаж, там никого не было, за исключением Берроуза, который приклеивал к стене карточку состава. Бобби не нужно было подходить ближе, чем к верхней ступеньке, чтобы увидеть, что он не начинал. Его сердце упало. Сказать, конечно, было нечего. Это было частью игры.


Но Бобби все равно заговорил. Только одно слово; он не мог остановиться: “Тренер”.


Берроуз повернулся, посмотрел на него. Бобби оглянулся. Затем Берроуз снял со стены карточку с составом и пошел по подиуму к зданию клуба. Когда он вернулся, Бобби отбивал третьим.


Их футболки прибыли как раз перед началом игры. На правом рукаве каждого из них была вышита маленькая цифра одиннадцать, обведенная черным кружком. Бобби смотрел на свой пять или десять секунд, прежде чем надеть его.


Замора повел в счете, нанеся три подачи, не снимая биту с плеча. Ланц выбил мяч игроку с первой базы. Бобби вышел на поле, не подозревая о том, кто подавал, не подозревая о том, как они с ним играли, не подозревая о том, день сейчас или ночь.


Первая подача. Журнальный столик. Это должен был быть мяч, на пару дюймов снаружи. Но Бобби все равно замахнулся: он не мог больше ждать. Он вообще не почувствовал контакта, просто увидел, как мяч взмыл в небо, завис там, как та чайка за окном конференц-зала в отеле, и по дуге медленно опустился на трибуны правого поля.


И пока Бобби обходил базы, он знал, что то, что произошло, то, что происходит, не имело никакого отношения ни к потерянным трилистникам, ни к Химиотерапевту Шону, ни даже к одиннадцатому номеру. Это было все о том, что он узнал прошлой ночью: за пределами бейсбола был целый мир, возможно, даже многие из них. Ему это было не нужно. Ему не нужна была игра. Он был свободен. Тренер третьей базы шлепнул его по заднице, когда он обогнул сумку.


В четвертом ударе Бобби нанес еще один удар, тоже соло, на этот раз слева. В пятом раунде он спас два забега ловким приемом, приземлившись прямо на ребра и ничего не почувствовав. Он выбил мяч в седьмом раунде, застыл на замене три к двум, затем победно пробежал в Заморе в девятом раунде, удвоив отставание в левом центре. В блиндаже Замора дал ему пять обеими руками, сильно.


После Бобби долго стоял в душе, позволяя воде хлестать его по спине, горячей, насколько он мог выдержать. Когда он вышел, репортеры, игроки, тренеры - все ушли. Не осталось никого, кроме Стука.


“Отличная игра, большой парень”.


“Спасибо”.


“Как твоя грудная клетка?”


“Не хуже твоего, Стук”.


“Хорош, как мой? Тогда у тебя неприятности, парень ”.


Бобби вышел в коридор. Девушка ждала. Нет, женщина: Драгоценность. Он подошел к ней. Она сделала шаг назад. На ее лице не было ни малейшего признака того, что прошлая ночь вообще произошла. Он понял, что ему нужно многое узнать о ней.


“Привет”, - сказал он.


“Просто дай мне прямой ответ”, - сказала она ему. “Я смотрю прямо на тебя и в любом случае узнаю правду. Ты имеешь к этому какое-нибудь отношение?”


“Конечно”, - сказал он. Ее взгляд, и без того жесткий, стал еще жестче. “Я не видел в этом ничего плохого. Но мы все проголосовали, так что не вините меня полностью ”.


Глаза Джуэл стали озадаченными.


“Может быть, это выглядит плохо для посторонних, но это то, что мы делаем”. Бобби вздохнул. “Возможно, для тебя это не имеет особого смысла, и я действительно не могу сказать...”


Джуэл шагнула вперед, приложила палец к его губам. Теперь она улыбалась. Он вообще ее не понимал.


“Я снова хочу пить”, - сказала она.


“Хочешь пить?”


“Пересохший”.


Не понял, но, по крайней мере, был проблеск. “У меня есть удостоверение личности”, - сказал он.


27


“Что еще мы можем сказать, Берни?”


“Я не знаю, Норм. Это трагическая, прискорбная ситуация”.


“Трагедия, в истинном значении этого слова. О чем это говорит, и это вопрос, который постоянно возвращается ко мне, что это говорит о том, в каком мире мы живем в эти дни, Берни?”


“Ничего хорошего, Норм. Но я полагаю, нам придется подождать, пока не будут собраны все факты, прежде чем мы сможем действительно вынести суждение. По всей справедливости.”


“Ты прав, Берни. На данный момент все еще очень туманно. Несколько минут назад по Си-эн-Эн прошел репортаж о том, что власти расследуют мексиканские связи, что это может быть как-то связано с проблемами, с которыми они столкнулись, поскольку семья жены Примо ...


“Прекрасная, прелестная леди...”


“ - вовлечен в политику там, внизу. Ее брат или ее шурин, имеющий какую-то работу в правящей партии, чье имя я сейчас не помню. Фред, у тебя есть это имя? П-что-то. Фред понимает это. В любом случае, нам просто нужно подождать и посмотреть ”.


“Просто трагический...”


“- трагично...”


“-ситуация. Я не знаю, что еще мы можем сказать ”.


“Я думаю, мы сказали то, что нужно было сказать”.


“Я тоже. И у нас все еще есть несколько минут до начала часа ...”


“Думаешь, нам стоит перейти к телефонам?”


“Почему бы и нет? Прямо сейчас Джил на линии. Джил?”


“Привет, ребята”.


“Откуда ты звонишь, Джил? Звучит как Сибирь или где-то еще ”.


“Никакого особенного места”.


“Что у тебя на уме?”


“Много чего”.


“Это паршивая реплика, как я уже сказал, Джил. Сделай это быстро ”.


“Эта... вещь”.


“Ты говоришь о трагедии в Примо?”


“Мне было интересно”.


“Интересно, что?”


“Если они вернут Рейберну его старый номер сейчас”.


“Не уверен, что я тебя понимаю, Джил”.


“Предположение”.


“Прошу прощения?”


“Одиннадцать. То, что он носил всю свою карьеру. Не этот дурацкий сорок один.”


Пауза.


“Это довольно странный вопрос, Джил”.


Мертвый воздух.


Несколько дней спустя в баре аэропорта Гил увидел основные моменты первой игры после премьер-лиги на этой неделе в бейсболе. Когда Рейберн выбил первого из парка, он триумфально стукнул кулаком по столу, как будто сделал это сам. И, в некотором смысле, он сделал это сам, не так ли? Он был игроком. Игрок в игре.


Он ударил кулаком по столу, когда Рейберн нанес второй удар, но не так сильно. Он открыл свою рану в первый раз, почувствовал, как кровь просачивается сквозь бинты, которыми он обмотал себя. Джил не особо возражал против раны: рана была тем, что делало это самообороной. Он не хотел, чтобы все вышло так, как вышло, но, не имея выбора, он позаботился о бизнесе. Вот что значило быть профессионалом. Оставив свой бокал Cuervo Gold нетронутым - он терял к нему вкус - Джил допил последнее пиво и не почувствовал боли.


Никакой физической боли. Эмоциональный: это было по-другому. Там самое болезненное заключалось в том, что, хотя он был игроком, никто не знал. Возможно, "боль" было слишком сильным словом. Путаница, это было больше похоже на это. Ему пришлось бы во всем разобраться. Взглянув на монитор, он увидел, что рейс, которого он ждал, мигает в списке прилетов, и спустился вниз к багажным каруселям.


Стоя за стеклянной стеной, рядом с съемочной группой, Гил наблюдал за командой, спускающейся по эскалатору, внимательно наблюдал. Они выглядели усталыми и подавленными, но не несчастными. Он понял. С одной стороны, это было главное, с другой - тот факт, что они закрыли свинг на западном побережье, отыграв шесть матчей подряд, выбираясь из подвала.


И Бобби Рэйберн был в ударе. Шестнадцать вместо двадцати одного в последних шести играх, с семью голевыми передачами и пятнадцатью РБИ. У него был хороший месяц на прошлой неделе, только что сказал This Week in Baseball, и сердце Джила подпрыгнуло от этих слов. Он снова подскочил, когда он заметил Рейберна, идущего к карусели, подпрыгивая в его шаге.


“Ладно, Бобби Рэйберн”, - сказал он себе под нос. Если бы другие болельщики были там, чтобы поприветствовать команду, он, возможно, прокричал бы это, но других болельщиков не было; команда выиграла шесть побед подряд в июле, а не в октябре. Но они были уже в пути. Гил знал это. Он был в состоянии знать.


Бобби вошел в дверь, неся свои сумки. Обычный багаж, с разочарованием заметил Джил: Бобби мог бы придумать что-нибудь получше. Репортер задал ему вопрос, приставив микрофон к его лицу. Джил услышал, как Бобби сказал: “Мы просто должны продолжать, вот и все”.


Репортер сказал: “О вашей собственной игре; кажется, вы действительно все изменили”. И снова ткнула микрофоном ему в лицо.


Бобби сказал: “Иногда так бывает в игре”. И протолкнулся мимо.


Он прошел прямо мимо Гила, не более чем в двух футах от него. Гил почувствовал, как широкая улыбка расплылась по его лицу, но Бобби прошел мимо, не взглянув на него. Он оставил после себя аромат того кокосового шампуня, который использовал в рекламе, и Джил сделала пометку купить немного.


С удочкой в руке, рюкзаком за спиной, со свежевымытыми волосами, пахнущими кокосом, Гил шел по бесконечному пляжу, который иногда был песчаным, иногда галечным. Море было прозрачно-голубым; красный парус пересекал его, направляясь к восточному горизонту. На другой стороне пляжа возвышались большие дома, отделенные друг от друга и от воды широкими лужайками, высокими живыми изгородями, хорошо подстриженными кустами. Гил остановился, когда подумал, что подошел к нужному.


В отличие от багажа Бобби, дом выглядел соответственно. Высокий, раскидистый, сияющий, он имел дымоходы, арки, балконы, палубы, террасу и бассейн, сверкающий под ясным небом. Две линии кедров обозначили границы собственности от дома до самого пляжа. Некоторые сухие ветки нуждались в обрезке, а газон - в стрижке, но в остальном это была совершенная модель жизни. Тихий и умиротворенный: Джил смотрел и смотрел, потеряв счет времени.


Затем его внимание привлекло какое-то движение. У бассейна нога - голая, женская нога - выпрямилась, вытягиваясь в воздух. Накрашенные красным ногти на ногах сверкали на солнце; Джил могла видеть этот цвет всю дорогу от пляжа. Он прошел вдоль берега к ближайшей линии кедров и нырнул за первый.


Под таким углом он мог лучше ее разглядеть. Она лежала на спине в шезлонге, на ней была бейсболка, огромные солнцезащитные очки и узкий купальник, а может, и вовсе никакого; Джил не мог сказать. Он начал пробираться к бассейну, перебираясь от дерева к дереву, бесшумно, как лесной житель у себя дома. Однажды он потревожил ворону. Он взлетел и с карканьем закрутился по спирали в синеве. Женщина повернула голову, чтобы посмотреть на это. Он узнал ее по фотографиям, которые они всегда делали с женами игроков на трибунах: Валери Рэйберн. Он подкрался ближе, достаточно близко, чтобы увидеть, что на ней были плавки от бикини, но без топа, и остановился только тогда, когда его следующий шаг вывел бы его на открытое место. Он присел за кедровой веткой, ни о чем не думая.


Где-то поблизости играло радио, тихо, но очень отчетливо. Гил не мог видеть динамики, но он слышал звук:


“... просто отсутствует, внутри. Бойл обходит насыпь с обратной стороны. Он хотел этого звонка. Два и два. Приусадебный участок все еще находится на уровне двойной игры. Бойл наступает на резину ...”


Валери Рэйберн подняла вторую ногу, потянулась, вздохнула. Длинные, подтянутые ноги, такие, какие СИ любила показывать в выпуске купальников. И Вэл была такой женщиной. Гил не мог оторвать от нее глаз, и не только по эротическим причинам. Это была не Ленор и не женщина Бусико, он не мог вспомнить ее имени. Эта женщина была прекрасна. Сначала он даже не возбудился.


Французские двери в задней части дома распахнулись. Вышел мужчина в костюме, неся огромную раздутую большую белую акулу. Вэл увидела его, не сделала попытки прикрыться. Мужчина пересек террасу, вышел на террасу у бассейна. Гил не узнал его.


“Шон дремлет?” он сказал.


“Она уложила его десять минут назад”.


“Где она?”


“Я дал ей выходной на вторую половину дня”.


Мужчина улыбнулся. Он отложил акулу, подошел к Вэл и слегка коснулся тыльной стороной ладони нижней части одной из ее грудей.


“Ммм”, - сказала она.


Он опустился на колени рядом с ней.


“... отстав на три, Замора возглавит его. Этот маленький парень сегодня на двоих с мухой из мешковины в ...”


Гил снова огляделся в поисках источника звука, но безуспешно. Ему это показалось?


Вскоре Вэл и мужчина были обнажены, за исключением солнцезащитных очков, извиваясь на полотенце у края бассейна, их кожа блестела. “О, Чаз”, - сказала Вэл. Джил раздвинул ветви, чтобы лучше видеть.


Чаз был лысеющим мужчиной с брюшком и членом, который выглядел среднего размера или меньше. Почему такая, как она, хотела бы трахаться с кем-то вроде него, особенно когда она была замужем за Бобби Рэйберном? Гил вообще ничего не понял. Но Вэл снова сказала: “О, Чаз”, и обхватила своими изящными ногами его дряблую спину.


“... и толпа оживает, когда Рейберн выходит на сцену. Базы загружены, двое выбыли, Рэйберн представляет победную серию. Он вышел на середину в первом раунде, удвоил преимущество в правом центре в четвертом раунде, выполнил соло-раундтрек, который вывел их на три очка в шестом. Обычно быстрый работник, Мардосян проводит там много времени. Смотрит на вывеску, и вот поле. Нанесите один удар по внутреннему углу. Такого звонка Бойл не получал весь день. Конечно, трудно дозвониться до них отсюда, но...”


Вэл закинула ноги на плечи Чаза. Пот стекал с его подбородка. “О, Чаз, я...” Джил думал, что она собиралась сказать “Я люблю тебя”, но она не закончила предложение.


Чаз крякнул и забарабанил сильнее.


“... и поле. Замах и промах. Изогнутый мяч и красота. Упал прямо со стола. Ну и второе. Мардосян наступает на резину...”


Вэл постучал в ответ.


“... вот оно. Рейберн замахивается. И там длинная дорога, глубоко влево, оооочень длинная дорога, диииип влево, это продолжается, это продолжается. Видишь. Ты. Позже. Большой шлем, динь-дон-динь-динь большого шлема для Бобби Рэйберна ...”


“Я в это не верю”, - сказал Чаз, замирая.


Именно тогда Гил понял, что игра настоящая.


“Ты не пришел, не так ли?” Сказала Вэл.


“Нет, я не приходил”. И Чаз снова начал двигаться, но Гил мог видеть, что настроение изменилось. “Ты не можешь выключить эту штуку?”


“Элементы управления находятся на кухне. Давай, Чаз, я такая горячая. Не оставляй меня здесь ”.


Чаз опустил руку между ними.


“О, Чаз, я иду”.


“Я тоже”.


И они это сделали, но настроение изменилось.


“... коснись их всех, Бобби Рэйберн...”


Чаз и Вэл скатились в бассейн, отдалились друг от друга. Он некоторое время ходил вокруг да около. Она вышла, завернулась в полотенце и пошла к дому. Несколько минут спустя он тоже вышел, вытерся, надел костюм, завязал галстук - красно-черный, очень похожий на галстук-стойку, который Джил потерял где-то по пути, - и последовал за Джилом, оставив раздутую акулу на краю бассейна.


“... поверьте, у нас на поле Джуэл Стерн. Ты слышишь меня, Джуэл?”


“Громко и четко. Я стою рядом с Бобби Рэйберном, и, Бобби, я думаю, каждый спрашивает себя ...”


Выключилось радио.


Было тихо. Джил сидела за кедром. Ему показалось, что он услышал, как завелась машина и уехала. Солнце, теперь уже опустившееся ниже, ярко сияло на море, гораздо меньше - на бассейне. Поднялся ветерок, оживив кедры и охладив его кожу; как Вэл и Чаз, он тоже вспотел, тоже разгорячился, но не только из-за того, что подглядывал: у него была идея.


Поначалу его идея казалась вполне вероятной. Через несколько минут у него появились сомнения. Ему не хватало информации: о Чазе, Вэл и Бобби и их различных отношениях. Идея начала проясняться в его голове.


И затем, как это было в паровой бане, ему повезло. Французские двери в задней части дома снова открылись, и оттуда вышел мальчик в шортах. Подойдя ближе, Джил увидел мальчика моложе Ричи, но крепкого телосложения и грациозного. Он поднялся и присел за кедром.


Мальчик сразу заметил надувную большую белую акулу и направился к ней. С океана налетел порыв ветра, согнул кедры, порвал штанины Джила и сдул акулу в бассейн как раз в тот момент, когда мальчик потянулся за ней. Акула плавала в воде, примерно в футе от края бассейна. Мальчик опустился на колени у края, вытянул руку, положил ладонь на спинной плавник акулы. Акула ускользнула под весом мальчика; и затем он оказался в воде.


Мальчик сразу же пошел ко дну. Джил выпрямился, оставаясь за деревом. Мальчик вынырнул, но под акулой. Одна из его рук сильно забрызгала поверхность. Другого звука не было. Затем он снова упал. Джил, все еще держа удочку, вышел из-за дерева и направился к бассейну. Он посмотрел вниз, увидел бьющегося мальчика в нескольких футах под собой, глаза и рот широко открыты, пузыри текут вверх. Гил бросил шест, стряхнул рюкзак, снял ботинки, поколебался над метателем, оставив его включенным; затем нырнул в воду. Это был правильный поступок, со всех точек зрения, которые он мог придумать.


Он обхватил руками мальчика, который все еще бился, но теперь слабее, и вытолкнул его на поверхность. Джил швырнул мальчика на палубу у бассейна, выбрался наружу. Он услышал крик со стороны дома, но не поднял головы.


Мальчик приземлился на спину. Гил опустился на колени, перевернул его. Изо рта у него потекла вода, потом немного слизи, потом ничего. Он издал звук, наполовину всхлип, наполовину кашель, втянул воздух и начал причитать.


Какая-то женщина воскликнула: “О, Боже”. Теперь Джил подняла глаза и увидела Вэл, одетую в красивое платье, выбегающую из дома. Она схватила мальчика на руки, крича: “Он собирается умереть? Он собирается умереть?” снова и снова.


“Он дышит, не так ли?” Сказал Гил, но она его не услышала.


Через некоторое время, на самом деле довольно скоро, мальчик перестал причитать, обнял ее, сказал: “Мама”. Затем настала ее очередь причитать:


“Это все моя вина”.


За то, что изменяла своему мужу? Гил задумался.


“Не я строил этот забор”.


Она покачивала мальчика взад-вперед, взад-вперед. Его мокрое тело намочило ее платье, сделав его прозрачным. Джил мог видеть ее соски, теперь крошечные, по сравнению с тем, какими они были раньше.


“Ну, ничего страшного”, - сказал Джил.


Вэл перестала раскачиваться, посмотрела на него, видя его впервые. Мальчик тоже посмотрел на него.


“Повезло, что я оказался на рыбалке неподалеку от вашего места”, - сказал Гил. “Никогда не слышал, чтобы он кричал иначе”.


Мальчик продолжал смотреть на него.


“Но он кажется крутым парнем”, - сказал Гил. “Вероятно, он бы справился сам”.


“Крутой парень?” - спросила Вэл, снова заливаясь слезами. “Он просто ребенок”.


“Вы спасли ему жизнь”, - сказал доктор примерно пятнадцать минут спустя. Теперь мальчик сидел в кресле у бассейна, завернувшись в одеяло и потягивая кока-колу. “Отличная работа, мистер ...”


“Онис”, - сказал Джил, сходу. “Мои друзья называют меня Керли”. Так похоже на Онсея, и он вспомнил скудную реплику Керли Ониса из бейсбольной энциклопедии; и, как Керли, он нанес всего один удар по воротам.


Доктор улыбнулся. “Мне ваши волосы кажутся довольно прямыми, мистер Онис”.


“Когда я был ребенком, все было по-другому”, - сказал Гил.


Доктор ушел. Вэл вышла вперед, протянула руку. “О, мистер Онис, как я могу вас отблагодарить?”


“Все в порядке”, - сказал Джил.


Она не отпускала его руку. “Кстати, меня зовут Валери. Валери Рэйберн.”


“Приятно с вами познакомиться”.


“Шон, это мистер Онис”.


Глаза мальчика поднялись и остановились на нем.


“Отлично выглядишь, Шон”, - сказал Гил.


“Спасибо вам, мистер Онис”, - сказал Вэл. “Спасибо тебе”.


Гил сел, снял носки, отжал их, снова надел, а затем и ботинки. Он встал, взял рюкзак и удочку.


“Ты не идешь?” - сказала Вэл.


Он посмотрел на нее.


“О, не уходи. Мы должны отдать - я уверена, что мой муж захочет поблагодарить вас лично. Он должен быть дома с минуты на минуту ”.


“Вы уже поблагодарили меня, миссис Рейберн”. Он получал удовольствие от того, что произносил это имя вот так, небрежно, в разговоре.


“Но этого и близко недостаточно, мистер Онис. Должно быть что-то, что мы можем ... Чем ты зарабатываешь на жизнь, если не возражаешь, если я спрошу?”


Гил огляделся вокруг. “Забавно, что ты заговорил об этом”, - сказал он, “поскольку я случайно заметил, что тебе не помешало бы немного поработать здесь. По профессии я ландшафтный дизайнер.”


Она захлопала в ладоши. На самом деле хлопал им. “Бобби и я ... Это мой муж, Бобби Рэйберн...” Он ничего не уловил при упоминании этого имени. “ - мы как раз говорили об этом. Считай, что эта работа твоя”.


“Это очень мило, миссис Рейберн. Но я действительно не мог.”


“Но ты должен. Я не смогла бы жить с собой, если бы ты этого не сделал.”


Гил покачал головой. “Я прошу слишком многого, миссис Рейберн. Видишь ли, я живу далеко отсюда. Это означало бы, что ты пристроишь меня куда-нибудь в самом начале, по крайней мере, пока я приведу дела в порядок.”


“Я не прошу слишком многого. Там есть та квартира над гаражом, верно, Шон? Просто сидит пустой”.


“Там полно пауков”, - сказал Шон.


“Мы, конечно, почистим его”, - сказала Вэл. “Вот так. Это решено ”.


“Спасибо вам, миссис Рейберн, но я действительно...”


“И зови меня Вэл. Валери.”


Гил еще несколько раз покачал головой, еще несколько раз сказал, что действительно не может, и затем они поднялись к дому. Вэл сказала: “Мне нужно выпить”, - и налила себе "Абсолют" со льдом.


“А для вас, мистер Онис?”


“Если я зову тебя Валери, тебе лучше называть меня Керли”.


“Кудрявый”.


“Я выпью стакан молока”, - сказал Джил.


Вэл принимала свой второй "Абсолют", когда вошел Бобби. Она сделала шаг к нему, остановилась и заплакала. История вышла в беспорядке. В тот момент, когда до него дошла суть этого, Бобби пронесся мимо нее, заключив Шона в объятия.


“Я знал, что что-то подобное должно было произойти”, - сказал он.


“Из-за забора?” - спросила Вэл. “Это все моя вина”.


“Я этого не говорил, я сказал что-то вроде этого”.


“Что ты имеешь в виду, Бобби?”


Он ответил не сразу. Затем он сказал: “Это самый счастливый день в нашей жизни, вот и все”. Он закрыл глаза и еще раз обнял Шона.


“Прекрати это, папа”, - сказал Шон.


Бобби отпустил его и подошел к Джилу. Гил встал. Да, он был такого же роста, как Бобби, и такого же мощного телосложения, если не больше: без формы Бобби казался немного меньше. Бобби протянул руку. “Я вечно благодарен вам, мистер ...”


“Onis.” Они пожали друг другу руки. Гил подавил желание сильно сжать. “Мои друзья называют меня Керли”.


“Все, что я могу для тебя сделать, просто назови это”.


“На самом деле”, - сказала Валери и объяснила свой план. Бобби сразу же кивнул в знак согласия. Гил сказал, что он действительно не мог еще несколько раз. Они выпили вместе, Бобби - пива, Вэл - еще "Абсолют", Джилу - еще молока. Затем Бобби отвел его в гараж и показал ему свою квартиру.


“Это сделать, Керли?”


“Делать? Лучше, чем это ”. И это было: вдвое больше любого дома, который у него когда-либо был, и гораздо роскошнее. Он не видел паутины. “Но я действительно...”


Бобби поднял руку. “У меня не могло быть по-другому”. Он сделал паузу, и на мгновение Джил представил невообразимое: что Бобби вот-вот заплачет. Затем он сказал: “Это чудо”.


Гил не знал, что на это сказать. Он положил удочку и рюкзак.


“Может быть, ты сможешь немного рассказать Шону о рыбалке”, - сказал Бобби. “В последнее время у меня было не так много времени для него”.


“Чем это вы занимаетесь, мистер Рейберн, если вы не возражаете, если я спрошу?”


Бобби рассмеялся. “Я бейсболист”.


“Бейсбол?”


“С "Сокс”."


Гил кивнул. “Извини”, - сказал он. “Не слишком за этим следите”.


“Не за что извиняться”, - сказал Бобби. “Есть много миров за пределами бейсбола”.


28


Фред, инженер, прокрутил запись для Jewel:


Привет, ребята.


Откуда ты звонишь, Джил? Звучит как Сибирь или где-то еще.


Нет особенного места.


Что у тебя на уме?


Много чего.


Это паршивая реплика, как я уже сказал, Джил. Сделай это быстро.


Эта... вещь.


Ты говоришь о трагедии в Примо?


Мне было интересно.


Интересно, что?


Если они вернут Рэйберну его старый номер сейчас.


Не уверен, что я тебя понимаю, Джил.


Далее.


Прошу прощения?


Одиннадцать. То, что он носил всю свою карьеру. Не тот дурацкий сорок один.


Это довольно странный вопрос, Джил.


“Сыграй эту последнюю часть еще раз”, - сказала Джуэл.


Далее.


Прошу прощения?


Одиннадцать. К чему он привык-


“Этого достаточно”, - сказала Джуэл.


Фред остановил запись, сказал что-то, чего Джуэл не расслышала, потому что его рот был набит.


“Он постоянный клиент, не так ли?” - спросила она.


“Я не знаю”, - ответил Фред. “Я никогда не слушаю никого из них”.


“Я хочу слышать все его звонки”.


“Все его звонки?”


“Мы записываем все на пленку, не так ли?”


“Конечно. Но как ты собираешься найти звонки этого парня? Это было бы все равно, что искать иголку в стоге сена ”.


“Я ненавижу это выражение”, - сказала Джуэл.


Остаток дня она провела в своем кабинете, быстро перематывая кассеты. Она несколько раз находила Гила:


Я ждал долгое время.


Какие номера он собирается поместить в картонную коробку, да еще с этим своим милым свингом?


Я слышал, что ты сказал о Примо. Это не продлится долго. Он - хот-дог. Хот-доги всегда сворачиваются в конце.


Просто пойми это, Берни. Я сыт по горло тем, что ты все время стреляешь в него. Когда это прекратится?


Я знаю, что значит разочарование.


После этого Джуэл позвонила редактору Times и попросила еще один добавочный номер.


“Возникли проблемы?” он сказал.


“Дело не в этом. История для меня продолжает меняться ”. Она сразу пожалела, что не изложила это по-другому.


“Это случается. Вы все равно имели бы право на гонорар за убийство, если это то, что вас беспокоит ”, - сказал редактор.


“Это развивающаяся история, это все, что я имел в виду”.


“В каком направлении развивается? Я думал, это просто твоя обычная спортивная затяжка ”.


“Правда?” - спросила Джуэл. “Для начала, есть убийство Примо”.


“Кто такой Примо?”


“Ты что, не читаешь свою собственную чертову газету?”


“Не о спорте”.


“Я впечатлен”. Она повесила трубку. Пять минут спустя она безуспешно пыталась придумать какой-нибудь не унижающий достоинство способ загладить вину.


Она позвонила сержанту Клеймору в его маленький городок на севере.


“Что-нибудь новенькое?” - спросила она.


“И да, и нет”.


“Я ненавижу это выражение”.


“Извините”, - сказал Клеймор. “Ренар бесследно исчез, если это то, что вы хотите знать, но теперь все выглядит так, что он, возможно, был всего лишь свидетелем убийства Бусико. В любом случае, это оказывается самообороной. Двое парней в лыжных масках некоторое время назад ворвались в дом на мысе, и один из них получил ножевое ранение. Рапира, которая у нас теперь есть. Судмедэксперт говорит, что это соответствует ране Бусико ”.


“А другим парнем был Гил Ренар?”


“Мы не знаем, из-за лыжных масок. Но все сходится - оказывается, это было за день до взлома, когда я остановил их за превышение скорости, и Бусико был одет в его ”.


“Одетый в его что?”


“Лыжная маска”.


“Как он это объяснил?”


Клеймор смущенно рассмеялся. “На самом деле, он этого не делал”.


Джуэл молчала.


“Это, вероятно, звучит немного странно для постороннего. Я имею в виду, что я не спрашивал его ”.


“Ничто больше не кажется мне странным, сержант Клеймор. У меня иммунитет. Ты все еще ищешь его?”


“Конечно. Теперь он подозревается в этом взломе, а также в убийстве старушки Бусико ”.


“Тогда я предлагаю вам попытаться выяснить, летал ли он в Лос-Анджелес примерно во время убийства Примо”.


“Почему?”


“Потому что твой первый инстинкт был правильным. Это все о бейсболе ”.


Джуэл села перед своим терминалом, набрала какую-то копию, распечатала ее, нашла Берни и сказала: “Прочти это”.


Берни прочитал: “JOC-Radio собирает группу, состоящую из наших постоянных абонентов, для новой еженедельной программы под названием "Между пивоварами". Участие будет включать в себя номинальную оплату, но гораздо больше - возможность регулярно болтать языком. Не могли бы следующие абоненты, пожалуйста, связаться с нами по служебному телефону станции в рабочее время: Мэнни из Олстона, Донни из Согуса, Кен из Брайтона, Вин из Бэк-Бэй и Гил, который обычно разговаривает по телефону в машине.”


Берни поднял глаза. “Отличная идея. Но ты не упомянул Рэнди из Милтона. И они никогда не позволят тебе позвонить в ”Between Brewskis ".


“Ради Бога, Берни. Это уловка. Мы попросим копов установить прослушку на линии, и когда этот парень, Гил, позвонит, он будет у нас ”.


“Иметь его для чего?”


Джуэл объяснила. Позже она снова объяснила это начальнику участка, и еще раз какому-то копу из расследования Примо. Полицейский сказал: “Я слышал вашу станцию. Он не единственный псих, которому ты позвонила ”. Джуэл попросила его поговорить с Клеймором. Затем он сказал: “Все еще не понимаю, какое это имеет отношение к Примо, но если они ищут его на севере, почему бы и нет?”


После того, как он ушел, менеджер станции сказал: “Давай начнем с этого, Джуэл”.


“Пойти с чем?”


“Между Брюскисом. По-настоящему. Но только с одним изменением ”.


“Что это?” - спросил я.


“Я думаю, мы можем обойтись без этой номинальной оплаты”.


Гил проснулся до рассвета, взял деньги, оставшиеся от продажи 325i, и поехал на такси в ближайший город. К полудню он купил грузовик с пробегом в двести сорок тысяч миль на одометре, газонокосилку, грабли, лопату, ножницы для стрижки живой изгороди. Он взял банку с краской, нарисовал по трафарету на обочине ландшафтный дизайн и поехал обратно.


Джил разгрузил газонокосилку, покатал ее вокруг дома и начал косить. Сначала он срезал вдоль границ участка Бобби, вдоль одной линии кедров, вдоль пляжа, вверх по другой линии, очерчивая прямоугольник на траве. Затем он прошелся по внутренней стороне вырезанной им полосы, перекрывая ширину одного колеса, чтобы убедиться, что он не оставил видимых пучков. Он хотел сделать хорошую работу для Бобби. Солнце было жарким, лужайка огромной, но Джил даже не остановился, чтобы выпить. Как копание могил, неплохая работа.


Кто-то похлопал его по плечу.


Он развернулся. Чаз.


Чаз заговорил. Гил приложил руку к уху. Чаз наклонился и выключил машину. Джилу это не понравилось.


“Меня зовут Уолд”, - сказал он, не протягивая руки. “Я здесь всем заправляю”.


“Онис”, - сказал Джил. “Мои друзья называют меня Керли”.


Вальд сделал короткий рубящий жест ребром ладони. “Приятно слышать о мальчике и обо всем остальном. Но я занимаюсь всем наймом. Никаких особых возражений против того, чтобы нанять тебя, но это должно быть сделано надлежащим образом ”.


“Что пристойно, мистер Уолд?”


“Три последние справки, название вашего банка, ваш домовладелец, если таковой имеется, и ваше разрешение на проверку кредитоспособности”. Он огляделся вокруг. “Вам заплатят за работу, которую вы уже выполнили, и также будет что-то для вчерашнего бизнеса”.


“Ты просишь меня уйти?”


“Рассказываю. То есть до тех пор, пока вы не завершите процесс подачи заявки. Тогда, если я найму тебя, тебе сразу же будут рады вернуться. Над этим местом нужно много поработать ”.


Гил уставился на него, уставился, то есть, в его солнцезащитные очки.


“Тебя зовут Чаз?”


“Мистер Wald.”


“И ты управляешь всем”.


“Разве я не это только что сказал?”


“Тогда я, вероятно, должен тебе кое-что сказать, просто чтобы ты был в курсе фактов”.


“Стреляй”.


“Вчера я рыбачил у вашего пляжа”.


“Я знаю это. Совершенно законно в этом штате ”.


“Дело в том, что я был здесь дважды. Второй раз был, когда я услышал мальчика ”. Что-то мелькнуло за темными линзами очков Уолда. “Первый раз был немного раньше. Вот тогда я и увидел, как ты занимаешься каким-то управлением миссис Рейберн ”.


Наступила тишина. Гил изучил свое отражение в очках Уолда: крупный парень в пропотевшей футболке, с широкой улыбкой на лице. Большой парень пошевелил губами. “Приятно было познакомиться”, - сказал он. “Но трава растет у меня под ногами”. Джил завел газонокосилку и, не оглядываясь, направился к пляжу. К тому времени, как он сделал поворот, Уолд исчез.


Рука хлыста, даже над таким оператором, как Уолд! Наконец-то он стал самим собой. Как? Это было как-то связано с Керли Онисом, как-то связано с возвращением его трофея, как-то связано с пристегиванием метателя к его ноге. Но Джил закончил стричь весь газон, толком не разобравшись в этом. Все, что он знал, это то, что он, наконец, был в движении, и двигался быстро.


Гил сгребал, когда появился Шон. У него был бейсбольный мяч и две перчатки.


“Привет, Керли”.


“Привет”.


“Мы друзья, поэтому я могу называть тебя Керли”.


“Правильно”.


“Поиграть в догонялки?”


“Конечно”.


Шон надел перчатку поменьше и протянул Джилу перчатку взрослого размера. Джил осмотрел ее: перчатка Rawlings Gold, мягкая и смазанная маслом, с надписью “Rayburn 11” на ремешке. Одна из старых перчаток Бобби. Джил надел его: идеальная посадка.


Гил забрал мяч. “Держи”, - сказал он, отступая на шаг или два и делая легкий бросок. Нежный, но немного не в духе. Гил был готов сказать: “Извините, неудачный бросок”, - когда мальчик протянул руку и поймал мяч в воздухе, как будто не мог дождаться, когда он попадет туда.


“Отойди назад, Керли”, - сказал он.


Гил отступил еще немного. Шон завелся и бросил. У Гила не было времени натянуть перчатку; мяч попал ему в грудь, достаточно сильно, чтобы причинить боль, тем более что он еще не совсем исцелился. Мальчик поднял на него озадаченный взгляд. “Папа ловит их”, - сказал он.


“Я не был готов”, - сказал Гил. Он сделал еще один подкидной бросок. Шон легко поймал это.


“Сверху”, - сказал мальчик, отходя подальше, прежде чем отбросить его назад, сильнее, чем в первый раз. Бросил его на веревке, на высоте груди, идеально. Мяч врезался в перчатку Бобби. Джил отбросил его назад, по-прежнему нежно, но сверху.


“В следующий раз жестче”, - сказал Шон. И он зажег еще один. Это было его воображение, или мяч действительно двигался? Гил отбросил сильнее, намного сильнее. Шон поймал это так же легко, как и другие.


“Землянин”.


Гил бросил ему землянина. Парень опустил задницу, бросил перчатку в траву, подобрал ее и швырнул обратно.


“Еще один”.


На этот раз Гил попробовал нанести удар слева, но Шон добрался до него так быстро, что ему не пришлось переходить к удару слева. Выключен. Сенсация. Кидай, на деньги.


Гил попытался нанести еще один удар слева, но мяч немного ускользнул от него, отскочив по свежескошенной траве так далеко справа от Шона, что им нельзя было играть. За исключением того, что Шон сделал один шаг, такой быстрый, и нырнул, полностью распластавшись в воздухе, все время не сводя глаз с мяча, свирепых глаз, и мяч исчез в кармане его игрушечной перчатки, как только он коснулся земли. Мгновение спустя он был на коленях и бросал, бросал с колен: еще одна веревка, прямо в грудь Гила.


У него были мягкие руки.


У него был пистолет вместо руки.


У него была хрестоматийная форма для каждого движения, которое он делал.


Будь ты проклят, Ричи. Это было нечестно.


“Еще один дайвер”, - сказал Шон. “Подбрось мне другого ныряльщика”.


Но Джил не хотел подбрасывать ему еще одного дайвера. Он вообще больше не хотел играть. “Мне нужно возвращаться к работе”, - сказал он.


“Еще только один”.


Мальчик стукнул кулаком по карману своей перчатки. Был ли бейсбольный ген, который был у немногих, а у большинства нет? Это было нечестно. Ну, у Гила был этот ген, не так ли? Это была Эллен, которая все испортила. Он подумал о ней и швырнул мяч в Шона так сильно, как только мог, броском, который убил бы Ричи, или этого гребаного Джейсона Пеллегрини, или любого другого. Но Шон уловил это, не выказав ни испуга, ни удивления, ничего.


“Спасибо, Керли”, - сказал он. “За то, что играл со мной”. И он убежал. Он тоже был быстрым.


Гил отключился на весь день и лежал на своей кровати, голый, если не считать метателя, когда зазвонил телефон. Он ответил. Это был Вэл.


“Ты отлично поработал на лужайке”.


“Спасибо”.


“И Шон так хорошо провел время, играя с тобой в мяч”. Джил ничего не сказал.


“Не хотели бы вы пойти на игру сегодня вечером?”


“Игра?”


“Игра Бобби. Шон никогда не был на ночной игре, и он действительно хочет пойти. Проблема в том, что архитектор приезжает сегодня вечером, и я должен быть здесь. Но я могу отвезти тебя туда, а Бобби отвезет тебя обратно.


“Звучит как забавно”.


“Замечательно”.


На стадионе Вэл дважды припарковался перед дверью без опознавательных знаков. Они вышли, Вэл, Гил, Шон. Она постучала в дверь. Его открыл пожилой мужчина в красном блейзере; Джил сразу его вспомнил - его жилистое красное лицо было таким же, но характер изменился. Он весь сиял улыбкой.


“Эй, здоровяк, ” сказал он Шону, “ теперь игра в кармане”.


“Это мистер Онис”, - представила Вэл.


“Как поживаете, сэр?” - сказал мужчина в блейзере, пожимая руку Джила.


Вэл ушел. Дверь закрылась. Мужчина в блейзере убедился, что дверь заперта, затем повел их по коридору.


“Хочешь немного попкорна или еще чего-нибудь?” мужчина сказал Шону.


“Я хочу увидеть Сокко”.


Талисманом Сокко было красное существо грушевидной формы с желтыми, как у кузнечика, ногами и ухмыляющейся желтой мордочкой. Гил ненавидел талисманы.


“Конечно”, - сказал мужчина в блейзере, стуча в следующую дверь, к которой они подошли.


“Что это?” - раздался голос.


“Посетители”, - ответил старик. “Ты порядочный?”


“Порядочный, как и любой другой парень”.


Старик открыл дверь. Они вошли в маленькую раздевалку. Сокко сидел на стуле, одетый во все, кроме своей желтой головы. Ему было чуть за двадцать, у него были длинные волосы и по нескольку колец в каждом ухе.


“Привет, Шон. Как дела?”


“Можно я надену его на голову?”


“Конечно”, - сказал Сокко, отдавая ему веер.


Шон надел желтую шапочку, посмотрел в зеркало. “Оооо оооо”, - сказал он страшным голосом.


Сокко поднял свои огромные желтые руки; в каждой по три пальца, как у персонажа мультфильма. “Не делай мне больно”.


“Оооо, оооо”, - сказал Шон.


Все смеялись. Джил присоединился к нему.


Шон снял голову. “Там внутри жарко”.


“Без шуток”, - сказал Сокко. “Я беру перерывы на воду каждые три подачи”. Бутылки с минеральной водой стояли на туалетном столике.


Они пошли на свои места, в застекленную ложу высоко над первой базой. К ним поспешил официант в галстуке-бабочке. Шон заказал хот-дог, крендель, попкорн и кока-колу.


“Что-нибудь для вас, сэр?”


“Молоко, если оно у тебя есть”.


“Целиком, два процента или обезжиренный?”


“Целый”, - сказал Джил.


Игра началась. Бобби удвоил преимущество на линии правого фланга в первом иннинге, сделав два пробега. Сокко танцевал на блиндаже первой базы. В коробке было много шума. “Видишь, что сделал твой папа?” - спросил мужчина со стаканом для хайбола.


“RBI - сорок девять и пятьдесят”, - сказал Шон.


Все смеялись. Джил присоединился к нему.


В третьем иннинге появилась женщина, опустившаяся на колени в проходе рядом с Шоном.


“Слышала, что ты был здесь”, - сказала она. “Еще какие-нибудь неприятности от арктурианцев?”


“Нет”, - сказал Шон. “Это мистер Керли Онис. Так его называют друзья. Он подстригает газон”.


Женщина посмотрела на Гила. Она казалась знакомой, но он не мог вспомнить ее.


“Кудрявый живет над гаражом”, - добавил Шон.


“Приятно познакомиться”, - сказала она, протягивая руку. “Джуэл Стерн”.


В тот момент, когда он узнал, кто она такая, Гил также поместил ее, стоящую у пикапа Бусико в переулке за трехэтажным. Дрожь пробежала по его телу; ее рука все еще была в его, но он ничего не мог с этим поделать.


Она отпустила его, но слегка наклонила голову, как будто заостряя на чем-то внимание. “Наслаждайся игрой”, - сказала она. Она взъерошила волосы Шона, а затем ушла.


"Сокс" выиграли с девятым счетом. Бобби Рэйберн выиграл со счетом 2:3, сделав два дабла, три РБИ и реализовав пенальти по мячам. После этого старик в красном блейзере отвел их в здание клуба. Это была сбывшаяся мечта фаната.


“Привет, там”, - сказал Вашингтон, заметив Шона. Вскоре мальчик был у него на коленях, четвертак исчезал у него в пупке и вылезал из уха. Они все были там, Бойл, Ланц, Замора, Оделл, Симкинс; развязные и шумные, хватали еду со шведского стола, напитки из холодильника: мечта фаната, ставшая явью.


Почему вы думаете, что выигрываете, придурки? Джил стоял у двери и не сказал ни слова. Он просто смотрел.


Бобби вел джип, Джил сидел на пассажирском сиденье, Шон на заднем, и сразу же уснул. Бобби зевнул. “Хорошо провел время?” он сказал.


“Ты оба раза сидел на быстром мяче, не так ли?” Ответил Гил.


“Конечно, с включенным Заморой. Он угрожает уйти в любое время ”. Через минуту или две Бобби добавил: “Я думал, ты ничего не знаешь о бейсболе”.


Находясь в безопасности от наблюдения в темноте, Гил почувствовал, что краснеет от гордости. Насколько большую гордость он испытал бы, услышав эти слова от Бобби когда-нибудь раньше, даже месяц назад! Но теперь все осложнялось тем, что он сделал для команды, да, жертвой, на которую он пошел. И внезапно он осознал, с максимально возможной четкостью, что он сделал, и свою роль в команде. Он пожертвовал собой, положил одного, чтобы продвинуть бегуна, пожертвовал собой. Жертвоприношение: тонкость бейсбола, которая сопровождалась скупой наградой - это не учитывалось в среднем, вот и все.


“Я просто сказал, что не следил за этим”, - ответил Гил. “Когда-то я играл”.


Наступила тишина, значение которой Гил понял сразу: Бобби ждал, когда Гил заберется на лестницу.


“На самом деле, призван после окончания средней школы”, - сказал Гил.


“Какая организация?”


“Падре”, - сказал Джил, потому что они были далеко.


“Да? Были ли они тогда поблизости?”


Тогда? Что это должно было значить? Он был всего на три года старше Бобби, а выглядел моложе, если уж на то пошло, не так ли? Гил молчал до тех пор, пока не смог больше этого выносить. “Выпил чашечку кофе, как говорится”.


Бобби кивнул, как будто слышал это много раз.


“Поранил руку”.


“Ты сделал подачу?”


“Немного”.


Бобби снова зевнул. “Вэл говорит, что ты отлично поработал на газоне. Уже разобрался с Уолдом?”


“Какие вещи?”


Бобби пожал плечами. “Я не знаю. Зарплата? Обязанности?”


“Проблем не будет”, - сказал Гил.


Снова тишина. Мысли Гила вернулись к жертве, которую он принес в паровой бане отеля Palacio. Бобби включил радио.


“Прежде чем мы отправимся в Джуэл на постигровую, у тебя есть объявление для нас, Норм”.


“Правильно, Берни. JOC-Radio собирает группу из наших постоянных абонентов для новой еженедельной программы под названием Between Brewskis ”.


“Между Брюскисом?”


“Вот что здесь написано. Это даст некоторым удачливым слушателям то, о чем они всегда мечтали - шанс регулярно болтать без умолку ”.


“Совсем как мы”.


“Или даже более резкий”.


“Резкий?”


“Что-то связанное с неприятным запахом изо рта. Итак, слушайте внимательно - не могли бы следующие абоненты, пожалуйста, связаться по рабочему номеру JOC в рабочее время: Мэнни из Оллстона, Донни из Согуса, Кен из Брайтона, Вин из Бэк-Бэй и Гил, который обычно разговаривает по телефону в машине. ”


Джил подпрыгнул при звуке своего имени. Он посмотрел на Бобби уголком глаза. Бобби снова зевнул и, казалось, ничего не заметил. Как он мог это пропустить?


“Итак, что у тебя есть для нас, Джуэл?”


“Просто еще одно доминирующее выступление этой команды, Берни. Теперь у них все в порядке - подача, удары, защита. Полностью перевернул ситуацию, как будто ужасные события на Западе были своего рода тревожным звонком. Вместо этого они могли бы развалиться, списать этот сезон со счетов, и все бы поняли, но по какой-то причине они этого не сделали ”.


“Что это может быть за причина, Джуэл?”


“Я много думал об этом, Норм, и я просто не могу тебе сказать. Отчасти это, конечно, связано с Бобби Рэйберном. Я никогда не видел, чтобы нападающий оставался таким горячим так долго. Он просто подобрал эту команду после смерти Примо и понес их на своей спине ”.


“Но у него был спад весь год, Джуэл. Как он выпутался из этого?”


“Как ты выбираешься из спадов, в этом вопрос? Если бы я знал ответ на этот вопрос, Берни, я бы...”


“- владеть командой, верно?”


“Я собирался сказать, что основал бы свою собственную религию”.


Бобби рассмеялся. Гил посмотрел на него. Он наклонился вперед с выражением восторга на лице. Охотник за славой, понял Джил. Рэйберн был гонцом за славой: после стольких лет, когда его хвалили, он все еще не мог насытиться. Проблема была в том, что на этот раз слава принадлежала не Бобби - она принадлежала ему. Джил чуть не выпалил все это прямо тогда.


“Давайте перейдем к телефонам. Вот...”


Бобби выключил его. Он улыбался про себя, как будто думал о чем-то приятном, может быть, о тех двух дублях.


Небрежно, как человек, поддерживающий беседу, Джил сказал: “Как тебе удалось выбраться из кризиса, Бобби?”


“Кто, черт возьми, знает?”


Я верю. “Должно быть какое-то объяснение”.


“О, у меня есть объяснение, все в порядке, но оно не имеет особого смысла”.


“Попробуй меня”.


“Меня перестало это волновать”.


“Я этого не понимаю”.


“Я сказал, что это не имеет смысла”.


“Тебя перестало это волновать?”


“Об игре, о том, как мы справились, как я справился, обо всем. Особенно то, как я это сделал ”.


“Ты думаешь, вот как ты выбрался из этого - тебя перестало это волновать?”


“Пока не появится лучшее объяснение”.


“Тебе стало все равно”.


“Правильно”.


“Но как ты мог так поступить? У тебя есть шанс попасть в Зал славы ”.


Бобби расхохотался, как будто Гил удивил его остроумным замечанием. “Давайте просто скажем, что я нашел религию”. Он хихикнул еще несколько раз, затем резко остановился. “Я думал, ты не следишь за игрой”.


“Все знают о Зале славы”, - сказал Гил.


Бобби выглядел так, как будто собирался сказать что-то еще, но в этот момент “Порше” пронесся мимо в ночи, двигаясь в другую сторону, и он спросил: "Что Уолд здесь делает?"


“Управляю делами”, - сказал Джил.


“Прошу прощения?”


“Это то, что, по его словам, он делал - управлял делами”.


Остаток пути они ехали молча, Бобби пару раз взглянул на него.


Бобби отнес Шона в дом. Вэл встретила их у двери.


“Это была быстрая игра”, - сказала она, забирая мальчика и начиная подниматься по лестнице.


“Одну секунду”, - сказал Бобби. “Что Уолд здесь делал? Он должен быть в Нью-Йорке ”.


“Чаз? Что заставляет тебя думать, что он был здесь?”


“Я видел его машину”.


“Это был Филип. Он водит машину точно так же, как она ”.


“Филипп?”


“Архитектор, Бобби”. Она поднялась по лестнице.


Когда она скрылась из виду, Гил сказал: “Машина на выбор, для определенного типа парней”.


Бобби повернулся к нему, затем рассмеялся. Он снова был остроумен. “Как насчет стаканчика на ночь?” Сказал Бобби. “И не говори "молоко". Я пью пиво ”.


“Пиво будет в самый раз”, - сказал Джил. “Но чего бы я действительно хотел, так это текилы. Золото Куэрво, если оно у тебя есть ”.


Они сидели у бассейна: Бобби и Джил, с шестью упаковками Heineken и бутылкой Cuervo Gold. Мягкая, звездная, тихая: прекрасная ночь.


“Ты женат, Керли, или что-нибудь в этом роде?” - Спросил Бобби, откупоривая вторую кружку пива.


“Ничего подобного”, - ответил Гил, думая о Ричи. Увидимся, Ричи. У него снова возникло ощущение кактуса внутри, но он все равно снова наполнил свой стакан.


Бобби растянулся на шезлонге, вздохнул, чувствуя себя хорошо.


“У нас тут отличное местечко, Бобби”, - сказал Гил.


“Неплохо”.


Гил поднес свой стакан ко рту, обнаружил, что он пуст, сделал глоток из бутылки.


“Ты счастливый человек”, - сказал он.


“Повезло?”


“Конечно”.


“Я довольно усердно работал, Керли”.


“Принимаешь давление? Трахаешься с мухами? Лежишь в джакузи?” Полегче, парень, подумал Джил.


Но Бобби снова рассмеялся. “У тебя есть чувство юмора, Керли”. Он открыл еще одно пиво, выпил, закрыл глаза. Джил наблюдал за ним и пил из бутылки, чувствуя, как внутри него растет кактус, наблюдающий. На мгновение он подумал, что Бобби уснул. Затем, не открывая глаз, Бобби заговорил: “Каким подающим ты был, Керли?”


“Выбирай первым, каждый чертов раз”.


Глаза Бобби открылись. “Я пропустил это”.


“Я был хорош”, - сказал Гил.


Бобби кивнул.


“Чертовски хорош”.


“Я уверен, что ты был”.


“Я все еще им являюсь. Моя рука сильнее, чем когда-либо, теперь, когда вся боль прошла ”.


“Да?” сказал Бобби и снова закрыл глаза.


Джил сделал еще один глоток из бутылки. Он вспомнил, как сильно он бросил Бусико в лесу, слишком сильно даже для того, чтобы Бусико смог поймать. И у него была замечательная идея, такого рода идея, которой у него никогда раньше не было, такая идея, которая сопровождала это отложенное вхождение в его жизнь. Просто, дерзко: он показал бы Бобби Рэйберну, просто покажи ему. Это было идеально.


“Скажу тебе кое-что”, - сказал Джил.


“Что это, Керли?” - спросил я.


Он сделал еще глоток. “Открой глаза”.


Бобби открыл глаза.


Гил смотрел прямо в них. “Я не думаю, что ты сможешь меня ударить”, - сказал он.


Гил почувствовал трепет, когда сказал это. Это напомнило ему о легендах, которые он узнал, о песнях, которые он слышал, о фильмах Стива Маккуина. Это было своего рода простое, смелое заявление, которое сделало Америку великой.


Но Бобби этого не понял, потому что он сказал: “Почему я должен хотеть ударить тебя? Ты спас жизнь моему ребенку ”.


Его тупость сводила Джила с ума, но он держал это в себе. “Я имел в виду, что попал в мою подачу”.


Бобби громко рассмеялся; Джил понял, что он, должно быть, снова был остроумен. Бобби быстро подавил смех, прикрыв рот рукой, как девчонка.


Собственная рука Гила скользила вниз по его ноге. Он остановил это. “Что такого смешного?” он сказал.


“Ничего. Извините. Я привык к парням, бросающим мне вызов, в барах и прочем, но никто никогда не бросал мне вызов, чтобы я поцапался с ними ”.


“Это то, что я делаю”, - сказал Гил.


Бобби пожал плечами. “Ладно, если ты действительно захочешь, когда-нибудь”.


Джил поднялся. “Не когда-нибудь. Сейчас.”


“Сейчас?”


“Почему бы и нет?”


“Во-первых, сейчас ночь”.


“Так что включи потоковое вещание”.


“И я даже не знаю, какое оборудование у меня здесь есть”.


“Мне кажется, ты ищешь оправдания”, - сказал Гил.


Бобби осушил свою бутылку, выбросил ее. Он тоже поднялся. “Звучит для меня так, как будто ты называешь меня цыпленком”.


Они уставились друг на друга. Да, подумал Гил: я нашел человека внутри, достучался до него, и он такой же, как любой другой парень.


“Взбивай тесто”, - сказал Джил.


Он пошел в квартиру над гаражом, чтобы взять старую перчатку Бобби, которую тот положил под кровать. Когда он вернулся, за домом горели прожекторы, а Бобби стоял на лужайке под террасой с битой в одной руке и ведерком с мячами в другой. Они были у подножия склона; оттуда лужайка тянулась до самого пляжа.


Бобби вручил ему ведро и указал на пляж. “Отойди на шестьдесят футов”, - сказал он. “Если кто-нибудь пройдет мимо меня, они просто покатятся в гору”.


Джил отошел на шестьдесят футов, думая: "если кто-нибудь пройдет мимо тебя". Он повернулся, взял мяч из корзины, ударил носком воображаемой резины. Бобби занял свою позицию над воображаемой тарелкой. Были наводнения, но это не было похоже на игру при свете звезд высшей лиги. Лужайка была темной и затененной. Преимущество, подумал Гил, которое компенсировало бы его ржавость.


“Все готово?” Сказал Гил.


“У тебя мяч, отбивающий”.


Гил покрутил мяч в руке, перехватил его, перешел в свою атаку. Гладкий и прочный, все в самый раз, так, как учил его отец. Если бы только Бусико ловил. Поворот бедра, высокий удар ногой, прогиб спины, шаг, выпад - и он ударил этим четырехслойником именно туда, куда хотел, высоко и туго.


Сначала, из-за того, как Бобби просто стоял там, Джил подумал, что он собирается пропустить это мимо ушей. Затем, в последний момент, после последнего мгновения, Бобби замахнулся. Так быстро. Затем раздался треск, как будто раскалывался ствол дуба, затем шипящий звук, затем долгая тишина. И, наконец, отдаленный плеск в море. Гил так и не увидел мяч.


Он посмотрел на Бобби. Бобби стоял в своей позе над воображаемой тарелкой, молчаливый, выжидающий, со взведенной битой. Гил подобрал еще один мяч. Он вспомнил некоторые из великолепных подач, которые он бросал, быстрые мячи над внешним углом, кривые, которые заставляли отбивающих выпрыгивать, прежде чем нырнуть за тарелку, того замечательного наклера, которым он накормил Пиза во время игры на линии. И со всем этим, чтобы поддержать его, он перешел к своему завершению, теперь более плавному и сильному, если уж на то пошло, и бросил еще один быстрый мяч, сверкающий быстрый мяч, несомненно, самый сильный, который он когда-либо бросал, на этот раз низко и снаружи, но слишком низко и слишком снаружи, чтобы быть страйком. И снова, несмотря на то, что он видел то, что он только что видел, Гил был уверен, что Бобби пропустит это мимо ушей, возможно, даже не видел этого. И снова, когда было слишком поздно, Бобби замахнулся. И снова этот ужасающий треск, это шипение, затем долгое молчание, на этот раз еще более долгое, и всплеск, еще более слабый.


Он посмотрел на тесто. Отбивающий был в своей стойке, бита взведена, абсолютно неподвижен. Гил сунул руку в ведро, попробовал свой изгиб, потянул за абажур, отломал самый крутой изгиб, который он когда-либо создавал, запустив его прямо в голову Бобби. Трещина. Шипение. Тишина. Всплеск.


Бобби, вернувшись в свою стойку, заговорил. “На нем было небольшое покачивание”, - сказал он.


Замечание привело Гила в ярость. Он нырнул в ведро, вошел в свое движение - большой сильный парень, ставший еще сильнее благодаря своей ярости и Золотому кубку Куэрво, - и со всей силы бросил мяч прямо в голову Бобби. Бобби немного откинулся назад, каким-то образом одновременно раскачиваясь. Треск и шипение, которое раздалось гораздо ближе, в дюйме или двух от уха Джила; Джил почувствовал, как его ухо покраснело просто от звука.


Бобби вернулся в свою стойку перед всплеском, ничего не выражающий.


Гил, тяжело дыша, хотя он сделал всего четыре подачи, заглянул в корзину. “Мячей не осталось”, - сказал он.


Бобби опустил биту и вышел вперед. “Это было своего рода весело”, - сказал он, протягивая руку.


Гил проигнорировал это. “Возьми еще”.


“Их больше нет. Без обид, а, Керли? Я профессионал. Это было бы похоже на то, как если бы у нас были гонки на газонокосилках или что-то в этом роде, у меня не было бы ни единого шанса ”. Он положил руку на плечо Джила.


Джил высвободился из объятий. “Ты хочешь сказать, что у меня нет шансов?”


“Давай, Керли. Все кончено. Пожмите друг другу руки”.


Гил пожал, но руку не разжал. Хромает, как три поколения хромых: его отец, он, Ричи; против отца Рэйберна, Рэйберна, Шона.


“Каким был твой отец?” Гил только что выпалил это.


“Мой старик?” - удивленно переспросил Бобби. “Он школьный консультант в Сан-Хосе”.


“В этом нет никакого смысла”.


“Ничто не имеет особого смысла в этот час, Керли. Давай немного поспим”.


“Я не устал”.


Бобби рассмеялся. “Ты говоришь совсем как Шон”.


“Я совсем не такой, как Шон. Я как Ричи ”.


“Кто такой Ричи?”


“Никто”.


“Давай, Керли. Уже поздно, а завтра дневная игра ”. Бобби обнял его одной рукой. Они поднялись по склону к террасе. “Хотя это довольно забавно”, - сказал Бобби. “Прислушиваюсь к всплеску. Ланц получит от этого удовольствие ”.


Гил не чувствовал ничего, кроме метателя на своей ноге.


29


Все Стерны плохо спали, а Джуэл была хуже всех. Она ушла с бейсбольного поля в половине двенадцатого, к полуночи была дома, в постели, а потом просто лежала там с широко открытыми глазами. Она подумала о Бобби, и Шоне, и Вэл, и снова о Бобби. Она встала, выпила стакан воды и две таблетки Тайленола, на случай, если давление за глазами перерастет в головную боль, и, пока она этим занималась, проглотила витамин Е, на случай, если какая-то клетка в одной из ее грудей планировала мутировать позже этой ночью. Затем она вернулась в постель, перевернулась на другой бок, закрыла глаза и продолжала бодрствовать.


Мистер Керли Онис. Название, конечно, что-то напоминает, но такое далекое. В своей работе она встретила много людей, услышала много имен. У Джуэл была хорошая память. Она искала его сейчас. Представитель СМИ в Чикаго? Главный садовник в Окленде? Тот адвокат, который работал с профсоюзом судей? У всех были имена с Cs и Os в них, но ни у одного не было Curly Onis. Возможно, название вообще ни о чем не говорит, возможно, это был случай дежавю. Она обнаружила, что ее глаза открыты, закрыла их, перевернулась.


Или, может быть, он был игроком в бейсбол где-нибудь, в низшей лиге. Было много замечательных имен бейсболистов - разве кто-нибудь не написал песню, состоящую только из них? Конечно: “Ван Лингл Мунго”, автор Дэйв Фришберг. Иногда, когда она не могла уснуть, она открывала бейсбольную энциклопедию, которая лежала на полу у ее кровати, и листала ее, просто читая названия.


Иногда, когда она не могла уснуть.


Джуэл включила свет, схватила энциклопедию, пролистала страницы. И вот он, на странице 1226, прямо над Эдвардом Джозефом Онслоу, пожизненный Б.А. 232: Мануэль Домингес “Керли” Онис. Один игрок высшей лиги с битой, сингл, за "Бруклин Доджерс" 1935 года выпуска. Отбил 1.000. Джуэл сразу подумала о Джоне Пасиореке, ее любимом примере такого рода вещей, и вспомнила шутку, которую они с Берни проделали с европейскими фильмами. Дело Керли Ониса было еще чище.


Но, подумав об этом, она не знала, что думать дальше. Она выключила свет, легла, проверила свои системы. Они все гудели с утренней скоростью. Она встала, вернулась в ванную, выпила еще стакан воды, проглотила еще витамин Е. У Джуэл в ванной был телефон, оставшийся от давнего решения немного пожить. Она некоторое время смотрела на него. Затем она подняла трубку и набрала домашний номер Бобби Рэйберна.


Один звонок и микросекунда следующего. Затем Бобби сказал: “Алло?”


Его голос был хриплым и сонным, и очень близко. Звук что-то сделал с ней.


“Это я”, - сказала она.


“О”. Пауза. “Уже немного поздно”. На заднем плане Джуэл услышала, как Вэл - она надеялась, что это Вэл - спросила: “Кто это?” Она надеялась, что это был Вэл? Боже милостивый.


“Я знаю время”, - сказала Джуэл, - “так что, очевидно, это важно. Я только что посмотрел Керли Ониса в бейсбольной энциклопедии. ”


“Он там?”


“На странице двенадцать двадцать шесть”.


“Господи, он действительно испортился”.


“Что?”


“Он сказал мне, что не прочь выпить чашечку кофе, но я ему не поверил. Многие парни так говорят ”.


На заднем плане Вэл спросила: “Что происходит?”


“Я не понимаю тебя, Бобби”, - сказала Джуэл.


“Выпиваю чашечку кофе. Это означает недолгое участие в шоу ”.


“Я знаю, что значит выпить чашечку кофе, Бобби. Я освещал эту дурацкую игру еще до того, как ты надел свой самый первый спортивный ремень. И не забудь надеть его ”. Последняя фраза вырвалась сама собой; она ничего не могла с собой поделать. Подумай об этом, скажи это - нравится, смотри на мяч, бей по мячу - она была прирожденной, умела держать язык за зубами.


Бобби рассмеялся. На заднем плане, но теперь громче и настойчивее, Вэл спросила: “Кто это? Кто звонит в такой час?” И еще что-то, но приглушенное, когда он зажал трубку в руке.


Затем он сказал: “Какой у него был альбом? С Падре, верно?”


“Падре?” - спросил я. - сказала Джуэл. “Керли Онис играл за "Доджерс" в 1935 году. ”Бруклин Доджерс", Бобби."


“Значит, это его сын?” - спросил Бобби. “Я этого не понимаю”.


“Я не думаю...” - начала Джуэл, а затем раздался мягкий, но вызывающий стресс пульс ее ожидания звонка. “Подожди”. Она нажала на вспышку. “Что это?”


“Фред”.


“Что?”


“Я на работе”.


“И что?”


“Ты не поверишь, что это между Брюски. Угадай, сколько звонков мы получили на данный момент ”.


“Мне насрать. Был ли одним из них Жиль Ренар?”


“Триста семнадцатый”, - сказал Фред, все равно сообщая ей информацию. “И одним из них был Гил. Он не оставил фамилии ”.


“Что он сказал?”


“Я могу сыграть это. Держись”. Джуэл держалась. Она услышала пронзительное жужжание, затем: “Это Джил. Скажи им спасибо, но меня это перестало волновать ”. Щелчок.


“И это все?”


“Ага”.


“Когда он позвонил?”


“Примерно три четверти часа назад. Но я только что получил оговорку. Сегодня вечером здесь все подкреплено. Как я уже сказал, триста и...”


“Заткнись. Они отследили это?”


“Вот почему я звоню в такой час”, - оскорбленно ответил Фред. “Если вы дадите мне хотя бы половину шанса”.


“И что?”


“Это странная часть. Это может быть мистификацией или что-то в этом роде ”.


“Почему?”


“Потому что это пришло с телефона в доме Бобби Рэйберна”.


Джуэл нажала на вспышку. “Бобби?”


“Все еще здесь. Послушай, мы можем продолжить это в другой раз...”


“Запри свою дверь”.


“Что?”


“Вызови полицию. Не подходи близко к окну”.


“О чем ты говоришь?”


“Жиль Ренар в твоем доме”.


“Кто он?”


“Кудрявый Онис. Он убил Примо.”


“Зачем ему это делать?”


“Та ссора, которая у тебя была с Примо. Там был Жиль Ренар ”.


“Подраться?”


“Прекрати это, Бобби. Теперь ты должен быть умным. Не подходи к нему близко. Я уже в пути ”.


“Но что насчет Шона?”


“А что насчет него?”


“Он в своей спальне”.


У Джуэл не было немедленного решения для этого, и это должно было быть немедленно, потому что в следующее мгновение она услышала, как телефон упал на пол в спальне Бобби.


“Бобби?” - спросила она. “Бобби?”


Она услышала, как Вэл спросила: “Что происходит?”


И Бобби: “Иди в ванную и запри дверь”.


“Почему? Что происходит?”


“Просто сделай это”.


Затем наступила тишина, если не считать всхлипываний Вэл. Индикатор ожидания вызова снова замигал. Джуэл переключила линии.


“Я устал держать”, - сказал Фред.


“Ты вызвал полицию?” - спросил я.


“Конечно. За кого ты меня принимаешь?”


Она снова выключила его. Теперь, в доме Бобби, вообще ничего не было слышно, даже хныканья.


Бобби зашел в свой встроенный шкаф, вырвал длинную деревянную вешалку для одежды. Затем он двинулся по коридору, пригнувшись, на цыпочках, почти бегом. Он вошел в игровую комнату, освещенную светом консоли космической станции, и остановился у закрытой двери Шона. С другой стороны не доносилось ни звука. Должно быть, это потому, что Шон устал от долгого дня и крепко спал. Бобби распахнул дверь, включил свет.


Кровать была пуста.


И аккуратно сделанный.


Сердцебиение Бобби участилось в два этапа, по мере того как он усваивал эти факты. Что-то лежало на подушке. Пустая бутылка. Он поднял его. Хосе Куэрво золотой, но не совсем пустой. Внутри была свернутая записка. Бобби перевернул бутылку, попытался вытрясти ее. Это не пришло бы. Он разбил бутылку об пол, нащупал записку в разбитом стакане.


Дорогой #11:


Тебе еще многому предстоит научиться о благодарности. Ушел на рыбалку.


Поклонник


P.S. Вэл и Чаз, сидящие на дереве.


Бобби выбежал на улицу, вниз к пляжу. Взошла луна, и он мог видеть довольно хорошо. Никто не ловил рыбу. “Шон”, - позвал он. “Шон”. Ответа не последовало.


Бобби обежал вокруг дома к гаражу. Грузовик с ландшафтным дизайном исчез. Он поднялся в квартиру. Дверь была открыта. Внутри не было ничего, кроме удочки.


Он вернулся в дом, обратно в комнату Шона. Все было по-настоящему: пустая кровать, аккуратно застеленная, и осколки стекла по всему полу. На обратном пути в мастер-каюту он увидел сообщение на экране космической консоли: “Отличная работа, вице-адмирал Шон! Сохранить игру (Да /Нет)?”


Он постучал в дверь ванной.


“Бобби?”


“Откройся”.


Вэл открыла дверь, затем встала, дрожа, скрестив руки на груди. Он протянул ей записку. Она прочитала это, подняла глаза и сказала: “Чего ты ожидал, после всех тех лет, что ты крутил с кем попало?”


Прошло мгновение, прежде чем он понял, о чем она говорила. “Мне было наплевать меньше”, - сказал он.


“Очевидно”.


“Я имею в виду, о тебе и Уолде. Делай, что тебе нравится. Дело в том, что он забрал Шона ”.


“У Керли есть?” Она опустила взгляд на записку. “Но мы не могли быть более благодарны”, - сказала она. “Мы дали ему работу”.


“Это не имеет к этому никакого отношения”.


“Тогда что?”


“Я знал, что это должно было случиться”, - сказал Бобби. “Я просто знал это”.


“Что ты наделал?” - спросила она.


Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча. Она отшатнулась.


Бобби зашел в спальню и увидел телефон, лежащий на полу. Он поднял его. “Драгоценный камень”?


“Давайте сделаем это”.


“Он забрал Шона”.


“Черт возьми”.


“Я знал, что с ним должно было случиться что-то плохое”, - сказал Бобби. “Я знал с первого дня”.


“Повзрослей”, - сказала Джуэл, а затем раздался щелчок и гудок набора номера. Бобби увидел синие огни, мелькающие среди деревьев. Он поспешил на улицу.


Вешать трубку на людей направо и налево, подумала Джуэл, натягивая кое-какую одежду: орудуя телефоном, как чертовой дубинкой, в межсезонной форме. Она спустилась на лифте в подземный гараж, села в свою машину и поехала на север. Она подошла к выходу, который должен был привести ее к Бобби, и продолжила идти.


Стрелка дрогнула на девяноста, поползла выше. Джуэл села на край своего сиденья и вцепилась в руль, пытаясь не просто управлять машиной, но и не сбавлять скорость. Движение было небольшим; она осматривала каждую машину, мимо которой проезжала. Какую модель она искала? Она не знала. Она отпустила педаль, чтобы позвонить Бобби для получения информации, и получила сигнал "занято".


После этого она попробовала Клеймор. Ей потребовалось некоторое время, чтобы выбить его домашний номер у ночного дежурного на его станции. Клеймор ответил, не так быстро, как Бобби, но так же хрипло. На этот раз это ей ничего не дало.


“Джуэл Стерн”, - сказала она. “Гил Ренар на свободе. Тебе лучше отправиться на то кладбище ”.


“Откуда ты знаешь, что он направляется туда?”


“Это там, где он совершает свои похороны, не так ли?”


Он дал ей указания.


Была еще ночь, когда Джуэл въехала в маленький городок, нашла кладбище и остановила машину. Она вышла наружу, в то, что поначалу показалось ей полной тишиной. Затем она услышала ветерок в верхушках деревьев, животное, шуршащее по сухим листьям, тихий писк комара. Он укусил ее в шею.


Джуэл зашла на кладбище. Лунный свет освещал имена на надгробиях, все неэтнические, если только французы не считаются этническими. Она не была на кладбище с похорон своего отца, ужасного собрания любопытных паркеров, почти все они откликаются на этнические имена в тот или иной момент своей жизни, почти все они называют ее Джейни.


Надгробия: Пиз, Лапорт, Споффорд, Клири, Бушар. Ренар, Р. Г. Внезапный свет ослепил ее глаза.


“Это ты?” - произнес чей-то голос. Клеймор.


Они сидели за надгробием Ренара, Р. Г. Клеймор выключил свой фонарик. Ночное зрение Джуэл, то, что от него осталось, вернулось. Комар заскулил у нее в ухе. Она шлепнула по нему.


“В этом году они неплохие”, - сказал Клеймор. “Загрязнение, возможно, наконец-то добралось и до них, слава Богу”.


Джуэл взглянула на свои часы. “Он уже должен был быть здесь”.


“Может быть, он не придет”, - сказал Клеймор. “Он может быть где угодно. В наши дни люди меняются. Два года назад мы арестовали парня из Джибути. Я никогда не слышал об этом ”.


“В Джибути не играют в мяч”.


“Прошу прощения?”


“Ничего”. Она повернулась к нему. Он поправил очки повыше на носу. В другой руке, как она заметила, он держал пистолет. “Ты играл с ним в мяч”.


“Это верно”.


Она снова посмотрела на часы. “Каким игроком он был?”


“Звезда. Я же говорил тебе. Он и Бусико. Тогда они были самыми большими ребятами в городе, и они оба могли поднять тонну. А у Джила вместо руки была пушка.”


“И на какой позиции вы играли, сержант Клеймор?”


“Короткая остановка”.


“Сначала отбивающий, верно?” Она могла представить его, шустрого маленького рыжеволосого парнишку с веснушками.


“Вообще-то, девятый”, - сказал Клеймор. “Я никогда не мог сильно ударить. Астигматизм в обоих глазах. И я все равно был слишком медленным, чтобы начать ”.


“Это была Младшая лига?”


Клеймор кивнул.


“Как далеко он зашел?”


“Уйти?”


“В бейсболе”.


“Это было все, насколько мне известно. Старшая школа уже отказалась от этого за год или два до этого. Это было после того, как они закрыли завод. В годы правления Рейгана у нас снова был бейсбол на некоторое время, но теперь его больше нет ”.


“Но у вас все еще есть Младшая лига?”


“У меня не было новой формы пять лет, но, да, у нас все еще есть Малая лига”.


Они замолчали. Джуэл прихлопнула еще нескольких комаров, посмотрела на часы. “Что-то не так”.


“Это большой мир”, - сказал Клеймор.


Он начинал ей не нравиться. Если бы он снова упомянул Джибути, существовала опасность, что она позволила бы это показать.


Он прочистил горло. “Скажи мне, ” начал он, “ как получилось, что ты, ну, ты знаешь, женщина, так заинтересовалась низкопробным...”


Джуэл подняла руку. “Где находится поле?”


“Поле?”


“Поле Малой лиги”.


“Влюбленный”.


“Это там, где они всегда играли?”


“Всегда?”


“Ты. Джил. Бусико. Это там, где ты играл?”


“Да”, - сказал он. “Не нужно кричать на меня”.


Она уже была на ногах. “Поехали”.


“Я не...”


Она схватила его за воротник и потянула вверх.


“Что ты делаешь?” Сказал Шон.


“Копаю червей”, - ответил Гил, стоя по колено в яме, которую он вырыл под "хоум плейт". “Нужны черви для рыбалки”.


“Уже нашли что-нибудь?” - спросил мальчик, опускаясь на колени у дыры и заглядывая внутрь.


“Нет”. Гил мог бы сделать это прямо тогда, поднять лопату и просто проделать это, но яма была недостаточно глубокой, и он не хотел задерживаться после того, как все было закончено. То, что это было логично и правильно, не означало, что это будет легко. Он перебрал логику: как он многим пожертвовал - своей карьерой, Ричи, Примо, - что мир безумно накренился и баланс должен был быть восстановлен. Плюс, Бобби нужно было преподать урок командной игры. И что стало с прыжком на его фастболе? Все предельно ясно. Но это не облегчило задачу.


“Меня кусают комары”, - сказал Шон.


Джил нажал на мягкий слой, начал быстро подбрасывать лопатки. “Шлепни их”, - сказал он.


Шон шлепнул его по щеке. “Посмотри на кровь, Керли”. Он протянул руку. Гил, теперь уже по пояс, посмотрел. На щеке мальчика тоже была полоска крови. Джила чуть не вырвало.


“Ты не можешь перестать перебивать?” он сказал.


Мальчик немного попятился. Еще пять лопаток, решил Джил. Раз, два, три, за-


“Когда мой папа встречает нас?”


Гил сделал паузу, посмотрел на свои часы. Грязь покрывала лицо. “Скоро”, - сказал он.


“А моя мама?”


“Она не придет. Твоя мать - шлюха”.


Мальчик начал плакать.


“О чем ты плачешь? Ты даже не знаешь, что это значит ”.


“Я верю. Как на MTV ”. Он плакал сильнее. Звук был невыносимым. Трудно было думать о нем как о потенциальной звезде высшей лиги, когда он вел себя подобным образом. “Я хочу пойти домой”.


“Скоро, скоро”. Четыре, пять. Гил перестал копать. “Вот большой, толстый”, - сказал он. “Взгляни”.


Мальчик не двигался. “Я не хочу идти на рыбалку. Я хочу пойти домой ”. Он огляделся вокруг. “Сейчас ночь”, - сказал он.


“Лучшее время для рыбалки, я же говорил тебе”, - сказал Джил и схватил его за руку.


“Что ты делаешь со мной, Керли?”


“Показываю тебе большого жирного червя”. Свободной рукой Гил крепко ухватился за черенок лопаты и начал поднимать ее.


Возле блиндажа первой базы вспыхнул свет, ослепив его. Ему пришлось бросить лопату, чтобы прикрыть глаза.


Мужчина сказал: “Отпусти мальчика, Джил”.


Гил усилил хватку. “Клеймор? Это ты?”


“Отпусти его, Джил. Я нацелен прямо на тебя ”.


Джил попытался заглянуть за пределы яркого света. Он выбрал одну тень, может быть, две. “Я когда-нибудь благодарил тебя за ту игру, которую ты сделал в short?”


“Я не понимаю, о чем ты говоришь, Джил. Отпусти его ”.


“Удачная игра, но все же”. Он поднял правую ногу, нашел точку опоры на полпути вверх по внутренней части отверстия, в пределах легкой досягаемости.


“Мы можем вспомнить позже, Джил. Отпусти его ”.


“Почему я должен хотеть предаваться воспоминаниям с тобой?” Сказал Гил. “Мы оба знаем, что ты не смог бы нести мой джок”.


“Никогда не говорил, что смогу, Джил. Я был твоим большим поклонником. Просто отпусти его ”.


Гил отпустил. Был ли Клеймор действительно фанатом? Он не знал. Возможно, были и другие. Слишком поздно.


Шон стоял неподвижно у края ямы.


“Иди сюда, сынок. Я полицейский. Я не причиню тебе вреда ”.


Шон не пошевелился.


Где-то за светом женщина сказала: “Шон”.


“Мамочка?” Он сделал шаг к свету, затем еще один. Луч переместился с Джила на мальчика. Джил выхватил метатель и метнул его в сверкающий диск.


Луч дико менял направление, пробуя разные стороны света, наконец остановился, указывая прямо на звезды. Зрачки расширились, Гил ничего не мог видеть. Он нащупал поверхность земли, начал выбираться из ямы.


Джуэл склонилась над сержантом Клеймором, увидела нож, глубоко воткнутый в его горло, и отсутствие жизни в его глазах. Она выбежала на поле, схватила Шона, развернула его и побежала в другую сторону, неся его на руках.


Она выбежала через калитку, которую Клеймор отпер в сетчатом заборе, на дорожку, серебрившуюся в лунном свете. Когда она проходила под арочным знаком Amvets, который вел к дороге, она услышала, как он приближается.


Джуэл прошла прямо мимо своей припаркованной машины. Она не доверяла себе, чтобы заполучить их обоих и начать это вовремя. Она бежала по улице, застроенной темными домами, с мальчиком на руках. Шаги приближались.


“Отпусти меня”, - сказал Шон. “Я быстрый”.


Но Джуэл не стала бы его унижать. Она вышла на перекресток, увидела главную дорогу и синий светофор, светящий в полутора кварталах от нее. Теперь она не слышала ничего, кроме собственного прерывистого дыхания, ничего не делала, только пыталась двигаться быстрее. Синий свет: ПОЛИЦИЯ. Джуэл распахнула дверь.


Ночной дежурный, дремавший за своим столом, удивленно вскинул голову.


Джуэл захлопнула дверь и задвинула засов до упора. Поднявшись, ночной человек вытер слюну с подбородка.


“Даже мама бегает лучше, чем это”, - сказал Шон. Но он не спешил, чтобы его усыпили.


30


Джил проснулся от сна в кузнице, весь в поту. Он выглянул в переднее окно автобуса, увидел башни города вдалеке и ярко-голубое небо, от которого болели глаза. Он вернулся в ванную, плеснул водой на лицо, подвел итоги.


У него была одежда, которую он носил, 217,83 доллара, старый лотерейный билет Kwikpik, который он не помнил, как купил, и метатель на его ноге. Он потерял в темноте рюкзак, полный ножей. Это не имело значения. У него все было готово.


На автобусной станции Гил купил чашку кофе и попросил продавца проверить его лотерейный билет. Продавец пропустил это через аппарат. “Выиграл бесплатный билет”, - сказал он. “Хочешь придерживаться того же номера?”


“Забудь об этом”, - сказал ему Джил и вышел.


Он шел по улицам в центре города, которые знал годами. Они казались незнакомыми. Не ново - не было никакого волнения от пребывания в новом месте - просто странно. Он передал бутсы. Табличка в окне гласила: ЗАКРЫТО ДО ДАЛЬНЕЙШЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ. ПОМЕЩЕНИЕ В АРЕНДУ. И внезапно Гил понял, в чем разница. Впервые непостоянство города предстало его глазам. Все это скоро ушло бы.


Джил зашел в бар рядом с бейсбольным полем. Старый бар, темный и мрачный. Даже сейчас, незадолго до начала игры, он был почти пуст. Джил был голоден. Он съел сэндвич со стейком и кусок яблочного пирога во фритюре. Но он ничего не пил, даже воду, которую подавали к еде. Он потерял свою жажду.


Телевизор над баром работал беззвучно. Гил смотрел основные моменты из старого мирового сериала, который он хорошо помнил. Но цвета были не те, прически нелепые: почти как сатира на игру. Пьесы потеряли свой смысл. Будут ли игры, в которые они играли сейчас, такими же через двадцать лет - такими блеклыми и размытыми по сравнению с его воспоминаниями?


На экране появилась реклама грузовика, за которой последовала реклама пива. После этого появился репортер, стоявший перед арочной вывеской "Амветс" на старом бейсбольном поле; путь под аркой теперь был перегорожен полосой желтой полицейской ленты. Затем появилась фотография Бобби Рэйберна, за которой последовал снимок Шона, разрезающего праздничный торт. После этого появились кадры, на которых тело загружают в машину скорой помощи, и Джуэл Стерн, ныряющая в патрульную машину и отъезжающая; а затем его собственная фотография - его фирменное удостоверение - с надписью “Жильбер Марсель Ренар” большими буквами внизу. Гил съел последний кусочек яблочного пирога во фритюре, оплатил счет, добавив десять долларов чаевых - самые большие в процентном отношении, которые он когда-либо давал, - и ушел.


Игра уже началась к тому времени, как Гил добрался до стадиона. На нем были солнцезащитные очки и кепка "Сокс", в руках он держал планшет, большую картонную коробку, надежно заклеенную скотчем, и шариковую ручку за ухом. У билетных касс и у каждого выхода стояли копы, а на крыше ложи прессы - снайпер. Мимо спешил мужчина с радиоприемником у уха.


“Некоторые сомнения по поводу того, сыграет ли Рейберн сегодня, Берни”.


“Он там, в центре поля, Норм. И я никогда не видел такой строгой охраны в ...”


Звук затих. Джил завернул за угол к двери без таблички и постучал.


“Кто это?” - позвал голос.


“Посылка для Сокко”, - ответил Джил.


Дверь открылась. Пожилой краснолицый мужчина в красном блейзере выглянул наружу.


“Срочно”, - сказал Джил. “Это новая нога”.


Старик потянулся к картонной коробке.


“Он должен расписаться за это”, - сказал Гил.


“Я могу подписать”.


“Ни за что. Однажды меня чуть не уволили за это ”.


“Но он же на поле”.


“Я буду ждать. Он уйдет на перерыв в конце третьего иннинга, не так ли?”


Старик прищурился. “Ты его знаешь?”


“Конечно. Он получает все свои вещи от нас ”.


“Мне показалось, что ты показался знакомым”, - сказал старик и отступил в сторону, пропуская Гила.


Старик закрыл дверь, убедился, что она заперта, затем повел Гила по коридору. Когда они подошли к двери раздевалки Сокко, Гил сказал: “Я просто подожду здесь”.


“Разве ты не хочешь посмотреть, пока ждешь?”


“Бейсбол - не моя игра”, - сказал Гил.


Старик продолжил свой путь по коридору. Гил зашел в раздевалку, закрыл дверь, положил пакет на туалетный столик рядом с бутылками минеральной воды. Он услышал отдаленный рев. Раздевалка Сокко сотрясала все вокруг него.


Время шло. Было еще несколько ревов, больше тряски, затем все стихло. Джил стоял, прислонившись к стене у двери.


Он открылся. Сокко поспешил внутрь, оторвал свою желтую голову и направился к туалетному столику. Он схватил бутылку минеральной воды и жадно выпил, запрокинув голову, с лицом, залитым потом. Он только заметил пакет, когда Гил шагнул вперед и перерезал ему горло.


Все заняло гораздо больше времени, чем представлял Джил: снятие костюма Сокко; спрятать тело под туалетным столиком так, чтобы руки или ноги не выскальзывали; надеть костюм. Оказавшись внутри костюма, он пристегнул ножны вокруг правого запястья, засунул метатель внутрь и надел огромную трехпалую руку. Затем он натянул ухмыляющуюся желтую голову и вышел, почти спотыкаясь о свои неуклюжие ноги.


Старик в блейзере шел по коридору. “В чем дело?” - спросил старик. “Он не подходит?”


“Подходит отлично”, - сказал Гил, его голос был приглушен маской.


“Где парень из доставки?”


“Ушел”, - сказал Джил, указывая мультяшной рукой в сторону выхода.


“Я просто удостоверюсь, что он заперт”, - сказал старик и продолжил.


Джил прошел до конца коридора, повернул на пандус и внезапно вышел на яркий дневной свет, стоя в проходе за боксерскими креслами, которые выходили на домашнюю площадку. Все было идеально, идеально, как в первый раз, когда он увидел это: красная грязь, зеленая трава, белые линии, крошечное облачко порошка, поднимающееся с обратной стороны холмика, куда питчер только что уронил пакет с канифолью. И игроки в форме, ослепительные, как идеальные рыцари. У Джила закружилась голова.


“Привет, это Сокко. Помаши Сокко, милая.”


Джил спустился по ступенькам в сторону блиндажа.


“Я помахал, ма. Почему Сокко не помахал в ответ?”


“Я не знаю”.


“Он работает, чтобы править”, - сказал кто-то еще.


И пивной голос с высоты трибун позвал: “Эй, Сокко, присядь на это”.


Конечно, это не было идеально, он должен был помнить об этом. Все это было фальшиво, игроки были самыми фальшивыми из всех. Гил забрался на блиндаж, как он много раз видел, делал Сокко. “Эй, Сокко, сделай рывок”.


Гил окинул взглядом лица - только один раз, он бы не стал делать этого снова - и попытался гарцевать вокруг.


“Сокко выглядит так, будто он в кармане”, - сказал кто-то. Смех передавался из ряда в ряд.


Внутри костюма было жарко. Ножны на руке Джила были скользкими от пота. На поле Замора подошел к штрафной, а Ланц вышел из блиндажа, прямо под неуклюжими ногами Гила, и вышел в круг на палубе.


Наверху, в ложе для прессы, кто-то сказал: “Тебе факс, Джуэл”. Рядом с ее блокнотом опустился лист бумаги. Это было от редактора журнала "Таймс".


В восторге от твоих приключений прошлой ночью. Ты в одиночку повысил статус всех нас, испачканных чернилами негодяев. К сожалению, это действительно выводит Рейберна из категории "Профиль журнала" и помещает его на первую полосу. Давайте попробуем еще раз с чем-нибудь другим, не так ли? Следует плата за убийство.


Джуэл скомкала его и бросила обратно через плечо. “Что это?” - спросил Норм.


“Конец моей журналистской карьеры”.


“Что?” - сказал Норм. “Как ты это называешь?”


“Черт возьми, если я знаю”, - сказала Джуэл.


Далеко внизу Замора снял перчатку с третьей базы, и Ланц двинулся к тарелке.


“Эй, Сокко, от тебя воняет в заведении”.


Гил, затаивший дыхание в желтой маске, сначала увидел, что Замора в безопасности, услышал голоса. Он понял, что должен был отпраздновать базовый хит. Размахивая трехпалыми руками в воздухе, он снова попытался попрыгать, но споткнулся о свои неуклюжие ноги и тяжело рухнул на крышу блиндажа лицом вниз, желтая голова свесилась с края. Смех поднялся вокруг него, прокатился по трибунам.


“Сукин сын зарабатывает свои деньги”, - сказал кто-то.


Бобби Рэйберн вышел из блиндажа, верх его бейсбольного шлема был в футе от глаз Гила. Гил замер, прямо там, на крыше блиндажа, его сердце колотилось о цемент. Бойл, сидевший на скамейке запасных, увидел его свисающую желтую голову и сказал: “Убирайся нахуй отсюда”.


Джил отстранился, перевернулся, сел, сделал несколько глубоких вдохов. Он смотрел на поле, на все его сияющие цвета, на игроков, таких ослепительных. Он смотрел на Бобби Рэйберна в кругу на палубе, раскачивающегося на качелях, полного грации. Гил встал и пошел - не гарцуя, но с достоинством - к краю крыши "дагаута", где располагалась домашняя площадка.


Ланц неожиданно нанес удар по первой базовой линии и опередил ее на шаг. Рейберн сбил битой свинцовый пончик, стряхнул грязь со своих шипов и шагнул к тарелке. Болельщики встали и зааплодировали. Крыша блиндажа задрожала от звука. И даже внутри, голоса его товарищей по команде кричали: “Все в порядке, Бобби”. Бобби опустил голову и зашел в штрафную отбивающего. Я сделал тебя героем, подумал Джил. Он выскользнул из мультяшных рук и спрыгнул с крыши блиндажа на поле. Даже через ноги clodhopper трава казалась особенной, как идеал травы. Это сделало все, что должно было произойти, правильным, как церемония.


В ложе для прессы Норм спросил: “Что с Сокко?”


И вице-президент чего-то там сказал: “Этот ублюдок. Если он подойдет туда и поцелует Рэйберна, он уволен. Его тысячу раз предупреждали о подобном дерьме ”.


Внизу, на поле, Сокко продолжал нападать. Он сравнял счет с судьей, находившимся примерно в двадцати футах позади него, повернулся и сделал шаг к тарелке.


Драгоценная роза. “Бобби?” - спросила она. Затем она увидела желтые руки Сокко, лежащие в траве. Она высунулась из открытого окна ложи для прессы, высунулась так далеко, как только могла. “Бобби”, - позвала она во всю мощь своих легких. “Бобби”.


Присевший за тарелкой, ни судья, ни кэтчер не видели Сокко. Бобби, углубившись в работу, тоже его не заметил. Сокко перешел на неуклюжий бег. Джуэл увидела, как что-то ярко блеснуло в его руке.


“Бобби”.


Внизу, на поле, голова Бобби повернулась. Он увидел приближающегося Сокко и начал поворачиваться к нему. Судья тоже начал поворачиваться, начал поднимать руку. Сокко, все еще бежавший вперед, отвел назад руку для броска.


Что произошло дальше, было понятно только по замедленному воспроизведению. Сокко метнул нож, который, прокрутившись на половину оборота, вонзился острием в грудь Бобби. Почти в то же мгновение Бобби выставил биту, как будто пытался нанести удар с высокой внутренней подачи. Лезвие глубоко вошло в центр цилиндра, немного ниже сладкого местечка.


Затем с крыши пресс-бокса раздался треск выстрела, и еще один - гораздо ближе. Сокко упал, и полицейские выбежали с трибун.


Джил не хотел думать о последствиях того, что он только что увидел. Он хотел лежать на этой идеальной траве, в безопасности от всего этого шума и воплей, в безопасности внутри кожи талисмана. Но слишком скоро желтая головка оторвалась, оторвалась с потным хлопающим звуком, и как только это произошло, его рот наполнился кровью. Первое, что он увидел, был Бобби Рэйберн, смотрящий на него сверху вниз.


Гил заговорил.


“Я тебя не слышу”, - сказал Бобби.


Гил прочистил горло - это отняло у него все оставшиеся силы - и попытался снова. “Ты бездельник”, - сказал он.


31


“Ну, Норм, что ты можешь сказать?”


“Насчет такого сезона, как этот, Берни? Я бы не знал, с чего начать ”.


“Почему бы не начать с сериала?”


“Невероятно. На случай, если вы были на какой-то другой планете, ребята, эта команда ...”


“- последний умер четвертого июля...”


“- только что одержал победу в Мировой серии в четырех матчах, со вчерашней...”


“...этим утром...”


“- точно, у меня под глазами появились мешки - сегодня утром классический тайм-иннинг с четырьмя до трех на побережье”.


“И Бобби Рейберн...”


“-двойной дубль в восьмом раунде приводит к ничьей, сольный хоум-ран в десятом приносит долгожданное чемпионство домой. И тот бросок, который он совершил в конце десятого, ограбление на шоссе ...”


“Вау, Норм. То, о чем я пытался рассказать, было ошеломляющим заявлением Рэйберна в раздевалке победителей ”.


“Насчет выхода на пенсию? Ты веришь в это?”


“Он казался довольно серьезным”.


“После такого сезона? Я из Миссури ”.


“Мы, конечно, пытаемся получить от него какие-нибудь комментарии. Говорят, что он сейчас в разъездах и недоступен ”.


“Но я уверен, что у нашей собственной Джуэл Стерн будет внутренняя информация”.


“Когда она вернется из своего короткого отпуска”.


“Короткий отпуск?”


“Разве Фред тебе не сказал? Она звонила вчера поздно вечером, рано утром, неважно. Но, эй, тебе не кажется, что она это заслужила?”


“Если у кого-нибудь есть. Фух. Сегодня не нужен этот эспрессо, чтобы взбодрить кровь, Берни. Телефонные линии освещены, как рождественские елки. Как насчет того, чтобы ответить на несколько звонков? Вот Сэл разговаривает по телефону в машине. Что тебя трясет, Сэл?”


Питер Абрахамс


Отбой


1


Человек - это слово. Ты не можешь перестать слышать это, когда ты внутри. “Ты с ума сошел, чувак?” “Ты издеваешься надо мной, чувак?” “Пошел ты, чувак”. “Ши, чувак”. “Простынь, чувак”. “Черт, чувак”. Это ничего не значит. Это просто зуд, который никто не может перестать чесать, больной зуб, который никто не может перестать прощупывать.


Пятнадцать лет - долгий срок для царапанья и зондирования, дольше, когда нечего делать, кроме как мыть полы и шить почтовые мешки, и все это за пятьдесят пять центов в час. Ты должен найти способы заставить время идти быстрее. Гвозди - на третьем курсе его стали называть Гвоздями, но его настоящее имя было Эдди Най -Гвозди занялись поднятием тяжестей. Это заставило время бежать быстрее, но недостаточно быстро. Что ему было нужно, так это способ заставить время исчезнуть. Это то, что привело его к чтению. Нейлс, вероятно, не прочел ни одной книги в своей жизни, за исключением заданий в средней школе, и, намного раньше, Мушкеты и дублоны, но в комнате, которую они называли библиотекой, с ее сине-белым полосатым освещением, стальными стульями и столами, привинченными к полу, зевающими надзирателями, он перерыл все, что было на полках. Он начал с Макса Брэнда. Через некоторое время он узнал, что чем лучше книга, тем ближе время сжимается к точке исчезновения. Семь лет спустя он читал Толстого, все еще ища рассказ настолько совершенный, чтобы убить время намертво. Старые книги были лучше. Ничто из написанного в двадцатом веке вообще не сработало.


Стихи были лучшими, особенно длинные, с рифмами и ритмом. Однажды Эдди наткнулся на “Изморозь древнего моряка”. Он возвращался к этому снова и снова, как ребенок, который не может оторвать взгляда от окровавленного распятия на стене в бабушкином доме.


Эдди тоже читал газеты. Забавная штука с бумагами. Хотя он прочитал каждое слово, включая погоду в местах, о которых он никогда не слышал, и предметы, которые его не интересовали, такие как фондовый рынок, рецепты, обзоры танцев, он почему-то не понял этого. Все просто пролетело мимо - мегабайты, японские машины, яппи, конец холодной войны, все такое. Эдди знал, что что-то происходит, но это было далеко и бессмысленно. Как будто смотришь в бинокль не с того конца. Конечно, можно сказать, что это Эдди был далеко. Он должен был быть, чтобы убежать от времени.


Не то чтобы он не хотел уйти. Это случается с некоторыми из старожилов, но не случилось с Эдди. Дело было не в том, что у него были планы: он не мог их составить. Но он хотел уйти, все верно, так сильно, что за два или три месяца до конца он начал нервничать. Не мог есть, не мог спать, не мог усидеть на месте. В результате его память о событиях тех месяцев была не слишком ясной. В нем не хватало, например, некоторых деталей, нюансов первого контакта Эль Рохо.


В то время у Эдди была камера на первом ярусе северного крыла блока F. Камера F-31 отмеряла четыре шага от решетки до стального туалета без сиденья, полтора шага от стальных коек до стальной боковой стенки. Эдди занимал верхнюю койку, Проф спал на нижней. Проф пробыл дома недолго. Подделка. От трех с половиной до восьми, но, вероятно, гораздо меньше с условно-досрочным освобождением. У Эдди было много сокамерников - Джеральд, который раскроил череп своей жене битой Младшей лиги своего сына; Муни, который застрелил нескольких прохожих в проезжавшей мимо машине; Гродович, который провалил похищение, заехав в насиловать заложников; Рафаэль Дехесус, контрабандист и время от времени убийца нелегалов, который научил Эдди испанскому языку; ребенок, имени которого Эдди больше не помнил, который не смог перестать угонять машины и в конце концов задавил близнецов в двухместной коляске в конце скоростной погони; Джонатан К. Макбрайт, профессиональный грабитель банков, с которым, безусловно, легче всего ужиться; еще один парень, который убил свою жену, но в отличие от Джеральда отрицал это и плакал по ночам; и другие, кто сделал больше того же самого.


Они пришли, они повесили свои награды, они отсидели свой срок или были условно освобождены, были переведены, были убиты или покончили с собой. Эдди держался на расстоянии от своих сокамерников, от всех. В этом и был секрет успешной аферы. Когда они ушли, Эдди снял их украшения, выбросил их в коридор во время уборки и приветственно кивнул следующему посетителю. Он никогда не вешал украшения самостоятельно.


Проф был почти таким же строгим. Он приклеил всего две фотографии на стену над своей койкой. На одном был студийный портрет его жены Тиффани и двух их детей, все в одинаковых свитерах с оленями и улыбающиеся, как семья, которая обычно продает что-то полезное. На другой, гораздо большего размера, была фотография женщины мощного телосложения с вставленным в нее дилдо с двумя зубцами и нетерпеливым выражением лица, как будто она уже опаздывала на следующую встречу. Сопоставление фотографий, похоже, не беспокоило Профа; возможно, он даже не заметил. Эдди заметил, но это его не беспокоило. За пятнадцать лет он повидал все, все, что можно было прикрепить к стене.


Что-то щелкнуло в стальных стенах блока F. Эдди услышал, как Проф сел на нижней койке. “Эй, здоровяк, что ты знаешь?” - сказал он. Зарешеченная дверь скользнула в сторону. “Мы свободны”. У профа было чувство юмора. Хотя и не так хорош, как у Рафаэля Дехесуса. Дехесус был действительно забавным. Однажды он даже выступал в "Поймай восходящую звезду", после того как вышел под залог.


Проф вышел в коридор. Эдди услышал, как она быстро заполняется беспокойными, шумными мужчинами. Они были в карантине пять дней, и все потому, что Вилли Боггс проиграл очередную апелляцию. Это привело к демонстрации сторонников Вилли снаружи, демонстрации, освещенной в местных новостях и, следовательно, замеченной внутри. Отснятый материал вселил иллюзию надежды в камеру смертников, вызвав переполох, который распространился на Макса, а затем и на F-Block. Карантин напомнил всем, какова ситуация на самом деле, и что все пасторы Вилли, юристы ACLU и борцы против смертной казни, включая главу Amnesty International, министров юстиции двух скандинавских стран и мать Терезу, не смогли снова собрать Шалтая воедино. Оставалось только обратиться к милосердию губернатора, которого за десять лет пребывания в должности он не проявил ни разу.


Эдди слез с койки. Он достал из запирающегося шкафчика аккумуляторный "Ремингтон" и на ощупь побрил лицо. Зеркала были конфискованы много лет назад, после того, как осколок порезал третий ярус. Крупные капли крови упали на пол возле F-31, как будто с крыши после того, как прошел красный шторм. Эдди провел пальцами по макушке, почувствовал щетину. Он побрил и это, чувствуя, как бритва жужжит о его голый череп. Не неприятно.


Он вышел в шеренгу мужчин, двигавшихся к контрольно-пропускному пункту, который вел в столовую. Он вдыхал их запахи, видел детали на их не загорелой коже, детали, которые он всегда видел, не мог не видеть, хотя они больше не производили впечатления: шрамы, синяки, пятна засохшей спермы, открытые раны, татуировки. У Эдди была татуировка на внутренней стороне левого бицепса, которую он сделал самостоятельно с помощью заостренной карманной расчески и бутылочки красного пищевого красителя во время своего единственного пребывания в яме, в конце второго курса. Печатными буквами высотой примерно в полдюйма там было написано “Да?” Это была шутка, которую он больше не понимал.


Эдди прошел через сканер, но свернул в восточное крыло, прежде чем попасть в столовую, и прошел в библиотеку. “Не ешь, гвозди?” - спрашиваю. сказал командир за дверью, обыскивая его. Эдди вошел внутрь, ничего не ответив. “Нужно набираться сил”, - крикнул охранник ему вслед. “На тот момент, когда ты окажешься в реальном мире”.


Эдди сидел в своем любимом кресле, единственном в библиотеке, не привинченном к полу. Оставшееся с более ранней эпохи, это было продавленное кресло, расшитое спицами и пружинами, слишком тяжелое, чтобы его можно было использовать в качестве оружия. Он почти дочитал утреннюю газету, в середине рецензии на книгу на последней странице, которая посвящалась роману, потому что в нем содержались “элементы мелодрамы”, когда вошел Вилли Боггс, шаркая ногами, по командиру с обеих сторон, свободно держа свои руки цвета красного дерева выше локтя. У Вилли было гордое лицо и прямая осанка; он передвигался только из-за кандалов на лодыжках. Он увидел Эдди и кивнул. Эдди кивнул в ответ. Вилли выглядел так же, как и всегда, за исключением того, что кожа вокруг его губ, возможно, была немного меловой. Он взял несколько книг с юридической полки и сел за стол. Командир расстегнул его наручники и сел рядом с ним, глаза его почти сразу остекленели. Вилли открыл книгу, нашел нужную страницу, достал блокнот и начал писать. Он был лучшим судебным исполнителем в системе. Вот почему он был все еще жив.


Эдди сложил газету и достал собранного Кольриджа. Кольридж открылся на “Древнем моряке” сам по себе; фактически, на странице 248, где была центральная проблема. Эдди уставился на строфу:


“Храни тебя Бог, старый моряк!


От извергов, которые так досаждают тебе!-


Почему ты так смотришь?”- С моим арбалетом


Я застрелил АЛЬБАТРОСА.


Никаких объяснений, если не считать текста, набранного мелким шрифтом на левом поле - “Древний моряк негостеприимно убивает благочестивую птицу доброго предзнаменования”, - и Эдди не счел это большим объяснением, даже не знал, был ли мелкий шрифт частью стихотворения или добавлен позже кем-то другим. Никаких объяснений. В одном куплете с птицей все в порядке, в следующем парень затыкает ее. Почему? Эдди прокручивал это в голове тысячу раз, но ни на йоту не приблизился к ответу. Это ничего не значило. Эдди знал, что, должно быть, он многого не понимает в “Древнем моряке".” Например, только недавно до него дошло, что, возможно, есть причина, по которой моряк остановил только одного из трех гостей на свадьбе, вместо того чтобы рассказать историю всем им. Может быть, гость на свадьбе говорил не “Зачем ты меня останавливаешь?”, а “Зачем ты меня останавливаешь?”.Итак, Эдди не был уверен, что он вообще понял первый куплет.


Только что застрелил альбатроса. Почему? Потому что он завидовал, что она может летать? Потому что он хотел страдать? Потому что он боялся быстро плыть? Или просто потому, что это было возможно сделать? Ни один из этих ответов не казался правильным. Ему пришло в голову, что стрельба была мелодраматичной. Возможно, вся эта чертова история была мелодраматичной. Рецензент тоже раскритиковал бы Кольриджа, если бы тот был жив в то время.


Эдди поднял глаза. Вилли Боггс и его охрана исчезли. Другой мужчина сидел за длинным столом в одиночестве. Он читал "Деловую неделю" . Эдди понял, что это был его первый близкий взгляд на самого известного заключенного штата. Эль Рохо, так они его называли. Его лицо было на обложке журнала Time на той неделе, когда его поймали. Лицо напомнило Эдди картинку, которую он видел в одной из книг, фотографию испанского короля, Карла Какого-то. У него были рыжие волосы, прозрачная кожа, длинный нос, длинный подбородок, длинные изящные пальцы с длинными ухоженными ногтями. Единственная разница заключалась в том, что, будучи одним из основателей медельинского картеля, он, вероятно, был богаче всех королей Испании вместе взятых. Может быть, он все еще был. Эль Рохо покачал головой, прочитав что-то, и перевернул страницу.


Эдди закрыл глаза. Правда, в последнее время он не спал, но до этого он спал почти пятнадцать лет подряд. Он не мог быть уставшим. Но он все равно держал глаза закрытыми. Все говорили, что ему нужно строить планы. Он попытался представить себя в будущем, снаружи. Все, что он увидел, была красная подкладка под его веками. “Ее губы были красными, ее взгляды были свободными, ее локоны были желтыми, как золото”. Призрак ЖИЗНИ-В-СМЕРТИ. Было ли важно, что она была женщиной? Женщина, на самом деле, с большой буквы W. Почему?


“Сволочь. Привет. Я с тобой разговариваю. Сволочь.”


Эдди открыл глаза. Над ним стоял заключенный, которого Эдди никогда раньше не видел. Он был большим. Проф назвал Эдди “большим парнем”, но Эдди на самом деле не был большим. Когда он пришел, в девятнадцать, ему было шесть один и он весил около ста семидесяти. За пятнадцать лет он прибавил двадцать фунтов, в основном мышцы, но он не был крупным, не по сравнению с человеком, называющим его арсвайпом. Этот мужчина, должно быть, весил фунтов триста; не стройный, но и не толстый. У него было вялое, тяжелое лицо, длинные сальные волосы, длинная сальная борода, несколько зубов и наполовину зажившая дырка на верхней губе, куда, должно быть, поместилось кольцо - украшения были запрещены. Это было похоже на пробуждение от кошмара. Эдди закрыл глаза. Это было не в первый раз.


“Привет. Сволочь.” Эдди почувствовал удар по подошве правой ноги. Сильный удар. Он открыл глаза.


“Я с тобой разговариваю. Ты в моем кресле.”


“Угадай еще раз”, - сказал Эдди, чувствуя, как он говорит, пристальный взгляд Эль Рохо.


“Что?” - сказал здоровяк. Он на мгновение задумался, открыв рот. Эдди заметил, что здоровяк все-таки носил кольцо - золотое, застрявшее в мясистом кончике его языка. Он дал Эдди еще один пинок.


“Ты новенькая”, - сказал Эдди.


Лоб здоровяка наморщился. “Я здесь новенькая. Я не новичок в этой сцене, ты, гребаный долбоеб. Я отсидел четыре гребаных года в гребаном Q, чувак. И у меня всегда было любимое гребаное кресло в гребаной библиотеке в гребаном Q. Видишь? Так что вставай. Если только ты не хочешь, чтобы я оторвал твою гребаную башку ”. И он ударил снова, на этот раз с размаху. Эдди поморщился; он ничего не мог с собой поделать.


“Ты не оставляешь мне особого выбора”, - сказал он.


“Шевелись, педик”.


Эдди поднялся. Крупный мужчина, на голову выше, взял его за плечо и подтолкнул, чтобы помочь ему продолжить путь. Эдди позволил толкнуть себя, но в то же время он развернулся и засунул руку в середину этого обвисшего лица, засунул ее прямо в мясистую влажную пасть, просунув указательный палец сквозь это дурацкое кольцо в языке. Затем руки здоровяка поднялись, но он действовал слишком медленно. Эдди обхватил пальцем кольцо в языке; теперь он дернул.


Сначала раздался звук разрыва, и кольцо высвободилось из руки Эдди. Затем у здоровяка брызнула кровь. Боль еще не совсем пронзила его, когда Эдди поймал одно из его массивных запястий обеими руками, развернулся за широкой спиной и дернул запястье вверх так высоко, как только мог. Что-то хрустнуло в большой шишке на плече; приглушенный всеми мышцами, звук был не громче, чем треск ломающейся поперечной дужки в День благодарения. Здоровяк взревел и повалился вперед на стол, недалеко от Эль Рохо. Эль Рохо вообще ушел или просто сидел там? Это была та деталь, которую Эдди позже не мог вспомнить.


Здоровяк стонал и корчился, когда ворвались командиры. Эдди сидел в своем кресле.


“Что за хуйня?” - сказал один из командиров.


“Мелодрама случается в реальной жизни”, - объяснил Эдди.


“О чем, черт возьми, ты говоришь?”


Эль Рохо заговорил. “Сеньор прикусил язык”, - сказал он. “Ты знаешь, как это … что это за английское слово? Соображаешь? Это звучит неправильно ”.


Командир открыл рот, как будто хотел что-то сказать. Затем он закрыл ее. Они забрали большого человека. Он оставил лужу крови на столе. Эль Рохо заметил, что это распространилось на один уголок Business Week и просочилось через страницы. Он с отвращением оттолкнул журнал.


“Спасибо”, - сказал Эдди.


“Не стоит об этом”. Эль Рохо осмотрел что-то в своей руке: кольцо для языка. Эдди не мог вспомнить, как он это получил. Эль Рохо сунул его в карман рубашки и посмотрел на Эдди. У него были янтарные глаза, как лужицы кленового сиропа. “Мелодрама случается в реальной жизни?” - спросил он.


Эдди пожал плечами.


Эль Рохо улыбнулся ему. У него была самая белоснежная улыбка, которую Эдди видел за пятнадцать лет, испорченная отсутствующим клыком. “Куришь?” - спросил я. сказал он, как будто они сидели в каком-нибудь тихом клубе.


“Я пытаюсь бросить”. Бросить курить было нелегко внутри, где сигареты были деньгами, а Американская ассоциация легких не имела никакого влияния.


“Когда тебя выпустят?” - спросил Эль Рохо. Его голос тоже напомнил Эдди кленовый сироп; мягкий, как у какой-нибудь старой звезды черно-белого экрана, с легким акцентом.


Эдди установил эту связь, но он сказал: “Как ты узнал, что я выхожу?”


Эль Рохо ответил вопросом. “Ты тот, кого называют Гвоздями?”


“Да”.


“Тебя все знают. Или почти всем, ” добавил он, взглянув на лужу крови. Затем он рассмеялся. В его смехе не было ничего культурного. Это больше походило на карканье вороны, чем на какой-нибудь черно-белый коктейль.


Эль Рохо вытряхнул две сигареты из пачки. “Как еще один может причинить тебе боль?” - спросил он. Одним из правил Эдди для жизни внутри было ничего ни у кого не брать, и он уже был в долгу у Эль Рохо, но он взял сигарету. Что за черт. Он выходил из машины. Эль Рохо зажег спичку, предложил огонек Эдди, затем затянулся сам. Они выдохнули два облака дыма, которые в воздухе слились в одно. “Меня зовут Энджел”, - сказал Эль Рохо, произнося это по-испански.


“Так и есть?”


Эль Рохо показал свои прекрасные зубы. “Энджел Круз”, - сказал он. “Крус Рохо, ты видишь. Что-то вроде шутки.”


“Потому что ты поставляешь лекарство”.


Эль Рохо рассмеялся своим каркающим смехом. “Это часть дела”, - сказал он. “У тебя есть мозги. Мне это нравится.” Он протянул руку. Эдди взял его, почувствовав, как длинные, слегка влажные пальцы обхватили тыльную сторону его ладони. Эти пальцы напомнили ему о чем-то в “Моряке”, но он не мог вспомнить, о чем. Он глубоко затянулся сигаретой. Сигареты помогли тебе думать.


“Видишь?” - сказал Эль Рохо. “Что такое еще один?”


“Да”, - сказал Эдди, выпуская еще одно облако дыма. “Я выхожу”.


2


Ему было девятнадцать, и во многих отношениях он все еще был мальчишкой; атлетически сложенный парень с телом пловца, светлыми волосами, неповрежденной кожей. Трое пожизненников затащили его в душ. Одного из них звали Луи. Луи был лучшим игроком в бридж в заведении; он работал над своей игрой двадцать лет. До этого он изнасиловал и убил сестру из женского общества в Пенсильвании, все еще резал ее, когда прибыла полиция. Двое других были великовозрастными и слегка отсталыми братьями из Озаркса, которые сделали то, что сказал Луи. Луи не помешал бы еще один помощник. Потребовалось слишком много времени, чтобы уложить мальчика. Им пришлось сломать ему челюсть и несколько ребер. Даже тогда мальчик продолжал биться, пока его не ударили по голове чугунным краном для душа, вырванным из стены. После этого они делали то, что хотели.


5478 день: его последний. Эдди Най проснулся около шести, вспомнил, не поверил. Может быть, это был всего лишь 300-й день, а остальное ему приснилось. “Господи”, - подумал он, но, должно быть, произнес это вслух, потому что с нижней койки он услышал, как Проф сказал: “Из-за чего ты злишься?” и он знал, что это правда.


Перед завтраком Эдди порылся в своем шкафчике. Одежду, всю государственного образца, он бросил на койку. Книги, журналы и радиотелефон "Ремингтон", которые он оставил профессору.


“Не берешь бритву, чувак?” - спросил Проф, наблюдая со своей койки.


Эдди покачал головой. Он отстегнул свои часы и тоже передал их Профу. “Привет”, - сказал Проф.


“Просто возьми это”, - сказал ему Эдди. Он чувствовал, как Проф думает: "Но у меня уже есть часы; и что он вытягивает?’ Но Проф был слишком умен, чтобы что-то сказать; по крайней мере, он хотел произвести впечатление, что он умен. Фальсификаторы должны были быть умными, и, возможно, некоторые все еще были. Но Проф был современным фальсификатором - он имел дело с официальными документами, подкупая правительственных клерков за настоящие. И Эдди было все равно, что происходит в голове у Профа. Все, чего он хотел, это выйти оттуда чистым, абсолютно чистым.


Эдди порылся в шкафчике. На дне лежала его почта. Четыре буквы. Первым, почти пятнадцатилетней давности, была утешительная записка от его адвоката. Эдди забыл его имя. Он проверил фирменный бланк: Гленн Уимс, из "Смит и Уимс". Эдди попытался представить его и не смог.


Второе, от У.М. П. Брайса, отдел расследований и безопасности, было датировано несколькими месяцами позже.


Дорогой мистер Эд Най:


Как я сообщил вашему брату, все наши лучшие попытки найти человека, известного как Кеннеди К.К., на данный момент безуспешны. Не имея дополнительных средств для продолжения, мы вынуждены прекратить расследование.


Искренне,


Билл Брайс


Третье письмо пришло через два года после этого.


Дорогой мистер Най:


Мы в Red Legal Commune вычислили ваше имя из списка заключенных штата и с тех пор кое-что узнали о вашем деле. Хотя мы ничего не можем сделать, чтобы помочь вам законным путем, мы полны решимости продемонстрировать солидарность с нашими находящимися в заключении братьями и сестрами. Многие из наших сторонников заинтересованы в переписке с заключенными. Если вы заинтересованы, пожалуйста, сообщите нам об этом по указанному выше адресу.


В мире и справедливости,


Молли Шумер (помощник координатора)


Эдди написал в ответ, попросив Молли Шумер прислать свою фотографию. Она отправила ответное письмо номер четыре: конверт, содержащий фотографию всей коммуны красных юристов, на которой они позировали на лужайке перед рядовым кирпичным домом с нарисованным на двери поднятым кулаком. Молли Шумер обвела свое лицо на фотографии. Круглое лицо, может быть, немного полноватое, но смеющееся, и обрамленное золотистыми кудрями, которые блестели на солнце. На ней была рубашка цвета галстука, туго обтягивающая полные груди. Мужчина в старомодных очках обнимал ее за плечи, но все обнимали друг друга. Эдди написал в ответ, прося прислать фотографию Молли в полном одиночестве, может быть, на пляже. Ответа не было.


Эдди подержал собранную корреспонденцию над унитазом, зажег спичку. Старая бумага воспламенилась и вспыхнула мгновенно, как факел. Эдди знал, что Проф зачарованно наблюдает за происходящим, не потому, что он сжигал письма или потому, что поджоги были против правил, а просто при виде самого огня. Эдди бросил пылающий комок в стальную чашу, задаваясь вопросом, существует ли еще Красная юридическая коммуна. “У них все еще есть коммуны, дерьмо вроде этого?” - спросил он профессора.


“Что ты конкретно имеешь в виду?”


Кто-то постучал по решетке. Эдди, подойдя к туалету, обернулся и увидел охранника, которого он не знал. Он почувствовал запах дыма, услышал, как Проф неразумно принюхивается к воздуху; но командир, казалось, ничего не заметил.


“Человек хочет тебя видеть”, - сказал он Эдди. В руке у него был розовый пропуск.


“Какой мужчина?”


“Я не даю интервью”, - сказал охранник. “Двигайся”.


Эдди вышел из камеры, мимо сканера, из F, через двор, в C, мимо сканера, вверх по третьему ярусу, к C-93, последней камере. Это была одноместная камера, такого же размера, как и все остальные камеры, но с одной койкой. Эль Рохо сидел на нем, уставившись на фотографию на своей стене, или, возможно, в никуда, слушая свой кассетный проигрыватель. Эдди узнал мелодию: “Малагена”. Эль Рохо почувствовал их присутствие и обернулся.


“Друг мой”, - сказал он. “Ven aca.”


Эдди зашел внутрь.


“Пять минут”, - сказал командир и ушел.


“Садись”, - сказал Эль Рохо.


Эдди сел на кровать. Он посмотрел на картину на стене. На нем был изображен темноволосый мальчик лет девяти или десяти верхом на белой лошади. На нем был полностью черный ковбойский костюм, выглядевший как натуральная кожа, и он целился из пистолета прямо в камеру. Пистолет тоже выглядел настоящим.


“Сын мой”, - сказал Эль Рохо. Эдди почувствовал взгляд другого мужчины на своем профиле. “Мы зовем его Гаучо, хотя его настоящее имя Саймон. В честь Освободителя”.


Эдди не был уверен, о каком освободителе Эль Рохо идет речь, но все равно кивнул. Саймон Освободитель улыбался; у него были красивые белые зубы, очень похожие на отцовские.


“Прекрасный мальчик”, - сказал Эль Рохо. “И точный выстрел”.


“Не слишком ли он молод для этого?”


“Слишком молод, чтобы понять важность самообороны? Я нахожу это забавным, исходящим от человека с вашей репутацией. Эль Рохо улыбнулся, обнажив отсутствующий зуб, который отличал улыбку отца от улыбки сына. “Должно быть, ты и сам в некотором роде меткий стрелок, амиго”.


“Я никогда в жизни не стрелял из пистолета”.


Пауза. “Ты меня шокируешь”. Глаза цвета кленового сиропа Эль Рохо удерживали Эдди в своем пристальном взгляде. “Но ты неплохо справляешься с гвоздями и резинкой, не так ли?” Он рассмеялся своим вороньим смехом, продолжал смеяться долгое время, пока слеза не скатилась по его щеке. Затем он положил свою длинную руку на плечо Эдди и слегка сжал. “К делу”, - сказал Эль Рохо. “Расскажи мне о своих планах”.


“Паровая баня”, - сказал Эдди. “После этого я бы мог только догадываться”.


Он ожидал еще больше смеха, но его не было. Эль Рохо кивнул, как будто догадка подтвердилась. “Мне бы пригодился кто-то вроде тебя”.


Как, подумал Эдди, слегка сгибая плечо. Эль Рохо получил сообщение, и его рука опустилась. Я уйду, а ты будешь здесь.


Эль Рохо прочитал его мысли? “Кто может предсказать будущее?” - сказал он.


Судья, который приговорил меня, подумал Эдди, решив, что Эль Рохо все еще не знал, насколько все плохо. Почему Эдди должен быть тем, кто скажет ему?


“Подумай об этом”, - сказал Эль Рохо.


“По поводу чего?”


“Занятость. Хорошая зарплата и щедрые бонусы. Боюсь, никаких льгот”.


“Какого рода работа?”


“Стабильная работа, амиго. Вы не возражаете, если я дам вам несколько советов?”


Эдди не возражал.


“Тебя раньше никогда не запирали, не так ли?”


“Я здесь уже пятнадцать лет”.


“Я знаю это. Но это твое первое предложение ”.


Эдди кивнул.


“Значит, тебя никогда раньше не освобождали. В отличие от меня. В молодости я провел два года в Ла-Пикоте. Я сам виноват. Тогда я не смог понять систему, даже нашу примитивную систему. Два года. Теперь я вижу важный период в моем развитии. Но еще более важным был урок, который я усвоил, когда вышел на свободу ”. Он снова хотел положить руку на плечо Эдди, но передумал. “Время меняет все, амиго”, - продолжал он. “Таким образом, вы не можете просто возобновить жизнь с того места, на котором остановились. И я подозреваю, что это то, что ты хочешь сделать ”.


“Меня поймали не в паровой бане”, - сказал Эдди.


Эль Рохо оскалил зубы. “Я восхищаюсь духом”, - ответил он. “К сожалению, это ничего не значит в этом мире”.


Охранник был у двери. El Rojo rose. Они снова пожали друг другу руки, снова эти длинные влажные пальцы всколыхнули какие-то воспоминания. “Увидимся”, - сказал Эль Рохо.


Это была шутка? У Эль Рохо было одно из тех трехзначных предложений, из-за которых имя судьи произносится перед публикой. Идя по коридору с командиром позади себя, Эдди рассмеялся.


“Что тут смешного?”


“Ты”, - сказал Эдди. “Выполняю поручения одного мошенника”.


Затылок Эдди покалывало в ожидании удара. Но охранник не ударил его; он просто сказал: “Пошел ты, мудак”, и без особой силы.


Перед завтраком проф вручил Эдди картонную трубку. “Не могли бы вы отправить это по почте, когда выйдете?”


“Конечно”, - сказал Эдди, проверяя адрес: 367 Parchman Ave. #3, Бруклин, Нью-Йорк.


“Подарок для Тиффани. Вот пачка ”Кэмел", чтобы заплатить за марки ".


“Забудь об этом”.


На завтрак были жареная ветчина, пудинг из тапиоки и кофе. Эдди только что выпил кофе. Он не хотел ничего брать с собой, когда уходил, даже внутри своего тела. Помня об этом, он вернулся к F-31 и сел на унитаз. Он вытирался, когда пришел командир, тот, кого он знал. “Шевелись, гвозди. Ты можешь сколько угодно дрочить снаружи ”.


“Чем это отличается от здешнего?” Сказал Эдди, вставая.


Они спустились в душевые. Это была открытая комната рядом со спортзалом с цементным полом и кранами, расположенными вдоль стен. Командир стоял за дверью, пока Эдди снимал с себя одежду заключенного и мылся под струей воды, которая никогда не была достаточно горячей. Он подумал про себя: Да. Я могу сходить куда-нибудь в паровую баню. Я могу сделать это сегодня.


С братьями Озарк было легко. Им нравилось вместе тренироваться с тяжелыми весами, один поднимал, другой выполнял роль страховщика. Мальчик поднялся однажды утром, когда они были совсем одни на жиме лежа, брат А лежал на спине, кряхтя под перекладиной, согнутой с отягощениями, брат Б склонился над ним, чтобы помочь опустить штангу в скобу в конце сета. Они включили музыку погромче и ничего не услышали. Мальчик не думал. Он просто поднял десятифунтовую штангу и опустил ее на затылок брата Б. Брат Б упал вперед на тяжелую перекладину, которую брат А как раз поднимал во время своего последнего повторения. Прут опустился на адамово яблоко брата А. - мальчик заметил, как в его глазах появилось понимание, когда он выскользнул из его рук, - а затем упал на пол. Они нашли А и Б, лежащих лицом к лицу, живот к животу, на скамейке.


Эдди вытерся полотенцем. Командир протянул ему пакет из коричневой бумаги. Внутри Эдди нашел комплект одежды. Не совсем костюм - ярко-зеленая рубашка с короткими рукавами, бежевые брюки со шлевками для ремня, коричневый кожаный ремень, белые носки, бриджи, ветровка цвета хаки - но гражданская одежда. Эдди обнаружил, что его руки дрожат, когда он одевался. Он понял, что нервничает. Это было ощущение, которого он не испытывал уже долгое время. Из-за чего он должен был нервничать? Он выходил из машины.


“Без обуви”, - сказал командир. “Налогоплательщики не будут бросаться за обувью. Но они все равно бросают ремень ”.


Это был ремень, который, конечно, имел значение. Эдди не носил ремень пятнадцать лет. Он пристегнул его и сказал: “Теперь я могу подтянуться, когда захочу”.


“Будь моим гостем”.


Эдди зашнуровал свои старые и вонючие баскетбольные кроссовки и взял картонную трубку Профа. Затем они поднялись по лестнице, прошли через сканер и вышли из блока F. Двор был полон мужчин в джинсах. Эдди чувствовал себя немного странно в своей зеленой рубашке. Они прошли мимо футбольного матча. Последовала короткая пауза, когда Эдди проходил мимо. Он почувствовал на себе взгляды. Затем кто-то сказал: “Жми на мяч, говнюк”, кожа чмокнула плоть, и Эдди прошел через другой сканер в кабинет администратора.


Командир постучал в дверь с надписью “Директор по лечению”. Дверь открылась, но прежде чем Эдди смог войти, оттуда вышел заключенный. El Rojo. Он остановился, улыбнулся своей белой, но щербатенькой улыбкой.


“Амиго”, - сказал он. “Сегодня тот самый день, нет?”


Как будто они не разговаривали час назад. “Ага”, - сказал Эдди.


“Превосходно”. Эль Рохо прислонился к стене, не торопясь, достал сигареты, предложил одну Эдди.


“Нет, спасибо”, - сказал Эдди.


Эль Рохо положил руку с длинными пальцами на плечо Эдди. Нежно, но Эдди почувствовал силу в этих пальцах и их влажность. И он вспомнил образ, который ускользал от него:


Прогнила самая бездна: О Христос!


Что когда-либо это должно быть!


Да, скользкие твари действительно ползали с ногами


Над скользким морем.


“Выкури это позже, друг мой, на улице”, - говорил Эль Рохо. Он понизил голос. “После”.


“После чего?”


Эль Рохо понизил голос. “После того, как ты потрахаешься со мной”. Последовал взрыв вороньего смеха, который быстро оборвался.


“Переспать с тобой?” - спросил Эдди, глядя в глаза цвета кленового сиропа, осознавая сложность в их глубине, недоступную его пониманию.


“Я буду счастлив, просто думая об этом”, - ответил Эль Рохо.


Эдди пожал плечами, взял сигарету и положил ее в карман своей зеленой рубашки. Эль Рохо убрал руку с плеча Эдди, протянул ее для пожатия.


“Прощай”.


“Пока”. Это было правдой, учитывая приговор Эль Рохо и тот факт, что Эдди не собирался возвращаться.


Эдди зашел внутрь. Он почувствовал сосновый запах и подумал о Рождестве. Директор по лечению, сидевший за своим столом за табличкой с надписью “Флойд К. Мессер, доктор медицины, Ph.D.”, обладал подходящим типом телосложения для роли Санты. У него были толстые щеки, покрасневшие от солнца - на стенах висели фотографии, на которых он позировал рядом с пойманной на крючок рыбой. У него были вьющиеся седеющие волосы и аккуратная седая борода, которая, отросши, могла бы выглядеть в самый раз. Все, что ему было нужно, это научиться заставлять свои глаза мерцать.


Доктор Мессер пристально смотрел на экран компьютера, его толстые белые пальцы застыли над клавиатурой. “Присядь на скамью, сынок”, - сказал он, не поднимая глаз.


Эдди сел по другую сторону стола. Сосновый запах был сильнее. “Какого рода программу лечения вы ему назначаете?” Сказал Эдди.


Доктор Мессер поднял глаза. “О ком бы ты говорил, сынок?”


“Эль Рохо, или как там, черт возьми, его зовут”.


Доктор Мессер одарил его долгим взглядом. “Это какое-то ваше дело?” доктор Мессер подождал ответа. Когда ничего не последовало, его толстые пальцы опустились на клавиши. “Най”, - пробормотал он, медленно постукивая. “Эдвард Николас”. Наступила пауза. Затем он надел очки и наклонился поближе к аппарату. С того места, где он сидел, Эдди не мог видеть экран; он наблюдал за крошечными зелеными буквами, отражающимися в очках доктора.


“Вы долго протянули”, - сказал доктор Мессер, все еще бормоча, но теперь немного громче, так что Эдди не был уверен, разговаривает ли он все еще сам с собой. “Сравнительно”, - добавил доктор. Он выглядел озадаченным. На какой-то безумный момент Эдди подумал, что что-то случилось, что они не собирались его отпускать. Поры в его подмышках открылись; капли пота скатились по ребрам под новую зеленую рубашку. Доктор Мессер постучал по клавишам. “Ты должен был отключиться меньше, чем ...” Крошечные слова прокрутились по его линзам. Доктор Мессер искал их значение в тишине. Эдди понял, что все было в порядке. Просто доктор Мессер не знал, кто он такой, не помнил.


Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз был в этом офисе? Эдди не был уверен, но он отчетливо помнил тот случай. Это было в период энтузиазма доктора Мессера по привлечению добровольцев из числа заключенных для тестирования на наркотики компании. Эдди согласился принимать по одной маленькой красной таблетке в день в течение шести недель. Вначале кто-то из фармацевтической компании дал ему местную анестезию и взял один грамм мышцы с внутренней стороны предплечья. В конце потребовался еще один грамм, для сравнения. К тому времени доктор Мессер был обучен процедуре. Он сам принял таблетку, но что-то пошло не так с анестетиком, хотя доктор Мессер не поверил Эдди насчет этого, а затем, когда большой инструмент с квадратным концом глубоко вонзился в его плоть, для Эдди было слишком поздно что-либо предпринимать, не усугубляя ситуацию. Рука была бесполезна в течение нескольких месяцев. Фармацевтическая компания заплатила Эдди девяносто долларов - сорок за каждую процедуру и десять за прием таблеток. Он потратил его в столовой, в основном на пепси, картофельные чипсы ripple и сигареты.


Доктор Мессер сказал: “А”. Он кивнул сам себе, снял очки и повернулся к Эдди. По столу разнесся запах рождественской елки. “Ну, сынок. Есть какие-нибудь планы? Тридцать четыре - это еще не старость, по крайней мере в наши дни.”


Эдди сказал: “Каковы были результаты эксперимента?”


Доктор Мессер моргнул. “Эксперимент?” Его лоб наморщился так, как у Санты никогда бы не получилось. “Я спросил тебя о твоих планах”.


“Планы?” - спросил Эдди.


“Например, то, что вы собираетесь делать завтра, на следующей неделе, в следующем году”, - нетерпеливо объяснил доктор Мессер.


“Паровая баня”, - сказал Эдди.


Складки на лбу углубились. “Ты хочешь поработать в паровой бане?”


Эдди молчал.


Доктор Мессер глубоко вздохнул и сказал: “Чем вы занимались раньше?”


“До того, как?”


“До того, как здесь”. Вернулся нетерпеливый тон, неподвластный технике глубокого дыхания.


Эдди обдумал свой ответ. Что он натворил? Там, конечно, было купание. И Джек, Галеон Бич, Мэнди, упаковщики, весь этот пиздец. “Немного”, - сказал Эдди. Имена, их слоги, странные и знакомые, как возвращение в дом, в котором ты родился, остались в его памяти. “Но, как говорит мой друг, - добавил он, - ты не можешь рассчитывать продолжить с того места, на котором остановился”.


“Твой друг звучит мудро”.


“Для убийцы с топором”, - сказал Эдди, немного приукрашивая правду.


Доктор Мессер, давно привыкший беседовать с теми, кто не так умен, как он сам, сделал еще один глубокий вдох. “Суть в том, что за этими стенами дорого. Здесь мы даем вам ваши три квадрата на каждого и место для сна. Там, снаружи, ты должен это заслужить. Тебе понадобится работа. Если только вы не стоите в очереди на солидное наследство или что-то в этом роде ”. Доктор Мессер приподнял уголки рта, чтобы показать, что он шутит. Эдди ничего не сказал. Губы доктора Мессера опустились. Он постучал очками по экрану. “Здесь сказано, что ты "неадекватная личность’. Знаешь, что это значит?”


“По-моему, звучит как полная чушь”.


Толстые пальцы доктора Мессера слегка сжали оправу его очков. “Это только доказывает суть, сынок”. Он снова постучал по экрану, теперь сильнее. Возможно, это был символический способ вразумить Эдди. Или просто ударить его. “Без пяти пятнадцать, но все знают, что ты выходишь через три с половиной-четыре. Любая недоделанная адекватная личность была бы. Любая недоделанная адекватная личность не проебала бы свое условно-досрочное освобождение. Но ты отыграл все до копейки, как самый тупой мошенник в этом заведении ”.


Все сразу, подумал Эдди: Почему я должен это еще слушать? Я ухожу. Он посмотрел в немигающие глаза и сказал: “По твоему мнению”.


“По моему мнению?” Голос доктора Мессера повысился, но ненамного, на несколько децибел. Дверь открылась, и командир просунул голову внутрь.


“Все в порядке, доктор Мессер?” Он еще не ушел.


“Лучше и быть не может”.


Дверь закрылась. “Скажу вам кое-что”, - сказал доктор Мессер, начиная улыбаться. “Я провел в исправительных учреждениях двадцать три года. Это самая дерьмовая работа в мире. Зарплата дерьмовая, льготы дерьмовые, часы дерьмовые. Но самое дерьмовое в том, что тебе приходится иметь дело с такими, как ты. Один взгляд, и я знаю всю твою историю, прошлое, настоящее и будущее. И знаешь что, сынок? Подводим итоги, так сказать? Я еще увижу тебя снова. Скоро.” Теперь он широко улыбался, но все меньше и меньше походил на Санту. Он бросил Эдди коричневый конверт. Эдди поймал это и начал подниматься.


“Пересчитай это”, - сказал доктор Мессер. “Просто чтобы не было недоразумений”.


Эдди вскрыл конверт и пересчитал свои деньги за проезд. Триста тридцать восемь долларов и двадцать пять центов. Это был не подарок. Это все, что он заработал, за вычетом того, что потратил в столовой.


“Распишитесь здесь”.


Эдди написал “Эдвард Н. Най” на бланке, который Мессер подвинул к нему через стол. Затем он сунул деньги в карман своих новых штанов и вышел. Не было никаких прощаний.


Командир повел его по коридору и вниз по сырой лестнице. Они вошли в темное пространство. Единственный свет исходил от пыльной потолочной лампочки. Он сиял на белом универсале с правительственными номерами. “Садитесь”, - сказал командир.


Эдди шагнул вперед, мгновение повозился с дверцей - у нее была незнакомая утопленная ручка - и забрался на заднее сиденье. Откуда-то спереди донесся голос: “Хокай?”


“Что "Хорошо”?" - спросил Эдди.


Водитель повернулся к нему и пожал плечами. Это был темнокожий мужчина с тонкими усиками и в бейсболке "Тампа-Бэй". Была ли у "Тампа-Бэй" команда? “Никаких хабло инглз”, сказал водитель.


Он завел двигатель. Большая дверь открылась перед ними, обнажив прямоугольник ослепительного света. Они въехали в него.


На улицу, вдоль пары сотен футов тротуара, который вел к ограждению по периметру, где охранники проверили под капотом, под сиденьями, под шасси и махнули им, чтобы пропускали. Охранники, их дробовики, забор, ворота - все расплылось в глазах Эдди. Свет был таким ярким, что причинял боль его глазам, заставляя их неудержимо слезиться. Смотрел ли на него один из охранников? Не думай, что я плачу, ублюдок, подумал Эдди. Ничего подобного - просто этот свет.


На улицу, мимо женщины в черном, держащей табличку с надписью “Освободите Вилли Боггса”, и на шоссе с другими машинами, шоссе, вдоль которого выстроились другие знаки, знаки, которые Эдди пытался прочитать сквозь ослепление: Мотель 6, Глушители 4U, Использованные шины Lanny's, Bud Lite, Pink Lady Lounge, Все креветки, которые вы можете съесть за 6,95 долларов, ХХХ видео, Счастливый час. Водитель включил радио. “... небо затянуто тучами, температура около шестидесяти градусов”, - гласила надпись; затем водитель переключился на испанскую станцию, где диктор говорил то же самое. Пасмурно? Эдди выглянул наружу. Он не видел облаков, но небо не было голубым. Это было золото - густое, плотное, богатое; до самой земли.


И тут его взгляд упал на боковое зеркало. Он увидел в этом средневековое видение: каменную крепость, мерцающую в ярком свете. Эдди никогда раньше не видел свою тюрьму, по крайней мере, снаружи. Они привезли его ночью. Теперь он наблюдал в зеркале, как серые стены уменьшаются, их линии теряют четкость, колеблясь в золотистом свете. Возможно, это был мираж.


Луи. С Луи было не так-то просто. Луи знал, что случилось с братьями Озарк, даже если никто другой не знал. У мальчика были планы или он просто воспользовался возможностью? Луи не знал, да и какая это имело значение? Он никогда не мог быть один, вот и все.


На это ушло два года. Мальчик - хотя к тому времени мальчиков почти не осталось - однажды нашел во дворе эластичную ленту шириной в полдюйма, обернутую вокруг выброшенного конверта. Если бы у него была вешалка для одежды или зазубренная палка, остальное было бы легко, но вешалки для одежды были запрещены, а во дворе не было деревьев. Он попытался растянуть ленту между большим и указательным пальцами, но она была слишком толстой. Единственным способом было взять один конец ленты в зубы и потянуть левой рукой. Это оставило правую руку свободной.


Он украл из магазина четырехдюймовый гвоздь, пронес его через досмотр с раздеванием, приклеенный к его небу и свисающий с горла. Вернувшись в камеру, он вытащил его вместе с частью слизистой оболочки неба своего рта. Поздно ночью он практиковался, держа ленту туго натянутой между зубами и левой рукой, вставляя шляпку гвоздя в ленту, оттягивая ее назад, стреляя в подушку для тишины. Техника, на совершенствование которой ушло много времени, но это было единственное, что у него было.


Луи любил играть в бридж за столом в углу комнаты отдыха. Мальчик увлекся игрой в пинг-понг. Когда он вошел в первый раз, Луи не сводил с него глаз. Мальчик даже не взглянул на Луи. Он просто играл в пинг-понг. У него это хорошо получалось. Он приходил каждый день после обеда. Луи привык к его присутствию. Он привык к тому факту, что иногда мяч ускользал, и игроку приходилось подходить к столу для бриджа и подбирать его. Он привык к тому, что мальчик приходит, чтобы забрать его.


В тех играх в бридж были поставлены деньги, хотя позже они перешли из рук в руки. И Луи получил большую часть этого - он знал, как делать ставки, как считать карты, как жульничать, если нужно. Было о чем подумать. Однажды днем Луи раздумывал, не сыграть ли в "шесть пик", когда мяч для пинг-понга запрыгал по полу. Луи услышал это, но не поднял глаз, пока не почувствовал тишину в комнате. Затем он увидел мальчика, стоящего на коленях на полу, у дальней стороны стола, в забавной позе боком, дергающего за резиновую ленту, зажатую в зубах , и косящегося прямо на середину лба Луи. Это было так странно, он вообще не видел гвоздя.


“Привет”, - сказал водитель, заезжая на парковку "Данкин Донатс’.


Эдди вышел. Белый универсал сдал назад, развернулся и исчез. Эдди стоял посреди стоянки. С неба донесся оглушительный щебечущий гул. Эдди огляделся, поначалу не осознавая его источника. Он, наконец, обнаружил ее в ветвях хилой на вид низкорослой сосны на краю стоянки - одинокую коричневую птицу, которую он не смог идентифицировать. Птица. Его песня ошеломила его. Он вспомнил:


Иногда с неба падает


Я слышал, как небесный жаворонок поет;


Иногда все маленькие птички, которые,


Как они, казалось, наполнили море и воздух


С их милым жаргоном!


Эдди никогда не разбирался в “жаргоне”, но теперь он понял восклицательный знак и, вытирая глаза, подумал о том, чтобы сесть и поцеловать тротуар на стоянке Dunkin’Donuts. Забавная идея; она заставила его громко рассмеяться. Он услышал свой собственный смех, ему не понравился звук, и он остановился.


Никому не нравятся карточные шулера, поэтому Луи никому не нравился, и никто не разговаривал. Этого было достаточно, чтобы уберечь мальчика от пожизненного заключения. Этого было недостаточно, чтобы остановить их от отмены условно-досрочного освобождения. Нормальное невмешательство в массовые убийства не действует, когда ты внутри. Гвозди. Сначала черный юмор, позже просто его имя.


Машины проносились мимо по шоссе. Эдди некоторое время наблюдал за ними, затем перевел взгляд на витрину Dunkin ’Dunuts, где люди сидели за стойкой, потягивая, жуя, разговаривая, разгадывая кроссворд. Затем он заметил автобусную станцию по соседству. Американский круизер "Грейхаунд" прокручивал пункты назначения: Джакс, Атланта, Балтимор, Филадельфия, Нью-Йорк. Эдди направился к нему. Обычная прогулка. Это ничего не значило. Ему просто захотелось пойти этим путем, и он пошел. Долгий отрезок, подумал он. Сравнительно, как сказал доктор Мессер. Особенно сравнительно для невиновного человека.


Рядом остановился красный автомобиль с откидным верхом. Из машины вышла женщина. У нее были густые черные волосы, красные губы, гладкая кожа цвета кофе со сливками, длинные ноги и короткая черная кожаная юбка. Эдди не мог отвести от нее глаз. Она направлялась в его сторону. Эдди заставил себя перестать пялиться, повернулся к автобусной станции.


“Эй, ты!”


Эдди продолжал идти.


“Эй, ты!” - кричу я.


Она звонила ему? Он повернулся обратно.


“Я?”


Она рассмеялась. Теперь она была близко, все еще приближаясь к нему, ее груди покачивались под небольшим топом на бретельках, торчащие соски, выпуклые бедра под кожаной юбкой: все эти детали в замешательстве пронеслись в голове Эдди. “Да, ты”, - сказала она. “Хочешь немного повеселиться?”


Снаружи: День 1


3


Весело. Эдди стоял в ярком свете под безумно щебечущей птицей, его глаза видели все, к чему стремился Проф в порнофильме (так безуспешно, как он теперь понял): видение неотразимой и доступной женской сексуальности. Это было вызвано не только теми физическими образами, которые все еще проносились в его мозгу - волосы, губы, кожа, грудь, бедра, ляжки, - но и голосом тоже. Особенно голос. В женском голосе было что-то возбуждающее, само по себе. Или это просто долгое отсутствие звука заставило его так отреагировать?


Она как-то странно смотрела на него. “В чем дело? Ты не говоришь по-английски?”


Господи, подумал Эдди, какой же я тугодум. Внутри - быстро, но здесь, снаружи, очень медленно. “Да. Я говорю по-английски”.


“Вуп-ди-ду”, - сказала женщина. “У нас уже есть кое-что общее”. Она распахнула пассажирскую дверь красного кабриолета, ее задница, твердая и круглая, слегка вздыбилась от усилия. “Поехали”. - Крикнул я.


У Эдди пересохло во рту. Он облизал губы. “Сниматься?”


Она снова странно посмотрела на него. “У тебя проблемы с обучаемостью или что-то в этом роде?”


“Я выпускник средней школы”, - сказал Эдди, сразу же мысленно проклиная себя за глупость замечания.


Она засмеялась, негромко, но звук обладал волшебством - он заглушал все: шум машин, пение птиц, невнятные предупреждения в голове Эдди. “Я тоже”, - сказала она. “Так что давай пойдем куда-нибудь и возьмемся за книги”.


Слова и женский голос сочетаются друг с другом, как текст и мелодия песни, которую никто не сможет забыть. Эдди сделал шаг вперед. Его внутренние предупреждения становились громче и отчетливее: что это за место? На заднем сиденье машины? На обочине дороги? Она была проституткой? Может, и нет - он знал, что с женщинами произошли большие перемены, разве не возможно, что это был какой-то случайный секс, который теперь происходит постоянно? Но если так, то почему он? И если проститутка, это означало деньги, но сколько? Он сделал еще один шаг. Еще один, и он понюхает ее - у него уже возникло желание вдохнуть глубоко, экстравагантно, через нос - и тогда решение будет принято.


Что-то мелькнуло в боковом зрении Эдди. Дверь Dunkin’Donuts открылась, осветив помещение. Вышел полицейский с кофе в одной руке и сахарным пончиком в другой. Он сунул пончик в рот, откусил от него, увидел Эдди. Красное желе брызнуло в воздух. Коп пристально посмотрел на Эдди, опустил пончик, забрал машину, женщину. Эдди подумал: "Это ловушка?" Какого рода? Почему? Он не знал. Но он научился чувствовать их. Он попятился.


“Я так не думаю”, - сказал он.


“Ты что?”


Эдди не ответил. Он уже повернулся и направился к автобусной станции. Притормози, сказал он себе, притормози. Он приготовился к крику “Стой!”, или к бегущим шагам, или к пуле в спину. Но ничего этого не было, только женщина, говорящая: “Что с тобой такое? Ты гей? Иисус Х. Христос. Педик с дислексией. Я больше не могу этого выносить. Предполагается, что я должен похитить этого придурка или как?”


Эдди перешагнул через низкую стену, отделявшую стоянку Dunkin’ Donuts от автобусной станции, и рискнул оглянуться. Коп направлялся к патрульной машине, все еще наблюдая за Эдди, но он снова жевал пончик. Женщина была в красном кабриолете. Она хлопнула дверью и умчалась прочь. Эдди зашел на автобусную станцию.


Внутри был плохо освещенный зал ожидания с рядами оранжевых пластиковых сидений, билетной кассой в дальнем конце, магазином в нише с одной стороны. Проходя мимо магазина, Эдди увидел солнцезащитные очки во вращающейся витрине. Он вошел, провернул дело. Было так много цветов линз - синий, зеленый, желтый, розовый, серый. Он нашел пару зеркальных линз, и там был он, отраженный в миниатюре. Он увидел то, что должны были видеть все остальные: выбритый череп, бледная кожа и глаза, которые им, вероятно, не понравились; возможно, внешне приятные, белки чистые, радужки светло-коричневые с медными крапинками, так что общий эффект был близок к бронзовому; но выражение их лиц, каким бы глубоким Эдди ни выглядел, было холодным, настороженным, враждебным. Женщина, должно быть, была проституткой, и притом безрассудной.


“Что-то ищешь?” произнес голос позади него.


Эдди обернулся. Толстый мужчина в футболке без рукавов вышел из-за кассового аппарата. Теперь он сделал шаг назад.


“Солнцезащитные очки”, - сказал Эдди.


Это успокоило его. “Чтобы покататься на воде или просто поплавать?” - сказал он.


“Из-за бликов”.


Мужчина указал пальцем с никотиновым кончиком. “Попробуй это”.


“Желтый?” - спросил я.


“Это Эмбер. Написано ”антибликовое освещение прямо на них".


Эдди примерил янтарные солнцезащитные очки. Они сделали все желтым. “Мне придется выглянуть наружу”. Он вышел из магазина, направляясь ко входу на автобусную станцию. Мужчина последовал за мной, совсем близко. Эдди выглянул наружу. Яркого света было меньше, но все было желтым, включая полицейского и его патрульную машину, теперь припаркованную на стоянке у автовокзала. Пончик съеден, но коп все еще наблюдал за ним.


“Ну?” - спросил клерк, пристально глядя ему в лицо. Эдди чувствовал его запах. “Ты хочешь их или нет?”


“Ладно”, - сказал Эдди.


Они вернулись в магазин. Служащий набрал цифры на кассовом аппарате. “Двадцать четыре девяносто пять”, - сказал он.


Это казалось многовато для солнцезащитных очков. Эдди достал коричневый конверт, выудил из него десятку и двадцатку. Деньги совсем не изменились. Это дорого, за пределами этих стен. Но вы могли бы купить вещи, которые меняют цвет обзора.


“У меня нет времени на весь день”.


Эдди передал наличные и надел очки. Продавец дал ему 5,05 долларов и набросился на него с ножницами. Эдди отпрыгнул назад.


“Ты хочешь ходить с этим ярлыком, хлопающим у тебя на носу, я не против”.


Эдди позволил ему отрезать бирку. Он встал в очередь к кассе. Перед ним стояла приземистая женщина с оливковой кожей с ребенком на руках и беспокойной маленькой девочкой рядом с ней. На маленькой девочке были серьги, платье с оборками и блестящие черные туфли для танцев. Она казалась слишком юной, чтобы ее вот так вышвырнули, но Эдди все равно не мог отвести от нее глаз. У нее были худые руки и ноги и большие серьезные глаза, и она скакала кругами, напевая себе под нос испанскую песенку. Эдди забыл, что такие существа существуют, и жили на той же планете, что и человек с кольцом в языке. Он внезапно подумал о прекрасных водяных змеях, которые спасли душу моряка - “О счастливые живые существа!” - и понял их немного лучше. Затем девочка увидела, что он наблюдает, и зарылась в юбку своей матери. Мать повернулась, одарила Эдди тяжелым взглядом, а девочку шлепнула по затылку. Эдди, возвышаясь над ними, пытался казаться безобидным.


“Куда едем, приятель?”


Затем он оказался у стойки, лицом к лицу с билетным агентом. Билетный агент был стариком с волосами, торчащими из ушей и носа, и бесформенными выцветшими татуировками на сморщенных предплечьях. Он был мошенником; Эдди сразу это понял.


“Куда?” - спрашиваю я.


Вот в чем был вопрос. Ответ зависел от его планов - что ты собираешься делать завтра, на следующей неделе, в следующем году. Эдди просканировал доску назначения на стене позади агента. Он подумал о том, чтобы спуститься к заливу, найти работу на рыбацкой лодке. Он знал, когда-то знал, немного о лодках. В половине пятого был автобус на Батон-Руж. Эдди двинулся, чтобы посмотреть на свои часы, но, конечно же, их не было. “Который сейчас час?”


“На два волоска дальше веснушки”, - сказал старик. “Давай, приятель. У нас здесь плотный график ”. Он попытался агрессивно барабанить пальцами по стойке, но они были слишком измучены артритом для подобных трюков.


Домой, подумал Эдди. Это был смех, но почему бы и нет? Знал ли он об этом с самого начала? “Есть какие-нибудь автобусы, идущие на север?”


“Все пути в Бинтаун”.


Достаточно близко. “Когда?”


“Две минуты назад. Ты можешь поймать его, если будешь так любезен, черт возьми, пошевелиться.”


“Сколько?”


“В одну сторону или обратно?”


“В одну сторону”.


Билет обошелся Эдди почти в треть его денег за вход. Он поспешил на желтый, мимо полицейского, все еще наблюдавшего из своей патрульной машины, и постучал в дверь "Америкрузера". Она открылась. “Багаж?” - спросил водитель.


“Нет”.


“Лез, уходи”. Рука водителя была вытянута, пальцы жестикулировали, требуя, чтобы в нее что-нибудь вложили. Эдди забрался внутрь и отдал ему билет. Снаружи, в реальном мире, как выразился командир, он был на шаг или два медленнее, как гость из другой страны.


В автобусе было немноголюдно. Эдди нашел место у окна на полпути назад. Автобус покатил через стоянку, мимо патрульной машины, на открытую дорогу. Эдди смотрел, как реальный мир проходит мимо, весь желтый. Затем движение дошло до него. Я не могу устать, подумал он, не после целой жизни на этой койке. Но его глаза все равно закрылись.


Ему приснился знакомый сон, остров в форме банана и навес рядом с теннисным кортом. Внутри было темно, несмотря на летнюю послеполуденную жару, и пахло свиной кровью и красной глиной. От Мэнди тоже пахло красной глиной, красной глиной и свежим потом. Ее теннисная одежда прилипла к телу. Она просунула руку ему между ног, под шорты, вокруг его яиц. “Шшш”, - сказала она. Они должны были вести себя тихо. Он не мог вспомнить почему.


Эдди проснулся с сухостью в горле и эрекцией. Автобус был остановлен и полон людей, которые двигались вокруг. Худощавый мужчина в дешевом черном костюме сказал: “Извините, сэр, это место занято?”


Эдди выпрямился и покачал головой. Мужчина сел в кресло у прохода, открыл Библию. Автобус тронулся с места рывком и набрал скорость. Эдди выглянул наружу. Мимо прошла длинная вереница голых деревьев, затем рекламный щит с надписью “Христос есть любовь” и изображением кричащего Иисуса на грани слез. Эдди взглянул на мужчину в черном костюме. Чем-то вроде жирного карандаша, которого Эдди раньше не видел, он подчеркивал отрывок. Эдди наклонился ближе. “Кто бы ни погиб, будучи невиновным? или где были отрезаны праведники?” Мужчина почувствовал его присутствие и воздвиг рукой стену между Эдди и текстом, как отличник, удерживающий неподготовленного от списывания на тесте.


Эдди уставился в окно. Солнце стояло низко в небе, все по-прежнему было желтым. Он снял очки, чтобы посмотреть, исчез ли яркий свет, но этого не произошло. Он надел их и вскоре уснул.


Когда он проснулся, была ночь, и человек с Библией ушел. Эдди пошарил в кармане и обнаружил, что его конверт с деньгами и его содержимое, все, кроме 5,05 долларов сдачи от солнцезащитных очков, тоже исчезли. Он опустился на пол, заглянул под сиденье, нащупал подушку. Он нашел картонную трубку Профа, коробок спичек, бумажные салфетки, использованный презерватив, но никаких денег за проезд. Он сел, огляделся. В автобусе больше никого не было, кроме водителя и жующей жвачку женщины с бигудями того же оттенка зеленого, что и его рубашка. Не желтый: зеленый. Именно тогда он понял, что солнцезащитных очков тоже не было, они были сняты прямо с его лица во сне.


Эдди шагнул в переднюю часть автобуса. “Куда делся парень в черном костюме?”


“Не возражаешь отойти за линию?” сказал водитель. Эдди увидел нового водителя: женщину. У нее были матовые светлые волосы и сильная челюсть. Нет причин, по которым это не должна была быть женщина, но это все равно остановило его порыв. Эдди посмотрел вниз на белую линию в проходе. “Не переходите дорогу, когда автобус находится в движении” было написано трафаретом на резине. Эдди отступил назад и повторил свой вопрос.


“Не могу сказать”, - ответил водитель. “У меня и так достаточно дел с этим штормом”.


Эдди выглянул наружу. Летающие существа роились повсюду, как насекомые. Снег. Нет причин, по которым не должно было быть снега, но это тоже выбило его из колеи после пятнадцати бесснежных лет. “Где мы находимся?”


“Сразу за границей штата”, - сказал водитель. Она не сказала, в каком штате, а Эдди не спрашивал. Что он хотел сделать в тот момент, так это сесть в автобус, идущий в другую сторону, обратно; обратно на юг, к той лодке с креветками. Гораздо лучшая идея. О чем, черт возьми, он думал, возвращаясь домой? Дом был просто снегом, льдом, замерзшей рекой. Кроме этого, этого не существовало и никогда не было. Он откуда-то взялся, вот и все. Все откуда-то пришли. Это ничего не значило.


Эдди прошел к своему месту, мимо женщины в зеленых бигудях, которая теперь тоже была в наушниках. Ему нужно было покурить. У него его не было, потому что это была одна из вещей, от которых он отказался в своей новой жизни. Что это был за план? Таковы были его планы: 1) попариться в бане; 2) бросить курить; 3) ничего не брать с собой, когда он уходил. Итак, теперь он был голоден, не ел со вчерашнего дня и был вынужден спросить у других, который час. Пятнадцать лет на размышления, и это все?


Чувствуя свой голод, Эдди еще больше захотел сигарету. Но, конечно, у него была одна: сигарета, которую дал ему Эль Рохо. Он полез в карман своей зеленой рубашки. Каким-то образом библейский человек пропустил это. Эдди сунул сигарету в рот, достал спички, которые нашел под сиденьем. На обложке был указан восьмисотый номер, по которому можно звонить, если вы подозреваете жестокое обращение с детьми. Эдди зажег спичку, поднес ее к кончику сигареты Эль Рохо, затянулся. Кончик вспыхнул, и он с наслаждением втянул дым. Затем женщина в зеленых бигудях стояла над ним, жестикулируя. Из ее наушников тоненький голос пронзительно кричал: “Танцуй, танцуй, танцуй”. Она что-то прошептала ему одними губами.


“Я не слышу, потому что ты в наушниках?” Сказал Эдди.


Женщина не ответила. Она указала на табличку на стене: "Не курить". Женщины в этом автобусе, казалось, общались с ним через написанное слово. Эта стояла, скрестив руки на груди, ожидая, что он поступит правильно. Я убил трех человек, ты, тупая сука, подумал Эдди, но затушил сигарету о пластиковый подлокотник. Женщина ушла.


Эдди был зол. В своем гневе он мог ударить по подлокотнику, или вырвать несколько сидений, или разбить окна. Эти образы проносились в его голове, пока он сидел неподвижно. Его сердце стучало, как военный барабан. Он хотел убить, не женщину в бигудях, а того, кто погубил его. Но винить было некого. Так уж сложились обстоятельства - удача в розыгрыше, неудачный исход, путь матери-природы, Божий путь; или путь альбатроса, внезапно подумал он. Может быть, вы должны были увидеть все это глазами альбатроса. Может быть, он прочитал это совершенно неправильно. Пятнадцать лет, а он не мог понять простого стихотворения.


Эдди увидел свое отражение в ночи и отвернулся.


Он все еще держал сигарету в руке. Собираясь вернуть его в карман, Эдди заметил зеленый уголок, торчащий из обгоревшего конца. Потянув за него, я обнаружил еще больше зеленого. Ногтями он разорвал сигаретную бумагу, отодрал ее. Под ним, плотно обернутая вокруг табака, была банковская купюра. Эдди развернул ее, рассыпав табачные крошки себе на колени, и обнаружил, что смотрит на лицо Бенджамина Франклина; умное лицо, несколько удивленное.


Стодолларовая купюра. Он поднес его к верхнему свету, перевернул, щелкнул. Это выглядело и ощущалось как настоящее. Нет причин думать, что это не так.


Эдди улыбнулся. Он слышал о людях, прикуривающих сигареты стодолларовыми купюрами, но никогда не курящих сами деньги. Эль Рохо, Анхель Круз, или как там его, черт возьми, звали, сказал ему выкурить сигарету позже, на воле. Немного сентиментально, но, возможно, это было свойственно латиноамериканцам. Оставь это на потом, сказал ему Эль Рохо: после того, как ты переспишь со мной. Затем Эдди вспомнил женщину в красном кабриолете и перестал улыбаться.


Снаружи: День 2


4


E ddie, с картонным почтовым тубусом Профа в руке и 105,05 долларами в кармане, вышел на платформу автовокзала в своем старом родном городе. Ветер разорвал его ветровку цвета хаки и зеленую рубашку с короткими рукавами. Шел снег, но не в виде хлопьев: они были слишком мелкими, слишком твердыми, слишком серыми.


Эдди забыл об этом ветре. Это заставило его снова подумать о лодках с креветками в заливе и о возвращении в автобус. В конце концов, это был город, из которого он всегда хотел уехать, не так ли? Дверь автобуса резко захлопнулась за ним.


Эдди зашел на станцию, думая: "Я посижу здесь, где тепло, закажу сэндвич и кофе, поем в одиночестве: роскошь". Но станция была не такой, какой он ее помнил: кафе, газетный киоск, аптека - все исчезло. Время меняет все, как сказал Эль Рохо. Внутри не было ничего, кроме торговых автоматов, билетной кассы, за которой никого не было, и мужчины с заросшим щетиной лицом, который мыл пол.


Эдди осмотрел торговые автоматы. Кофе стоил шестьдесят пять центов. У него была стодолларовая купюра, пятерка и пятицентовик. “Есть сдача на пятидолларовую купюру?” он позвал мужчину. Может быть, ему следовало просто сказать: “Есть сдача на пятерку?” Это было более естественно? Ему нужен был разговорник.


Не поднимая глаз, мужчина ответил: “Разменная машина производит размен”. Он говорил с городским акцентом, с акцентом всей речной долины, звук, который Эдди до этого момента сознательно не ассоциировал со своим детством. Это не согрело его.


Эдди нашел чейнджер в конце ряда торговых автоматов. “Вставьте одну или пять долларовых купюр”, - прочитайте инструкцию. “Сюда, наверх”. Он достал пятерку и уже собирался вставить ее в щель, когда заметил, что кто-то написал губной помадой на стене: “Не работает, придурки”. Он не рисковал.


Эдди вышел на улицу. Он помнил этот ветер, но не помнил, чтобы он беспокоил его так. Был ли он ослаблен пятнадцатью годами, проведенными в закрытом помещении? Или ветер кусал только его бритый череп?


Кутаясь в ветровку цвета хаки, Эдди шел по Мейн-стрит. Когда он уезжал, центр города был в упадке. Теперь он разложился еще больше. Витрины магазинов были пыльными, товары в них пожелтели, годами ничего не красили. Он двинулся дальше в сторону универмага Вайснера, возможно, чтобы купить шляпу, в крайнем случае, чтобы съесть сэндвич у U-образного прилавка для ланча. Но "Вайзнер" с его U-образной стойкой для ланча, выцветшими деревянными полами, тощими шеями продавцов в пиджаках и галстуках исчез; просто пустая площадка, покрытая коркой коричневого снега, усеянная битым стеклом и разносимыми ветром объедками.


Эдди свернул на Ривер. К нему трусцой подбежала собака, маленькая пятнистая дворняга с заостренными ушами. Эдди вспомнил, что любит собак, и издал щелкающий звук, надеясь подозвать его поближе, возможно, на расстояние поглаживания. Собака услышала звук и, не меняя скорости, перебежала улицу. Эдди заметил кость, торчащую у него изо рта; возможно, собака подумала, что он за ней охотится.


Он прошел по мосту и направился через реку в сторону Нью-Тауна. Река замерзла, за исключением узкой полосы посередине, где вода текла черной и быстрой. Пока Эдди наблюдал, кусок льда размером с матрас оторвался от берега Нью-Тауна, медленно покатился в поток, набрал скорость, подплыл ближе и исчез под мостом. Эдди перешел на другую сторону и смотрел, как ледяная глыба плывет вниз по реке, за пределы города, туда, где начинался лес, и исчезает из виду.


Два мальчика, Эдди и Джек, на матрасе в затемненной комнате. Матрас был хорошим кораблем "Бесстрашный", комната - бушующим морем. Эдди был сэром Вентвортом Стейплзом, капитаном британского флота, выполнявшим миссию по уничтожению пиратов на испанском материке, а Джек был Одноглазым Стейплзом, королем буканьеров. Благодаря серии удачных совпадений братья, давно разлученные, теперь оказались одни на "Бесстрашном", все моряки и пираты утонули, корабль раскололся и тонет. Ситуация и персонажи взяты из книги, которую мальчики нашли в сундуке в подвале одного из меблированных домов, в которых они жили после увольнения их матери: Мушкеты и дублоны . Они придумали свои собственные концовки.


“Разрази меня гром”, - сказал Одноглазый, потому что у Одноглазого была язвительная манера выражаться, - “мы сейчас в затруднительном положении”.


“Да, приятель”, - сказал сэр Вентворт.


Могучая волна ударила в середину судна. Братья вцепились в простыни, чтобы их не смыло. Ветер стонал повсюду вокруг. Через некоторое время братья поняли, что это был настоящий стон, стон женщины: мамы, если быть точным. Звук доносился через тонкую перегородку.


Затем они услышали, как Мел: “Тебе это нравится, не так ли, детка”, - сказал он.


Ответа нет. Мальчики вцепились в простыни.


“Скажи, что тебе это нравится. Тогда, может быть, я сделаю это снова ”.


Пауза. “Ты знаешь, мне это нравится”.


“Скажи, что тебе нравится, когда я делаю это с тобой, потому что ты такая горячая шлюха”.


Сэр Вентворт дернул Одноглазого за рукав пижамы. “Нам придется сделать плот”, - прошептал он. “Она тонет”. Одноглазый не двигался.


“Скажи это”, - сказал Мел с дальней стороны стены.


“Мне нравится, когда ты это делаешь, потому что я просто шлюха”, - сказала мама.


“Достаточно хорошо”.


Сэр Вентворт снова дернул Одноглазого за рукав. “Помоги мне”, - сказал он.


“Помочь тебе в чем?” - спросил Одноглазый.


“Постройте плот. Хороший корабль "Бесстрашный" отправляется в камеру хранения Дэви Джонса ”.


Одноглазый оттолкнул его. “Перестань быть придурком”, - сказал он. Он перевернулся на другой бок и закрыл глаза.


Сэр Вентворт соорудил плот из подушек. "Бесстрашный" потерпел поражение. Шторм все стонал и стонал вокруг них, теперь уже двумя голосами, мужским и женским. Сэр Вентворт молча лежал на плоту из подушек, пока он не проплыл мимо, тело Одноглазого неподвижно лежало рядом с ним.


Была череда Мэлов, с каждым из которых жить было труднее, чем с предыдущим. Возможно, их собственный отец тоже был просто другим Мэлом; мальчики не знали. Он рано выписался, и мама не говорила о нем. В прошлый раз Мэлу нравилось немного шлепать мальчиков. Однажды Джек дал пощечину в ответ. Сцена, которая последовала, побудила маму отдать мальчиков на ферму дяде Вику, в Новой части города. Она и последний Мэл переехали в Калифорнию несколько месяцев спустя. На этом все и закончилось.


Эдди стоял перед домом 23 по Терк-стрит, домом дяди Вика в Нью-Тауне. Это было не очень подходящее место; они знали это уже тогда: дом с дырявыми полами, унылыми обоями, грязной отделкой. Но дядя Вик даже не был их дядей, просто каким-то старым другом мамы. Он не должен был этого делать. Это был плюс. Еще одним плюсом было то, что он держал кулаки при себе.


Дядя Вик работал в ночную смену в "Фалардо Металл энд Айрон". Днем он тренировал школьную команду по плаванию. Это был самый большой плюс из всех: он научил Джека и Эдди плавать, по-настоящему плавать, и они выбрались из города вплавь.


"Двадцать три турка" тогда не представлял собой особенного дома. Теперь, как и остальной город, его было не спасти. Эдди пересек покосившееся крыльцо и постучал в дверь. Никто не пришел. Он постучал еще несколько раз, затем приложил ухо к двери, прислушиваясь к движению внутри. Кто-то сказал: “Сегодня вечером в седьмом - убийства в лагере нудистов”. Затем появилась реклама кока-колы.


Эдди постучал еще раз, сильнее. Он был готов сделать это снова, когда дверь открылась. Крошечный человечек со спутанной бородой и жидкими седыми волосами выглянул наружу, моргая. Он немного отпрянул назад, когда увидел руку Эдди в положении удара. Эдди опустил его.


“Что бы ты ни продавал, я не собираюсь это покупать”, - сказал старик. Пары алкоголя проникли в пространство между ними.


Эдди совсем не узнал этого человека, но он узнал голос. “Вик”, - сказал он.


Старик уставился на него снизу вверх. “Знаю ли я тебя?”


“Дядя Вик”, - сказал Эдди.


Старик изучал его лицо, затем оглядел его с головы до ног, еще раз. “Черт”, - сказал он. “Ты все еще соревнуешься?”


“Соревнуешься?”


“Вот почему ты побрил свою дыню. Если только ты не облысел или типа того...” - вспомнил тогда Вик, и его лицо, достаточно жесткое, посуровело еще больше.


“Я вчера вышел”, - сказал Эдди.


“Только вчера?” - озадаченно переспросил Вик. “Что ж, если ты хочешь денег, у меня их нет. Мне здесь не нужны тюремные пташки. Без обид.”


Порыв ветра пронесся по крыльцу, крутя перед ним белый конус, как тюлень, играющий с мячом. Вик, в майке без рукавов и кальсонах, дрожал.


“Мне не нужны деньги”, - сказал Эдди. Это было не то, чего он ожидал. Но чего он ожидал? Объятия? Нет; но рукопожатие, может быть.


“Хорошо”, - сказал Вик. “Потому что у меня его нет. Эти гребаные Фалардо уволили меня, уволили половину города. Я полагаю, ты этого не знал ”.


“Я этого не делал”.


Вик фыркнул. “Реструктуризация”.


“Что это?” - спросил я.


“Это ты мне скажи”. Вик оглядел Терк-стрит вверх и вниз. Никто не выходил. Он снова посмотрел на Эдди. “Тебе не нужны деньги?”


“Нет”.


Вик открыл дверь шире. “С таким же успехом можно заходить”. Еще один порыв ветра пронесся по крыльцу, задув крошечную белую бурю внутрь, прежде чем Вик успел закрыть дверь.


Тот же дом, та же планировка: гостиная, лестница слева, ванная комната дальше по коридору, но намного меньше, чем в воспоминаниях, и весь комфорт исчез. Ворсистый ковер, Ла-Зи-Бой Вика, фотографии Джонни Вайсмюллера в рамках : исчезли. Там были только телевизор и покрытый пятнами диван, криво покоившийся на искореженном полу. На экране мужчина в праздничной шляпе прыгал вверх-вниз. Это тот самый холм? это та самая кирка?Подумал Эдди. Это мое собственное подсобное помещение?


“Теперь это место у банка”, - сказал Вик, наблюдая за ним. “Так кому какое дело?”


Они сели на противоположных концах дивана. На полу стоял наполовину полный кувшин вина. Вик отодвинул его в сторону, где Эдди не мог видеть. Он искоса взглянул на Эдди, затем уставился в телевизор. Мужчина в праздничной шляпе смеялся до боли.


“Ты был чем-то в бассейне”, - сказал Вик.


“Не настолько хорош”.


“Да, ты был. Чертовски хороший пловец”. Он повернулся к Эдди. “Не так хорош, как Джек, но чертовски хороший пловец”.


Эдди ничего не сказал.


“Продолжай. Скажи это.”


“Что сказать?”


“Что ты был лучше”.


“Я не был”.


“Ты победил его на лету. Почему бы тебе не сказать это?”


Все то же старое дерьмо: пытаюсь заставить его принять вызов Джека. Дешевый тренерский трюк, и так давно, глупый тогда, бессмысленный сейчас. Они уже вернулись к своему старому образцу. Эдди хранил молчание.


Вик все равно начал свое опровержение. “Ну и что, что ты действительно победил его на лету? Что это доказывает? Муха предназначена для животных. Фристайлерам нужна утонченность”.


В следующий момент Эдди был на ногах, стоя над Виком. Просто глупый и бессмысленный трюк, но в одной руке у него была пригоршня этих жестких волос, скользких и маслянистых, а другая его рука была взведена.


“Я не животное”.


“Господи, ” сказал Вик, “ что я такого сказал?” Хорошей частью было отсутствие страха в глазах Вика. Эдди понял, что это было настолько близко, насколько он мог приблизиться к возвращению домой. “Я говорил о плавании, ради всего святого. Я ничего не имел в виду”.


Эдди отпустил. Извините. Он почти сказал это. Вик был пьян. Эдди и раньше видел его пьяным. Прошло пятнадцать лет, и теперь Вик был один, вот и все. Эдди подошел к окну. Ветер и снег. Неплохо. Он мог бы просто выйти в это, если бы захотел.


Позади него Вик потянулся к бутылке, сделал глоток. Его волосы встали дыбом, как петушиный гребень. Он протянул кувшин Эдди. Эдди покачал головой. Он много думал о своей первой выпивке на воле. Он хотел выпить, но не был уверен, что сможет остановиться на одном, и это означало, что не сейчас.


Вик сделал еще один глоток, большой глоток. “Это все пиздец, не так ли?” - сказал он.


“Что такое?”


Вик помахал кувшином вокруг. “Этот город. Все. Вы, ребята, были великолепны. Мог бы поехать на Олимпиаду, на что угодно ”.


“Мы были не настолько хороши”.


“Достаточно хорошо для ОСК”. Голос Вика повысился. “После этого, кто знает? Ты никогда не давал этому шанса ”. Вик потер лоб тыльной стороной ладони, достаточно сильно, чтобы покраснела кожа. “Ах, черт”, - сказал он. “В любом случае, какое это имеет значение?” Он взял пульт дистанционного управления и выключил телевизор. Когда он заговорил снова, его голос был тише. “Ты никогда не писал, или вообще ничего. Или позвонили. Ты можешь позвонить из такого места, как это?”


“Да”.


“А теперь ты просто появляешься”. Вик сунул пульт в карман рубашки. “Джек пишет”.


“Он делает?”


“Конечно”. Вик поднялся, немного скованно - когда-то его движения были быстрыми и плавными - и вышел из комнаты. Эдди слышал, как он поднялся по лестнице, прошел этажом выше. Он встал, нашел кувшин с вином. У него была приятная этикетка - виноградник, фургон, набитый виноградом, заходящее солнце. Эдди понюхал вино, поднес его к губам, отпил. Это вызывало у него отвращение, как будто он был слишком чист или что-то в этом роде. Смехотворная идея. Но он все равно выплюнул вино на пол.


Вик вернулся, увидел, что он стоит там с кувшином. “Осталось с вечеринки”, - сказал он.


“Я не помню тебя как организатора вечеринок, Вик”.


“Люди меняются”. Он сунул конверт в руки Эдди. “Джек пишет”.


Эдди вскрыл конверт, развернул письмо. Первым сюрпризом был фирменный бланк: J. M. NYE and Associates, инвестиционные консультанты, 222 Park Avenue, Suite 2068, Нью-Йорк. Вторым было свидание. Письму было десять лет.


Дорогой дядя Вик:


Жаль слышать, что дела идут не так хорошо. Вот пятьдесят. Надеюсь, это поможет тебе прийти в себя. Мы бы не хотели превращать это в привычку, ведь мы “семья” и все такое. Продолжай затыкать, как ты говорил там, у бассейна.


Джек


JMM/cb


“Я же говорил тебе”, - сказал Вик.


“Сказал мне что?”


“Джек пишет”.


“Этому письму десять лет”.


Вик выхватил телефон у него из рук. “Это чушь собачья”. Он сунул его в карман, за пульт.


Десять лет, и к тому же отшельник, подумал Эдди. Но он оставил это недосказанным из-за выражения лица Вика: взбешенного и сумасшедшего одновременно. Он видел это выражение достаточно часто, не на лице Вика, но на множестве лиц внутри.


“Похоже, у него все в порядке”, - сказал Эдди.


“Что это должно означать?”


“Парк-авеню,дом два-двадцатьдва. Консультант по инвестициям.”


“Я даже не знаю, что это значит”, - сказал Вик.


“Я тоже. Может быть, немного, иначе он бы прыгнул больше, чем на пятьдесят.”


Вик уставился на него снизу вверх, еще более безумный, еще более взбешенный; с петушиным гребнем, который Эдди водрузил на голову, он был похож на бойцового петуха, собирающегося сделать что-то кровавое своими когтями.


Не следовало приходить, подумал Эдди. Он сказал: “Я хотел посмотреть, как ты, вот и все”.


“Сломался”, - сказал Вик. “Стоуни сломался”.


“А что еще, кроме этого?”


Вик снова моргнул. Эдди не помнил, чтобы он моргал. Это был признак неудачника, слишком медлительного, чтобы успевать. Вик стал неудачником.


“Кроме этого, что?” Сказал Вик.


“Ничего”, - сказал ему Эдди. Он протянул руку. “Береги себя, Вик”. Эдди получил его рукопожатие. Рука старика была горячей и сухой. Вероятно, это из-за выпивки, подумал Эдди, хотя он помнил заключенного, чья рука ощущалась точно так же. Он умер от рака мозга несколько месяцев спустя.


“Тебе не нужны деньги?” Сказал Вик.


“Я ответил на это”.


“В эти дни все пытаются внести свой вклад в то, как этот паршивый штат ...”


Эдди подошел к двери, открыл ее.


“Куда ты собираешься идти?”


“Отбой”. Эдди шагнул в шторм.


Стоя позади него, Вик положил свою горячую, сухую руку на плечо Эдди. “Ты была действительно чем-то в бассейне”, - сказал он.


Эдди ушел. “Это все психология, эта гребаная жизнь”, - крикнул Вик ему вслед. Эдди показалось, что он услышал щелчок телевизора перед тем, как закрылась дверь.


Эдди пошел обратно по Терк, налево по Милл, направо по Ривер, на мост, в сторону центра города. Его ноги знали дорогу. Стало холоднее, снег пошел гуще, ветер усилился. Эдди почувствовал холод, но это его больше не беспокоило. Лед расползался, сужая черную полосу там, где река свободно и быстро текла в ограниченном пространстве. Трещина во льду, пузырящаяся и черная, казалось, уменьшилась, даже когда Эдди заглянул в нее. Он представил, как падает сквозь белый воздух в черную воду, тонет. Почему бы и нет? Он был свободным человеком.


Река была замерзшей на всем протяжении. Эдди зашнуровал свои коньки. Он никак не мог затянуть их достаточно туго; это были старые джинсы Джека, все еще слишком большие, и пластиковые наконечники оторвались от концов шнурков. Ему приходилось лизать их, крутить, засовывать в дырочки, и все это голыми пальцами, которые становились все холоднее.


“Это безопасно?” - крикнул он.


Джек, возившийся с палкой вокруг пивных банок, издавал куриные звуки. Он мог видеть, как дыхание Джека поднимается серыми облачками.


“Я не трус”, - сказал Эдди, но негромко, больше для себя: пусть говорит твоя палка. Если ты выиграешь, говори мало, если проиграешь, говори меньше. И было еще одно высказывание, которое им сказал тренер по хоккею, но он не мог вспомнить. Эдди сильно дернул за шнурки, быстро завязывая узел, но недостаточно быстро, чтобы шнурки оставались туго затянутыми. Затем он взял свою палку, оттолкнулся от берега и покатился прочь. Лед под его лезвиями был серым и непрозрачным, толстым и твердым. Миссис Бенуа предупредила класс, вот и все. Она была просто беспокойной.


“Проходите, проходите”, - позвал он.


Джек сделал круг тем легким способом, который у него был, наклоняясь в повороте, посмотрел прямо на него, сказал: “Кряк, кряк”, - и выстрелил в одну из опор моста. Шайба зазвенела о сталь, отскочила назад и заскользила по льду к Эдди.


Он покатился к нему, услышал, как лезвия Джека с хрустом скользят по льду, покатился быстрее, дотянулся клюшкой, потерял равновесие, коснулся шайбы, попытался втащить ее в свои коньки; затем Джек спикировал вниз, поднял клюшку Эдди своей собственной, украл шайбу и отскочил, достаточно быстро, чтобы развевался свитер его "Брюинз". Эдди увидел этот развевающийся свитер как раз в тот момент, когда он тяжело упал на спину, потеряв свою палку. Он встал, взял клюшку, покатился вслед за Джеком, через реку, в сторону Нового города.


“Проходите, проходите”.


Джек сбавил скорость, развернулся и покатился назад, все еще держа шайбу в руке. Эдди догнал его. Джек улыбнулся и подтолкнул шайбу к себе внешней стороной клинка.


“Держи, Маленький цыпленок”.


Эдди потянулся за шайбой, но ее там не было. Шайба скользила между его собственными коньками; и прежде чем он успел поставить на нее клюшку, Джек обежал его, перехватил шайбу и чик-чик унес. Правый конек Эдди выскользнул из-под него; он боролся за равновесие, как персонаж мультфильма, почти удержался на ногах. Он встал, взял свою клюшку и покатился за Джеком.


“Проходите, проходите”. Он любил играть в хоккей.


Далеко впереди Джек развернулся, вписался в восьмерку, набрал скорость, завелся и пропустил шайбу. На самом деле это не пас, больше похоже на выстрел, но в его сторону. Эдди сорвался с места, пытаясь перехватить его.


Он был недостаточно быстр, и шайба прошла мимо него. Он погнался за ним в сторону Нью-Тауна, катаясь на коньках так быстро, как только мог, ожидая, что в любой момент раздастся щелчок лезвий Джека, ожидая вспышки развевающегося свитера "Брюинз". Но не было ни щелчка-щелчка, ни черно-золотой вспышки. Эдди поймал шайбу на середине ривера, вложил ее в лезвие своей клюшки и развернулся, как защитник, набирающий скорость на своей половине поля. Его голова была поднята в надлежащем стиле. Он не заметил, что лед из серого и непрозрачного стал черным и полупрозрачным. Он просто услышал треск, а затем он оказался в воде.


Эдди ушел прямо под воду, до самого дна. Сначала пришел ужас, затем шок от холода, затем избиение. Один из его раскачивающихся коньков задел что-то. Дно. Эдди оттолкнулся. Должно быть, так и было, потому что в следующий момент он был на поверхности. Но только на этот момент: вес его коньков, вода, пропитавшая его толстую одежду, потянули его обратно вниз. Его глаза были открыты: он видел черные и серебряные пузырьки, его собственные серебряные пузырьки, вырывающиеся из него. Он проложил себе путь наверх, ухватился руками за край льда, пнул, потянул. Лед треснул.


“Джек”, - закричал он, ушел под воду, наглотался ледяной воды, вынырнул, задыхаясь. “Джек”.


Он увидел Джека. Джек увидел его. Джек стоял неподвижно, его рот был открыт, крошечное облачко дыхания над его головой. Это было все, что Эдди успел осознать, прежде чем снова погрузился в сон.


Эдди достиг дна, оттолкнулся, вынырнул, поискал Джека. Джек катился прочь, катался неуклюже, чего он никогда раньше не видел. У Эдди была такая мысль. Затем он подумал: он идет за помощью, и, снова положив свои замерзшие руки на лед, он пнул ногами и попытался оттолкнуться руками. Лед треснул, и Эдди снова начал опускаться. Затем что-то ударило его в лицо. Его палка. Он потянулся за ним, взял его в руки. Его руки теперь были неловкими, их едва можно было сжать, а дрожь не поддавалась контролю.


Эдди взял палку, вытянул руку как можно дальше, изо всех сил сжал ноги ножницами, пытаясь вонзить лезвие в лед. Тянуть. Удар. Вытащи пинок. Он плюхнулся на лед по грудь. Кое-что из этого сломалось под ним, но не все. Он брыкался, тянул, извивался, плюхнулся немного выше; и, наконец, прямо из воды. Эдди не вставал, не катался на коньках, а в отчаянии прополз весь путь до берега реки.


Теперь он плакал, ползал и плакал. “Джек, Джек”. Но Джека там не было. Там никого не было. Он подошел к банку в центре города, подтянулся. Дом находился в квартале от реки. Эдди пришел туда в своих коньках. Он не знал, что еще делать.


Задняя дверь всегда была не заперта. Эдди толкнул дверь, позвал: “Мама, мама”. В доме было тихо. Он должен был кому-то рассказать, но рассказывать было некому.


Эдди налил горячую ванну, лег в нее в своей одежде и коньках; лежал там, пока дрожь не прекратилась. После этого ему захотелось спать. Он вылез из ванны, расшнуровал коньки - на это ушло много времени из-за мокрых шнурков и пальцев-сосисок, - разделся, вытерся.


Эдди прошел по коридору в спальню, которую он делил с Джеком. Дверь была закрыта. Он открыл его. Джек лежал в кровати, все еще в свитере "Брюинз". Теперь он изображал дрожь.


“Я испугался”, - сказал он.


Джеку было восемь, Эдди семь.


Эдди, облокотившись на перила моста и глядя вниз на воду, не слышал, как рядом с ним остановилась патрульная машина, не слышал, как открылась и закрылась дверь. Ветер дул сильнее, заглушая другие звуки, и его внимание было обращено в другое место.


Лед был здесь, лед был там,


Лед был повсюду:


Он затрещал и зарычал, и-


Чей-то голос произнес: “Вы Эдди Най?”


Эдди обернулся. Там стоял коп, весь закутанный, за исключением обнаженной правой руки на рукоятке пистолета.


“Да”, - сказал Эдди.


“Просто поздоровался”, - сказал полицейский. “Не хотел бы, чтобы ты чувствовал все - как бы это сказать? — анонимно, или ничего”. Он ждал, возможно, что Эдди что-нибудь скажет. Когда он понял, что ждать придется долго, слишком долго в такую погоду, он сказал: “Приятного визита”, сел в машину и уехал.


Эдди стоял на мосту. Снег собрался у него за воротником, на ботинках и на лысой голове. Через некоторое время он рассмеялся, тихий звук, унесенный ветром. Вик бросил на него десятицентовик. Кто еще это мог быть?


Эдди быстро сошел с моста в центр города, забавляясь. Старый добрый дядя Вик.


Пришло время принять паровую баню.


5


“Ты член клуба?” - спросил мужчина за стойкой в the Y. У него тоже был акцент долины.


“Нет”, - сказал Эдди.


“Тогда это три доллара. Плюс пятьдесят центов за полотенце.”


Эдди отдал пятерку, получил замок, ключ, полотенце, мелочь.


“Раздевалка дальше по коридору, вторая налево”, - сказал мужчина. Но Эдди знал это.


В раздевалке Эдди разделся, сложил свою одежду, деньги, картонную трубку Профа и заперся. Повесив ключ на шею, он прошел через душевые в сторону парилки в конце. Он не думал о плавании; паровая баня была всем, чего он хотел. Но дверь в бассейн была подперта открытым ведром, и он не мог не видеть неподвижный синий четырехугольник в дверной раме. Он вернулся к своему шкафчику, оделся, вернулся к стойке.


“Купальники напрокат?”


“Раньше так и было. Сейчас нет спроса, не с этим бизнесом по борьбе со СПИДом. Ты можешь попробовать бюро находок, если хочешь ”. Он указал на ящик возле весов.


Эдди порылся в коробке, нашел выцветшие плавки, которые подошли бы. Если бы СПИД распространялся через бюро находок, ни у кого все равно не было бы шансов.


Несколько минут спустя он стоял у бассейна в самом глубоком конце. Тот же бассейн. Двадцать пять ярдов, восемь полос движения, трамплина нет. Эдди был предоставлен самому себе, за исключением мужчины, сидящего в кресле на другом конце с полотенцем на шее и разговаривающего по портативному телефону.


Эдди подошел к краю пятой полосы. Пятая полоса всегда была его любимой, он не мог вспомнить почему. Может быть, на то не было причины. Джек через четыре, Бобби Фалардо через три. Два школьных чемпионата штата, спортивные стипендии для него и Джека - Бобби был недостаточно хорош, ему все равно не нужны были деньги - если бы ему пришлось подводить итог, то это было бы все. Но это не учитывало само плавание.


Эдди неподвижно стоял у бассейна, свесив пальцы ног с края. Он почувствовал запах хлорки, почувствовал прохладный воздух, поднимающийся от воды. Человек на другом конце провода повысил голос, сказал: “Три - это окончательное предложение. Они могут принять это или оставить ”.


Эдди нырнул внутрь. Его сознание почти не зафиксировало впечатление, что в голосе мужчины было что-то знакомое.


Эдди скользил. Скольжение продолжалось и продолжалось, замедляясь до скорости плавания. Но Эдди не хотел начинать плавать. Он хотел продолжать скользить сквозь эту прохладную синеву, чувствовать ее повсюду вокруг себя. Вот и все: не столько само плавание, сколько просто нахождение в воде. Если и был рай, то это должно быть водянистое место.


“Первый раз на островах?” - спросила миссис Пэкер.


Эдди отвернулся от иллюминатора маленького самолета, отвернулся от вида этого прозрачного сине-зеленого моря с кораллами, растущими на дне, как леса. Впервые на островах, впервые в самолете, впервые он встретил женщину, похожую на миссис Пэкер.


“Совершенно верно, миссис Пэкер”.


“Эвелин, пожалуйста”.


“Хорошо”. Но он не произнес ее имени. Во-первых, она была старше. Затем были ее накрашенные ногти, ее макияж, запах ее духов, ее длинные загорелые ноги, ее уверенность в себе.


“Я могла сказать это по тому, как ты строил большие глаза при виде пейзажа”, - сказала миссис Пэкер. “Иногда я думаю, что самолетам следует просто развернуться примерно здесь и не утруждать себя посадкой”.


“Почему это?”


Миссис Пэкер рассмеялась, положив кончики пальцев на его предплечье. “Я просто циничен”.


Она убрала руку, но он продолжал чувствовать место, которого она коснулась, горячее, как местная инфекция.


“Ты говоришь о бедности?” - Спросил Эдди, вспомнив кое-что, что сказал Бобби Фалардо; Фалардо ездили на Карибы каждое Рождество.


“В Майами бедность еще хуже. Я просто имел в виду тропические острова ”.


“Тропические острова?”


“И все, что к ним прилагается”.


Самолет внезапно поднялся в воздух, затем снова опустился, как машина, наехавшая на что-то на дороге. Не сильный толчок, но достаточный, чтобы миссис Пэкер, полуобернувшись, упала ему на грудь, а ее волосы, полные благоухания, такие вкусные, ударили ему в лицо.


“Извини”, - сказал Эдди, высвобождаясь. Инфекция начала распространяться повсюду.


“Для чего?” - спросила миссис Пэкер, выпрямляясь и приглаживая волосы.


Эдди не мог придумать ни ответа, ни способа возобновить разговор. Он снова уставился в окно. Море сменило цвет с непрозрачно-синего на полупрозрачно-бирюзовый и затем на прозрачно-зеленый. Затем мимо проплыл круглый остров, и цвета морской волны перешли под крыло в обратном порядке.


“Ты похож на своего брата”, - сказала миссис Пэкер.


“Люди так говорят”, - сказал Эдди, поворачиваясь к ней. Смотрите людям в лицо, когда они с вами разговаривают: совет миссис Ботельо, консультанта по профориентации в поисках работы.


Миссис Пэкер сняла солнцезащитные очки, чтобы лучше видеть. “Может быть, не так … Я не знаю, что это за слово такое. Тяжело?”


“Джек не твердый”.


Миссис Пэкер снова надела солнцезащитные очки.


Самолет накренился, снижаясь на острове в форме банана, зеленом острове, очерченном белым песком. “Святая Любовь”, - сказала миссис Пэкер. “У тебя будет отличное лето, если ты что-нибудь сделаешь с этими волосами. Мой муж помешан на длинных волосах”.


Самолет спикировал над верхушками деревьев, так близко, что Эдди увидел черную птицу, возможно, канюка или стервятника, на ветке, и коснулся земли, слишком быстро, подумал Эдди, на грязной полосе. Только когда самолет остановился, он взглянул на беззаботное лицо миссис Пэкер и понял, что, должно быть, посадка прошла гладко.


Рядом с самолетом был припаркован джип. Джек и еще один мужчина вышли, подкатили лестницу к двери. Эдди открыл ее и вышел вслед за миссис Пэкер. Воздух сразу же поразил его: горячий, неподвижный, полный цветочных запахов. Синева неба была такой глубокой и насыщенной, что выглядела неестественно. Ему это должно было понравиться.


“Хорошие новости?” - спросил второй мужчина, помогая миссис Пэкер спуститься с последней ступеньки. Он был такого же роста, как Джек, но шире в плечах: толстая шея, бочкообразная грудь, жесткие волосы, выбивающиеся из-под рубашки с короткими рукавами.


“Я расскажу вам все об этом”, - сказала миссис Пэкер.


Мужчина с толстой шеей держал ее за руку. “Скажи мне сейчас”.


Она не говорила, пока он не отпустил. “Если их приход посмотреть - хорошая новость, то это хорошие новости”, - сказала она.


“Это отличные новости”. Он попытался поцеловать ее в губы, но она отвернула лицо, и вместо этого он прикоснулся к ее щеке.


Джек обвил рукой шею Эдди, крепко его обнял. “Братан”, - сказал он. Джек выглядел великолепно: загорелый, босоногий, сильный: в некотором роде, тоже насыщенный. “Брэд, ” сказал он, “ это Эдди, о котором я тебе рассказывал. Эдди-Брэд Пэкер.”


Они пожали друг другу руки. Рука Пакера была огромной, его хватка мощной. Он сильно сжал, на случай, если были какие-то сомнения. Потом он заметил волосы Эдди. Хватка ослабла; рука убралась.


“Ты не говорил мне, что он был чертовым хиппи”.


Джек рассмеялся. “Хиппи? Осенью он поступает в Университет Калифорнии на полную стипендию. Он не хиппи.”


“А как насчет той швабры?”


“Нужно подстричься, вот и все. Ты ведь не возражаешь против стрижки, Эдди?”


Эдди нравились его волосы такими, какие они были. С другой стороны, ему все равно пришлось бы обрезать его для плавания через несколько месяцев. Он едва заметно кивнул.


По хмурому выражению лица Пэкера он мог видеть, что на ум пришло еще одно замечание против стрижки, но Эвелин оборвала его. “Тогда договорились”, - сказала она. “Добро пожаловать на пляж Галеон”.


“Курорт, развитие, дайв-клуб и тайм-шер”, - добавил ее муж, протягивая руку. Эдди обнаружил, что снова пожимает руку Пакеру. На этот раз он был готов, или хватка Пакера потеряла часть своей силы. “Дайв-клуб”, - сказал Пакер: “Это ваша реплика, верно?”


“Правильно”, - сказал Эдди, улыбаясь. Он не мог удержаться от улыбки, не от этого воздуха, не от этого неба.


“Помнишь мушкеты и дублоны?” - сказал он Джеку, когда они садились в джип.


“Что?” - спросил я.


Пляж Галеон, курорт, застройка, дайв-клуб и тайм-шер: шесть коттеджей на воде, один с разбитым окном; центральное здание с офисом, кухней, столовой и комнатой пэкеров; бар с соломенной крышей; плавучий док; толстая папка с чертежами и архитектурными рисунками. В тот день Джек открыл его и показал Эдди чертежи.


На бумаге в Галеон-Бич был восьмиэтажный отель на двести номеров; три ресторана - Fingers, The Blue Parrot, Le Soleil; два ночных клуба - Mongo's и Voodoo Rock; множество вилл с разделением на время, расположенных в отдалении от отеля, на холмах и на полпути через остров; поле для гольфа на восемнадцать лунок, теннисные корты, два плавательных бассейна; флотилия лодок на воде.


Джек наблюдал за ним, ожидая его мнения. Эдди пролистал их еще раз. “Монго" - это ты.”


“И пальцами. Эвелин придумала остальное ”.


Эдди изучал исполнение художника, не в масштабе. На нем был изображен розовый павильон, врезанный в склон холма. Одетые в пастельные тона белые люди танцевали под музыку группы Black steel с обнаженной грудью. Эдди сказал: “Если у кого-то есть деньги, чтобы построить все это, зачем утруждать себя этим?”


Джек поставил свою бутылку пива. “Никто не использует свои собственные деньги, Эдди. Все дело в рычагах воздействия. Использование рычагов и работа в налоговом раю без профсоюзов и всякого дерьма. Брэд собирается разбогатеть. Он просто подыскивает еще одного инвестора. Мы могли бы начать работу к концу июля, что довольно быстро, учитывая, что мы получили титул всего три месяца назад ”.


Эдди сказал: “Я думал, ты на антропологии”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Ты говоришь как специалист по бизнесу”.


Джек сделал большой глоток из бутылки, вытер рот тыльной стороной ладони. “Факт в том, ” сказал он, - что я не собираюсь возвращаться”.


“Не собираешься возвращаться куда?”


“ОСК. Я остаюсь здесь. Это шанс попасть на первый этаж чего-то действительно большого ”.


“А как насчет твоей степени?”


“Это просто ступенька к чему-то подобному. Я уже здесь.”


“Ты хочешь работать в отеле?”


“Я хочу зарабатывать деньги, придурок. Ты увидишь, когда выйдешь оттуда ”.


“Что видишь?” - спрашиваю я.


“Как живут некоторые люди”.


Белая птица спикировала с неба, шлепнулась на воду, поднялась с чем-то серебряным в клюве. “Сколько он тебе платит?” - Спросил Эдди. Сам он должен был получать сто долларов в неделю, плюс комнату и питание.


“Это не то, что я получаю сейчас. Это то, что я получу в будущем - у меня есть часть действия ”.


“Ты купил его компанию, или что это такое?”


“Генеральный директор ГБ. О покупке не могло быть и речи. Для этого нужны деньги, а у нас с тобой их нет. Просто до тебя еще не дошло, вот и все. ” Джек понизил голос, хотя вокруг никого не было. “Мне принадлежит семь с половиной процентов всего, все законно и обязательно. По крайней мере, это произойдет через несколько недель ”.


“Как тебе это удалось?”


Джек огляделся по сторонам. “Это все часть сделки. Это не значит, что мне не придется работать как последний сукин сын ”.


“Что делаешь?” - спрашиваю я.


“Чего бы это ни стоило. Продажа таймшеров, организация программы waterfront - ты будешь помогать с этим, заводить романы с турагентами, надрывать мне задницу ”.


Наступило долгое молчание. Море сияло, как чеканное золото. Эдди вспомнил этот образ с урока английского, но он не мог вспомнить его. Английский был его худшим предметом. “Как насчет плавания?” - сказал он.


“Четыре часа в день в бассейне? Кто будет скучать по этому?” Джек сделал еще глоток; его взгляд остановился на танцующих людях пастельных тонов. “Итак: что ты думаешь?”


Эдди больше не смотрел на чертежи. Он развернулся на своем табурете. В баре не было стен, только крыша, которая, казалось, была сделана из одних пальмовых листьев. Высоко на холмах красно-цветущее дерево пылало, как начало лесного пожара.


“Мне нравится все так, как есть”, - сказал он.


Джек фыркнул. “Это помойка такая, какая она есть. Последний владелец продает карандаши на улице”.


Эдди посмотрел в глаза своего брата, ища какой-нибудь признак того, что он шутит. Все, что он увидел, было мерцание кованого золота.


Эдди указал в сторону холмов. “Пэкеру принадлежит вся эта земля?”


“Пока нет”.


“Но он может позволить себе купить это”.


“Черт возьми, нет. Я же говорил тебе. У него нет денег”.


“Тогда как он заплатил за отель?”


“Занял, за исключением пяти процентов, которые поступили от старика Эвелин. И он получил это место за песню ”.


“Он рассказывает тебе все это?”


“Все что?”


“Заимствую у отца Эвелин. Разве это не смущает?”


“Ты стал слишком деликатен со мной, Эдди. В этом нет ничего постыдного. В бизнесе должны быть деньги. Вы получаете это, где можете, по самой низкой цене ”.


“Самолет тоже принадлежал отцу Эвелин?”


“У каждого придурковатого застройщика в Южной Флориде есть самолет, Эдди”. Джек Роуз. “Хватит теории. Я покажу тебе главную достопримечательность.”


Они прошли по дорожке, выложенной выбеленными солнцем раковинами, к сараю на пляже. Джек вышел с масками, ластами, трубками, бросил набор Эдди, повел его на причал. У одного борта был пришвартован серебристо-голубой катер; футов тридцать пять или около того, с вышкой для ловли тунца, переносным компрессором, платформой для погружений. Эдди впитал все это, толком не глядя. Что привлекло его внимание, так это название, написанное на корме свежей черной краской: Бесстрашный .


Джек обнял Эдди за шею, сильно сжал. “Конечно, я помню, придурок. За кого ты меня принимаешь?”


Эдди обнял брата за плечи, сжал в ответ.


Они поднялись на борт "Бесстрашного" . Джек повел его вниз, показывая электронику, стойки для баков, два дизеля Westerbeke. Затем они отъехали на полмили и встали на якорь. “Подожди, пока не увидишь это”, - сказал Джек. Эдди много нырял, но все в озерах и прудах. Он надел свое снаряжение и последовал за Джеком через борт.


Первый раз на островах, первый раз в самолете, первый раз на коралловом рифе. Он лежал на ложе из белого песка примерно в пятидесяти футах внизу и пророс почти до поверхности. Эдди сделал вдох и нырнул вниз, достигнув дна за восемь или девять ударов. Даже на глубине пятидесяти футов вода была теплой и сияла светом. Крошечные рыбки метались над кораллами, одетые в камуфляж, который подошел бы только в шкатулке для драгоценностей. Эдди набрал полный рот соленой воды и понял, что улыбается. Он прикусил мундштук.


Они нырнули: два наземных существа чувствуют себя в воде как дома, насколько это возможно для наземных существ. Они не останавливались до тех пор, пока солнце не склонилось к горизонту, сначала окрасив море в красный цвет, затем затемнив его. После, в лодке, они наблюдали, как солнце исчезает, оставляя сияющие следы на поверхности воды, в небе, на их сетчатке. Затем, совершенно неожиданно, наступила ночь.


“Неплохо, да?” - сказал Джек.


“Неплохо”.


“Это продолжается на многие мили вверх и вниз по берегу. Иногда бывает лучше. Брэд нанял крупную нью-йоркскую компанию, которая занимается рекламой. Каждый дайвер в мире узнает об этом месте через шесть месяцев. И ныряльщики тоже. Мы проектируем подводную обсерваторию - вам даже не придется промокать”.


Это была еще одна шутка? Эдди посмотрел на своего брата. Было слишком темно, чтобы разобрать.


Затрещало радио. “Пляж Галеон - Бесстрашному . Входи, бесстрашный. Конец.” Это была Эвелин.


Джек заговорил. “Бесстрашный здесь”.


“Ты забыл сказать "Конец ". Конец.”


“Прием”, - сказал Джек, смеясь.


Эвелин тоже смеялась. “Ужин почти закончен. Конец.”


Они ели сэндвичи в баре, Эдди и Джек за одним столиком, Упаковщики за другим. Ломтики колбасы и сыра на белом: повар должен был приехать на следующий день. Это не имело значения. Эдди ел, пока ничего не осталось.


“Останешься выпить?” - спросила Эвелин. У упаковщиков на столе стояла бутылка Wild Turkey.


“Или два”, - добавил Паккер. “Тогда, может быть, Эвелин достанет свои ножницы”.


“Спасибо”, - сказал Эдди. “Как-нибудь в другой раз”.


Джек остался выпить. Эдди прошел по пляжу к старому рыбному лагерю - на плане трасса для картинга, - где жил предыдущий персонал. Там было несколько домиков, но только два были пригодны для жилья: дом Джека на пляже, другой под высоким раскидистым деревом дальше вглубь острова. Во второй каюте горел свет, и за шторой двигался человеческий силуэт. Эдди вошел в домик на пляже.


Он нащупал выключатель, включил потолочную лампочку без абажура. Он распространял слабое желтое свечение, почти коричневое по краям, но достаточно сильное, чтобы осветить облупившуюся краску на стенах, кучу белья на полу и две кровати, на одной из которых лежал голый матрас, другая не застелена. Эдди зашел в ванную - раковина, унитаз, ржавая душевая кабина - и плеснул холодной водой себе в лицо. Он огляделся в поисках полотенца и, осматриваясь, опустил взгляд на мусорную корзину. Внутри были скомканные бумаги. Его внимание привлекла одна мятая бумажка с фирменным бланком USC . Подумав, если вообще подумал, что это может иметь какое-то отношение к нему, он выбрал это, разгладил.


Дорогой мистер Най:


Это для того, чтобы официально уведомить вас о вашем окончательном исключении из Университета Южной Калифорнии, вступающем в силу с сегодняшнего дня. У вас есть право подать апелляцию в Совет управляющих. Апелляция должна быть подана до первого дня осеннего семестра, 3 сентября. Согласно нашей дискуссии с доктором Роббинсом из Комитета по этике и мистером Моррисом из A.D., ваша спортивная стипендия настоящим прекращается.


Искренне,


Джон Рейнольдс


Декан факультета студентов


Эдди снова скомкал письмо и бросил его в мусорную корзину. Он сел на голый матрас. Через некоторое время он выключил свет и лег.


Через окно Эдди мог видеть другую каюту. Время от времени человеческая фигура, женская, двигалась за шторой. Позже что-то маленькое и быстрое пробежало по его крыше. Затем наступила тишина, если не считать тихого плеска волн о пляж.


Свет в другой каюте погас.


6


T давящие звуки, тяжелые и ритмичные. Они становились все громче и громче, затем прекратились со звуком, похожим на хлопанье закрывающейся сетчатой двери.


Эдди проснулся. Он открыл глаза и увидел: солнце, ярко светящее в окно над кроватью Джека; Джек, спящий в луче света, его предплечье прикрывает глаза; таракан, ползающий по куче белья. Он слушал море, тихое, но производящее слишком много звуков, чтобы их можно было перечислить.


Эдди встал, вышел за дверь, пересек пляж, уже теплый под его ногами, и нырнул. Море бурлило вокруг его тела; он несколько раз перекатился в нем, проплыл несколько ленивых гребков, поплыл. Волны качали его, вверх и вниз. Он почти снова погрузился в сон.


Несколько минут спустя, когда он стоял на твердом, изрытом бороздами дне, создавая руками небольшие водовороты на поверхности, его осенила мысль: забыть о USC. Безумная мысль, и саморазрушительная. Он понял это сразу и подбирал все очевидные контраргументы, когда дверь второй каюты открылась.


Вышел Брэд Пэкер. Он был одет в шорты для бега и кроссовки и нес бутылку воды, но ничто из этого не делало его похожим на бегуна. Пэкер даже не взглянул на океан и поэтому не увидел Эдди; он просто быстро зашагал прочь по тропинке, которая вела к деревьям. Между их багажниками Эдди мог видеть грунтовую дорогу, которая шла параллельно пляжу. Пэкер свернул на нее и побежал трусцой, тяжело ступая и медленно, в направлении, которое должно было привести его к отелю. Он оставил за собой облака пыли, отливающие медью в солнечном свете, и глухие звуки, тяжелые и ритмичные, которые разносились в неподвижном воздухе после того, как он скрылся из виду.


Эдди стоял у ватерлинии, спиной к морю. С каждой отступающей волной его ноги все глубже погружались в песок. Он был по самые икры, когда дверь каюты снова открылась. Вышла женщина в плавках от бикини и больше ничего, женщина примерно его возраста, возможно, на несколько лет старше. Она была высокой и мускулистой, с гладкой круглой грудью, загорелой, как и все остальное в ней. Она закрыла глаза, потянулась на солнце, издала тихий вздох. Эдди остался там, где был, как вкопанный. Женщина открыла глаза, тряхнула волосами, сделала шаг в сторону пляжа, увидела Эдди.


“О”, - сказала она, прикрывая свои груди. В то же время ее глаза оглядели его с ног до головы, и только тогда до него дошло, что на нем ничего не было надето. Теперь, наконец и слишком поздно, он окончательно проснулся. Болван, подумал он, обнаружив, что его рот открыт в ожидании речи, легкой реплики, которой требовала ситуация. Легкой линии не последовало. Его единственной идеей было зайти поглубже в воду, скажем, до уровня пояса. Эдди попытался, но его ноги увязли в песке; он потерял равновесие, начал падать, удержался, затем решил, что падение было бы лучшим выходом; и упал. Уходя под воду, он услышал смех и вынырнул как раз вовремя, чтобы увидеть, как она ныряет в воду, выгнувшись дугой, как дельфин.


Женщина выплыла прямо, пройдя достаточно близко, чтобы забрызгать его своими пинками. Она плавала энергично, даже мощно, но не эффективно. У Эдди, наблюдавшего за происходящим, возникла мысль поплыть за ней, просто промелькнуть мимо; но вовремя понял, что это было бы не круто. Он обдумывал различные направления разговора или, возможно, собирался вернуться в каюту, прежде чем разговор станет необходимым, когда она сделала круг, поплыла обратно и остановилась в нескольких ярдах дальше, ступая по воде.


Женщина улыбнулась. С прилипшими к голове волосами она выглядела моложе, почти как ребенок.


“Еще один любитель природы”, - сказала она.


Ни одна из реплик Эдди не подходила к этому вступлению. Он услышал, как сам издает какой-то звук; она приняла это за непонимание.


“Брат Джека, верно?” - спросила она.


“Правильно”.


“Фредди?” - спросил я.


“Эдди”.


“Намного лучше. Ты не похож на Фредди ”.


“Как выглядит Фредди?”


“Торчащие уши. Глупая ухмылка. Только не ты”.


Что-то в том, как она произнесла эти последние два слова, возможно, углубление в тоне ее голоса, выбило его из колеи, отложив появление следующего очевидного замечания.


“Как тебя зовут?” Наконец-то это произошло.


“Мэнди”, - сказала она. “Сокращение от Аманды”.


Он кивнул. Сокращение от Аманды. Отлично. Мы могли бы перейти к фамилиям, подумал он, или …


“От чего сокращенно Эдди?”


“Эдуард Седьмой”.


Она начала смеяться, тем же безудержным смехом, который он спровоцировал, влюбившись. Эдди тоже засмеялся. Затем наступила тишина, как будто запасы для их разговора иссякли, как у армии, слишком быстро наступающей на неизвестную территорию.


“Ты долго собираешься здесь пробыть?” Спросила Мэнди.


“Лето”, - сказал Эдди, подумав: "может быть, намного дольше. “А как насчет тебя?”


“Включается и выключается. Я работаю на мистера Пэкера”.


“В каком качестве?”


“В каком качестве?” Ее голос зазвучал резче.


“Твоя работа”.


“Я его секретарь”. Накатила волна, подняла ее над ним. “Ты с ним уже познакомился?” - спросила она. Волна опустила ее обратно вниз, немного ближе к Эдди.


“Прошлой ночью. Я прилетел с миссис Пэкер.”


“Как весело”.


Эдди не знал, как к этому отнестись. Он готовил ответ, когда поднялась другая волна, больше остальных, подняла Мэнди и швырнула вперед, на него; очень похоже на то, как миссис Пэкер упала на него в самолете. Море и воздух сговорились бросать в него женщин. На мгновение он почувствовал, как Мэнди пытается вывернуться. Затем ее тело расслабилось вокруг его. Она издала звук у него над ухом, очень похожий на вздох, который он слышал раньше, за исключением того, что теперь он был полон обещания, как вступительный аккорд прекрасного музыкального произведения.


Штепсель был выдернут сразу.


“Я вижу, вы двое уже встречались”.


Эдди резко обернулся и увидел Джека, стоящего на пляже.


“Адиос”, - сказала Мэнди и ускользнула.


Эдди вплыл внутрь. Джек улыбался. “Я ждал всю свою жизнь, чтобы сказать это”. Он обнял Эдди за плечи и повел его к хижине. Эдди оглянулся и увидел Мэнди примерно в двадцати ярдах от себя, плывущую параллельно пляжу.


Джек сказал: “Братан?”


“Да?”


“Могу я дать тебе несколько советов?”


“Конечно”.


“Держись от нее подальше”.


Эдди ничего не сказал: он задавался вопросом, интересовался ли Джек ею сам.


“Ты не был с ней прошлой ночью или что-то в этом роде, не так ли?” Сказал Джек, когда они вошли в каюту. Таракан, или другой таракан, пробирался по подушке Эдди. Он швырнул его на пол, поднял ногу, чтобы растоптать. Таракан был слишком быстр: он юркнул под его кровать, скрывшись из виду.


“Конечно, нет”, - сказал Эдди. “Мы просто пошли купаться в одно и то же время, вот и все”.


“Хорошо”, - сказал Джек.


“Почему хороший? С ней что-то не так?”


“Далеко не так. Она занята, вот и все ”.


“Тобой?” - спросил я.


“Я не настолько тупой. Она принадлежит Брэду”.


Это должно было стать очевидным, как только он увидел, что они выходят из одной каюты; по какой-то причине эта мысль не пришла ему в голову.


“Не смотри так удивленно, Эдди. Это мир взрослых”.


“Ты хочешь сказать, что миссис Пэкер знает?”


“Не настолько взрослый”, - сказал Джек. Он улыбнулся про себя. “Но близко. Дело в том, что Эвелин не знает, что Мэнди здесь. Брэд осторожен. Он прячет ее в рыбном лагере, когда Эвелин на острове, и переселяет в коттедж номер шесть, как только она возвращается на самолете в Лодердейл.”


“Как он может ее прятать? Она секретарша.”


“Был. Эвелин уволила ее два месяца назад.”


“Потому что она была подозрительной?”


“Потому что она нашла машинистку получше. Сказала она. Новый похож на того забавного маленького актера. Ты знаешь.”


“Питер Лорре?”


“Да. Вот только у Питера Лорре не было усов, не так ли?”


Снаружи Мэнди все еще плавала, теперь уже дальше, вероятно, ее унесло приливом. Эдди наблюдал, пока она не подняла глаза, не увидела, где находится, и не подплыла ближе.


“Паккер не так осторожен, как он думает”, - сказал Эдди.


“Нет?”


“Он не был осторожен этим утром”.


Глаза Джека сузились. “Он ходил на пробежку?”


Эдди кивнул.


“Однажды Эвелин начнет задаваться вопросом, почему он никогда не приходит в форму. Вот так все это дело и распутается ”.


“Что за целое дело?”


“Пляж Галеон. Сокровище.”


“Какое сокровище?”


“Ты видел планы”. Джек уставился в окно на Мэнди. “Не чувствую воду”, - сказал он.


“С ней могло бы быть все в порядке”.


Джек повернулся, бросил на него взгляд. “Он не видел тебя, не так ли?”


“Нет. Но что бы это изменило? Он знает, что ты знаешь?”


Выражение глаз Джека изменилось, как будто он о чем-то задумался. “Я не знаю, что ему известно”.


“Как он может рассчитывать сохранить это в секрете в таком маленьком месте, как это?” - Спросил Эдди. “Что произойдет, когда сюда прибудет персонал?”


“Я думаю, он побеспокоится об этом, когда придется”.


“Это будет завтра”.


“Почему именно завтра?”


“Разве не в это время приходит повар?”


“С поваром проблем не будет”.


“Почему бы и нет?”


Джек не ответил. Оказавшись на воде, Мэнди продолжала плавать.


7


“Я заинтересовался травой, чувак?”


Эдди, привинчивающий новые доски к платформе для дайвинга Fearless, посмотрел на причал. Мужчина на велосипеде наблюдал за ним, удерживая равновесие одной босой ногой.


“Нет, спасибо”.


“С такими твоими волосами, как у меня, я мог бы любить только себя”.


“Я не на рынке”. - Сказал он.


“Рынок? Кто говорит о рынке? Я просто хочу показать тебе кое-что интересное, чувак, если ты интересуешься травами. Самым дружелюбным образом, поскольку мы с тобой коллеги ”.


“Коллеги?” - спросил я.


“Конечно. Знакомьтесь, Кеннеди, новый повар”.


Кеннеди наклонился, протянул руку, подняв пальцы для рукопожатия черным. Они пожали друг другу руки.


“Я не слышал вашего самолета”.


“Не было никакого самолета. Я катаюсь на этом прекрасном велосипеде японского производства ”.


“Откуда?” - спросил я.


“До самого Коттон-Тауна, на самом краю этого земного рая”, - сказал Кеннеди, махнув рукой в сторону юга. “Знаменитый отель и виллы в Коттон-Тауне. Погружение. Теннис. Отплываем. Счастливый час. Громить Гумбей. Толчок-толчок. Когда будут гости. Не сейчас.”


“Ты там работаешь?”


“Раньше, чувак. Теперь мистер Пэкер подсластил мою травку ”. Он усмехнулся. “Ты брат Джека”.


“Правильно”.


“У меня есть два брата. Они оба в тюрьме. Франко в Майами, Дайм в Фокс Хилл”.


“Что они сделали?”


“Проиграли свои испытания”. Последовала пауза, пока Кеннеди смотрел на море, а Эдди ждал продолжения. Затем Кеннеди заговорил: “Судьба, чувак. Судьба управляет судьбами человечества”. Он слегка поднял руки, как будто призывая божественные силы.


На северо-западе неба появилась черная точка, она росла, приобрела форму самолета, стала белой. Он пролетел над головой, потерял свою белизну, потерял форму, снова стал черной точкой и исчез.


“Не доверяйте никаким самолетам”, - сказал Кеннеди. “Лодки для меня”. Он осмотрел береговую линию, отмечая шесть коттеджей, бар с соломенной крышей, главное здание, заросшую площадку для шаффлборда.


“Это место справится, чувак?”


“Это милое местечко”, - сказал Эдди.


“Отличное место. Эти острова - не что иное, как приятные места. Только никто этого не сделает.” Он достал из кармана пенни, подбросил его в воздух, поймал. “Требуется удача, чувак”, - сказал он. “Загадай желание”.


“У тебя получится”.


Кеннеди покачал головой. “По-моему, тебе повезло”.


Эдди задумался. Он знал, что должны быть вещи, которых он должен желать, но все, о чем он мог думать, было: весело на солнце.


“Готовы?” - спросил Кеннеди.


Эдди кивнул. Он пожелал повеселиться на солнышке.


Кеннеди отвалил "пенни" от причала. Он описал медную дугу и издал крошечный всплеск, затем исчез.


Кеннеди улыбнулся. У него была широкая улыбка, с просветами тут и там. “Может быть, я смогу исполнить твое желание”, - сказал он.


“Каким образом?”


“Пойдем. Я покажу тебе.”


Эдди затянул последний винт, взобрался на причал. Кеннеди сделал шаткий круг на своем велосипеде - на багажнике сзади у него был большой чемодан, перевязанный бечевкой, - и укатил прочь. Эдди последовал за ним.


Кеннеди ехал прогулочным шагом по усаженной раковинами дорожке, мимо коттеджей и главного здания, по пыльной дороге, соединяющей Галлеон-Бич с Коттон-Тауном. “Почувствуй жар”, - сказал он. “У нас есть отличные места. У нас жара”.


Эдди почувствовал жар на своих обнаженных плечах, почувствовал, как это заставляет его осознавать каждый вздох.


“У нас здесь жарко, это точно”, - сказал Кеннеди через некоторое время. “Там, откуда ты родом, у тебя такая жара?”


“Нет”.


“Откуда это ты взялся?”


Эдди назвал город.


“Это недалеко от Лос-Анджелеса?”


“Нет”.


“Я хочу поехать в Лос-Анджелес, Это моя цель номер один в этой земной жизни”.


“Я буду там осенью”.


Мотоцикл закачался. “Вау. Ты говоришь мне правду?”


“Я поступаю в колледж - USC”, - сказал Эдди. Он добавил: “Таков план”.


“Тогда о чем ты загадываешь желания? У тебя уже есть все, что душа пожелает ”.


Дорога шла мимо рыбацкого лагеря, мимо потрескавшегося, высохшего теннисного корта из красной глины и его выбеленного солнцем заднего борта, частично скрытого низкорослыми соснами, затем поворачивала вглубь острова. Температура сразу повысилась; через несколько секунд капля пота скатилась с подбородка Эдди, упала на его пыльный кроссовок, образовав влажную звезду.


“Полегче, чувак”, - сказал Кеннеди, нажимая на педали медленнее; так медленно, что Эдди удивился, как ему удается удерживать велосипед ровно. “Теперь у тебя островное время”.


Они подошли к яркому дереву - теперь Эдди знал его название - на обочине дороги. Недалеко впереди был поворот на взлетно-посадочную полосу. Кеннеди прислонил свой велосипед к дереву и отправился по узкой тропинке через кустарник. Эдди последовал за ним. Что-то укусило его в лодыжку. Он ударил по нему, получив укусы в другую лодыжку, спину и лицо.


“Никого не видно”, - сказал Кеннеди. “Это еще не все, что нужно сделать”.


Тропинка сузилась; растительность касалась кожи Эдди на каждом шагу. У него начался зуд по всему телу. Теперь с него капал пот. Он подумал о мушкетах и дублонах . Разве там не было сцены, где банда пиратов Одноглазого прорубалась через кусты с саблями в поисках зарытых сокровищ? В сундуке с сокровищами не было ничего, кроме отрубленной головы капитана Как-там-его.


Впереди, аэропорт Кеннеди, казалось, двигался быстрее. Его тонкие икры сжались и удлинились плавными движениями, как вода, идущая взад и вперед по трубке. Он начал петь.


Собираюсь заняться любовью с гумбей-гумбей


Собираюсь найти девушку гумбей-гумбей.


Невидимка укусил Эдди в нос.


Они поднялись на длинный подъем, спустились на поляну. Он был заполнен растениями высотой в голову, растущими рядами. Кеннеди остановился, положил ладонь на руку Эдди. Кеннеди совсем не потел, казалось, что он едва дышит, но его пульс бился быстро и неглубоко, как далекие тамтамы.


“Ты понимаешь, что ты видишь?” - сказал он.


“Марихуана”, - ответил Эдди.


“У тебя умный мозг. Мозг студента. Только здесь мы говорим "трава" . Это дружелюбное название ”.


По поляне пронесся медленный, тяжелый ветерок. Листья травы зашуршали, а затем стихли. Солнце стояло высоко над головой. Казалось, он потерял свою форму, расширяясь и заполняя небо, как и должны были делать звезды, вспомнил Эдди, в какой-то момент своей эволюции. Не было слышно ни звука, пока Кеннеди не заговорил снова.


“Мне не нравятся самолеты”, - сказал он. “Каждый раз дарите мне лодку”.


“Ты говорил это раньше. Дать тебе лодку для чего?”


“Лодка, подобная "Бесстрашному " . Лучшее название, которое я когда-либо слышал для лодки. За исключением, может быть, Lot-O-Bucks, и она тонула у Бимини в прошлом году ”.


“Бесстрашный" принадлежит мистеру Пэкеру. Джек и я просто умеем этим пользоваться ”.


“Perfecto”, - сказал Кеннеди. “Если ты хочешь заработать небольшой дополнительный бонус”.


“Что ты имеешь в виду?”


Кеннеди улыбнулся. Он снова положил руку на плечо Эдди и собирался ответить, когда что-то коричневое вырвалось с поляны и пронеслось мимо. Слишком большой для собаки: у Эдди было время обдумать эту мысль. Затем раздался взрыв, который сорвал верхушку с растения марихуаны рядом с ним. Кеннеди дернул его на землю.


Эдди поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как расступаются высокие зеленые растения и перед ними, спотыкаясь, выходит Брэд Пэкер с винтовкой в руках. Он увидел их, увидел, то есть, живых животных, и поднял пистолет.


“Босс!” - сказал Кеннеди.


Паккер осекся, опустил пистолет. “Господи, ” сказал он, - я думал, ты гребаная свинья. Какого черта вы двое здесь делаете? Предполагается, что ты работаешь”.


Кеннеди взял себя в руки. “Ищу гуаву, босс. Я планирую на десерт пирог с гуавой.”


Паккер оглядел поляну. “Наверное, кто-то есть поблизости. Этот остров - чертова оранжерея”.


“Много вокруг босса, много”, - сказал Кеннеди. “Миссис Пакер, я знаю, что ей это нравится ”.


“Ей это не нужно, не с такими бедрами. Я тоже, если на то пошло.” Паккер повернулся к Эдди. “Ему я плачу за поиски гуавы. Тебя я не хочу.”


“Он будет помогать мне, босс”, - сказал Кеннеди.


“Да? Что ж, теперь он может мне помочь. На другой стороне этой поляны лежит мертвая свинья. Им здесь нравится, черт знает почему. Ты можешь отнести его обратно в отель, пока я схожу за другим.” Он направился к тропинке, остановился, указал на Эдди дулом пистолета. “И подстричься”. Пакер исчез в кустах.


Эдди и Кеннеди нашли мертвую свинью. Он лежал на животе в кругу растений марихуаны, раскинув лапы, из отверстия сбоку его приплюснутой морды текла кровь.


“Он напряжен, чувак”, - сказал Кеннеди.


“Трупное окоченение”, - сказал ему Эдди. “Это нормально”.


Кеннеди тихо рассмеялся. “Слишком рано для трупного окоченения. Мы знаем все о трупном окоченении на этих островах, друг мой. Но я говорю о мистере Пэкере. Он такой напряженный”.


“Почему?” - спросил Эдди. Муравей прополз по обнаженному глазному яблоку свиньи.


“Инвестор, чувак. Крупный инвестор, идущий от гиганта на севере ”.


“Чтобы купить это место?”


“Чтобы снабдить наличными, чувак. Какой-то друг отца миссис Пэкер. Собираюсь осуществить мечту мистера Пэкера. Восьмиэтажный отель, рестораны, квартиры, временные акции. Гольф, теннис, водопад. Может быть, Шеки Грин”.


“Кто такой Шеки Грин?”


“Ты никогда не был в Вегасе, чувак?”


“А у тебя есть?”


“Это не вопрос. Вопрос в том, похож ли я на Шеки Грина? И я, несомненно, буду. Я подключился к происходящему в мире, чувак ”.


Муравей остановился в центре глазного яблока, антенны дрожали. Кеннеди посмотрел на животное и вздохнул.


“Я мог бы справиться с этим, чувак, но не на велосипеде”.


“Я сделаю это”, - сказал Эдди, понимая, что существовало некоторое предположение, что если предстояла тяжелая работа, то ее должен был выполнять чернокожий. Он присел на корточки, ухватился за одну переднюю и одну заднюю лапу и поднялся, закидывая животное себе на плечи.


“Ооо”, - сказал Кеннеди. “Великий белый охотник”.


“Пакер - великий белый охотник”.


“Он будет белым, белым, насколько может быть белым. Без обид.”


Они пошли обратно через заросли марихуаны, Эдди нес свинью. Жесткие волоски на его брюшке покалывали его обнаженную кожу; кровь стекала на грудь, смешиваясь с его потом. Они нашли тропинку, поднялись на холм. Теперь Эдди почувствовал тяжесть, не столько вес свиньи, сколько вес чего угодно в такую жару. К тому времени, как они добрались до раскидистого дерева на обочине дороги, его сердце билось так, как билось бы на последнем отрезке из четырехсот свободных.


Кеннеди сел на свой велосипед. “Не называй это свинством, если столкнешься с туристами. Это знаменитый дикий кабан с островов. Эрнест Хемингуэй, он пришел, чтобы поохотиться на них ”.


“Чушь собачья”, - сказал Эдди.


Кеннеди рассмеялся и начал крутить педали. На этот раз не медленно. Эдди понял, что Кеннеди не собирался, чтобы он продолжал. “Куда мне это отнести?” Звонил Эдди.


Пришел ответ, слабый: “На кухне, чувак. Ты принесешь домой бекон”. Вскоре аэропорт Кеннеди скрылся из виду.


Эдди начал ходить. Не было ни туристов, ни людей вообще. Было только солнце, пыль, свинья, все еще теплая. Через некоторое время кровотечение прекратилось, и Эдди перестал думать о том, как скоро он сможет принять душ. На той пустой дороге на краю острова в форме банана он утратил отвращение к прикосновению свиньи и начал получать удовольствие от того, что делал, начал чувствовать себя сильным - абсурдно сильным, как белый охотник, предположил он, хозяин дикой природы. Он вообще перестал чувствовать вес зверя; к тому времени, как он приблизился к иссушенному глиняному корту, он уже шагал.


Эдди услышал стук теннисного мяча и посмотрел сквозь ряд низкорослых сосен. Он увидел, как мяч ударился о бэкборд, отскочил назад, увидел, как ракетка взмахнула и встретила его, увидел загорелую руку. Дерево закрывало ему вид на остальную часть тела теннисиста, но он знал, кто это был. Он придвинулся немного ближе.


Мэнди работала над своим ударом слева. Эдди немного поиграл в теннис, достаточно, чтобы знать, что она хороша. На ней были белая футболка и белые шорты, промокшие насквозь, и белые кроссовки, покрасневшие от глины. Она тихо постанывала при каждом ударе. Сам того не осознавая, Эдди придвинулся еще ближе. Вскоре он уже стоял у края площадки.


Мяч неудачно отскочил. Мэнди потянулась к нему, увидела его, когда замахнулась. Мяч пролетел над щитом.


“О, боже мой”, - сказала она. “Посмотри на себя”.


“Не называй его свиньей”, - сказал Эдди. “Он был бы оскорблен”.


“Я знаю, что это такое. Где твой пистолет?”


“Я этого не снимал”, - удивленно сказал Эдди. Он никогда ни во что не стрелял, да и не хотел.


“Кто это сделал? Бр-мистер Пэкер?”


“Да”.


“Где он?” - спросил я.


“Преследую другого”.


Ее взгляд скользнул вниз к его груди, переместился обратно вверх. “Из-за тебя я потерял мяч”.


“Это свинья виновата”.


“Ты мог бы помочь мне найти это. Это мой последний.”


Эдди снял животное с плеч и положил его на край площадки. Они обошли бэкборд, углубившись в заросли морского винограда и низких кустарников. Мяча не видно. Эдди поднял ветку, чтобы поискать в подлеске, и уколол руку о колючку. Жуки, шипы, жара-Мушкеты и дублоны - обо всем этом умолчали.


“Забудь об этом”, - сказала Мэнди. “В сарае могут быть шары”.


Сарай стоял в конце короткой дорожки, которая начиналась на дальней стороне двора. Там было окно, затянутое паутиной, и дверной проем с петлями, но без двери. Мэнди шла впереди, ее пропотевшая футболка и шорты прилипли к телу. Ее икры, как у Кеннеди, сгибались и удлинялись с каждым шагом, но Эдди не мог наблюдать за ними так же отстраненно. Он почувствовал стеснение в груди, которое не имело ничего общего с жарой.


Они зашли внутрь, теперь уже подальше от солнца, но Эдди не почувствовал прохлады. Сначала он ничего не мог разглядеть. Он слышал дыхание Мэнди рядом, и ее запах тоже: свежий пот, ни в коем случае не отталкивающий. Его глаза привыкли к темноте. В сарае был земляной пол; в одном углу стоял тяжелый стальной каток, в другом - тачка и горка красной глины. На стенах висели широкие кисти и деревянные теннисные ракетки, искривленные таким образом, что напомнили ему погнутые карманные часы на картине, которую он где-то видел.


“Ничего не вижу”, - сказал он.


“Нет?”


Наступила тишина. Затем ее рука оказалась у него между ног, мягкая и нежная, но там. У Эдди было несколько подружек, но ни одна из них никогда не тянулась к нему вот так, даже после того, как они встречались несколько месяцев.


Никто не сказал ни слова. Их губы соприкоснулись. Они начали создавать для себя маленький мирок, где все элементы - их тела, их пот, свиная кровь - были горячими и влажными. Это был мир, в котором доминировал ритм, но тихий, где звуки были влажными, а речь односложной и невнятной; мир, полный неотразимых животных запахов. Эдди не сопротивлялся. Он опустился рядом с Мэнди на холмик красной глины.


После они просто лежали там, тела вместе, но разумы расходились. Их мысли, должно быть, расходились, потому что Эдди думал о мушкетах и дублонах, и как она могла это прочитать? Сегодня был день, чтобы узнать, как много в нем было упущено о тропических островах. Затем Мэнди сказала: “Я знала, что так и будет”, и Эдди подумал, что, возможно, в конце концов, их мнения не так уж сильно разошлись: они оба думали о том, что произошло, и о том, что это было хорошо. Он пытался придумать способ донести это до нее, рассказать ей о Мушкеты и дублоны и, может быть, даже другие вещи из его детства, когда в небе раздался оглушительный грохот, сопровождаемый ревом низко летящего реактивного самолета.


“Реактивные самолеты не могут здесь приземлиться, не так ли?” Сказал Эдди.


“Так будет лучше, парень с природой”, - сказала Мэнди. “Это человек с деньгами”.


8


Дикий кабан, теперь без жесткой шерсти и внутренних органов, поджарился на вертеле с батарейным питанием над костром из плавника на пляже. Кеннеди намазал его кистью, которую окунул в чайник с жидкостью цвета лавы. Его руки были длинными и изящными. Эдди стоял рядом с ним, подбрасывая дрова в огонь всякий раз, когда Кеннеди подавал сигнал. Кеннеди что-то напевал себе под нос.


Собираюсь заняться любовью с гумбей-гумбей


Собираюсь найти девушку гумбей-гумбей.


Поверх пламени и на другом конце пляжа Эдди мог видеть званый ужин, устроенный в баре с соломенной крышей. Они выглядели хорошо, все со свежим загаром и из белого хлопка, льна, шелка. Званый ужин: Паккер, Эвелин, Джек; и мистер и миссис Тримбл, ростовщик и жена. Их голоса разносились в неподвижном воздухе.


Пакер сказал: “Вы никогда этого не видели?”


Миссис Тримбл сказала: “Нет, но я с нетерпением жду этого, а ты, Перри?”


Мистер Тримбл ответил неслышно.


Пэкер сказал: “Вы пришли по адресу, миссис Т.” Он снова наполнил их бокалы из охлажденного кувшина пуншем "плантерс".


“Они говорят о зеленой вспышке”, - сказал Кеннеди Эдди. “Самая большая ложь на островах. Больше, чем то, что у нас будет работа для всех, или я не кончу тебе в рот, детка ”.


“Там нет зеленой вспышки?”


“Я вырос в этой стране, чувак. Я видел так много закатов, что меня тошнит. Но никогда, ни разу пресловутая зеленая вспышка.”


Солнце село. Цвета появлялись и исчезали, но никакой вспышки, зеленой или какой-либо другой, Эдди не видел. Он услышал Пакера.


“Вот! Прямо тогда! Ты это видел?” Он стоял на ступеньках бара, жестикулируя бокалом с коктейлем. Пунш Плантера выплеснулся через край, испачкав его белые брюки; он, казалось, не заметил.


“Я – я думаю, что да”, - сказала миссис Тримбл, стоя рядом с ним. “Я определенно что-то видел”. Она повернулась к своему мужу, наблюдавшему за ними. Мистер Тримбл: высокий, с крючковатым носом, вогнутой грудью, короткая стрижка ежиком. “Это сделал ты, Перри?”


Мистер Тримбл покачал головой.


“О, да ладно вам, мистер Ти”, - сказал Паккер. “Прямо там...” - Он указал и шлепнул снова. “Так же просто, как ...”


Появилась Эвелин. “Я так не думаю, Брэд”. Ее голос был холоден. “Не сегодня”.


“Господи Иисусе, Эв, что ты...”


Она прервала его. “Почему бы тебе не освежить наши напитки, Брэд”.


“Для меня больше ничего, спасибо”, - сказал мистер Тримбл. Он спустился со ступенек, подошел к камину.


“Здравствуйте, джентльмены”, - сказал он. “Перри Тримбл”.


Они пожали ему руку, представились.


“Аэропорт имени Джона Кеннеди”, - сказал Тримбл. “Интересное имя”.


“Это будет только мое имя”, - сказал Кеннеди.


“А ваша фамилия?” - спросил Тримбл.


“Никогда этим не воспользуюсь", ” сказал Кеннеди и повернулся, чтобы поколотить свинью.


Тримбл уставился на него. Небо над головой быстро темнело; отблески огня плясали в линзах толстых очков Тримбла. “Свинья, я полагаю”.


“Дикий кабан”, - сказал Кеннеди. “Последнее крупное животное, найденное на этих островах. Не считая того, что в воде, конечно. Там, внизу, у нас больше существ, чем у моей жены оправданий ”.


“Ты женат?” сказал Эдди.


“Раньше”, - ответил Кеннеди, его глаза были пустыми. “В далеком, очень-очень далеком прошлом”.


Тримбл все еще осматривал свинью. “Ты же не хочешь сказать, что кто-то застрелил его, не так ли?”


“Конечно, хочу”, - сказал Кеннеди. “Сам Эрнесто Хемингуэй, великий белый охотник, приезжал в этот самый рыбацкий лагерь на пляже Галеон, чтобы поохотиться на дикого кабана”.


“Но эта конкретная свинья. Кто-нибудь стрелял в это?”


“Босс. Он действительно выстрелил. мистер Пэкер, он спортсмен, и меткий выстрел со счетом три на три ”.


“Я не называю это спортом”.


“Нет?” - спросил Кеннеди. “Как ты тогда это будешь называть?”


“Бойня”.


Кеннеди рассмеялся. “Бойня - это моя работа, чувак. Для этого не нужно никаких три-ноль-три. Только кортик и собака, чтобы вылизать всех лизоблюдов ”. Все еще смеясь, он окунул кисточку в чайник и нанес мазок цвета лавы на блестящий каркас. Соус пах луком, чесноком, ананасом и чем-то сладким и дымным, что Эдди не смог определить. Он собирался спросить, что это было, когда заметил, что Тримбл пристально смотрит на него; по крайней мере, двойные отражения огня были повернуты в его сторону.


“Ты брат Джека”.


“Да, сэр”.


“Он, кажется, любит брать ответственность на себя. Не боится запачкать руки”.


Эдди кивнул.


“Проекту такого масштаба нужен кто-то вроде этого. Хотя немного приправы тоже не повредит.”


В смысле, нравился ему Джек или нет? Эдди не был уверен и недостаточно знал о проекте или любом другом виде бизнеса, если уж на то пошло, чтобы понять, имело ли смысл замечание Тримбла. Он ничего не сказал.


“А как насчет тебя?” - спросил Тримбл. “Что ты об этом думаешь?”


“Это прекрасное место”.


“Я видел и получше”, - сказал Тримбл. “И еще хуже. Красота на самом деле не занимает такого высокого места в списке необходимых условий. Вы когда-нибудь были в Канкуне?”


“Нет”.


“Или Флорида, если уж на то пошло. Полное отсутствие красоты. Но я спрашивал не о сайте. Я спрашивал, что вы думаете о проекте.”


“Я не эксперт”.


“Я понимаю это. Мне не нужен эксперт. Мне было интересно ваше мнение ”.


“Я видел только планы”.


“И что?” - спросил я.


“Это выглядит очень...величественно”.


Наступила тишина. Затем Тримбл кивнул, двойные огни расплылись в темноте, как задние фонари на фотографии с временной экспозицией.


“Хорошо подобранным словом”, - сказал Тримбл. “И каково ваше участие во всем этом великолепии?”


“Я здесь всего лишь на лето, помогаю Джеку организовать программу waterfront”, - ответил Эдди. У него появилась идея. “У тебя есть время для поездки на риф?”


“Я не планировал этого. Должен ли я?”


“Я бы так и сделал”.


“Почему?”


“Трудно выразить словами. Ты действительно должен это увидеть. Тогда ответ вроде как очевиден ”.


Два огня снова расплылись. “А после лета?” - спросил я.


“Я должен поступить в колледж, в ОСК”.


“Очень мудро”, - сказал Тримбл.


Подул ветерок. Свинья зашипела.


Эдди присоединился к остальным за ужином. Они ели в баре, сидя за круглым плетеным столом. Посередине стояла большая стеклянная чаша, наполненная морской водой. Наверху плавали цветы гибискуса, а внизу плавали тропические рыбы, пойманные Эдди в сети несколькими часами ранее - танги, сержант-майоры, королевские бабушки. Отблески свечей играли на рыбьей чешуе, столовых приборах, драгоценностях на пальцах миссис Тримбл. Пэкер налил шампанское, затем поднял свой бокал.


“Тост”, - сказал он. “За наших гостей, Перри и прекрасную миссис Т.”


“Слушайте, слушайте”, - сказал Джек.


“И за это прекрасное место”, - добавил Пэкер. “В пляжный клуб "Галеон", отель и виллы”.


“Я выпью за это”, - сказал Джек.


Они подняли свои бокалы, выпили. Эдди, посмотрев вверх, увидел луну над водой. Он никогда не видел его таким белым, таким четким, так ясно, что это не диск, а шар, массивный, мощный, в чем-то даже опасный.


Миссис Тримбл, сидевшая рядом с ним, проследила за его взглядом. “Красиво, не правда ли?” - сказала она слишком тихо, чтобы кто-нибудь мог услышать, кроме него.


Эдди улыбнулся. Миссис Тримбл улыбнулась в ответ. У нее были платиновые волосы, лицо без морщин, выщипанные брови, темно-карие глаза. Он не мог угадать ее возраст. Ее муж выглядел лет на шестьдесят.


“Я слышала, ты отличный пловец”, - сказала она.


“Джек - пловец”.


Она мгновение изучала его лицо, затем посмотрела через стол на Джека. Он осушал свой стакан. Кеннеди, одетый в белую рубашку и черный жилет, прибыл с первым блюдом - хвостами лобстера с шипами, час назад вынутыми из воды.


“Богатство моря”, объявил он на том, что показалось Эдди идеальным французским без акцента.


Они пили шампанское. Они ели хвосты омара, салат из морских раковин, жареного поросенка.


“Соус восхитительный, Эвелин”, - сказала миссис Тримбл. “Ты не против назвать мне ингредиенты?”


Вызвали Джона Кеннеди. “Лук, чеснок, ананас, зелень”.


“Травы?” - спросила миссис Тримбл. “Какие именно?”


Джек заговорил прежде, чем Кеннеди смог ответить. “На острове растет много разных трав. У них у всех местные названия.”


“Как интересно”. Она повернулась к Кеннеди. “У вас есть сад с травами?”


“Много-много”, - сказал Кеннеди. “Я мог бы проводить тебя до часу ночи”.


“Замечательно. Давай спланируем это”.


“Не откажешься нарезать мне еще?” - спросил Джек. Кеннеди отошел к разделочной доске.


Пакер налил еще шампанского. Эдди заметил, что мистер Тримбл положил руку на свой стакан, задаваясь вопросом, может ли Пакер оставить свой пустой. Но он наполнил ее до краев, сделал глоток и сказал: “Старик Эвелин сказал мне, что ты настоящий путешественник по миру, Перри - если ты не возражаешь, что я называю тебя Перри ...”


Тримбл кивнул; теперь в его очках отражался свет свечей.


“Итак, скажи мне, Перри, во всех твоих путешествиях ты когда-нибудь сталкивался с обстановкой, подобной той, что есть у нас здесь, на Галлеон Бич?”


Тримбл положил вилку и нож на тарелку в готовом положении. “Я видел несколько хороших мест, Б-Брэд. Но, как я говорил вашему способному сотруднику здесь... ” Он кивнул через стол в сторону Эдди; брови Пакера поднялись. “- требуется гораздо больше, чем настройка, чтобы заставить проект, подобный этому, работать”.


“Он был бы намного способнее, если бы подстригся”, - сказал Пакер с громким смехом. Никто не присоединился. Эдди увидел, что пальцы Эвелин крепко сжали ножку ее бокала, как будто она пыталась подавиться им.


“Что для этого нужно, мистер Тримбл?” - Спросил Джек, отодвигая свой стакан.


“Одним словом? Люди. Все зависит от людей ”.


“Господи, я рад слышать, что ты это говоришь”, - сказал Пэкер. “Разве это не было моим кодом с самого первого дня, Эв?”


Эвелин спросила: “Что вы ищете в людях, мистер Тримбл?”


“Перри, пожалуйста”.


“Перри”.


Он уставился в свою тарелку. На нем все еще оставалось много жареного поросенка, нетронутого. “Ценности, Эвелин. Я ищу ценности”.


“Ценности?” сказал Паккер.


“Честность. Честность. Верность. Надежность. Вера - в супруга, в семью, в Бога”. Наступила тишина, за которой последовал громкий хлопок от костра из плавника. Тримбл поднял глаза. “Вот и все. Это просто.”


“А как насчет воображения?” - Спросил Джек. “Драйв, решительность, образование, проницательность, мозги?”


Тримбл улыбнулся. У него были большие, неровные зубы, угловые, зазубренные. “Это мой конец”, - сказал он. “Вопрос был в том, что я ищу в своих людях”.


Паккер посмотрел на свои часы. “Как насчет того, чтобы понюхать V.S.O.P.? Затем мы можем взглянуть на планы, если тебя это устраивает, Перр”.


“Мне не терпится их увидеть”.


Вскоре после этого Пэкер и Тримбл сидели за убранным столом с чертежами и бутылкой Remy. Эвелин и миссис Тримбл отправились на прогулку по пляжу. Кеннеди был на кухне. Эдди и Джек стояли у камина с бокалами коньяка в руках.


“Что ты об этом думаешь?” Сказал Джек.


“По поводу чего?”


“Все. Пока что.”


Всего было много: "Бесстрашный", травяной сад Кеннеди, "Пэкерс.303", письмо в мусорной корзине, Мэнди. “Нереально”, - сказал он.


Джек рассмеялся. “Это то, что мы предлагаем, все в порядке”. Он взглянул на барную стойку. Пакер склонился над столом, указывая на что-то в планах. Тримбл не смотрел на то, что это было; он смотрел на анимированный профиль Пэкера. “Он стоит двадцать миллионов, братан”, - сказал Джек.


“Откуда ты знаешь?”


“Эвелин. Ее отец был адвокатом Тримбла, когда тот только начинал. Отец Эвелин - очень полезный парень ”.


Что-то издало громкий всплеск в воде, недалеко.


“Пятнадцатифутовый”, - сказал Джек.


“Акула?”


“Вот где они живут. Я видел дюжину с тех пор, как попал сюда ”.


“Вам понадобится турист особого типа”.


Джек снова проверил бар. “Нам пока не нужно беспокоиться об этом. Нас беспокоит акула вон там ”. Тримбл держал руку над своим стаканом.


“Как ты с ними познакомился?” - Спросил Эдди.


“Упаковщики? Это долгая история. И скучно.” Джек отхлебнул немного коньяка. “Мне это начинает нравиться”.


“Расскажи мне о SC”.


“Что насчет этого?”


“На что это было похоже?”


“Трудно сказать. Одним словом.”


“Тебе понравилось?”


“Конечно”.


Дальше по пляжу из темноты появились Эвелин и миссис Пэкер; или, скорее, это были их белые платья, плывущие по песку. Их ноги, руки, головы были невидимы.


“Тогда почему ты ушел?” Сказал Эдди.


“Я тебе уже говорил”.


“Это было все?” Сказал Эдди, давая Джеку шанс поднять письмо.


“Конечно. Что еще?”


Раздался еще один всплеск в воде, сильнее, ближе.


“Но что, если это не сработает?”


“Так и будет”.


“Но что, если этого не произойдет? Что, если Тримбл откажет ему?”


“Тримбл - не единственный наш шанс”.


“Но что, если все ему откажут? На что тебе придется опереться?”


“На этом острове много ресурсов”.


“Ты имеешь в виду, что остался бы здесь?”


“Почему бы и нет?”


“Что это за будущее такое?”


“Иногда ты бываешь довольно тупым, Эдди”. Джек сделал еще глоток. На его руке и предплечье были царапины.


Эдди отошел на мгновение; ему пришлось, когда Джек вывел его из себя. Вскоре у него появилась мысль, вернулся.


“Джек?” - спросил я.


“Да?”


“Ты встретил там упаковщиков?”


“Где?” - спросил я.


“СК”.


Голос Джека повысился. “Ты внезапно полон вопросов. Как заботливая мама, которой у нас никогда не было. В этом и будет заключаться твоя роль?”


“Отстань”, - сказал Эдди. Паккер и Тримбл наблюдали за ними. “Почему я не должен интересоваться SC? Я собираюсь пробыть там четыре года ”.


В глазах Джека появился внутренний взгляд. “Это правда”, - сказал он, теперь уже спокойно. Он сделал еще глоток. “Я познакомился с Брэдом через SC, если хочешь знать. Это не секрет.”


“Какое отношение он имеет к SC?”


“Он выпускник. Пловец-помощник команды. Понятно?”


Эдди кивнул.


“Он неплохой парень, Эдди”. Эдди ничего не сказал. Джек ткнул его кулаком в ребра, не сильно. “Почему бы тебе просто не подстричь свои гребаные волосы?”


“Ты шутишь, верно?”


“Да, я шучу”.


Женщины теперь были ближе; их ноги, руки, лица обрели очертания в лунном свете.


“Ты можешь вернуться?” Сказал Эдди.


“Куда назад?” - спрашиваю я.


“СК”.


“Сегодня здесь больше, чем один зануда. В чем дело? Боишься идти в школу в полном одиночестве?”


Теперь голос Эдди повысился. “Я не имел в виду сейчас. Когда-нибудь. Ты бы сохранил свою стипендию?”


Джек поднял глаза на бар. Паккер и Тримбл снова наблюдали за ними. “Ты не понимаешь этого, не так ли?” сказал Джек, понизив голос. “Я перерос всю эту никелировку. Школа - это средство для достижения цели. Я уже подхожу к концу ”.


9


C шампанским и коньяком: дестабилизирующее сочетание, новое для Эдди. Это сделало его беспокойным, заставило его хотеть двигаться, отключиться от мира взрослых. Он не потрудился пожелать спокойной ночи гостям, собравшимся на ужин; как только Джек вернулся в бар, он просто отступил от света костра в темноту и направился вниз по пляжу с обувью в руке.


Луна теперь была выше и меньше, но все еще казалась массивным шаром, кружащим рядом. Это отражалось в прибое, разбиваясь аккуратными линиями вдоль берега, как волны кавалерии на белых конях в одном из его учебников истории. Эдди пришел в рыбный лагерь, прошел мимо своей хижины, остановился у Мэнди. Было темно и тихо. Он пошел дальше, выбираясь по тропинке к дороге, следуя по ней к теннисному корту.


Задняя панель вырисовывалась в серебристом свете, заставляя Эдди на мгновение подумать о братьях Кеннеди, заключенных в тюрьму за проигрыш судебных процессов. Дайм и Франко. Эдди пересек площадку, влажную от росы под его босыми ногами. Он нашел начало короткой тропинки, продолжая идти к сараю.


Он заглянул внутрь. Лунный свет лился через затянутое паутиной окно, поблескивая на стальном ролике. Эдди понюхал воздух, почувствовал запах красной глины. Все остальные запахи исчезли.


Эдди постоял там мгновение, размышляя о том, что произошло в том сарае, подтверждая детали для самого себя. Под влиянием шампанского, коньяка, ночи его важность возросла.


Эдди вернулся на дорогу. Он мог бы повернуть налево; это был путь к рыбному лагерю, в постель. Но ему не хотелось спать. Вместо этого он повернул направо и прошел весь путь до яркого дерева. По какой-то причине - может быть, это была просто яркость луны - Эдди совсем не чувствовал беспокойства по поводу ночи, как будто он был в хорошо знакомом месте. Он начал подниматься по дорожке к травяному саду Кеннеди.


На этот раз идти было легче, отчасти потому, что было прохладнее, отчасти потому, что тропинка казалась шире: никакие растения не касались его кожи, ничто не вызывало у него зуда. Эдди поднялся на длинный подъем, спустился к поляне, напевая себе под нос:


Собираюсь заняться любовью с гумбей-гумбей


Собираюсь найти девушку гумбей-гумбей.


Он не мог припомнить, чтобы чувствовал себя подобным образом, таким возвышенным, таким полным собственных возможностей. Шампанское, коньяк, лунный свет, тропический остров в форме банана, Мэнди. Это было идеально. Затем он увидел, что сад с травами Кеннеди исчез. Не осталось ни одного черенка.


Что-то зашуршало в кустах. Первый выброс адреналина прошел через Эдди. Маленькая фигурка метнулась из кустов, пробежала по его босым ногам. На этот раз не свинья - просто краб, но осознание пришло не вовремя, чтобы заблокировать второй импульс. Это вымыло из него беспокойство. Он задавался вопросом, какие преступления отправили Дайма и Франко в тюрьму.


Эдди вернулся в рыбный лагерь, больше не поя. В обеих каютах было темно. Он вошел в свой. Кровать Джека была пуста. Эдди разделся, лег. Ветерок дул через сетчатое окно над его головой, мягкий и пахнущий морем, вызывающий сон, как сильнейшее зелье.


Эдди снились дикие свиньи, плавающие на коралловом рифе. Красные пузыри текли у них изо рта. Должно было произойти что-то неприятное, но этого так и не произошло. Вместо этого раздался настойчивый скребущий звук. Эдди проснулся, услышал скрежет ногтей по экрану. Он поднял голову, увидел лицо Мэнди, неясное по другую сторону экрана. Она не сказала ни слова. Эдди оглядел комнату, увидел неподвижную фигуру Джека на другой кровати, встал. Он вышел на улицу, бесшумно закрыл дверь, почувствовал руку Мэнди в своей.


Затем ее губы оказались у его уха. Он услышал, как она сказала: “Я не могла заснуть без тебя”. Так тихо, что, возможно, она просто произнесла эти слова одними губами.


Мэнди привела его в свою каюту. Он почувствовал запах спелого ананаса. Ее тело светилось белым в темноте. Она мягко толкнула его на кровать. Простыни были песочного цвета. “Я так много всего хочу сделать с тобой”, - сказала она. “Я не знаю, с чего начать”.


Она нашла место. Вскоре у Эдди перестали появляться ясные мысли. Он вошел в чувственный мир, где поверхности были жидкими, а атмосфера наполнена дыханием. Она тоже вошла в это. Он был уверен, что она это сделала; он мог чувствовать, как она это делает.


Луна скрылась за деревьями. В наступившей темноте, почти полной, кровать, казалось, сдвинулась с места, уплыла прочь, унося их в путешествие, как когда-то они с Джеком плыли по Испанскому Майну.


После они лежали на скомканных простынях, ее голова у него на груди.


“Я умерла и попала на небеса”, - сказала она.


Он погладил ее волосы, влажные и зернистые от песка. “Никто не собирается умирать”.


“Свинья сдохла”, - сказала Мэнди. “Просто чтобы произвести впечатление на большую шишку”.


Наступила тишина.


“На что это было похоже на вкус?” - спросила она.


“Свиные отбивные с каннабисом”.


“Ты что, под кайфом?”


“И да, и нет. В основном нет”.


“Я тоже”.


Снова поднялся ветерок, охлаждая их. Они отдали ему свои тела; это была роскошь.


Затем Эдди подумал: Эвелин скоро улетит обратно во Флориду; когда она уедет, Мэнди переедет в коттедж номер шесть. В его голове начали формироваться вопросы. Почему она была с кем-то вроде Пакера? Как они познакомились? Он заплатил ей? Он понял, что даже не знает ее фамилии. Эдди перетасовал вопросы, подыскивая хороший способ начать. Наконец, он сказал: “Где ты познакомилась с Брэдом?”


Ответа нет.


“Мэнди?” - спросил я.


Она спала.


Эдди закрыл глаза. Для вопросов будет время позже.


Что-то глухо стучало в его сне, тяжелое и ритмичное. Сон начал видоизменяться, чтобы включить звук. Затем сетчатая дверь со щелчком открылась и захлопнулась, щелчок-шлеп, и Эдди проснулся, слишком поздно.


Пакер сказал: “Ты проснулась, детка?" Нам придется поторопиться”.


Не было времени запрыгивать под кровать, или в доспехи, или на крышу теплицы, или в любое другое место, о котором они вспоминают в смешных фильмах. Было время только для Эдди, чтобы поднять голову, время для Мэнди, чтобы сонно пожаловаться ему в плечо. Затем Пэкер, в майке и шортах для бега, стоял посреди комнаты с открытым ртом. Пакер ничего не сказал. Он попятился назад, к двери, наружу.


“О, Боже”, - сказала Мэнди, садясь и прикрывая грудь, хотя никто не мог видеть, кроме него. “С этими людьми здесь. Я не могу поверить...”


Дверь распахнулась. Пакер обрел свой голос, крикливый. “Ты, гребаная маленькая шлюшка”. Он подошел к кровати, руки сжаты в кулаки, трясутся. “Ты, гребаная маленькая шлюшка”.


Мэнди сидела там, прикрывая свою грудь.


“Не говори так”, - сказал Эдди, вставая.


Пакер пробежал украдкой взглядом по телу Эдди, как будто он ничего не мог с собой поделать, затем сказал: “Ты мне ничего не рассказываешь, мальчик”. Он замахнулся на Эдди, мощно, но долго и медленно. Эдди участвовал в нескольких кулачных боях: там, откуда он родом, это было частью взросления. Он откинулся назад. Костяшки пальцев Пакера задели его плечо.


“Больше так не делай”, - сказал Эдди.


“Кто меня остановит?” - сказал Паккер, готовясь бросить еще один. Но то, как двигался Эдди, заставило его остановиться. Его глаза метались по комнате, возможно, в поисках оружия. Не было ничего очевидного. Остался его вопящий голос.


“Ты мертв”. Пакер выбежал, захлопнув за собой сетчатую дверь.


Мэнди уже встала, натягивая футболку через голову. “Ты должен убираться отсюда”, - сказала она.


“Почему?”


“Почему? Он возвращается со своим пистолетом, вот почему.”


“Из-за чего-то подобного этому?”


“Что еще?” Она смотрела на него так, как ему не нравилось, как будто видела его под новым углом.


“А как насчет тебя?” - спросил он.


Мэнди не ответила. Она вышла за дверь; Эдди последовал за ней. Джек выбежал из другой каюты, торопливо застегивая шорты. Он увидел их, бросил взгляд на пляж, где Паккер бежал так быстро, как только мог, неуклюже, почти спотыкаясь, к коттеджам; и сразу понял.


Джек шагнул к Эдди. Джек тоже смотрел на него по-новому.


“Разве я тебе не говорил?” - сказал он. Он повторил это снова, громче. Затем он ударил Эдди по лицу тыльной стороной ладони. Эдди упал, частично из-за силы удара, частично потому, что это был Джек.


Его брат стоял над ним. “Ты долбоеб, ты знаешь это? Ты даже не смог подстричь свои чертовы волосы ”.


“Оставь его в покое”, - сказала Мэнди.


Джек повернулся к ней, снова поднял руку, возможно, чтобы ударить ее, возможно, просто угрожая. В этот момент из кустов вышли Тримблы. Они были одеты в шорты-бермуды и рубашки поло, держали в руках бинокли и сачки для ловли бабочек.


“О, боже мой”, - сказала миссис Тримбл, рассматривая сцену: Джек и Мэнди, полуодетые, Эдди, голый и истекающий кровью на земле.


Тримбл встал перед своей женой, подняв сачок для ловли бабочек, как символ должности. “В чем проблема?”


Джек вытер руки о шорты и выдавил из себя улыбку. “Никаких проблем, мистер Тримбл. Просто небольшая драка, вот и все ”.


Тримбл нахмурился. “Похоже, у меня неприятности”. Он протянул руку Эдди, помогая ему подняться на ноги. “Одевайся”.


Эдди зашел в свою каюту, натянул одежду. Когда он вышел, Джек говорил: “Чешуекрылый, разве это не подходящее слово?”


Тримбл проигнорировал его. Он смотрел на Мэнди. “Я видел тебя раньше”.


“А у тебя есть?”


“В клубе "Пеликан". Ты ждал Пакера в машине после обеда. Он сказал, что вы работали на него, я не помню, в каком качестве.”


Мэнди начала отвечать, но Джек перебил. “Она больше не работает в компании”.


“Тогда что она здесь делает?”


Джек все еще обдумывал свой ответ, когда с пляжа донесся звук работающего двигателя. Все обернулись и увидели мчащийся к ним джип, разбрасывающий петушиные хвосты песка. Пакер был за рулем, размахивая винтовкой, как дервиш.


“Беги”, - сказала Мэнди.


“А как насчет тебя?”


“Он не причинит мне вреда”, - сказала Мэнди, но в ее глазах не было такой уверенности.


Эдди схватил ее за руку. “Где?” - спросил я.


“Я не знаю. Хлопковый городок.”


“Там живет комиссар”, - сказал Джек. “Это все, что нам нужно”.


“Тогда что ты предлагаешь?” спросила Мэнди, повысив голос.


“Что-нибудь еще”. Джип вильнул хвостом по песку. Пакер что-то кричал во всю мощь своих легких.


Мэнди дико огляделась вокруг. Ее глаза остановились на Бесстрашном . “У кого ключи от лодки?”


Эдди ответил: “Да”.


“Поехали”.


“В лодке?” - спросил я. Сказал Джек.


“Почему нет?” - спросила Мэнди.


“Что вы имеете в виду, почему нет?”


Мэнди посмотрела на Джека. “Расслабься”. Она потянула Эдди за руку.


Джек открыл рот, чтобы ответить, закрыл его.


“Что, черт возьми, происходит?” - спросил Тримбл.


Эдди и Мэнди направились к тропинке.


“Подожди”, - сказал Джек.


В этот момент джип, подпрыгивая, перевалил через дюну и въехал в рыбный лагерь. Пакер увидел Эдди, повернулся в его сторону. Он с ревом пронесся прямо мимо Тримбла, узнал его слишком поздно, оглянулся, чтобы убедиться, ударил по тормозам и потерял контроль над джипом. Он врезался в хижину Мэнди, сплющив ее, как кукольный домик, и остановился на краю кустарника.


Пакер, пошатываясь, вышел, окровавленный и ошеломленный, но все еще держа пистолет. Он взмахнул им в направлении Эдди.


“Никакого насилия не будет”, - сказал Тримбл, указывая на Пакера сачком для бабочек.


Мэнди ушла. Все произошло быстро, а Эдди было всего восемнадцать. Он тоже побежал. Позади него раздался треск. Он побежал быстрее.


Море было спокойным, карты чистыми, бак Бесстрашного был заполнен доверху. Они увидели Бимини перед полуднем. К тому времени у Эдди были ответы на его вопросы.


Ее фамилия была Дельфуэго. Она пришла в "Пэкер" временным сотрудником, была нанята на полный рабочий день, однажды вечером пошла выпить с боссом. Он был не так плох, как думал Эдди. Его жена была холодной стервой, у него было много забот, но он хорошо относился к Мэнди и имел большие мечты, частью которых она была. Et cetera. Ответы на его вопросы: он мог услышать их по дневному телевидению, но что это значило? Пэкер теперь выбыл из игры, не так ли?


“Конечно”, - сказала Мэнди, обнимая его.


"Бесстрашный" скользил над блестящим синим морем. “Я должен ехать в университет Калифорнии”, - сказал Эдди через некоторое время.


“Я знаю. Ты встретишься с Рейли”.


“Рейли?” - спросил я.


“Роли Пэкер. Сын Брэда и Эвелин. Так они и встретились, Джек и Брэд ”.


“Я думал, они познакомились через какой-то клуб поддержки выпускников”.


“Брэд? Он не закончил среднюю школу. Это то, ради чего он сейчас наверстывает упущенное”.


По радио донесся голос. “Бесстрашный? Это ты?” Это был аэропорт имени Джона Кеннеди. “Входи, бесстрашный. Слушайте внимательно. Не смей...” Потом ничего.


“Что это было?” - спросил я. - Спросил Эдди.


Мэнди уставилась на море. Эдди мог чувствовать, о чем она думает, но она не ответила. Он повторил вопрос.


“Я не знаю”, - сказала она.


Они ждали, когда Кеннеди снова выйдет на связь. Он этого не сделал.


Солнце все еще стояло высоко в небе, когда в поле зрения появился материк, поначалу вообще не земля, а высотки Лодердейла, плавающие на горизонте.


“Целься справа от этого остроконечного”, - сказала Мэнди.


Эдди повернул руль. “Что, если он ждет на причале?”


“Здесь огромное количество причалов”, - сказала Мэнди. “Но он бы все равно не пришел”.


“Почему бы и нет?”


“Он будет слишком занят, пытаясь успокоить Эвелин”. Она на мгновение замолчала. Затем она сказала: “Он влюблен, ты знаешь”.


“С Эвелин?”


“С ее связями”. Теперь они могли видеть саму землю, низкий коричневый горб; на воде появились другие лодки. “У тебя есть связи, Эдди?”


“Нет”.


“Что насчет Джека?”


“Джек - это не связь. Он мой брат”.


Она поцеловала его. “У меня тоже нет связей. Но, по крайней мере, с деньгами у нас все будет в порядке. Мы отправляемся в разные места, ты и я.” Она достала бинокль из-под консоли и изучила береговую линию. “Доберись до этого небольшого промежутка”.


Эдди направил машину к промежутку между двумя зданиями. Красно-бело-синяя сигарета появилась из-за траулера и развернулась в их направлении. Мэнди несколько секунд наблюдала за происходящим в бинокль, затем сфокусировалась на пролетающей чайке с рыбой в клюве.


“Направляюсь к голове”, - сказала она Эдди. “Вернулась в мгновение ока”. Она спустилась вниз.


Эдди, держа одну руку на руле, вытащил бумажник, пересчитал, что у него было. Шестьдесят семь долларов. Почему с ними должно быть все в порядке за деньги?


Когда он поднял глаза, он увидел, что красно-бело-синяя сигарета была намного ближе, двигалась очень быстро, направляясь прямо к нему. Эдди был уверен, что у него есть право проезда, но тем не менее изменил курс. Сигарета тоже изменила курс, все еще приближаясь к нему.


Теперь он был достаточно близко, чтобы Эдди мог разглядеть, что на борту было четыре фигуры, все одетые в оранжевое. Эдди слышал истории о пиратах на островах, но сейчас он был не на островах, он был в поле зрения материка. Он снова изменил курс; красно-бело-синяя лодка повторила его движение.


И затем это было на нем, Бесстрашно кружась в плотных струях. Четыре фигуры в оранжевых комбинезонах: четверо мужчин, все с глубоким загаром и короткими стрижками. Один был водителем, у другого был мегафон, у двоих были винтовки, направленные на него. Друзья Пэкера, сразу подумал Эдди: Пэкер заранее связался по рации. Эдди подумывал развернуться и убежать в открытое море, но знал, что у Бесстрашного нет такой скорости.


“Мэнди?” - позвал он. Ответа нет.


Сигарета остановилась рядом. Мужчина с мегафоном крикнул: “Заглушите двигатель”.


Эдди сбавил скорость, но не сбился с курса. Один из стрелков встал и выстрелил поверх головы Эдди. Он переключил газ обратно в нейтральное положение.


“Я сказал, отключись”.


Эдди отключился.


“Руки за голову”.


Эдди заложил руки за голову. Двое вооруженных мужчин перелезли через поручень "Бесстрашного". “Не делай глупостей”, - сказал один.


“Это Паккер ведет себя глупо”, - сказал Эдди.


“Что сказать?” Эдди почувствовал дуло винтовки у себя за спиной, но промолчал. “Давайте спустимся вниз”, - сказал мужчина.


Эдди обернулся. “Ты собираешься убить меня из-за чего-то подобного?”


“Кто сказал что-нибудь об убийстве? Это не преступление, караемое смертной казнью, пока нет ”.


Они спустились вниз, Эдди и четверо мужчин. Люди обыскали койки, машинный отсек, камбуз, носовую часть. Эдди предположил, что они искали Мэнди. Ее там не было. Он заметил, что его снаряжение для подводного плавания, обычно висевшее на стене рядом с камбузом, исчезло. Он ничего не сказал, не желая выдавать ее.


Мужчины не казались обескураженными. Один вернулся к сигарете, вернулся с ломами и топорами. Они разорвали доски палубы. Под ним лежала плотно упакованная растительность, связанная в тюки, выглядевшая настолько неуместно, что сначала Эдди не понял, что это такое. Затем он это сделал.


Трава.


“Вы арестованы”, - сказал один из мужчин. Он достал из кармана карточку и зачитал Эдди его права.


10


Если там был рай, то это было водянистое место.


На пятой дорожке, его старом любимом месте в бассейне его родного города Y, Эдди продолжал плавать. Сначала у него не было ни ритма, ни техники вообще, и он быстро устал. Поднятие тяжестей позволило ему прожить пятнадцать лет быстрее; это также сделало его неуклюжим в воде. Он метался вверх и вниз по пятой полосе на протяжении дюжины отрезков, разворачиваясь на поверхности после каждого, как новичок. Его рот наполнился вкусом табака, из носа потекли сопли с никотиновыми пятнами. Он решил сойти после десяти кругов - если он мог проплыть так далеко … Но на самом последнем отрезке и без предупреждения его легкие внезапно очистились, вкус табака исчез, сопли перестали течь; и его тело начало вспоминать. Его руки и предплечья сами по себе нашли правильные углы, гребя, а не отталкиваясь, и он почувствовал, что поднимается выше в воде, движется быстрее. Он вспомнил ощущение простого скольжения по поверхности, которое испытывал, когда участвовал в гонках на пределе своих возможностей; сейчас он не скользил, но и не бился. Когда он подошел к стене, он нанес удар, даже не забыв расставить ноги, когда они приближались, коснулся, оттолкнулся, обтекая себя в положении крюка для большого пальца, затем перекатился, когда замедлился до скорости плавания.


Включил поворот, подумал он, черт возьми; и обнаружил, что на мгновение улыбается под водой. Он продолжал идти.


Эдди поплыл. Отрезок за отрезком, круг за кругом, он наблюдал, как скользят нижние плитки, и его разум отключился, как будто его источник энергии был перенаправлен в другое место. Он перестал думать, перестал вспоминать, перестал считать круги, гребки, вдохи. Его тело взяло верх. Он плавал взад и вперед в бассейне старого родного города. Время сжалось до точки исчезновения, наконец-то и слишком поздно. Если бы в тюрьме был бассейн, все было бы в порядке. Эдди потерялся в этом прохладном синем прямоугольнике и оставался потерянным, пока кто-то не проплыл мимо него на шестой полосе.


Тело другой пловчихи было незнакомым: бледное, тонконогое, с жировой складкой, свисающей через завязки купальника. Но он знал этот мощный удар с широкой грудью, с его немного слишком сильным уравновешивающим ударом. И теперь он мог узнать голос мужчины, который разговаривал по портативному телефону на краю бассейна, когда он вошел.


Бобби Фалардо ждал его в дальнем конце, топчась на месте. Эдди подъехал, стряхивая капли с головы. На мгновение Фалардо, изучающий его лицо, его бритую голову, выглядел озадаченным.


“Эдди?” - спросил я.


“Бобби”.


“Сукин сын. Я так и знал. Я наблюдал за тобой и сказал себе, что только один парень, которого я знаю, так плавает. ” Раздался жужжащий звук. “Секундочку”, - сказал Бобби и вылез из бассейна. Он взял свой телефон, лежащий на стуле, и прислушался. “Брось это”, - сказал он, выключая.


Эдди тоже выбрался наружу. “Господи, ” сказал Бобби, “ ты в форме”. Пауза. “Должно быть, в этом есть луч надежды, о котором тебе не говорят”. Он рассмеялся.


“Луч надежды в чем?” Эдди знал ответ; он просто не думал, что это смешно.


“За то, что собираюсь... ну, ты понимаешь”. Бобби наклонился над бассейном, раздул ноздри. “Но ты ведь сейчас не дома, верно?”


“Позавчера перелез через стену”.


Последовала еще одна пауза; затем Бобби снова рассмеялся. “Это хорошая шутка”. Его лицо стало серьезным. “Я должен сказать тебе, Эдди, мне действительно жаль ...”


“Забудь об этом”.


“Правильно. Оставь это позади. Смотри в будущее”. Бобби кивнул сам себе. “Какие у тебя планы?”


“Паровая баня”, - сказал Эдди. “Ничего не бери со мной. Бросай курить”.


Бобби моргнул. “Я имею в виду за то, что ты собираешься сделать. Что-то в этом роде”.


“Я видел Вика”.


“Тренер Вик?”


“Какая там еще жертва?”


“Это печальный случай, Эдди”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Если ты видел его, ты знаешь”.


“Он пьет?”


“Он пьяница”.


“Он говорит, что ты его уволил”.


“Чушь собачья”.


“Ты имеешь в виду, что он уволился?”


“Я понятия не имею, что он сделал. Мы распродали все в восемьдесят шестом. Мы не имели никакого отношения ни к чему, что произошло после этого ”.


“Ты продавал металл и железо Фалардо?”


“BCC выкупила нас. Одна из тех штучек с мусорными облигациями. Ты знаешь.”


“Я не хочу”.


Бобби пожал плечами. “Не имеет значения. Оказалось, что им все равно нужна была только железнодорожная станция. И справедливость, конечно. Они распродали все, что могли, позаимствовали по самую рукоятку, как обычно ”.


“Как обычно, что?”


“Процедура”.


“Но что случилось с растением? Работа жертвы?”


“Я только что сказал тебе”. Телефон снова зажужжал. Бобби снял трубку, послушал, сказал: “И восьмой”, отключился.


“А как же твоя работа?” - Спросил Эдди.


Бобби снова пожал плечами. “Ушел вместе с остальными. Это бизнес, Эдди.”


“Но что ты делаешь сейчас?”


“Я на пенсии”.


“Не слишком ли это рано?”


“Я все время занят”, - сказал Бобби. “Теперь у нас есть эта инвестиционная компания. Это не пикник.”


“Ты и твой отец?”


“Я, на самом деле. Старик на самом деле больше не замешан ”.


“Что с ним случилось?”


“Ничего. Он в Бока-Ратон.”


Эдди кивнул, но он не понял этого. Он взглянул на бассейн, увидел, что поднятые им волны превратились в рябь; поверхность скоро снова станет спокойной. Ему всегда нравилась эта спокойная поверхность, нравилось входить первым. Теперь он понял почему:


Дул попутный ветерок, летела белая пена,


Борозда следовала свободно;


Мы были первыми, кто когда-либо взрывался


В это тихое море.


“С тобой все в порядке?” Сказал Бобби.


“Да”.


“У меня там был забавный вид”.


“Я в порядке”. Он был голоден, вот и все. Когда он в последний раз ел? Он вспомнил: в блоке F. Эдди прошел на другой конец бассейна, чтобы взять свое полотенце. Бобби последовал за ним.


“Мы несколько раз купались в этом бассейне, не так ли, Эдди?”


“Да”, - сказал Эдди, вытираясь полотенцем.


“Ты был чем-то особенным. Тебе предложили стипендию, не так ли? Клемсон?”


“ОСК”.


Бобби покачал головой. “Разве это не нечто?” - сказал он. “В итоге я поплыл за Дартмут. Примерно с моей скоростью.”


“Это мило”, - сказал Эдди, направляясь к двери раздевалки.


Бобби последовал за ним. “Лучшее упражнение, какое только есть”, - сказал он. “Я все еще бываю здесь три, четыре раза в неделю. Ничего напряженного. Длинная медленная дистанция, убери немного этого гребаного жира. Но знаешь что, Эдди, у меня возникла идея, когда я наблюдал за тобой. Безумная идея.”


Эдди остановился и обернулся.


“Что это?” - спросил я.


“Это своего рода безумие, как я уже сказал”. Он посмотрел Эдди в глаза; Эдди не помнил, чтобы у Бобби был такой взгляд. “Дело в том, что я думаю, что мог бы победить тебя сейчас”.


“А ты хочешь?”


“Просто догадка”, - сказал Бобби. “Ты азартный человек, Эдди? Я слышал, что в ... этих местах много азартных игр ”.


“Когда-то я знал игрока в бридж”, - сказал Эдди. “Он любил играть”.


“Вот так-то. Что ты на это скажешь?”


“К чему?”


“Немного действия. Сто бесплатно. Как это звучит?”


“Из-за денег?”


“Просто чтобы было интереснее”.


“Сколько?”


“Ты сам назови это”.


“Сотня”, - сказал Эдди.


“Долларов?”


“Доллар за ярд”, - сказал Эдди. “Просто ради пугающей симметрии”.


Бобби уставился на него на мгновение, затем рассмеялся. “Это здорово, что ты не потеряла свое чувство юмора”, - сказал он, протягивая руку. Эдди все гадал, когда же они пожмут друг другу руки. Они пожали друг другу руки; в знак приветствия или просто скрепляя пари?


Они обошли вокруг к исходному концу, Бобби вытягивал руки над головой, Эдди пытался вспомнить, где он читал о пугающей симметрии. Должно быть, это было много лет назад, задолго до того, как он открыл “Моряка”.


Бобби занял свое место в шестой полосе. “Нам нужна закуска?”


“Нет”.


“Мы просто будем использовать часы, как в старые времена”. Большие часы с красной секундной стрелкой висели на стене в другом конце. “Секундная стрелка касается двенадцати, мы уходим”.


Вода снова была спокойной, ровной синей. Секундная стрелка обогнула шесть, поднялась на другую сторону. Восемь, девять, десять. Бобби присел на корточки. Эдди совсем забыл об этом. Он согнул колени, пытаясь найти правильное положение. Одиннадцать. Раз, два, три, фо-красная стрелка была на расстоянии целого щелчка, когда Бобби спрыгнул. Эдди последовал за ним, торопливо нырнув под таким крутым углом, что почти коснулся дна. К тому времени, как Эдди вынырнул на поверхность, Бобби был на полкорпуса впереди. За семь или восемь ударов он растянул ее на всю длину.


Эдди забыл о своем гоночном прыжке. Теперь он забыл и о гребле, потерял чувство воды, увлекся грубой имитацией мощного гребка Бобби. Он рванулся вперед, все больше отставая, думая: "Какого черта ты делаешь, тюремная птичка?"


Бобби вошел в первый поворот, хорошо его перевернул, плавнее, чем в свои гоночные дни. Это замечание сбило Эдди со счета. Он забыл расставить ноги, криво оттолкнулся, слишком рано начал перекатываться, слишком рано заставил себя погладить. Бобби набрал еще половину длины. Два дня на свободе, тюремная птичка, и гоняйся за всеми деньгами, которые у тебя есть.


Ко второму повороту Бобби получил еще один или два удара и снова красиво перевернул мяч. Эдди справился лучше на своем втором повороте, не идеально, но лучше. И в спокойствии скольжения он осознал, что бился в истерике. Как животное: фристайлеру нужна утонченность. Почувствуй воду, почувствуй, как она ложится на ладонь, обвивается вокруг пальцев. Почувствуй это: очевидный психологический трюк, но на нем это сработало. Он начал грести, поднимаясь в воде; еще не скользя, но двигаясь быстрее. Большие белые брыкающиеся ноги Бобби понемногу возвращались к нему: один или два удара, которые он проиграл во втором повороте, может быть, больше. Он был примерно на полтора метра позади, когда Бобби проехал последний поворот.


Эдди не видел, как Бобби справился с этим. Нет времени. Он подошел к стене, ударил, перевернулся, перекатился, скользнул, дважды погладил, вдохнул. Идеальный. Он взглянул на Бобби. Уже половина длины, и приближается. Удар, удар, удар, удар, дыши. Удар, удар, удар, удар, дыши. Эдди закрыл еще немного, теперь почти снимая. Бобби оглянулся; его глаза расширились. Удар, удар, удар, удар, удар - и затем, в середине рывка, его тело внезапно отказало ему, как будто кто-то выключил его.


Как долго он плавал, прежде чем Бобби бросил ему вызов? Он не знал. Это могло быть двадцать минут, могло быть два часа. Достаточно, чтобы сейчас с ним было покончено, просто так. Он почти остановился прямо там, в середине бассейна.


Но он знал - не было времени на раздумья, он просто знал, - что если он остановится, для него все будет кончено. Итак, он продолжал делать плавательные движения; и в то же время голос в его голове, его собственный голос сказал: Давай, Гвозди. Не кричу, не визжу, просто говорю "уходи" и называю его этим именем.


Мое настоящее имя, подумал Эдди: я. Прилив чего-то - энергии, адреналина, эндорфинов, чего-то еще - пульсировал в нем, поднимал его. И вот, наконец, он начал снимать сливки. Он не чувствовал истощения, боли, страха, отчаяния. Он не чувствовал ничего, кроме прохладной синевы, подталкивающей его вперед, помогающей.


Вперед, гвозди. Вперед, гвозди. Голос не умолкал до тех пор, пока его рука сильно не ударила по стене: он даже не предвидел, что это произойдет. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть прикосновение Бобби.


Сначала Бобби не мог ничего сказать. Он просто повис на краю бассейна, задыхаясь. Через некоторое время к нему вернулось дыхание. Он сказал: “Черт”.


Эдди выбрался из бассейна. Его мышцы болели, но он убедился, что вышел одним плавным движением.


“Очень мило”, - сказал Бобби, все еще в бассейне. Он улыбался, но слишком широко, и его голос был слишком громким. “То, как я заплатил за то, чтобы ты пришел в такую форму”.


Эдди обернулся. “Как это?” - спросил я.


Наступила пауза, пока Бобби пытался удержать слова внутри. Они вывалились наружу. “Ты сосал у публики сиськи последние пятнадцать лет или что там, черт возьми, это такое, вот как, а я налогоплательщик, в чем ты не поверишь”.


Эдди вернулся к краю, посмотрел вниз на Бобби. Волосы Бобби прилипли ко лбу, его лицо было красным. “Если ты выиграешь, говори помаленьку”, - сказал Эдди. “Если проиграешь, говори поменьше”.


Бобби покраснел еще больше, но держал рот на замке.


Эдди ушел в раздевалку, принял душ, переоделся. Он отжал плавки, высушил их под вентилятором, сунул в карман. Еще одна собственность, добавленная к 1,55 долларам, оставшимся от денег за ворота, 100-долларовой купюре от Эль Рохо и картонной трубке Профа, которая ему не принадлежала. Он вышел в вестибюль и сел в кресло. Это был деревянный стул, жесткий и неудобный, но Эдди почти заснул, когда появился Бобби.


Бобби выглядел хорошо. Его волосы, все еще влажные, были зачесаны назад; на нем был темный костюм, блестящие черные туфли с маленькими дырочками - Эдди знал, что у них есть название, но не знал, как оно называется, - и блестящая черная меховая шуба, перекинутая через одно плечо. Он подошел к Эдди. Эдди поднялся; это потребовало больших усилий, но он не хотел, чтобы Бобби стоял над ним, не со всем этим гардеробом.


К Бобби вернулась его уверенность в себе, или, по крайней мере, самообладание. Он оглядел мятые брюки Эдди, ярко-зеленую рубашку с короткими рукавами, грязные тюремные кроссовки. Затем он полез в карман и вытащил свою булочку. Оно было толстым, зажатым в золотой зажим для денег. Он отделил стодолларовую купюру, одну из многих, и протянул ее. Эдди обнаружил, что пялится на это, как деревенщина.


Бобби рассмеялся. “Вы с Джеком не могли быть более разными, ты знаешь это?”


“Что это должно означать?”


Бобби перестал смеяться, отступил назад. “Ничего. Он дома с деньгами, вот и все. Большие деньги.”


“Он такой?”


“Конечно. Как ты думаешь, кто натравил на нас BCC?”


“Джек сделал это с тобой?”


“Черт возьми, да. Это было великолепно. Мы настроены на жизнь”.


“Кто это "мы”?"


“Папа и я. Кто там еще есть?”


“Во-первых, Вик”, - сказал Эдди. И весь гребаный город. Бобби закутался в свою меховую шубу. “У него не было никаких акций, Эдди. Это Америка”.


Они больше не пожали друг другу руки. Бобби вышел. Эдди попил из фонтана и вскоре ушел. Он был почти на автобусной станции, когда понял, что забыл свою паровую ванну.


11


Мужчина с заросшим щетиной лицом разрисовал пол автовокзала грязными завитушками и отложил швабру в сторону. Теперь он сидел за кассой, изучая журнал под названием HOT! ЖАРКО! ЖАРКО!Он поднял глаза, когда Эдди приблизился, простирая руки над фотографией людей, занимающихся сексом во время просмотра телевизора с большим экраном, где люди занимались сексом.


“Когда следующий автобус в Нью-Йорк?” - Спросил Эдди.


“Семь двадцать две утра”.


“Ты имеешь в виду завтра?”


“Утра”, - повторил мужчина с заросшим щетиной лицом, его пальцы нетерпеливо постукивали по журналу.


“Где я могу раздобыть что-нибудь поесть?”


“Обыщи меня”.


“Но ты же здесь живешь”.


Мужчина с заросшим щетиной лицом фыркнул.


Эдди это не понравилось. Он облокотился на стойку. Мужчина с заросшим щетиной лицом отодвинулся, волоча за собой ГОРЯЧУЮ! ЖАРКО! ЖАРКО! с ним. Эдди положил руку на журнал; страница разорвалась на толстом бедре. “Давайте сформулируем это так”, - сказал он. “Куда ты идешь, когда голоден?”


Дверь автобусной станции открылась, и вошел коп, стряхивая снег с ботинок; тот самый коп, который остановил Эдди на мосту. Мужчина с заросшим щетиной лицом улыбнулся. “Я иду домой, придурок”, - сказал он Эдди.


“Все в порядке, Мюррей?” - спросил полицейский, пристально глядя на Эдди.


Эдди попятился от стойки.


“Лучший день в моей жизни”, - сказал мужчина с заросшим щетиной лицом. “Я просто люблю эту работу”.


Полицейский подошел к кофеварке, скормил ей сдачу, нажал кнопку. Ничего не произошло. Он хлопнул ладонью по аппарату.


“Эта штука на взводе, Мюррей?”


“Думаю, да”.


“Я хочу вернуть свои деньги”.


“У меня нет ключа”, - сказал Мюррей. “На обратной стороне есть номер, по которому нужно позвонить”.


Полицейский еще раз хлопнул по аппарату, затем повернулся и вышел за дверь. Эдди и Мюррей уставились друг на друга. Губы Мюррея дернулись, как будто он боролся с усмешкой. Эдди это тоже не понравилось. Он схватил ГОРЯЧО! ЖАРКО! ЖАРКО! и разорвал его пополам перед уходом.


“Мудак”, - сказал Мюррей, но не слишком агрессивно.


Снаружи было холоднее, ветренее, снежнее. Эдди прошел по Мейн-стрит до конца, по пути миновав две закусочные, обе закрытые, и остановился там, где начиналось шоссе штата. Подъехала машина. Эдди выставил большой палец. Это продолжалось.


Так же поступали и другие. Время шло. Эдди не знал, сколько времени, потому что он отдал свои часы Профу: часть его плана ничего не брать с собой. Он становился все более уставшим, голодным, замерзшим. Он хотел сигарету, наполнить легкие теплом, подержать в руке маленький огонек. Никаких сигарет: это был второй пункт его плана из трех пунктов. Но это было лучше, чем находиться внутри.


“Я свободен”, - сказал он, ни к кому не обращаясь.


Там было не так много движения. Через некоторое время Эдди понял, что он просто наблюдает за происходящим, не потрудившись оттопырить большой палец. Он выдержал это. Белая машина, покрытая ржавчиной, остановилась. Эдди открыл пассажирскую дверь.


“Пункт назначения?” сказал водитель.


Водитель был одет в белое: белые брюки и белую тунику, доходившую ему почти до колен. Эдди заметил это мимоходом; его немедленное внимание привлекла голова мужчины, обритая наголо, как и у него.


“Нью-Йорк”, - сказал Эдди.


“У тебя хорошая карма”.


Эдди остановился, положив руку на дверь, задаваясь вопросом, был ли человек в белом геем, и было ли это возбуждающим. В его голове промелькнули образы Луи, мальчиков из Озарка; и человека в белом, лежащего на обочине дороги, в то время как Эдди уехал на побитой машине.


Мужчина заговорил. “Я имею в виду, что тебе повезло - именно туда я и направляюсь”.


Эдди вошел.


Мужчина протянул руку. “Протаранить Понтоппидан”.


“Най-Эд-Най”.


Рэм посмотрел в зеркало заднего вида - с него свисала ламинированная фотография старого индейца за прялкой - и выехал на дорогу. “Не мог бы ты пристегнуть ремень безопасности, Эд? Таков закон”.


В аудиосистеме играла музыка, дребезжащая музыка, полная пауз. “Там холодно”, - сказал Рам. “Долго ждешь?”


“Нет”.


“Здесь хорошо и тепло”.


“Да”.


Приятно и тепло; и пахнет едой. Запах еды исходил из открытого пластикового пакета, лежащего в ящике для хранения между сиденьями. “Holesome Trail Mix”, - гласила надпись на этикетке: “Shiva & Co., Берлингтон, штат Вирджиния”.


“Попробуй немного”, - сказал Рэм.


“Нет, спасибо”.


“В самом деле. Я хотел бы узнать ваше мнение ”.


“По поводу чего?”


“Продукт. Я дистрибьютор в Нью-Йорке и Новой Англии ”.


Эдди не слышал о "трейл микс" и был уверен, что слово "здоровый" пишется через "в", но он ничего не ел с ужина накануне освобождения, а теперь после купания проголодался. Он опустил в пакет: орехи и сухофрукты разных цветов. Он попробовал это.


“Ну?” - спросил я.


“Неплохо”.


По правде говоря, лучше, чем неплохо, намного лучше. Эдди не пробовал ничего вкуснее с ... когда? В его случае он мог бы назначить дату: вечер острых омаров и шампанского на пляже Галеон.


“Выпей еще”, - сказал Рам.


Эдди взял еще одну пригоршню - “Не стесняйся” - и еще.


“Вот что делает все это таким приятным”, - сказал Рам, вручая ему пакет: “Удовлетворенность клиентов”.


Эдди сидел там с пакетом на коленях.


“Это образец”, - сказал Рам. “Наслаждайтесь и будьте благословлены”.


Эдди прикончил пакет.


После этого он почувствовал сонливость; его тело опустилось с высоты плавания. Снаружи было мрачно и сыро, внутри тепло, музыка звучала успокаивающе, без ритма или мелодии, которые Эдди мог услышать. Он взглянул на Рэма. Его глаза были устремлены на дорогу. Эдди позволил себе немного расслабиться. Он держал глаза открытыми, но начал засыпать, растягивая время между бодрствованием и сном так, как ему не удавалось за пятнадцать лет. В своей камере он всегда по ночам впадал в бессознательное состояние.


Рам мягко спросил: “Ты пробовал духовность, Эд?”


Эдди сел. Рэм наблюдал за ним краем глаза. “Что ты имеешь в виду?”


“Любовь, проще говоря”. В голове Эдди снова вспыхнули образы Луи, Озарков, Рэма на обочине дороги. “Любовь, которая побуждает и принуждает вселенную. Любовь, которая стоит за едой, которую ты только что съел ”.


“Это было не настолько хорошо”.


Рэм улыбнулся. “Я говорю о духовной силе сознания Кришны, Эд. Путь к внутреннему миру и успокоению. Можете ли вы честно сказать, что вы полны внутреннего мира и успокоения?”


Эдди вспомнил свое душевное состояние в бассейне. “Иногда”.


Ответ удивил Рэма. “Значит, ты изучал медитацию?”


“Я какое-то время пробовал систему F-Block”.


Рэм нахмурился. У него была чистая, без морщин кожа, но внезапно он стал казаться старше. “Я этого не знаю. Я, конечно, слышал о бета-блокаторах.”


“В блоке F наркотики запрещены”.


“Хорошо”, - сказал Рам. “Хотя все, что ведет к внутреннему покою, нельзя отвергать сразу. Это так ... тяжело, Эд. Я знаю. Я обманывал себя, думая, что много лет пребывал в покое. У меня были жена, дети, работа в SUNY, дом, машина и так далее. Все это притворство. Я просто был не очень развитым в то время ”.


“Ты был учителем?”


“Штатный профессор английской литературы. Это был не выход”.


Рам продолжал говорить, описывая свой духовный кризис, как он оставил жену, детей, работу, дом, машину и так далее и нашел Shiva & Co. и внутренний покой.


Эдди подождал, пока он закончит, и спросил: “Какие стихи ты учил?”


“В САНИ?” - спросил я.


“Да”.


“Ты сам назови это”.


“Изморозь древнего моряка”?"


Рэм наморщил лоб, стал выглядеть старше; снова удивился. “Моряк"? Сам по себе я никогда этому не учил - желая избежать смирительной рубашки мертвого белого мужчины, - но я, естественно, это знаю. Ты посещаешь курсы английского языка?”


“Нет”.


Пронеслась миля или две белых пейзажей, продуваемых ветром. Эдди воспользовался шансом. “И теперь пришли и туман, и снег / И стало удивительно холодно”. Он говорил вслух, но тихо, и на его слух тоже скучно и безвкусно. Может быть, это все-таки было паршивое стихотворение.


“Я впечатлен”, - сказал Рам. “Вы, случайно, сами не поэт?” - спросил я.


“Нет”.


“Тогда чем ты занимаешься, если не возражаешь, если я спрошу?”


“Я ищу работу”, - ответил Эдди, задаваясь вопросом, была ли доля правды в этом ответе.


“Какого рода?”


Эдди думал об этом. Прошла еще одна белая миля или две.


“Не мое дело”, - сказал Рам.


Эдди повернулся к нему. “Скажи мне кое-что”.


“Я постараюсь”.


“Почему альбатрос был застрелен в первую очередь?”


Глаза Рэма переместились. Эдди понял, что этот человек, который превратился в индейскую одежду и машину на свалке, начинает опасаться, что он подцепил сумасшедшего. Ему следовало сформулировать вопрос немного лучше.


“Иней древнего моряка" - это просто мелочь, Эдди, как ”Кремация Сэма Макги", - сказал Рэм. “Я бы не стал углубляться в это слишком глубоко. Чего бы ты ни искал, здесь его нет. Это не значит, что его где-то нет ”. Рэм взглянул на него, чтобы убедиться, что он слушает. “Что ты знаешь о сознании Кришны?”


Эдди мало что знал о сознании Кришны и не хотел знать. Он хотел узнать о “Моряке”, и здесь был кто-то, кто, вероятно, обладал знаниями, но не собирался рассказывать. Образ Рэма, лежащего на обочине дороги, снова возник в его сознании. Он заставил это исчезнуть.


Они пересекли замерзшую реку. Эдди снова погрузился в сон. На этот раз он не стал затягивать дрейф, а ушел быстро, как заключенный.


Стены комнаты для посетителей были серыми и покрыты знаками. “Посетителям запрещено носить джинсовую одежду”, "Женщины-посетители должны носить нижнее белье”, “Не сидеть на коленях”, "Не разговаривать громко”, “Запрещается снимать любую одежду”, “Нарушители будут арестованы и привлечены к ответственности по всей строгости закона”.


Там были две стальные двери, обе охранялись надзирателями. Первая вела в зону досмотра с раздеванием, металлоискателем и тюремными блоками; вторая вела в зону досмотра с раздеванием, металлоискателем и наружу. Эдди ждал на скамейке, когда открылась вторая дверь и вошел Джек.


Эдди не видел Джека с момента суда. Он выглядел хорошо: подтянутый и загорелый в рубашке поло и брюках чинос. Под мышками у него были пятна пота, но это было понятно. Эдди тоже нервничал. Он встал. Джек подошел к нему, глаза наполнились эмоциями. Они обнялись.


“Господи, Эдди, ты похудел”.


“Еда...” - начал Эдди, но знал, что не сможет продолжать ровным голосом. Он бы не сломался, не перед Джеком, не перед четырьмя командирами, сидящими по углам комнаты.


Они сели на скамейку. Джек огляделся, заметил знаки, охранников, заключенного, сидящего на другой скамье с беззубой старухой. Он облизал губы. “Все в порядке?”


“Все в порядке?”


“Кроме еды, я имею в виду. С тобой не... плохо обращаются или что-то в этом роде?”


“Я в тюрьме за то, чего не совершал. Это нормально?”


“Это ужасно - хуже, чем ужасно”, - сказал Джек, кладя руку на колено Эдди. “Но помимо этого”.


Поднялся командир. “Прекрати это педерастическое дерьмо”.


“Мы братья”, - сказал Эдди, слегка повысив голос, в пределах допустимого.


“Ну и что?”


Спорить было бесполезно: Эдди усвоил это за первые несколько недель. Джек все равно уже убрал свою руку. Теперь он выглядел не так уж хорошо, и на нем расползались пятна пота.


Другой заключенный наблюдал за ними. Эдди видел, как он играл в карты в комнате отдыха. Его звали Луи. Он улыбнулся Эдди. Эдди проигнорировал его.


Эдди и Джек потеряли нить разговора, замолчали, несмотря на то, что настенные часы отсчитывали время, которое они провели вместе. Через некоторое время Джек снова облизнул губы и сказал: “Ничего нового, Эдди. Мне жаль.”


Эдди понял это в тот момент, когда Джек вошел в комнату. Ничего нового не означало, что аэропорт Кеннеди все еще не найден. И найти его было только первым шагом. Без признания Кеннеди, без какого-либо заявления о том, что он несет ответственность и что Эдди не имел никакого отношения к наркотикам на "Бесстрашном", не было никакой надежды на пересмотр дела.


“Мэнди?” - спросил я.


“Исчез”. Джек уставился на неокрашенный цементный пол. “Мы все еще не знаем, была ли она в этом замешана в любом случае”.


“Иначе зачем бы ей перегибать палку?”


“Может быть, она просто знала, что груз был там, и сбежала, когда увидела приближение неприятностей”.


Не предупредив меня, подумал Эдди. Подтекст этого был ясен, был ясен с самого начала, хотя со временем это значило все меньше и меньше.


“У нас был этот разговор”, - продолжил Джек, взглянув на беззубую старуху и заключенного по имени Луи, прежде чем снова посмотреть на Эдди. “Мэнди не имеет значения. Что имеет значение, так это аэропорт Кеннеди. Никто не видел, как он покидал остров. Брайс даже не смог выяснить, каково его настоящее имя, если оно у него есть.”


“Почему он пытался связаться с нами по радио?”


“Потому что ты сбежал с его инвестициями. Мы тоже через это проходили ”.


“Но его отключили”.


“Может быть, он передумал”.


“Зачем ему это делать?”


Джек пожал плечами.


“Радио было в баре. Кто-то, должно быть, видел его. Вопрос в том, кто”.


Джек вздохнул. “Вопрос в том, куда он пошел”.


“Может быть, он уехал во Францию”.


“Франция?” - спросил я.


“Он говорит по-французски”.


Тишина. Один из командиров снял очки и сильно потер глаза. “Брайс берет двести в день”, - сказал Джек.


“Одолжи”, - сказал Эдди, его голос превысил допустимый предел. “Займи под свои семь с половиной процентов”.


Командир снова надел очки, бросил на Эдди сердитый взгляд покрасневших глаз.


Голос Джека тоже повысился. “Семь с половиной процентов от чего?”


“Черт возьми, неужели”, - сказал красноглазый командир.


“Галеон Бич”, - сказал Эдди более спокойно.


Джек бросил на Эдди быстрый и сердитый взгляд. “Банк лишил права выкупа на прошлой неделе”. Он отвел взгляд. “Упаковщик закончил. Тримбл, со своими маленькими благочестивыми угрызениями совести, прикончил его ”.


“Он хороший человек”. Тримбл дал Джеку тысячу долларов, чтобы он удержал Брайса.


“Он трахнул нас”, - сказал Джек. “Все потому, что...” Он замолчал.


Эдди наклонился вперед. Их лица были очень близко. “Ты обвиняешь меня?” - сказал он.


Джек не ответил. Заключенный по имени Луи снова улыбнулся Эдди.


“Это ты?” - спросил я.


“Давай не будем спорить”, - сказал Джек. Эдди почувствовал запах алкоголя в дыхании своего брата.


“Забери меня отсюда”, - сказал он.


“Я пытаюсь, Эдди”. Голос Джека сорвался.


Они сидели вместе на скамейке, пока стрелки настенных часов приближались к концу периода посещений. Джек покачал головой. “Все так быстро полетело в тартарары”.


Командиры поднялись в тот момент, когда минутная стрелка во второй раз коснулась двенадцати. “Что происходит?” - Спросил Джек.


“Тебе нужно идти”.


“Боже”.


Они встали, снова обнялись. “Подожди”, - сказал Джек. “В самом худшем случае...”


“Попрощайся”, - сказал командир, подходя ближе.


“В самом худшем случае что?” Сказал Эдди.


“Пожалуйста, отнесись к этому правильно, Эдди. Без пяти пятнадцать, но в самом худшем случае это означает, что ты выйдешь меньше чем через четыре, с отгулом за хорошее поведение. Это плохо, я знаю. Но ты будешь только...”


Эдди сжал руку своего брата так сильно, как только мог. “Вытащи меня отсюда”.


“Я пытаюсь”.


“Старайся усерднее”.


Джек не знал, что означает самое худшее. Брайс не смог найти Джона Кеннеди и отправил свое письмо, информирующее Эдди о закрытии расследования месяц или два спустя. К тому времени это уже не имело значения. Луи и братья Озарк затащили Эдди в душ через неделю после визита Джека. Меньше четырех раздулось до полных пятнадцати. Джек так и не вернулся в комнату для посетителей. Он отправлял продуктовые посылки на Рождество и день рождения Эдди в течение нескольких лет, потом только на Рождество, потом вообще не отправлял. Это тоже было понятно.


“Где я могу тебя высадить?”


Эдди открыл глаза. Рэм смотрел на него. Они были на мосту, застряли в пробке. Впереди лежал Манхэттен. Эдди никогда там не был, но это не могло быть ничем другим. Вершины башен были скрыты в облаках. Снег превратился в дождь, стекла машин запотели.


“Парк-авеню, два двадцать два”, - сказал Эдди.


“Ты живешь на Парк-авеню?”


“Вот где ты можешь высадить меня”.


“Я не поеду в центр города”.


“Куда угодно, все в порядке”.


- На Вашингтон-сквер? - спросил я.


“Конечно”, - сказал Эдди, хотя понятия не имел, где это было.


Рэм проехал по мосту, снова застрял в пробке у реки. “Забавно, - сказал Рам, - когда я увидел, что ты побрил голову и все такое, у меня возникла мысль, что ты был с нами, может быть, не так давно”.


“С тобой?” - спросил я.


“Новообращенный”.


“Это стригущий лишай”, - сказал Эдди.


Дальнейшего обсуждения не было, пока Рам не остановился в парке без травы и не сказал: “Хорошо?”


“Спасибо”.


Эдди вышел. “Возьми это”, - сказал Рэм, протягивая ему еще один пакетик смеси Holesome Trail. Он уехал. На заднем бампере его машины были две наклейки. На одном было написано: “Кришна и Ко. - Пища для души”. Другой: “Эта машина поднялась на гору Вашингтон”.


Шел дождь, холодный и сильный. Эдди перешел улицу. Женщина сидела на куске картона с ребенком и плакатом: “Бездомные и голодные. Пожалуйста, помоги.” Эдди протянул ей смесь для приготовления треков.


Он прошел двадцать или тридцать кварталов и промок до нитки, прежде чем понял, что описание на картонной табличке относится и к нему тоже. Эта мысль произвела странный эффект: она наполнила его чувством благополучия, заставила его улыбнуться. Все должно было быть в порядке - в отличие от женщины и ее ребенка, он всегда мог выиграть деньги в бассейнах.


12


T двадцать вторая Парк-авеню, возможно, была одной из башен, которые Эдди видел с моста. Все это было из стали и стекла, соединенных под прямым углом, верхние десять или двадцать этажей исчезали в облаках. На тротуаре внизу лежал мужчина в промокшем одеяле. У него не было ребенка, просто знак: “Пожалуйста, помогите”. Его глаза встретились с глазами Эдди. Вид в них был таким же ужасным, как и все, что Эдди видел внутри. Это озадачило его. Из Holesome Trail Mix он полез в карман и нашел 1,55 доллара, оставшиеся от его денег за ворота. Мужчина не сделал ни малейшего движения, чтобы взять его. Эдди положил деньги на одеяло, оставив себе две стодолларовые купюры, и последовал за женщиной в плаще и кроссовках через вращающуюся дверь в вестибюль.


Вестибюль был, вероятно, самым большим помещением, в котором он когда-либо был. Там был фонтан с водой, бьющей изо рта бородатого морского бога; мраморный пол, мраморные стены и огромная люстра, свисающая с потолка высотой в несколько этажей; а в дальнем конце поблескивали ряды латунных лифтов. Мужчины и женщины, одетые в костюмы и с портфелями в руках, в спешке входили и выходили, протискиваясь через щель между двумя бархатными канатами. Эдди был почти на другом конце вестибюля, когда заметил двух мужчин в униформе шоколадного цвета, стоящих у стола в промежутке между тросами, и понял, что это проверка безопасности. Он остановился как вкопанный.


Расслабься, сказал он себе. Он прошел через тысячи проверок безопасности, что значила еще одна? И этот: как детское представление о безопасности, с дурацкой униформой и бархатными веревочками. Кроме того, ты свободный гражданин, а не заключенный. Итак: двигайтесь. Но он не хотел проходить эту проверку безопасности, должен был заставить себя сделать эти последние шаги.


“Пропуск, сэр?” - спросил один из охранников.


“Что?” - спросил я.


Глаза охранника быстро окинули его беглым взглядом. Эдди понял, как он, должно быть, выглядел в своей промокшей ветровке, брюках-чиносах, кроссовках: гораздо ближе к мужчине в одеяле, чем к тем, у кого были костюмы и портфели.


“Вам нужен пропуск”, - сказал охранник, опуская сэр.


“У меня его нет”.


“Ты здесь работаешь?”


“Нет”.


“Какое у тебя дело?”


Эдди чуть было не ответил: “Я ищу работу”, - прежде чем понял, что охранник хочет знать, по какому делу он пришел в здание.


“Я здесь, чтобы увидеть своего брата”, - сказал Эдди. “У него есть офис. Номер 2068.”


“Один момент. Сэр”. Охранник открыл книгу. “Что бы это могло быть за имя?”


“Джей Эм Най”, - сказал Эдди. “И сообщники”.


Охранник провел пальцем вниз по странице, бегая глазами взад и вперед. “Не смотри на это”, - сказал он.


“Это может быть 2086 год”.


“Проблема не в этом”. Охранник перевернул страницу. “Проблема в том, что нет Дж. М. Ная, и точка. Позвонить в колокольчик?” - спросил он другого охранника.


“Нет”.


Первый охранник говорил в портативный телефон, слишком тихо, чтобы Эдди мог услышать. Он положил трубку, покачал головой Эдди. “Нет”.


“Я знаю, что он был здесь когда-то”, - сказал Эдди. “Может быть, он оставил свой новый адрес”.


“Мы не храним подобную информацию”, - сказал охранник, заглядывая Эдди через плечо. “Все всегда в движении. Это Нью-Йорк”.


Люди в костюмах столпились позади Эдди. Шоколадные охранники, не проявляя по этому поводу агрессии, преграждали ему путь. Он не собирался проходить проверку безопасности в игровой школе.


Эдди вернулся через большой вестибюль, через вращающуюся дверь, на улицу. Человек в одеяле заметил его, попытался снова установить зрительный контакт. Но это был Нью-Йорк, куда все переехали. Эдди тоже пришлось бы переехать. Он продолжал идти.


Эдди никогда раньше не был в башне, подобной 222 Парк авеню, редко бывал в офисном здании любого типа, но он видел много фильмов городского драматического типа в тюрьме, псевдо-опыт, на который он теперь полагался. Он обошел здание, пока не нашел гараж для парковки, как и ожидал. Он спустился по трапу. Мужчина в стеклянной кабинке наблюдал за ним.


“Забыл свой портфель”, - сказал Эдди, не останавливаясь, так, как это мог бы сделать какой-нибудь актер, может быть, Ли Марвин.


Дверь лифта открылась как раз в тот момент, когда он туда вошел. Хорошая вещь, на случай, если человек в кабинке все еще наблюдал. Эдди вошел и нажал двадцатую цифру. Дверь скользнула, закрываясь; лифт поднялся, но только до G, где и остановился. Дверь открылась. В разговор вступили две женщины. За ними Эдди смог разглядеть проверку безопасности. Один из охранников повернулся и посмотрел в его сторону. Он моргнул, когда дверь закрылась.


Женщины были хорошо одеты, ухожены, внутри были сердиты. Эдди был хорош в таких вещах; он должен был быть. Дверь открылась в двенадцать, и женщины вышли.


“Остатки - это шутка”, - сказал один.


“Никто не смеется”, - ответил другой.


Остаток пути Эдди проехал в одиночестве, глядя на свое лысое и влажное отражение на полированной латуни.


Бум. Двадцать. Дверь открылась, не в коридор, как ожидал Эдди, а прямо в приемную, увешанную картинами, полную цветов. Вернер, Пратт, Олмстед, Ларч и Грут, прочитали табличку на стене, но Эдди понятия не имел, что они сделали.


Мужчина в сером фланелевом костюме, желтом галстуке и рубашке в карамельную полоску сидел за столом, стуча по клавиатуре. “Сэр?” - сказал он.


“Это двадцать шестьдесят восьмой?” Сказал Эдди.


“Боюсь, что нет”.


“Или, может быть, двадцать восемьдесят шесть”.


“Их не существует”, - сказал мужчина. “Весь этот этаж - Вернер, Пратт. Это просто две тысячи.”


“Здесь был офис моего брата. Дж. М. Най. И соратники.”


Мужчина выглядел озадаченным. Зазвонил телефон. “Извините”, - сказал он, поднимая трубку. Он был очень вежлив. Эдди хотел сбросить свой компьютер со стола, не сильно, просто вежливо слегка опрокинуть. Вместо этого он взял телефонную книгу, лежавшую на столе, просмотрел "Дж. М. Най и Дж. М. Най и партнеры", но не нашел ни того, ни другого. Он закрыл книгу. Человек на телефоне потянулся за ним и засунул в ящик.


Эдди вернулся в вестибюль, перепрыгнув через бархатную веревку по пути к выходу. Охранники не заметили. Предполагалось, что все, кто уже был внутри, в безопасности. Это была еще одна вещь, которая отличала эту проверку безопасности от тех, которые знал Эдди.


Он стоял за вращающейся дверью, погруженный в свои мысли. Он не осознавал, что стоит над человеком в одеяле, пока не почувствовал резкий удар по лодыжке. Он посмотрел вниз.


“Это мое место”, - сказал мужчина, который, казалось, вообще не узнал Эдди. “Отъебись”.


Эдди не понравился подтекст, хотя он уже сам проводил сравнение, и ему не понравилось, когда его пинали. Он вспомнил, что сделал с последним мужчиной, который его ударил. Но на этот раз Эдди ничего не сделал. Мужчина был защищен своим одеялом и своим знаком.


Полтора часа спустя Эдди был в Бруклине, стоя у дома 367 по Парчмен-авеню. Это было грязное кирпичное здание высотой в несколько этажей, без бездомного, вращающейся двери, мраморного вестибюля или проверки безопасности. Там были только внешняя и внутренняя двери, с рядом кнопок в квадратном холле между ними. Эдди проверил этикетку на почтовом тубусе Профа и нажал третью кнопку звонка. Ничего не произошло. Он нажал на нее еще несколько раз, затем попробовал внутреннюю дверь. Она открылась.


Номер три находился в одном конце подвального коридора. В коридоре было темно и полно запахов - жареной еды, пролитого пива, сигаретного дыма. Телевизионные голоса доносились из-за двери номера три. Эдди постучал.


“Кто это?” - спросил я. Женский голос, нетерпеливый.


“Эд Най”, - сказал Эдди и хотел добавить: “друг Профа”. Дверь открылась прежде, чем он смог закончить.


“Я знаю, кто ты”. Женщина была высокой и худощавой. Эдди сначала не узнал ее. На ней был красный махровый халат, а не свитер с оленями, который был на ней на фотографии Профа. На фотографии она также казалась более округлой, с более темными волосами и цветом лица, по крайней мере, такой, какой он ее запомнил. Но он не был уверен, насколько хорошо он это помнил, особенно с тех пор, как в его сознании немного смешался ее образ и образ женщины на порнофильме, который был приклеен рядом с ним.


“Тиффани?” - сказал он.


“Это я”. У нее были темные глаза, умные, настороженные, даже взволнованные, подумал он, хотя и не знал, чему тут было радоваться.


Эдди поискал какой-нибудь способ начать, не нашел ничего, сказал: “Вот”, - и протянул ей картонную трубку.


“Что это?” - спросил я.


“От профессора. Я сказал, что отправлю это по почте. Но я все равно был в Нью-Йорке, так что ...” Он сделал шаг назад, откладывая свой уход только для того, чтобы подумать о фразе, которая заставила бы его попрощаться .


Тиффани положила руку ему на предплечье, длинную белую руку, ногти выкрашены в красный цвет. “Ты ведь не собираешься убегать, правда? Ты проделал весь этот путь. По крайней мере, я могу угостить тебя кофе”.


“Нет, спасибо”.


Она не убрала свою руку. “Пожалуйста. Проф был бы очень зол, если бы узнал, что я даже не угостил тебя кофе ”.


“Ладно”, - сказал Эдди. Она отпустила.


Он последовал за ней внутрь. Она заперла дверь, задвинула два засова на место. Это вызвало у Эдди плохое предчувствие. Остынь, сказал он себе.


Но квартира не сделала ничего, чтобы избавиться от ощущения тюрьмы. Во-первых, он был маленьким. Никакого холла, только кухня, в которой он уже был, и спальня рядом с ней. Во-вторых, в нем не было окон. Свет исходил от флуоресцентной ленты над плитой и телевизора, горевшего у неубранной кровати. Это могло быть в полночь. Эти свитера с оленями заставили его ожидать чего-то лучшего. Он огляделся в поисках каких-нибудь признаков присутствия двух детей, но ничего не увидел.


Эдди сидел за кухонным столом. Тиффани вскипятила воду, насыпала растворимый кофе в непревзойденные чашки, разлила. Через дверной проем спальни он услышал голоса из телевизора.


“Молоко и сахар?” - спросила Тиффани.


“Нет, спасибо”.


Она подошла к нему сзади, наклонившись, чтобы поставить его чашку на стол. Он почувствовал ее запах, почувствовал, как ее грудь слегка прижалась к его голове. “Вернусь через секунду”, - сказала она.


Она пошла в спальню, закрыла дверь. Эдди отхлебнул кофе. Первый глоток был хорош. В ту же секунду он понял, что на вкус это как тюремный кофе, точно такой же марки. Он все равно выпил его, слушая голоса из телевизора, теперь более слабые. Ему показалось, что он тоже слышал голос Тиффани, возможно, по телефону.


Дверь открылась. Вышла Тиффани с причесанными волосами, пахнущая чем-то цветочным.


“Как кофе?” - спросила она, садясь по другую сторону стола. Он был маленьким, размером примерно со столик в кафе на двоих.


“Хорошо”.


Она добавила три ложки сахара в свою чашку и размешала пальцем с красным кончиком. “Это здорово”, - сказала она. “Я рад, что ты пришел. Действительно. Иметь тебя здесь - это почти то же самое, что иметь его. Разве это не странно?”


Эдди кивнул.


“Как он?” - спросил я.


“Все в порядке”.


“Но что он делает, о чем он думает, какие у него планы?”


“Он хочет заняться политикой”.


Тиффани начала смеяться. Эдди тоже засмеялся. Он остановился, когда у него возникло ощущение, что она сама провела некоторое время за решеткой.


“Он боится, когда тебя нет”, - сказала Тиффани.


“Почему?”


“Ты защищал его”.


“Я этого не делал”.


“Только то, что ты была там, защитило его”.


Эдди молчал.


Тиффани повернулась на стуле, потянулась к стойке за пачкой сигарет. “Куришь?” - спросила она.


“Нет, спасибо”.


“Пятнадцать лет в тюрьме, и ты не куришь?”


“Пытаюсь бросить”.


Она закурила, выдохнула голубое облако. До Эдди донесся запах.


“Может быть, я все-таки это сделаю”, - сказал он.


Она посмотрела на него без удивления. “Угощайся сам”.


Он тоже закурил. Большая ошибка: он сразу это понял, но все так хорошо сочеталось с кофе.


“От привычек трудно избавиться”, - сказала она. “Я чертовски надеюсь, что Проф сможет сломать часть своего”.


“Например, что?” Эдди не хотел показаться любопытным, но ему было любопытно: он долгое время жил с Профом. У него с Тиффани был общий Проф. Он начал чувствовать себя немного комфортнее в темной и крошечной квартире.


Тиффани глубоко затянулась, на этот раз выпустив дым через нос. “Нравится делать глупости”, - ответила она.


“Ты имеешь в виду документы и прочее?”


Она покосилась на него. “Я имею в виду быть пойманным. Документы и прочее - это его работа. Как он поддерживает нас в том уровне жизни, к которому мы привыкли”. Она воткнула свою сигарету, почти еще не докуренную, в свой кофе, почти еще недопитый. Оно зашипело. Эдди вообще не мог представить Тиффани в свитере с оленями.


“Он боится без тебя, ” сказала она, “ но он тоже боялся тебя”.


“Проф?”


“Он думает, что ты сумасшедший - все время читаешь книги и убиваешь людей”.


Эдди почувствовал, как его лицо запылало.


Она снова посмотрела на него своим прищуренным взглядом. “По-моему, ты не выглядишь сумасшедшим”.


Эдди вспомнил свое изображение на полированной латуни лифта и понял, что, вероятно, он действительно выглядел немного сумасшедшим. “Я выхожу из этого состояния”, - сказал он. “Я был в сумасшедшем месте пятнадцать лет”.


“Это не запись”, - сказала она.


Эдди рассмеялся, попробовав пошутить по-своему. “Какой твой личный рекорд?”


Тиффани уставилась на него и не ответила. Она взяла картонную трубку, лежащую на столе. “Давайте посмотрим, что это такое”.


Она сняла пластиковую крышку с одного конца, просунула пальцы внутрь и извлекла лист свернутой бумаги около двух футов длиной. Она развернула его на столе. Он почувствовал, как она замерла.


Это был рисунок углем обнаженной женщины. Она смотрела прямо в глаза зрителю и безошибочно была Тиффани. Она сидела на кухонном стуле, очень похожем на тот, на котором она сидела сейчас, слегка расставив ноги и зажимая один из своих сосков между указательным и большим пальцами. Рисунок показался Эдди профессиональным, даже художественным. Надпись профа была не из того класса: “Тифф, от ее грязного старикашки”.


Эдди оторвал взгляд от рисунка и обнаружил, что Тиффани наблюдает за ним. Их глаза встретились. Она облизнула губы. “Он всегда будет идиотом”.


“Он что, идиот?”


“Ты так не думаешь?” В последовавшей тишине Эдди и Тиффани не сводили глаз друг с друга. “Ты так не думаешь?” - повторила она и распахнула халат ровно настолько, чтобы обнажить одну грудь. Она взяла сосок между накрашенными красным указательным и большим пальцами и ущипнула, сильнее, чем на рисунке, намного сильнее. В то же время она протянула свою босую ногу под тот маленький столик в кафе и запустила ее под брюки Эдди цвета хаки, вверх по его ноге.


“Давай, убийца”.


Тиффани встала, взяла его за руку и повела в спальню. Эдди давно не был с женщиной, со времен Мэнди. Секс, которым он занимался с ней, казался таким милым и невинным сейчас, по сравнению с тем, что должно было произойти. Это должно было случиться. Он не мог остановить это. Вид груди Тиффани, в жизни в цвете и на бумаге в черно-белом цвете, сжатый торчащий сосок, красные ногти, осознание того, что картонный тюбик, который он носил с собой, все это время обладал такой силой, как амулет из сказки или что-то в этом роде: все это, в сочетании с пятнадцатью годами одиночества, разных видов одиночества, но особенно одиночества мужчины по отношению к женщине, составило гораздо больше, чем он мог сопротивляться.


Он пошел в спальню. Она помогла ему снять одежду, которую выдало ему государство. Она оглядела его с ног до головы.


“Он прав, что боится тебя”, - сказала она. Даже это не могло остановить его.


Снаружи: День 3


13


E ddie проснулся в полной темноте. Звонил телефон.


“Тиффани?” - сказал он.


Он ощупал пространство рядом с собой и обнаружил, что он один. Телефон продолжал звонить. Звук доносился откуда-то с другой стороны. Он переполз через кровать, потянулся к телефону и выбил трубку из рычага.


Голос по телефону, тихий и слабый, донесся снизу, с пола спальни. “Алло? Размолвка? Это ты? Размолвка?”


Это был профессор. Эдди мог представить его, стоящего у телефона-автомата возле комнаты отдыха, другие заключенные в очереди позади него, ожидающие своей очереди, не терпеливо. Эдди нащупал трубку, она оказалась у него в руке.


“Тиффани?” - спросил Проф.


Эдди повесил трубку.


Он встал с кровати, двинулся сквозь темноту к кухне, по пути переступив через что-то, на ощупь похожее на атлас. Он наткнулся на плиту, провел рукой по панели управления к выключателю, щелкнул им. Зажужжала флуоресцентная лента, излучая дрожащий бело-голубой свет. Это была старая плита; у часов были стрелки. Они сказали без десяти одиннадцать, но Эдди не знал, день сейчас или ночь.


На столе был сэндвич, а рядом с ним записка. Записка гласила: “Ушел на работу. Возвращаемся в полдень. Отдохни немного. Тебе это понадобится. Т. О да - я отнесу твою одежду в чистку. Сидите тихо.” Его вещи - две стодолларовые купюры и плавки - тоже лежали на столе.


Сэндвич - белый хлеб, арахисовое масло и желе - мало чем отличался от тюремного сэндвича. Эдди открыл холодильник. В этом не было ничего особенного. Ультратонкий завтрак, упаковка йогурта, пинта молока, два лимона, неоткрытая бутылка кленового сиропа. Кленовый сироп из Вермонта. Реальный. Подлинный. Эдди открыл его, насыпал немного внутрь сэндвича. Он сел и поел. Восхитительно. Он налил столовую ложку кленового сиропа и съел немного неразбавленного.


Часы на плите по-прежнему показывали без десяти одиннадцать.


Рядом с крошечной спальней была крошечная ванная комната с туалетом, раковиной и душевой кабиной, сдвинутыми вместе. Эдди принял душ, вымылся куском мыла, которое пахло как только что расколотый кокосовый орех. После, он открыл шкаф в спальне. Женская одежда свисала с барной стойки, женская обувь была разбросана по полу. В глубине лежала картонная коробка, в которой когда-то находился двадцатичетырехдюймовый телевизор Gold Star. Сверху лежал конверт. Эдди открыл его, нашел десять или двенадцать синих карточек социального страхования без имен. Под ним была одежда профа.


Эдди примерил синюю рубашку с желтыми попугаями и футболку с надписью “Раст никогда не спит -Нил Янг 1978”, обе слишком маленькие. Там была пара черных джинсов Levi's, в которые он не мог влезть, и мешковатые вельветовые брюки, которые он мог застегнуть, но были на четыре дюйма короче. Он остановился на толстых серых тренировочных костюмах, которые выглядели новыми - спортивной рубашке с капюшоном и брюках на завязках с глубокими карманами спереди и одним на молнии сзади. Эдди надел спортивные штаны Профа и пару хороших шерстяных носков, которые он нашел на дне коробки Профа, зашнуровал свои собственные кроссовки, засунул плавки в передний карман и застегнул две стодолларовые купюры сзади, и сел за стол, чтобы написать Тиффани прощальную записку.


Что сказать? С чего начать? Эдди не знал. Все, что он знал, это то, что он не мог остаться. Не тогда, когда телефон может зазвонить в любой момент, и Проф на другом конце. То, что он сделал, было неправильно, хотя Тиффани была той, кто начал. Все, что ему нужно было сделать, чтобы понять, что это неправильно, это поставить себя на место Профа, и он мог сделать это довольно легко. Подобрать правильные слова, чтобы сказать ей, было проблемой.


Эдди сидел за столом, перед ним был чистый лист бумаги, в руке карандаш. Он рисовал. Он нарисовал цветок, горящую сигарету, птицу. Большая птица с огромным размахом крыльев, парящая над спокойным морем.


“Дорогая Тиффани”, - написал он. “I’m-”


Раздался стук в дверь. Эдди встал, засовывая листок бумаги в карман. Вероятно, был полдень - в маленьком бункере Тиффани это могло быть в любое время - и, вероятно, это была она. Эдди открыл дверь.


Снаружи стояла женщина, но это была не Тиффани. У этой женщины были густые черные волосы, красные губы, гладкая кожа цвета кофе со сливками и чувственное тело под короткой меховой курткой и обтягивающими джинсами.


“Вуп-ди-ду”, - сказала она. “Мой давно потерянный выпускник средней школы”.


Он вспомнил ее, вспомнил этот насмешливый голос, вспомнил ее красный автомобиль с откидным верхом на парковке "Данкин Донатс" и красное желе, брызнувшее изо рта полицейского. Но это было на юге, а теперь она была здесь. Что это значит? Его разум лихорадочно пытался найти какой-то смысл.


“Привет, выпускник”, - сказала она. “Ты забываешь о хороших манерах”.


“Хорошие манеры?”


“Ты не собираешься пригласить меня войти? Я не хочу здесь выделяться - от этого места у меня мурашки по коже”.


Эдди отступил в сторону. Она вошла. Он закрыл дверь.


“Что за помойка”, - сказала она, оглядываясь по сторонам. Она кружила по крошечному пространству, как большая кошка. Рисунок Профа углем лежал на кухонном столе. Она осмотрела его.


“Непослушный, непослушный”.


Затем она заглянула в спальню на неубранную кровать, улыбнулась, как будто ее позабавила какая-то личная шутка, и сказала: “Итак, мистер Эдди Най, он же Гвозди - на этот раз вы будете играть в мяч или вас трудно достать?”


“Чего ты хочешь?” Ответил Эдди, вспоминая, как Тиффани ушла в спальню вскоре после его приезда, и как он слышал ее голос, смешанный с голосами из телевизора. Тюрьма, такая жесткая, когда он был в ней, упруго раскрылась, когда он вышел.


“Дислексия”, - сказала женщина с цветом лица цвета кофе со сливками. “Я забыл”. Она села за стол, смахнула крошки своими покрытыми кольцами пальцами. “У нас было свидание, Чико”, сказала она, губы улыбались, глаза - нет. “Устроил общий друг. Организовано и оплачено, если вы хотите, чтобы я объяснил это по буквам, этим общим другом. Моргни дважды, если у тебя это получится ”.


Эдди понял это. “Все дело в деньгах”.


“Ух ты. Ты нечто особенное, ты знаешь это? Да, чико , все дело в деньгах. Ты ведь не пытался скрыться с ним, не так ли, как какой-нибудь мелкий воришка-подлец?”


Эдди это не понравилось. Она могла видеть это, но, похоже, это ее совсем не впечатлило. “Я даже не знал, что это было там, пока я не попытался выкурить ту сигарету. Ты и Эль Рохо, или как он там себя называет, это те, кто играет в игры ”.


Она изучала его лицо секунду или две, затем кивнула. “Это то, что они подумали”.


“Кто?” - спросил я.


“Все это было ошибкой. Никаких грубостей не требуется”.


“Грубые вещи?”


“Не о чем беспокоиться. В этом нет необходимости”.


В спальне зазвонил телефон. Эдди пропустил звонок мимо ушей. Женщина наблюдала, как он позволил это, насмешливый взгляд в ее глазах. Он звонил долгое время. Когда звук прекратился, она спросила: “Он все еще у тебя?”


Эдди расстегнул задний карман спортивных штанов Профа и протянул ей одну из своих стодолларовых купюр. Она засунула его под свою меховую куртку.


“Я люблю счастливые концовки”, - сказала она.


“Что все это значит?”


“Ты уже знаешь ответ. Деньги.”


Эдди не верил, что Эль Рохо пойдет на такие неприятности из-за ста долларов. Тут был замешан какой-то принципиальный вопрос, принцип латиноамериканского мачо или принцип дерьмового сумасшедшего заключенного.


“Только деньги?” Сказал Эдди.


“Это верно”, - ответила она. “Теперь как насчет нашего свидания?”


“Какого числа?”


“Madre de dios . Свидание, за которое заплачено”.


Эдди рассмеялся. Он внезапно стал много смеяться. “Мы не подписывали контракт”, - сказал он. “Я позволю тебе выкрутиться из этого”.


Женщина не смеялась. “Ты не очень умен для выпускника средней школы. Там, где дело касается нашего друга, не отвертишься ”.


Она сделала паузу, чтобы дать этому осмыслиться. Эдди подумал, что их с другом в тюремной библиотеке отталкивая окровавленное рабочая неделя , с неприязнью, и безуспешно пытался увидеть опасность в нем. Затем он вспомнил, как эти влажные карие глаза напомнили ему кленовый сироп, и почувствовал легкую волну тошноты.


“Итак, поехали”, - сказала женщина. “У меня машина снаружи”.


Эдди не хотел идти на свидание; с другой стороны, ему нужно было выбраться из квартиры Тиффани, и его ждала машина. Он перевернул лист бумаги с каракулями на нем и написал: “Спасибо”. Что еще? Разве он не должен был Тиффани кое-что объяснить? Затем он вспомнил ее телефонный звонок, тот, который привел эту женщину. Возможно, он ничего ей не был должен.


Тем временем женщина была на ногах. “Мне нечего сказать - разве ты этого до сих пор не понял?” Она бросила конверт на стол. Это был конверт в тонкой бумаге; Эдди мог видеть, что внутри были деньги. “Поехали”, - сказала женщина.


Эдди разорвал записку, выбросил ее в мусорное ведро и последовал за ней к двери. Они прошли по темному подвальному коридору, через вестибюль, наружу.


Была ночь. Судя по тишине, поздняя ночь. Эдди полностью проснулся и в то же время был дезориентирован. Государство регулировало режим его сна в течение пятнадцати лет; теперь, когда он был предоставлен сам себе, они разваливались.


“Боже, ты тормозишь”, - сказала женщина, переходя улицу к серебристому седану. Она открыла дверь, и они вошли. “Ой”, - сказала она, сунула руку за пояс, вытащила пистолет и положила его на сиденье между ними. “Эти вещи такие неудобные”. Она завела машину и отъехала от обочины, не глядя. Эдди пристегнул ремень безопасности.


“Не доверяешь моему вождению?” сказала она, ускоряясь.


“Я никому не доверяю с оружием”.


Она рассмеялась. “Ты будешь очень одиноким парнем”.


Она въехала в туннель, выехала из реки, свернула на боковую улицу и дважды припарковалась возле клуба под названием L'Oasis. Часы на приборной панели показывали два десять, но двадцать или тридцать человек, которые хоть немного подумали о том, во что они одеты, ждали, чтобы попасть внутрь. Женщина направилась прямо к началу очереди, где, скрестив руки, стоял крупный мужчина в солнцезащитных очках. Он улыбнулся, когда увидел ее.


“Так, так”, - сказал он. “Сокрей. Ночь только начинается”.


“Чушь собачья”, - сказала женщина. “А я тут задницу себе отмораживаю. Впустите меня”.


Дверь была искусно отделана кожей с заклепками. Здоровяк распахнул ее, увидел приближающегося Эдди и поднял руку.


“Он со мной”, - сказала ему Сьюкрей; и Эдди, в серых спортивных штанах Prof, последовал за ней внутрь.


Они перелезли через бороздчатую песчаную дюну и спустились к оазису - финиковые пальмы, мягкий бриз, бассейн со стоячей водой. Стулья и столы окружили бассейн. За ним находилась касба с баром внизу и рестораном за зубчатыми стенами наверху. Там тоже был минарет. Измазанный маслом мужчина в штанах Али-Бабы стоял в нем, глотая огонь.


Сокрей села за пустой столик, скинула туфли, опустила ноги в воду. Она похлопала по стулу рядом с собой. Эдди сел.


“Не хочешь искупаться?” - спросила она.


“Выпил один”.


Появилась девушка из гарема с шампанским. Сокрей отправила его обратно. Девушка из гарема вернулась с другим брендом.


“Салют”, сказала Сокрей, поднимая свой бокал.


Эдди выпил. Это было блаженство: больше, чем эквивалент Holesome Trail Mix, бесконечно больше. Его мысли сразу вернулись к ужину на пляже Галеон.


“Мы можем заняться сексом позже, если хочешь”, - сказала Сокрей. “За все это заплачено”.


“В любом случае, спасибо”.


“В самом деле. Я не возражаю. Ты вроде как привлекательна, если не считать этого дерьма с бритой головой. Я просто ненавижу этот взгляд. С таким же успехом ты мог бы помахать своим членом повсюду, понимаешь?”


Затем подали икру, за ней острый пирог с голубями и другие блюда, о которых Эдди не знал. Он съел все до последнего кусочка. Потом было еще шампанское. Играла музыка, очень громко. Люди танцевали на зубчатых стенах.


“Потанцуем?” - спросила Сокрей.


Эдди покачал головой. У него был хороший кайф, но он все еще был слишком трезв, чтобы хотеть трястись там, наверху, в серых спортивных штанах, рядом со всеми этими модными людьми. Вместо этого он снова наполнил их бокалы.


Через некоторое время музыка прекратилась. Танцоры вернулись в ресторан, в бар, за столики вокруг бассейна. Один из танцоров подошел к ним.


Это был толстолицый мужчина в темном шелковом костюме. Он сел без приглашения и промокнул лоб белым носовым платком. Большой бриллиант сверкал на его волосатом мизинце. Сокрей вытащила ноги из воды и снова надела туфли.


“Это сеньор Пас”, - сказала она. “Мистер Най”.


Сеньор Пас кивнул, но руки не подал. Он достал сигару, отрезал кончик золотым резаком, прикурил золотой зажигалкой.


“Хорошо проводите время, мистер Най?” - спросил он после того, как сигара приятно раскурилась.


“Пока Роммель не прорвется со своими танками”.


Уголки рта Паза на мгновение приподнялись.


“Это что, новая группа?” Спросила Сокрей. “Я слышал, они были горячими”.


Паз проигнорировал ее. “Наслаждайся”, - сказал он, обводя рукой оазис. “Завтра все это исчезнет, не более чем алкогольный сон”.


“Почему это?” - спросил Эдди.


“Дела. Мы проводим редизайн каждые два года. Честно говоря, это не может произойти слишком скоро. Мне так надоело карабкаться на эту дюну, что я не могу тебе сказать. В следующий раз мы будем использовать виртуальную реальность. Название будет либо Синапс, либо Нейрон, я не могу решить ”.


“Ты управляешь этим местом?”


“На самом деле, владей этим. Хотя я хирург по профессии, образованию - и склонностям.”


Сокрей нахмурилась. Паз заметил это и сказал: “Ты неважно выглядишь, моя дорогая. Не хотели бы вы немного отдохнуть? Может быть, немного аспирина?”


“Я в порядке”, - сказала Сокрей, садясь прямее.


“Хорошо. Тогда еще шампанского.” Он щелкнул пальцами. Девушка из гарема прибыла немедленно. “Шампанское”, - сказал он. “Круг Гранде кюве”. Она ушла. “Единственное шампанское, которое стоит пить”, - сказал он Эдди. “Для мужчины. Все остальное - просто шипучка, подходящая для женщин и детей ”. Он посмотрел на Сокрей. Она посмотрела вниз.


Прибыла девушка из гарема с новыми бокалами и новой бутылкой. Она вытащила пробку и налила. Паз прикрыл свой стакан, когда она подошла к нему. Он встал и сбил цилиндрик с сигарным пеплом в бассейн.


“Рад был познакомиться с вами, мистер Най. И рад, что мы прояснили наше маленькое недоразумение ”. Он направился прочь.


“Кто это "мы”?" Сказал Эдди.


Паз остановился, обернулся, улыбнулся. “И особенно рад, что это было именно так - недоразумение”. Он ушел.


Эдди осушил свой стакан. “Он прав”.


“По поводу чего?” - спросила Сокрей.


“Круг. Это самое лучшее”. Он снова наполнил свой стакан. Два дня назад - или это было три? — он ел дерьмо и пил помои. Теперь он ел икру и пил лучшее в мире шампанское. Трепет прошел через него, сильный и физический: он чувствовал свою свободу насквозь. Это заставило его захотеть двигаться.


“Кто такие танкисты?” - спросила Сокрей.


“В свое время они были горячими”, - ответил Эдди. “Как насчет того танца?”


Сокрей покачала головой.


“Я думал, за это заплачено”.


“Если ты настаиваешь”, - сказала она.


Эдди пристально посмотрел на нее: он всего лишь пошутил. Он увидел, что насмешка исчезла из ее глаз; они были тусклыми и усталыми. Ее тело тоже потеряло свою жизненную силу. Она обмякла на своем стуле.


“Я не настаиваю”, - сказал Эдди.


Сокрей улыбнулась ему, легкой улыбкой, почти застенчивой. “Ты можешь пойти со мной домой, если будешь держать это в секрете”.


“Секрет от кого?”


Глаза Сьюкрей метнулись в том направлении, куда ушел Паз, но она ответила: “В общем, просто секрет”.


Эдди улыбнулся в ответ. “Забудь об этом”.


“Ты меня не хочешь?”


“Дело не в этом”.


“Потому что я шлюха”.


“Нет”, - сказал Эдди, хотя это, вероятно, было частью этого. Остальное было связано с Пасом; и Эль Рохо.


“Откуда ты знаешь Эль Рохо?” - Спросил Эдди.


Ее глаза сузились, и все сразу проснулись. “Кто сказал, что я его знал?”


“Он наш общий друг, помнишь?”


Сокрей ничего не сказала.


“Какие у него отношения с Пазом?” Эдди огляделся по сторонам. “Эль Рохо владеет этим заведением?”


Сокрей закусила губу. “Я не очень хорошо себя чувствую”, - сказала она. “Ты не возражаешь, если я схожу в ванную?”


“Конечно, нет”.


Сокрей ушла. Прибыла девушка из гарема с еще большим количеством Круга.


“Я не думаю, что мы это заказывали”, - сказал Эдди.


“Пей до дна”, - сказала девушка из гарема. “Все за счет заведения”.


Эдди допил. Вскоре - по крайней мере, Эдди думал, что это было скоро - красивая женщина - по крайней мере, Эдди думал, что она была красивой, хотя он видел не слишком ясно - пригласила его на танец, и он сказал "да". Он хотел танцевать с Сокрей, но больше всего он хотел танцевать.


Эдди и женщина поднялись на зубчатую стену и танцевали. Он забыл о Сокрей. Он и женщина - у нее были платиновые волосы и упругая кожа повсюду, кроме подбородка, - выпили еще бутылку или две шампанского. После этого они отправляются по песку. Они некоторое время катались по дюне. Было немного поцелуев, еще немного шампанского. Полумесяц плыл над пустыней, и небо наполнилось звездами. Тень огромной птицы пролетела над головой. В оазисе становилось все темнее и темнее, луна и звезды все ярче и ярче, музыка все громче и громче. Басы прогремели по земле с сейсмическим ритмом.


“Я свободен”, - прокричал Эдди в ухо женщине; продолжая с того места, на котором остановился пятнадцать лет назад, веселясь на песке и выигрывая гонки в воде.


Она истерически рассмеялась. “Я тоже. Мы оба свободны, свободны, как гребаный ветер ”. Она укусила его за ухо.


14


Эдди очнулся у подножия финиковой пальмы, уткнувшись лицом в песок. Он чувствовал себя как человек, который бродил по настоящей пустыне: голова раскалывалась, во рту пересохло, клетки пересохли.


Он был один. Сокрей и Паз, девушки из гарема и пожиратель огня, полумесяц и небо, полное звезд: все исчезло. Танцоры тоже ушли, и музыка закончилась. Единственный источник света, оранжевое свечение, исходило изнутри касбы. Единственным звуком было журчание воды. Эдди поднялся, опираясь на финиковую пальму. Он опрокинулся и упал на песок с мягким хрустом папье-маше. Эдди пошел на звук журчащей струйки вниз, к бассейну.


Бассейн был круглым, с неровными краями, которые могли быть найдены в природе, и илистыми берегами. Журчащий звук исходил из фонтана в форме серебряной груди, который свисал с другой стороны. Эдди обошел бассейн, сунул палец в поток и попробовал воду. В отличие от финиковой пальмы, вода была настоящей; холодной и металлической, но пригодной для питья. Эдди опустил голову и выпил.


И почти сразу почувствовал себя немного лучше. Он снял спортивные штаны. В бассейне плавали два или три окурка, но пахло чистотой. Эдди опустился внутрь. Вода доходила ему почти до пояса, как раз достаточно глубоко. Он оттолкнулся и начал медленно, лениво ползти.


Движение и холод воды разгоняли его кровь. Туман от алкоголя рассеялся в его голове, и головная боль вскоре прошла вместе с ней. Эдди плавал взад и вперед по бассейну, пока ему не надоело делать все повороты. Затем он вылез, вытерся тканевой салфеткой с одного из столов, оделся. Пора уходить. Он перевалил через дюну и ступил на ровную полосу песка, которая вела к обитым кожей дверям.


Дверь была заперта. Заперт изнутри, как в камере.


Эдди пошел обратно по песку, мимо бассейна, в касбу. Он зашел в бар под названием Le Chameau Insolite. Там были выбеленные стены, персидские ковры, плюшевые диваны, мозаичная плитка. За баром была вращающаяся дверь, на которой висел календарь, где был 1372 год. Эдди протиснулся сквозь него в кухню из нержавеющей стали его собственной эпохи и цивилизации.


Мужчина в комбинезоне укладывал зеленые пластиковые мешки для мусора на тележку. Он увидел Эдди и спросил: “Ты новый парень?”


“Нет”.


“Тогда где он, черт возьми?” Мужчина взмахнул рукой в воздухе, случайно задев тележку. Пакеты соскользнули и упали на пол.


“Это все, что мне, блядь, было нужно”, - сказал мужчина, смертельно пнув ближайшую сумку своим рабочим ботинком. Хвосты омаров и бутылки из-под шампанского провисли в проделанной им дыре. Телефон на стене начал звонить. Он схватил трубку, рявкнул: “Что это?” Послушал несколько секунд, выкрикнул: “Это то, что он всегда говорит”, и бросил трубку. Он взглянул на мешки для мусора, удержался от того, чтобы снова пнуть их, повернулся к Эдди.


“Хочешь быстренько заработать двадцать баксов, приятель? Или тридцать?”


“Что делаешь?” - спрашиваю я.


“Моя работа. Я должен сделать кое-что для другого мудака ”.


Работа: собрать в мешки ночной мусор, погрузить его на тележку, выкатить тележку из кухни, по длинному коридору, в грузовой лифт, подняться на погрузочную площадку, выйти на улицу в предрассветных сумерках. Потребовалось три поездки. Когда Эдди вернулся с последней встречи, мужчина, теперь одетый в смокинг, снова разговаривал по телефону.


“Все готово”, - сказал ему Эдди.


Не глядя на него, мужчина предложил двадцатку.


“Что случилось с тридцатью?” Сказал Эдди.


“Господи”, - сказал мужчина. “Нет, не тебе, ему”, - сказал он в трубку, добавляя пять. “Все хотят всего”, - сказал он. Он повысил голос. “Не ты, я сказал. Он. Он. Он.”


Эдди взял купюры, сунул их в задний карман рядом с сотней и вышел через погрузочный отсек. “Там, снаружи, ты должен это заслужить”, - предупредил доктор Мессер, директор по лечению. Он делал это рукой над кулаком.


Холодный ветер трепал верхушки мусорных пакетов и разносил объедки по улице. Это была не та улица, на которой Сьюкрей дважды припарковалась прошлой ночью, а более узкая, зловещая, вдоль которой стояли покрытые сажей здания. Эдди поднял капюшон на своей толстовке, туго завязал его и ушел, подгоняемый ветром в спину.


Через несколько кварталов он подошел к букинистическому магазину. Там была выцветшая вывеска, пыльное окно и корзина с двадцатипятицентовыми книгами в мягких обложках снаружи. Эдди сделал паузу и просмотрел их. Вестерны, научная фантастика, ужасы: все выцветшее и пожелтевшее, как будто бумага сама подвергалась переработке. В глубине мусорного ведра, за экземпляром "Мы, свирепые жнецы", он наткнулся на тонкий томик в красно-черной обложке. Монарх отмечает: “Иней древнего моряка”.


Эдди отнес это внутрь.


Звякнул колокольчик, когда он вошел. Магазин был темный и узкий, уставленный книгами от пола до потолка. Мальчик стоял на стремянке в глубине зала. Полдюжины книг лежали на верхней ступеньке, ожидая, когда их уберут с полки, но мальчик, балансируя на стремянке, погрузился носом в другую: "Взломщики кодов" . Казалось, он не слышал звонка.


Пол заскрипел под ногами Эдди. Мальчик услышал это и поднял глаза от своей книги. При виде Эдди его глаза расширились; он просто испугался его размера и внешности.


Эдди поднял книгу. “Я бы хотел купить это”, - сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал мягко.


Мальчик спустился с лестницы. Он был невысоким и худым, почти костлявым, и носил тюбетейку.


“Двадцать пять центов”, - сказал он.


Эдди дал ему пятидолларовую купюру. Мальчик подошел к стойке в передней части магазина, открыл ящик и достал сдачу. Он передал его Эдди. Возможно, тот факт, что Эдди оказался покупателем, а не грабителем, придал ему смелости сказать: “У нас есть подлинный товар за доллар, если он вам нужен”.


“Подлинный предмет?”


“Стихотворение. ‘Иней древнего моряка’. Книга в мягкой обложке, но в хорошем состоянии. То, что у тебя там есть, - это просто детская кроватка ”.


“Я уже знаю это стихотворение”.


Мальчик моргнул. “Ты знаешь это?”


Эдди продекламировал первые тринадцать строф. Несколько строк он колебался; затем история взяла верх, используя его голос, но проходя через него без какого-либо действия его собственной воли. Весь страх и даже некоторая застенчивость покинули глаза мальчика. Эдди остановился после


И лед высотой с мачту проплыл мимо,


Зеленый, как изумруд.


Не то чтобы это казалось хорошим местом для остановки. Но это напомнило Эдди о льду на реке в его родном городе и прервало поток поэзии через него.


“Так для чего тебе нужен Монарх?” - спросил мальчик. Его голос надломился.


“У меня есть несколько вопросов”.


“Нравится?”


Нравится. Эдди вспомнил свою неудачную дискуссию с Рэмом Понтоппиданом, но он попытался еще раз. “Например, почему он вообще стреляет в альбатроса”.


Мальчик не смеялся над ним. Вместо этого он выглядел обеспокоенным. “Вы не найдете ответа на подобные вопросы в ”Монархе".


“Почему бы и нет?”


“Потому что они просто хотят убедиться, что ты пройдешь тест”.


“Ну и что?”


“Подобных вопросов нет в тесте”.


“Какого рода вопросы в тесте?”


“Покажите, как Кольридж использует повторы в ‘Изморози древнего моряка’ для усиления темы. Что-то в этом роде”.


Эдди знал, что мог бы вспомнить множество примеров повторения в “Моряке” - “День за днем, день за днем / Мы стояли, ни вздоха, ни движения / Без дела, как раскрашенный корабль / В раскрашенном океане” - сразу пришло на ум, но он не знал, что это за тема, не был даже уверен в определении темы. В книжном магазине было тихо; книги могли быть безмолвными живыми существами, такими как растения.


Заговорил мальчик: “Это о покаянии и искуплении, верно? Я имею в виду, он не совсем деликатен в этом ”.


“А кто нет?”


Мальчик выглядел удивленным. “Кольридж”.


Еще одна пауза. Эдди много думал о мотивах моряка, но ни разу о мотивах поэта. Он сказал: “Наказание за убийство альбатроса?”


“Да. Но это не обязательно должен был быть альбатрос, или убийство вообще, если на то пошло. Это может быть что угодно. Альбатрос - это всего лишь устройство, Макгаффин ”.


- Тот самый Макгаффин? - спросил я.


“Как в Психо -дело в том, что мотель парень подвергся насилию со стороны своей матери или что бы это ни было. Секрет, который запускает сюжет; полезный, но не причина, по которой вы продолжаете смотреть ”.


“Убийство альбатроса - это просто уловка?”


Мальчик кивнул.


Разве это не делает весь вопрос о том, почему моряк сделал это, неактуальным? В истории должно было быть что-то большее, чем это. Мальчик был умен, намного умнее, чем он, но Эдди не купился на его объяснение. Он уставился в пыльное окно, приближаясь к мысли, которая покажет мальчику, что он был неправ. Снаружи торопливо прошли двое мужчин. Один из них был работодателем Эдди в смокинге. Другим был сеньор Пас.


Эдди подошел к окну, посмотрел на тротуар. Двое мужчин свернули на оживленную улицу в конце квартала и исчезли в толпе. На мгновение у Эдди мелькнула безумная мысль, что они ищут его. Он выпил все это шампанское, съел икру и не оплатил счет. Но ведь не было счета, не так ли? Все это было за счет заведения. Эдди расслабился.


Мальчик сидел за столом, стуча по клавиатуре компьютера. Через несколько мгновений принтер заскулил дальше, развернув две или три страницы. Мальчик оторвал их и протянул Эдди.


Это был список справочников по “Моряку”. “Это может помочь”, - сказал мальчик. “Они все в библиотеке”.


Эдди взял список, посмотрел на мальчика. У него были впалые щеки, прыщи, жидкие усы, он даже не казался здоровым. Он нравился Эдди больше, чем кто-либо, кого он встречал за долгое время.


“Как получилось, что ты не в школе?” Сказал Эдди.


Весь этот разговор расслабил мальчика. Он выпалил: “Вы инспектор по прогулам?”


Эдди рассмеялся. “Я похож на офицера-прогульщика?”


Мальчик начал отвечать, но остановил себя.


“Продолжай”, - сказал Эдди.


Мальчик облизал губы. “Ты выглядишь как наемный убийца”.


“На шаг выше, чем у инспектора по прогулам”, - сказал Эдди. Но он перестал смеяться.


Мальчик увидел это и быстро дал прямой ответ. “Сегодня никакой школы. Это праздник”.


“Так и есть?”


“Пурим”, - сказал мальчик.


“Я этого не знаю”, - сказал Эдди.


“Эстер спасает свой народ”, - сказал мальчик. “Мы печем это, чтобы отпраздновать”. Он взял миску с треугольными пирожными и предложил одно Эдди.


Сухое, с привкусом маковых зерен: и близко не такое вкусное, как смесь Ram's Holesome Trail. Эдди съел это; он не хотел ранить чувства мальчика. Он был умным мальчиком, хорошо разбирался в книгах; хорошо находил информацию.


“Я ищу кое-кого”, - сказал Эдди.


“Чтобы свалить? Извини.”


“Ты смотришь слишком много фильмов”.


“Я не смотрю никаких фильмов. Мне не разрешают”.


“Почему бы и нет?”


“Дурное влияние”. Мальчик улыбнулся, чтобы показать, что он считает ограничение глупым, но его это не раздражает; приятная улыбка, которая заставляла его казаться сильнее, менее истощенным. Эдди на мгновение представил его в тюрьме; от этой картины у него скрутило живот.


“Может быть, я мог бы помочь”, - сказал мальчик.


“Каким образом?”


“У меня есть доступ ко всем видам каталогов”. Он сел за компьютер. “Телефонная книга примитивна по сравнению с тем, что может сделать это. Как это называется?”


“Дж. М. Най. И соратники.”


“Тип бизнеса?”


Эдди не был уверен. Они обращались к биржевому маклеру, налоговому консультанту, финансовому консультанту, консультанту по инвестициям. Это заняло пятнадцать минут.


Мальчик прочитал с экрана: “Дж. М. Най, президент Windward Financial Services”. Адресом был номер люкс в отеле Palazzo. “Очень высококлассный”, - сказал мальчик, отдавая Эдди распечатку.


“Сколько я тебе должен?” Сказал Эдди.


“Ничего”.


Эдди поймал себя на том, что жалеет, что у него нет какой-нибудь смеси Holesome Trail для него. Но он этого не сделал, поэтому просто сказал: “Спасибо”, - и направился к двери. Он открыл ее, впустив холодный порыв ветра, затем остановился.


“У меня есть идея насчет альбатроса”, - сказал он.


“Что это?” - спросил я.


“Он никого ни о чем не просит”.


“Продолжай”, - сказал мальчик; в его глазах было возбуждение.


“Вот почему он убивает это”.


“Очень по-христиански”, - сказал мальчик. Он подумал. Эдди наблюдал за ним. Ветер ворвался в книжный магазин. Через минуту или две мальчик покачал головой и сказал: “Текст не подтверждает вашу теорию”.


“Что это значит?”


“Это всего лишь Макгаффин. Извини.”


15


Тот мальчик рассказал Эдди, как пользоваться метро. Это было просто. Ты сидел в металлической коробке, набитой несчастными людьми. Эдди был экспертом. Движение сделало это почти приятным. Он открыл свои Заметки монарха и на запачканной кофе странице обнаружил это:


Не дается никакого объяснения, почему Моряк выбирает именно того человека, которого он слушает, чтобы услышать его историю. На самом деле, стихотворение полно действий и событий, которые остаются необъясненными; действительно, можно сказать, что главной темой в “Изморози древнего моряка” является двусмысленность и предельная загадочность мотива. Центральное преступление поэмы, убийство моряком Альбатроса, - преступление, совершенное по прихоти.


Эдди дважды перечитал абзац. Мальчик был прав: он не собирался искать ответ в Монархе . Его беспокоили две вещи. Первый: Почему мотивы должны быть двусмысленными, в то время как последствия были так ясны? Это сделало для него невозможным принять объяснение монарха по поводу убийства. Второе: Он не знал значения слова "капризно" . Он думал, что понял это из контекста, но не был уверен, и поэтому не был уверен, что понял отрывок.


Эдди повернулся к женщине рядом с ним. Она читала книгу под названием Насилие и соблазнение: практика патриархата .


“Извините меня”, - сказал Эдди. Определение вертелось бы у нее на кончике языка.


Женщина посмотрела на него.


“Можете ли вы сказать мне, что значит "капризно”?"


Она встала и отошла в другой конец вагона.


Надев спортивные штаны Профа с его потерянными и найденными плавками, Монархом, распечаткой мальчика и 124,75 долларами в карманах, Эдди вошел в отель Palazzo. Он кое-что узнал из своего визита в L'Oasis, достаточно, чтобы понять, что это была всего лишь очередная декорация. Но здесь не было ничего из папье-маше. Выдумка была настолько реальной, насколько это вообще возможно, и спектакль обещал продолжаться вечно.


Богато одетые люди сидели по всему вестибюлю на стульях, почти столь же изысканно обтянутых, как и они сами. Японка в черном платье играла на скрипке. Мимо скользили официанты, неся подносы с блестящими бокалами. Все было залито золотистым светом. Идеальный мир.


Казалось, никто не заметил Эдди. Может быть, они думали, что просто находясь там, он тоже был совершенен, миллионер, возвращающийся с утренней пробежки, направляясь наверх, где его ждал гардероб, полный нарядов. Эдди, в роли бегущего трусцой миллионера, подошел к лифту так, как будто имел право там находиться, и поднялся на девятый этаж.


Он вошел в холл, где пахло цветами. Звуки были приглушены, ковер кремовый и толстый. Продвигаясь по нему, Эдди забыл, как играть миллионера-бегуна трусцой; он быстро превратился в кого-то другого, в какого-то второстепенного персонажа, даже не дотягивающего до своего уровня, в персонажа с одышкой, с сердцем, бьющимся слишком быстро и слишком легко, как какая-то дешевая жестяная штуковина с перемоткой. Персонаж, у которого кружилась голова, когда он подошел к двери своего брата.


Там не было вывески с надписью Windward Financial Services, ничего, кроме номера и медного дверного молотка. Эдди стоял за дверью в этом тихом холле, где пахло весенним садом, и единственным звуком было биение пульса в его ушах. Он столкнулся с мыслью, которая возникла в его голове, требуя признания: повернуть назад. Эдди знал, что повернуть назад было правильным поступком. Пятнадцать лет было слишком долго, особенно эти пятнадцать лет. Само здание отправило сообщение. Оставь это, покинь город, полностью оставь прошлое: Эдди знал это с уверенностью. Но его рука все равно потянулась к дверному молотку, подняла его и постучала. Жестяная штука внутри него находилась под контролем чего-то более могущественного, чем логика.


Прошло десять или пятнадцать секунд. Возможно, внутри никого не было, возможно, информация продавца из книжного магазина была неверной, возможно-


Дверь открылась. С другой стороны стоял крупный мужчина в костюме в тонкую полоску. Он носил очки-половинки, у него были седеющие волосы, мясистое лицо, плотное тело. Эдди потребовалось несколько мгновений, чтобы увидеть Джека где-то внутри него.


“Да?” - спросил я. Сказал Джек.


“Джек”. Внезапно в воздухе повис туман, затуманивая его зрение, как это было, когда белый универсал увозил его из тюрьмы. Ничего из этого, сказал себе Эдди и заставил это уйти. “Джек. Это я.”


Джек снял свои очки-половинки и уставился. “О, боже мой”. Он прикрыл свое сердце. “О, боже мой”.


И что дальше? Эдди был готов к рукопожатию, к объятиям. Ни того, ни другого не произошло. Джек оглянулся через плечо. За кофейным столиком в комнате позади него сидела блондинка в костюме из серой фланели, в руке у нее была маленькая кофейная чашечка; у нее было французское название, которое Эдди не мог вспомнить. Она пыталась разглядеть, кто был снаружи.


“Эдди. Господи.” Джек повернулся к женщине. “Одну секунду, Карен”, - сказал он. Затем он вышел в коридор, наполовину прикрыв за собой дверь.


Джек оглядел холл вверх и вниз. У него был маленький жировой мешочек под подбородком. “Ты не...”


“Не что?”


“В бегах, или что-нибудь еще?”


В бегах. Было ли это попыткой говорить на языке, который, как он думал, принадлежал Эдди? Крошечная и архаичная фраза измеряла огромную разницу между ними. Эдди чуть не рассмеялся. “Я заплатил свой долг обществу”, - сказал он с невозмутимым лицом. Пока они собирались говорить глупости.


Джек понял это. Он улыбнулся. Джек сильно изменился, но его улыбка была той же: вспышка, которая обещала веселье, много веселья и немного опасно. “Ты сукин сын”, - сказал он.


Затем последовали объятия. Они бросились обнимать друг друга. Джек по-прежнему был большим и сильным, но теперь в его теле появилась некоторая мягкость. Его слегка трясло. Эдди понял, что Джек плачет. Идя по коридору, он тоже был близок к тому, чтобы заплакать. Теперь это было невозможно.


Они расстались. Джек держал его на расстоянии вытянутой руки. “Ты хорошо выглядишь, Эдди”.


“Да”.


“Как у тебя дела?”


“Все в порядке”.


“Ты в форме”.


“Да”.


“Как у тебя дела?”


“Все в порядке”.


“Боже, я рад это слышать”. Джек заглянул в комнату.


“Я пришел в неподходящее время?” - Спросил Эдди.


“Итак, что нового?”


Джек рассмеялся. Эдди этого не сделал.


Джек вытер рот тыльной стороной ладони. “У меня клиент, вот и все. Заходите, если не возражаете подождать в спальне. Я бы избавился от нее, но я пытался уладить эту сделку месяцами. Это не займет много времени”.


“Я могу вернуться, если хочешь”.


“Возвращаешься?” Сказал Джек. “Братан!” И он обвил рукой шею Эдди в этом старом знакомом замке, почти затаскивая его в комнату.


“Карен”, - сказал он, отпуская Эдди. “Я хочу, чтобы ты познакомился с кем-то очень особенным для меня - моим братом Эдди. Эдди, это Карен де Вер.”


“Очень приятно”, - сказала женщина. Она носила очки в черепаховой оправе; за их стеклами ее глаза были холодно-голубыми.


“Эдди только что заехал из другого города”, - сказал Джек. “Довольно неожиданно, но это Эдди”. Он повел Эдди в сторону спальни. Монарх выпал из кармана Эдди. Женщина наклонилась вперед на своем стуле, чтобы посмотреть, что это было. Эдди наклонился, чтобы поднять его.


“Где ты живешь, Эдди?” - спросила женщина.


Джек наблюдал за ним. “На севере штата”, - сказал Эдди.


“Местонахождение?” сказала женщина. “Я сам с северной части штата”.


Буффало? Сиракузы? Считались ли они северными штатами, или этот термин относился только к городам близ Нью-Йорка? Эдди не был уверен. “Олбани”, - сказал он.


“У меня там много друзей”, - сказала женщина. “Я вырос на ферме недалеко от Трои”.


Джек сказал: “Это маленький мир”. Затем, обращаясь к Эдди: “Мы не задержимся слишком надолго. Налейте себе в мини-бар. В пределах разумного”. Он улыбнулся, чтобы показать женщине, что это была шутка, а Эдди был своего рода персонажем.


Эдди зашел в спальню Джека. Он услышал, как женщина сказала: “Он говорит совсем как ты”. Дверь за ним закрылась.


За исключением всего электронного оборудования, спальня Джека напомнила Эдди фильм, который он видел в комнате отдыха заключенных, фильм, где озлобленная пара жила в роскоши и говорила друг другу гадости. И еще там было оборудование: четыре компьютерных терминала, три телефона, принтер и то, что он принял за факс; пока он смотрел, из него выпал лист бумаги в лоток. Он взглянул на него: все цифры и сокращения, непонятные для него.


Эдди выглянул в окно. У Джека был вид на Центральный парк. Пейзаж был коричневым, с несколькими серыми пятнами снега тут и там. Снова шел дождь, проносясь мимо длинными изгибающимися узорами. Внизу прохаживались люди тусклого цвета, похожие на персонажей компьютерной игры.


Тепло и сухо, все городские звуки приглушены, Эдди некоторое время наблюдал за ними. Это было мило. Он открыл мини-бар, нашел пиво, вино и упаковку апельсинового сока в глубине. “Не от концентрата. Сначала встряхните для лучшего вкуса.” Он сел в позолоченное кресло, потряс картонную коробку, отпил из нее. Восхитительно. На одном из компьютерных экранов вспыхнуло сообщение о дивидендах Vestron. Факсимильный аппарат выдал еще один лист. Эдди встал и посмотрел на это. Это сообщение было из резиденции и спа-центра Mount Olive Extended Care в Дариене, штат Коннектикут. “Уважаемый мистер Най: Пожалуйста, перезвоните на свой счет.”Затем пришел другой факс, полный цифр и сокращений.


Экземпляр Financial Times лежал на диване. Эдди взял его и начал читать. В этой комнате это начало обретать смысл. Эдди вспомнил, как Эль Рохо изучал "Деловую неделю" . Им с Джеком, вероятно, нашлось бы о чем поговорить. Эдди не мог представить Джека за стальным столом в тюремной библиотеке, но он легко мог представить Эль Рохо в комнате, подобной этой. У Эль Рохо, вероятно, были целые дома, похожие на этот, в Колумбии, или на Ривьере, или в каком-нибудь другом модном месте, с которым Эдди столкнулся в своем чтении. Это сделало бы жизнь в той камере в блоке С еще более невыносимой. Эдди вспомнил фотографию сына Эль Рохо, убитого в костюме ковбоя - гаучо, не так ли, и разве у него не было еще какого-нибудь другого имени? — и обнаружил, что восхищается стоицизмом Эль Рохо, его самообладанием. Из всех заключенных, которых знал Эдди, ему было что терять больше всего; и он это потерял.


В этот момент Гаучо вспомнил настоящее имя: Саймон. В честь Освободителя.


Джек вошел в комнату. “Что это?” - спросил он.


Эдди понял, что произнес “Освободитель” вслух. “Ничего”.


У Джека в руке был чек. Он сунул его в карман куртки, посмотрел на Эдди и покачал головой. “Это уже что-то”, - сказал он. “Действительно что-то. Мне трудно поверить, что это правда. Что ты здесь, и все такое.”


“Я тоже”.


Джек рассмеялся. “Все тот же старый Эдди”.


“Нет”.


“Нет, конечно, нет. Извините. Как у тебя дела, на самом деле?”


Прежде чем Эдди смог ответить, факс выдал другой документ. Джек подошел, быстро просмотрел его - более чем быстро, почти со скоростью персонажа немого кино, - проверил другие факсы в лотке, проверил экраны компьютеров, повернул.


“Голоден? Я собираюсь заказать что-нибудь на обед. Или ты хочешь выйти?”


Эдди не был голоден. Маленькое треугольное пирожное, купленное продавцом в книжном магазине, каким-то образом насытило его. “Как пожелаешь”, - сказал он.


“Давай поедим внутри”, - сказал Джек. “Дайте нам больше времени. Я так о многом хочу тебя спросить. Это просто так... - У него не хватило слов. Он беспомощно улыбнулся, затем протянул Эдди меню и сел за стол. “Всего одну секунду”. Он начал стучать по клавиатуре.


“Что ты делаешь?” - Спросил Эдди.


“Подстраховываюсь”.


Эдди изучал меню. Большой выбор, много иностранных слов, цены, к которым он не был готов. “Я буду то же, что и ты”.


“Салат с макаронами подойдет?” - Спросил Джек, потянувшись к телефону. Телефон зажужжал прежде, чем он смог поднять трубку. Он ответил, выслушал, затем встал и начал расхаживать взад-вперед, насколько позволял телефонный шнур, как будто это был поводок. “Это не было нашим соглашением”, - сказал он. “Они просят невозможного”. Он слушал, меряя шагами комнату. “Лучше бы тебе этого не делать”, - сказал он, повысив голос. Эдди мог слышать тоненький голосок, протестующий на другом конце. Джек повесил трубку.


Он взглянул на Эдди, перестал расхаживать, взял себя в руки. “Все, что вы читали об этих придурках, правда”, - сказал он. “Совсем как кровососы, за исключением того, что они делают это для удовольствия. Деньги не имеют к этому никакого отношения ”.


“Какие уколы?”


“Придурки с Уолл-стрит”. Джек сорвал с себя галстук. Он быстро разделся до боксерских трусов и носков до колен, распахнул огромный шкаф, набитый одеждой. Его тело отяжелело, ноги похудели. Они слегка дрожали. Он выбрал новую рубашку, новый галстук, новый костюм, все из которых выглядело почти идентично тому, что было на нем раньше, и начал надевать их. Эдди следил за каждым движением, зачарованный, как неофит, допущенный в мастерскую мастера; или как мальчик, наблюдающий за своим отцом.


“Придется отказаться от ланча”, - сказал Джек, завязывая свой новый галстук быстрым плавным кружевом темно-синего и малинового цветов. “Просто заказывай все, что захочешь. Или позвоните Гектору, он консьерж. Я вернусь, как только смогу.” Он поспешил через дверь спальни, сразу вернулся. “Здорово, что ты здесь”, - сказал он. “Просто великолепно. Мы будем праздновать сегодня вечером”. Он ушел, вернулся снова. “Извини, мне нужно бежать - я так взволнован этим, что не могу тебе сказать”. Он ушел, вернулся еще раз. “Не трудись отвечать на телефонные звонки - автоответчик примет это”. Затем он ушел.


Эдди сидел на позолоченном стуле в спальне Джека. Он не заказывал еду, потому что не был голоден, не пил из мини-бара, потому что слишком много выпил в L'Oasis, не выходил, потому что боялся, что у него могут возникнуть проблемы с возвращением. Чтобы быть полезным, он поднял с пола костюм Джека и отнес его в шкаф. Он сложил брюки, повесил их на деревянную вешалку, сверху накинул куртку. Он уже собирался повесить вешалку на перекладину, когда вспомнил о чеке, который Джек сунул во внутренний карман. Он потянулся к нему из любопытства, просто желая посмотреть.


Это был чек, выписанный на банк Женевы и Цюриха, выписанный на Windward Financial Services, подписанный Карен де Вер. Сумма составила 230 000 долларов. Эдди положил его обратно.


Зазвонил телефон. Эдди не поднял трубку. Чей-то голос произнес: “Мистер Най. Это отдел выставления счетов. Пожалуйста, позвоните, чтобы обсудить ваш аккаунт как можно скорее ”. Эдди вернулся к шкафу и снова посмотрел на чек.


Он прошел в гостиную, сел на диван, где только что была Карен де Вер. Подушки все еще были теплыми от ее тела; совсем чуть-чуть, но он мог это чувствовать. На кофейном столике было разложено множество бумаг. На некоторых были фирменные бланки Windward Financial Services, некоторые представляли собой проспекты компаний, котирующихся на фондовой бирже, на некоторых не было ничего, кроме цифр и сокращений. Просматривая их, Эдди обнаружил глянцевую брошюру с фотографией Джека на обложке.


Джек стоял перед домом 222 по Парк-авеню: номер был виден у него за спиной. Его волосы были немного темнее и гуще, его лицо немного темнее и тоньше, и он улыбался своей улыбкой. Эдди открыл брошюру и начал читать.


Он многое узнал о своем брате: как он был президентом и основателем Windward Financial Services, одной из десяти крупнейших небольших финансовых консалтинговых компаний в стране, по данным журнала Crain's New York Business (1990); как до этого он был президентом и основателем J. M. NYE and Associates, частной инвестиционной фирмы, которая специализировалась на торговле высокодоходными облигациями в восьмидесятых годах и была приобретена бельгийским конгломератом (1988); как у него были дома в Коннектикуте и Аспене; как он и его жена были лыжниками и игроками в гольф; как он и его жена играли в гольф. он окончил Американский университет по специальности инженер.


Эдди остановился прямо там. Он проверил дату выпуска: через три года после лета на Галлеон Бич, когда Джек закончил бы школу, если бы остался в школе.


Но он этого не сделал, не так ли? Он ушел на первом курсе. Может быть, он вернулся, каким-то образом наверстал работу, которую пропустил, закончил по графику. Затем Эдди вспомнил, что Джек не совсем покинул ОСК. Он вспомнил письмо, которое нашел в домике Джека на Галлеон Бич, вспомнил то, чего тогда не понял и почти забыл: Джека исключили, навсегда.


Что это значит? Он не знал; недостаточно знал о том, как устроен мир, чтобы даже догадываться. Он включил телевизор. Хитрый Э. Койот потерял равновесие и упал со скалы.


16


A l хотя Эдди никогда не был во Франции, ему приснилось, что он во французском кафе. Элементы сна: маленькая чашечка, похожая на ту, что держала на коленях Карен де Вер - во сне, как он помнил, она называлась демитассе; улитки, политые чесночным маслом; голубой дымок. Он почувствовал запах дыма - даже когда вдыхал его, задаваясь вопросом, не этот ли запах вызвал сон: разве сны не проходят за секунды? — и открыл глаза.


Было темно. Он лежал на диване в гостиной номера Джека в отеле Palazzo. Ночное зарево города проникало через окно. Единственным другим источником света был красный окурок, двигающийся взад-вперед вдоль противоположной стены.


“Джек?” - спросил я.


Крошечный красный огонек был неподвижен. “Я тебя разбудил?”


“Который сейчас час?”


“Поздно. Извини.”


“Нет проблем. Ты разобрался, что бы это ни было?”


“Отчасти”.


Красный огонек снова начал двигаться вперед-назад.


“Ты здесь живешь, Джек?”


“Это место, где я преклоняю свою усталую голову”. Никаких упоминаний об Аспене или Коннектикуте.


Эдди сел. Запах был неотразим. “У тебя есть еще сигарета?”


“Ты куришь?” - спросил я.


“Пытаюсь бросить. Это один из трех пунктов моего плана ”.


Раздался мягкий шлепок по кофейному столику - пачка сигарет; и еще более мягкий - спички. Эдди загорелся.


“Я сдаюсь”, - сказал Джек.


“По поводу чего?”


“Контакты два и три”.


“Паровая баня, в которой я еще не был. И ничего не бери с собой”.


“Это сделал ты?”


“Я взял свои кроссовки”, - сказал Эдди. Но он знал, что разрыв не был таким чистым, как этот. Для начала, там были сто долларов Эль Рохо. Это привело к Сьюкрей и сеньору Пасу. Затем был рисунок Профа углем. Это привело к Тиффани, которая была в контакте с Сокрей. Он вовсе не полностью порвал с жизнью; его старое сообщество протянуло к нему руку.


“Все еще носишь десятку?” - Спросил Джек.


“Да”.


“Где-то здесь есть коробки с десятками. Пробежки, теннис, мокасины, Бог знает что еще. У меня есть персональный покупатель, не спрашивай меня почему. Бери, что хочешь”.


Красный огонек продолжал двигаться, взад и вперед.


Эдди сказал: “Ты разбогател”.


Джек издал звук, наполовину смех, наполовину поперхнувшийся сигаретным дымом. “Богатый? Что значит богатый?”


“Это место. Коробки с обувью. Персональный покупатель, что бы это ни было ”. Чек на 230 000 долларов остался в куртке на полу.


“Это не богато, Эдди. Богатым никогда не приходится беспокоиться о деньгах. Никогда не нужно думать об этом. Просто живи в этом, как в воздухе, которым ты дышишь ”.


“Бобби богат?”


“Бобби?” - спросил я.


“Фалардо. Он говорит, что настроен на всю жизнь ”.


Красный свет остановился, стал ярче, двинулся дальше.


“Ты пошел домой?”


“Да”.


“Ты видел Бобби?”


“И Вик”.


“Что заставило тебя это сделать?”


“Бобби, с которым я столкнулся. Вик … Я не знаю”.


“Он жалкий пьяница”.


“Весь город сейчас какой-то жалкий”.


“Это всегда было жалко. Как насчет чего-нибудь выпить?”


“Что такое BCC?”


“Горнодобывающая промышленность и металлы”.


“Они уволили Вика”.


“Это такое многозначное слово”, - сказал Джек. “Я бы хотел, чтобы люди перестали этим пользоваться. Увольнение - это просто выражение социально-экономических сил. Ты не можешь бороться с такими силами. Все, что ты можешь сделать, это забраться им на спины и оседлать их ”.


“Я скажу это Вику, когда увижу его в следующий раз”.


Джек снова рассмеялся, на этот раз без задыхания. “Как насчет того, чтобы выпить?”


“Хорошо”.


Красный свет погас. Затем послышались удары и лязгающие звуки.


“Ты любишь арманьяк?”


“Что это?” - спросил я.


“Коньяк, но более снобистский”.


“Это я”.


Джек появился в розово-оранжевом ночном сиянии, сел за стол напротив с бокалами бренди и бутылкой. Его очки-половинки были сдвинуты на лоб; под глазами были глубокие впадины, бросающиеся в глаза при городском освещении.


“Бобби настроен на жизнь, все верно”, - сказал Джек, наливая, - “но я бы не назвал его богатым. Он мог бы быть богатым, но у него не хватило смелости ”.


“Не хватило смелости?”


“Чтобы удержать то, что он мог бы получить. Я не был удивлен. Ты помнишь, каким он был в бассейне.”


“Я наперегонки с ним вчера. Сто бесплатно.”


“Ты шутишь”.


“Его проблемой была техника, а не характер”. Но даже произнося это, Эдди не был уверен.


“Это значит, что ты победил его”.


Эдди ничего не сказал. Джек со звоном собрал бокалы и протянул один Эдди. “Бобби в хорошей форме?”


“Он все еще тренируется в бассейне”.


“Может быть. Но у него, должно быть, были галлюцинации. Посмотри на себя. У меня бы тоже не было шансов ”.


“Я никогда не бил тебя, Джек. Не в свободном.”


“Давай оставим все как есть.” Джек поднял свой бокал. “Это за тебя, братан”.


Они выпили. Эдди не знал о снобизме. Он просто знал, что арманьяк хорош, и сказал об этом.


“Вообще-то, подарок от Карен. Она привезла его из Парижа.”


Эдди сразу же вспомнил о своей мечте о французском кафе. “Она - клиентка?”


“Правильно”.


“Чем она занимается?”


“Управляет семейным фондом”.


“Ее семья?”


“Одна половина этого. Бедная половина. Они подошли вместе с Питером Стайвесантом и разделились надвое. Ее половина триста лет простояла на их маленьком акре. Другая половина основала компанию General Brands ”.


“Она хороша в этом?”


Джек улыбнулся. “Достаточно хорош, чтобы прийти ко мне”. Он сделал еще один глоток.


“Чем конкретно ты занимаешься?”


“Инвестиционное исследование. Анализ. Консультирование”.


“Ты вкладываешь за них деньги?”


“Да, у некоторых клиентов есть комиссионные счета у меня. Другие платят прямую комиссию плюс процентный бонус, если целевые показатели заработка будут достигнуты ”.


“Как ты всему этому научился?”


“Схватил это на лету. Вот как все это делают. Они могут сказать вам другое, но это единственный способ ”.


“Так ты не вернулась в школу?”


“В школу?”


“После пляжа Галеон”.


Глаза Джека обратились к бумагам, разбросанным по столу; по крайней мере, Эдди так показалось: освещение было недостаточно ярким, чтобы он мог быть уверен.


“На самом деле, я так и сделал”.


“ОСК?” - спросил я.


Джек кивнул. “Но я научился этому бизнесу не там”.


“Ты плавал?” - спросил я.


“Искупаться?”


“В Американском университете”.


“Нет”. Наступила тишина. “Мне это наскучило. Все эти часы в бассейне. На самом деле я был не настолько хорош ”.


“Ты был”.


“Тогда я не собирался становиться лучше”.


Я был .


Джек закурил еще одну сигарету. Он светился в пространстве между ними.


“Как тебе это удалось?”


“Колледж? Это не так уж и сложно, Эдди. Как в старшей школе, за исключением того, что ты чаще трахаешься ”.


“Я имел в виду без стипендии”.


Джек сделал затяжку. Красный наконечник стал ярче. “Обслуживание столов, ссуды, воровство, как обычно”.


Кто-то закричал, слабый и далекий, внизу, в парке.


“Бобби сказал тебе, как меня найти?” Сказал Джек.


“Я видел твой фирменный бланк у Вика. Твой старый фирменный бланк”.


Джек снова наполнил их бокалы. "Эдди" не нуждался в подливке, но Джек все равно налил. Он взболтал жидкость в своем стакане, глядя в крошечный водоворот, который он создал.


“Что случилось с Дж. М. Наем и партнерами?” Сказал Эдди.


Джек издал звук, не смех, больше похожий на хихиканье. “Это было в стиле восьмидесятых. Климат изменился”.


“Каким образом?”


“Как в ледниковый период”. Он сделал еще один глоток, большой, как будто хотел согреться от холода.


“Значит, Windward Financial Services - это что-то другое?”


“Стройнее. Я не знаю насчет злее. Мы были злыми с самого начала ”.


“Ты говоришь о сообщниках?”


“Правильно”.


“Кто они такие?”


Джек пожал плечами. “Чего и следовало ожидать. Это не имеет значения. Они ушли”.


“Ты сам по себе?”


“Слава Богу”.


“Почему ты так говоришь?”


“Потому что теперь мне не нужно беспокоиться о том, что кучка придурков облажается. Один из моих любимых коллег все еще в подвале ”.


Привет. Одно из тех слов, которые должны были быть смешными. Эдди совсем не находил это смешным. Он ничего не сказал.


Джек неправильно истолковал его молчание. “Он не сделал ничего греховного”, - сказал он. “В этом бизнесе грань между совершением убийства и нарушением закона может быть очень тонкой”.


“Чтобы люди могли оказаться в бараке просто случайно”.


Последовало еще одно молчание, гораздо более долгое, чем предыдущее. Джек отставил свой стакан. Он сложил руки вместе, почти в молитвенной позе; его ногти светились розово-оранжевым в свете, льющемся через окно.


“Мне жаль, братан”, - сказал он.


“Для чего?”


“За то, что не ... поддерживаю связь. Это было непростительно. Но... ” Его голос сорвался. “-Я не мог видеть тебя в таком состоянии. Эта чертова комната для посетителей. Это был ад, Эдди. Я не забуду этого до конца своих дней”.


“Я тебя не виню”.


“Да, ты понимаешь. Я выбрал легкий путь ”.


“Что ты имеешь в виду?”


На лице Джека была влага. “Это было легче забыть”, - сказал он. Он взял свой стакан и осушил его. “Чтобы попытаться забыть”.


“Ты слишком строг к себе”.


“Нет, это не так.” Джек достал носовой платок и вытер лицо.


Он выпил еще арманьяка. Эдди тоже это сделал.


“Эдди?” - спросил я.


“Присутствую”.


“Как у тебя дела? Действительно.”


Зазвонил телефон. Джек снял трубку. “Отправьте это наверх”, - сказал он. Затем он повернулся к Эдди. “Я хочу, чтобы ты остался здесь. Я серьезно об этом. Столько, сколько захочешь. Не беспокойся ни о чем, вообще ни о чем. Понимаешь?”


“Конечно”. Он понял концепцию не беспокоиться. Он был свободен. О чем тут было беспокоиться?


“Тебе нужны какие-нибудь деньги?” - Спросил Джек.


“Есть немного. Я делал это изо всех сил ”.


“Вот”. Джек положил на стол несколько купюр.


“Нет, спасибо”.


“Просто возьми это. Купите себе какую-нибудь одежду. Осмотр достопримечательностей. Завтра меня здесь не будет ”.


“Нет?”


“Деловая поездка”.


“Где?” - спросил я.


“Нигде интересного. Мы придумаем план, когда я вернусь ”.


“Какого рода план?”


“Чтобы поставить тебя на ноги”.


“Я уже на ногах”.


“Я знаю. Не могу передать, насколько я впечатлен.” Джек налил еще арманьяку. “Но что ты хочешь сделать, Эдди? Или еще слишком рано говорить?”


Эдди обдумал это. “Иди искупайся”.


Джек рассмеялся. “Все по-старому...” - Он оборвал себя. Его глаза были розово-оранжевыми на свету. Кто-то постучал в дверь.


Джек пошел на это. Посыльный протянул серебряный поднос с конвертом. Джек взял его и вернулся на диван.


“Ты можешь плавать в моем клубе в любое время, когда захочешь”, - сказал он. “Хотя это было не то, что я имел в виду”.


“Не слишком ли поздно влезать в мусорные облигации?” Сказал Эдди.


Джек улыбнулся своей улыбкой. “Они уже возвращаются”. Он выпил еще одну порцию арманьяка, затем встал, потягиваясь. “Ты можешь поспать на раскладушке”, - сказал он.


“Мне и здесь хорошо”.


“Выдвижной удобнее”. Джек пошел в спальню.


Эдди допил то, что было в его стакане, поставил его. Его взгляд остановился на конверте, который принес посыльный. Он не был запечатан. Он заглянул внутрь, увидел билет на самолет, вытащил его. Джек летел обратным рейсом на Большой Кайман первым классом.


“Все готово”, - крикнул Джек.


Эдди пошел в спальню. Джек расстилал одеяло на выдвижном столике. Он слегка похлопал по подушкам и пошел в ванную.


Через несколько минут они были в своих кроватях. Откидной столик был удобным, но Эдди не мог уснуть. Он лежал в нем, чувствуя, как арманьяк покалывает внутри. Он выпил слишком много, вдобавок к слишком большому количеству накануне вечером, и ничего в течение стольких ночей до этого. Комната начала кружиться, совсем чуть-чуть. Он некоторое время наблюдал за вращением, прислушиваясь к дыханию Джека. Он знал этот звук.


Он заговорил. “Что случилось с Бесстрашным ? ”


“Конфисковано”. Джек ответил немедленно, окончательно проснувшись.


“Как Пэкер это воспринял?”


Эдди услышал тихий смех. “Брэд? Я не думаю, что к тому времени его это сильно волновало. Лодка в любом случае принадлежала банку.”


“Это сработало?”


“Конечно. Пэкер был просто никем с жалкой мечтой. Мир полон упаковщиков.”


Эдди встретил только одного, и Галеон Бич не показался ему ничтожеством. Комната закружилась еще немного.


“Ты когда-нибудь возвращалась?” - спросил он.


“Куда назад?” - спрашиваю я.


“На Галеон-Бич”.


“Зачем мне было это делать?”


“Это было милое местечко”.


“Это была помойка, Эдди. Сейчас ты был бы разочарован. Некоторые вещи срабатывают, только когда ты молод ”.


Эдди знал, что последняя часть была правдой. Это было то, что убивало его.


“Кеннеди когда-нибудь появлялся?” - спросил он.


Пауза. “Если бы он это сделал, мы бы тебя вытащили”.


“Он должен быть где-то”.


“Он мог быть мертв. И даже если это не так, имеет ли это значение больше? Ты здесь. С этого момента у тебя все будет хорошо. Я позабочусь об этом”.


Эдди ничего не сказал. Он услышал, как Джек перевернулся.


“Завтра важный день”, - сказал Джек. “Лучше немного поспать”.


Возможно, это был важный день для тебя, подумал Эдди. Он уставился в потолок. Он двигался. Он прислушался к дыханию Джека, тому самому дыханию, которое он слышал, когда они делили кровать в своей маленькой комнате.


“Ты помнишь маму?” - сказал он.


“Немного”.


“Какой она была?”


“Кто знает?” Последовало долгое молчание, прежде чем Джек сказал: “Господи, Эдди, мы жили как дерьмо все это время”.


“Нет, мы не были”.


“Ты ошибаешься”.


Но Эдди знал, что он был прав, теперь знал, что значит жить как дерьмо. Снова наступила тишина. Это продолжалось и продолжалось. Эдди занялся ощущением покалывания арманьяка, дыханием Джека и медленно вращающейся комнатой. Время шло. Затем Джек заговорил еще раз, мягко и нежничая.


“Спокойной ночи, сэр Вентворт”, - сказал он.


Из-за этого глаза Эдди затуманились, но, конечно, никто не мог видеть, так что все было почти в порядке. Он притворился спящим.


Спокойной ночи, Одноглазый.


Снаружи: День 4


17


E ddi проснулся с вопросом в голове: имело ли значение, был ли жив Кеннеди? был где-то? Он не знал ответа.


Джек исчез. Он оставил записку на кофейном столике, рядом со счетами, которые он положил туда прошлой ночью.


“Братан, вот карточка, которая открывает дверь, и пропуск в оздоровительный клуб. Я упоминал о консьержке? Гектор? Не оставляй ему чаевых - об этом ублюдке уже позаботились. Вернусь через день или два. Возьмите какую-нибудь одежду. Искупайтесь. Boogie. J.” Внизу была карта, показывающая расположение клуба здоровья, недалеко от центрального вокзала, и Macy's.


Эдди пересчитал деньги - 350 долларов - и оставил их там, где они были. Он надел кроссовки и спортивный костюм Профа, положил в карман записку, карточки и плавки и направился к двери. Его рука была на ручке, когда он повернулся, прошел в спальню и открыл шкаф.


Костюм, который Эдди повесил для Джека, все еще был там, между двумя полосками, одной угольной, другой темно-синей. Эдди проверил внутренний карман куртки. Чек на 230 000 долларов исчез. Он вернулся в гостиную, был близок к тому, чтобы забрать 350 долларов - это было примерно столько же, сколько он получал за последние пятнадцать лет, - и вышел.


Снова было холодно и дождливо, и все на улице выглядели огорченными. Не Эдди: просто быть снаружи было достаточно, чтобы сделать его счастливым. Дождь мелкими ледяными шлепками падал на его лысую голову, словно какая-то экзотическая форма массажа.


В спортивно-ракеточном клубе Мидтауна было все, чего не было в родном городе Эдди Y - соковый бар, пушистые полотенца, ряды новейших тренажеров Nautilus, StairMaster и LifeCycle, мягкая дорожка, мужчины и женщины в модных костюмах, корты для игры в сквош и теннис - все, кроме пловцов класса Эдди или даже Бобби Фалардо; по крайней мере, так он думал, наблюдая за медленным прохождением взад и вперед дорожек. Он нырнул в пустой.


С самого начала он чувствовал себя намного лучше, чем накануне в родном городе Y; теперь он был текучим существом в текучей среде. Он плавал около часа, просто потягиваясь, слушая, как плещется вода. Он едва заметил, когда кто-то выехал на соседнюю полосу, обогнал его легким трепещущим ударом ноги. Эдди позволил бы ему уйти, если бы ему не было любопытно, насколько легким был этот удар.


Он немного расслабился, приблизился на следующую длину, проехал на полкорпуса позади, изучая технику другого мужчины. Неплохо: он проплыл около пятнадцати гребков на длину, держась высоко в воде, не поднимая головы; и у него был тот самый легкий удар.


Эдди поплыл дальше, растворяясь в воде, забыв о другом мужчине. Забывчивость, пока другой мужчина не выстрелил мимо него, снова проходя мимо него. Выстрел мимо. И не из-за увеличения скорости движения руки. Другой пловец уменьшил скорость движения рук, если уж на то пошло; это было ускорение под водой, которое он ускорил.


Эдди сделал то же самое, почувствовав прилив сил. Он плавал прекрасно, скользя, плавно, сильно и быстро. Но другой пловец уходил все дальше и дальше вперед. Проехав еще три круга, Эдди потерял его из виду. Еще через десять минут он снова прошел мимо Эдди. Эдди выбрался из бассейна при следующем касании.


Другой мужчина проплыл еще круг, затем упал обратно в воду, потягиваясь. Он посмотрел на Эдди и улыбнулся. Он был очень молод.


Молодой человек вылез из машины, натянул толстовку Columbia. Колумбия. Эдди не помнил, чтобы это была сила плавания.


“Вы, должно быть, были действительно хороши”, - сказал молодой человек. “Где ты занимался плаванием?”


“Алькатрас”, - ответил Эдди. Он кое-чему научился: имело значение, жив ли Кеннеди и где он находится. Это имело большое значение.


Он зашел в тренажерный зал. Эдди всегда начинал с бара на корточках, но там уже была женщина в прозрачных колготках и розовом трико. Он подождал, пока она закончит свой сет и водрузит штангу обратно на стойку. Она поднимала пятьдесят фунтов. Эдди добавил еще четыреста, встал под стойку, расставил ноги, ухватился за нее плечом, присел на корточки, подтянулся обратно. Обычно он делал три подхода по десять, иногда четыре. Сегодня, чувствуя себя сильным, он знал, что может сделать пять или даже шесть. Но после всего лишь одного подъема он опустил штангу обратно в стойку. Он не хотел поднимать. Подъем был для того, чтобы время шло быстрее, тюремная штука. Почему он хотел, чтобы время текло быстрее сейчас? Он был свободен, свободен не делать чего-то слишком большого, например, разбивать камни под палящим солнцем. Он отошел от бара.


Женщина в розовом натирала руки мелом и одновременно смотрела на себя в зеркало; она тоже наблюдала за ним.


Эдди пошел в душ. Он вытирался одним из пушистых полотенец, когда увидел вывеску: Паровая баня: Совместное обучение -Пожалуйста, накройте. Он обернул полотенце вокруг себя и вошел.


Эдди был в паровой бане в полном своем распоряжении. Она была маленькой, с деревянными скамейками вдоль трех сторон. Он сел сзади, прислонившись к кафельной стене. Пар с шипением вырывался из форсунки в углу, наполняя комнату влажным теплом, чудесным влажным теплом, которое сразу напомнило ему сарай у корта "Красная глина".


Мне нужно больше воспоминаний, подумал он. Ему стало жарче; с него градом лил пот. Эдди забыл о сарае и просто почувствовал, как его тело расслабляется, расслабляется, как будто сила тяжести отключилась и все мышцы, связки и сухожилия наконец перестали напрягаться, удерживая его кости вместе.


“Расскажи мне о своих планах”, - сказал Эль Рохо.


И он ответил: “Паровая баня. После этого я мог бы только догадываться ”.


В части с паровой баней не было ничего плохого. Это был хороший план. Он пожалел, что не выполнил это раньше. Обливаясь потом, он представлял, что вся мерзость, грязь и разложение последних пятнадцати лет вытекают из него, оставляя его чистым, непорочным, нетронутым.


Время шло. Мужчина с усами песочного цвета заглянул в окно в двери паровой бани, но не вошел. Эдди захотелось пить, но он был так спокоен, так отстранен от всего, что происходило за пределами паровой бани, что не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти. Даже его жажда была странно приятной, возможно, потому, что он знал, что может утолить ее по своему желанию. Слэйк: ему понравилось это слово. В нем было озеро, так что это означало бесконечный запас питьевой воды. Это также было хорошо для рифмовки.


С непролаканными глотками, с запекшимися черными губами,


Мы не могли ни смеяться, ни причитать;


Сквозь кромешную засуху, все онемевшие, мы выстояли!


Я укусил себя за руку, я высосал кровь,


И закричал: "Парус!" парус!


Кусание рук, высасывание крови: Эдди видел подобные безумные вещи. Он вспоминал некоторые из них, когда дверь открылась и в облаках пара материализовалась женщина с полотенцем, обернутым вокруг тела. Она села на одну из боковых скамеек, вздохнула и прислонилась головой к стене.


У женщины было подтянутое тело, красиво подстриженные волосы, холодные голубые глаза. Поскольку он не думал, что Нью-Йорк - это такое место, где можно встретить знакомых людей, и поскольку на ней не было ее очков в черепаховой оправе, Эдди потребовалось несколько украденных взглядов, прежде чем он был уверен, что узнал ее: Карен де Вер.


“Привет”, - сказал он.


Она бросила на него холодный взгляд, ничего не сказав.


Карен? Мисс де Вер? Он не был уверен в надлежащей форме. Мисс де Вер? Ms . звучало для него забавно; он никогда не использовал это слово в разговоре, и оно напомнило закатывающих глаза чернокожих слуг в старых фильмах, но у него было предчувствие, что это правильный выбор.


“Мисс де Вер?”


“Прошу прощения?”


“Вы Карен де Вир, не так ли?”


Она покосилась на него. “Знаю ли я тебя?”


“Эд Най. Брат Джека.”


“О, Боже мой. Мне жаль. Без очков я слеп как летучая мышь”. Ее полотенце слегка соскользнуло, обнажив верхушки ее грудей. Она поправила его обратно.


“Джек здесь член клуба, не так ли?” - спросила она.


“Да”.


“Я никогда его не вижу. Я занимаюсь аэробикой, а он увлекается сквошем. Две толпы не смешиваются. Я полагаю, ты тоже игрок в сквош.”


“Нет”, - сказал Эдди, пытаясь представить Джека на корте для игры в сквош. Даже с дополнительным весом, он, вероятно, был бы хорош. Не было игры, в которую он не мог бы сыграть.


Карен тоже начала потеть. Ее кожа сияла; капля скатилась по шее, исчезла между грудей. Ее взгляд переместился на татуировку “Да?” на руке Эдди, затем на его лицо.


“Что ты делаешь, чтобы поддерживать форму, Эдди?”


“Плыви”.


“Вы принадлежите к такому месту, как это, в Олбани?”


“Олбани?” - сказал Эдди, а затем вспомнил. “Я использую букву Y”.


Полотенце Карен снова соскользнуло. На этот раз она не потрудилась его отрегулировать. “Что ты там делаешь наверху?”


“Ничего слишком сложного”, - сказал Эдди. “Просто немного разминаюсь”.


Она рассмеялась. “Я не имел в виду в бассейне. Я имел в виду, чтобы зарабатывать на жизнь ”.


Почему бы не сказать ей правду? Эдди немедленно придумал причину: Джек вел с ней дела, и знание того, что его брат был бывшим заключенным, могло заставить ее передумать, особенно если Джек прошлой ночью придумал какую-нибудь легенду о нем. С другой стороны, Джек мог сказать ей правду. “Разве Джек тебе не сказал?”


“Он был очень загадочным”.


“Здесь нет никакой тайны. Я ищу работу.”


“В каком районе?”


“Возрождение бросовых облигаций”.


Карен рассмеялась. Джек уже подготовил ее к тому факту, что Эдди был чем-то вроде персонажа.


“Там, снаружи, тяжело, я знаю”, - сказала Карен. “Есть какие-нибудь зацепки?”


“Много. У меня есть друзья в низких кругах ”.


Карен снова засмеялась, и полотенце соскользнуло еще немного. Эдди не думал, что в этом что-то есть: это была просто утонченность большого города.


“Но, по крайней мере, ты тем временем посещаешь курсы”, - сказала Карен. “Это умно”.


“Курсы?” - спросил я.


“Тот Монарх, которого ты уронил. Не волнуйся - я не донесу твоему профессору ”.


“Проф?”


“У меня была одна, которая конфисковала любую кроватку, которую увидела. Как будто это была контрабандная дурь или что-то в этом роде ”.


Мышцы, сухожилия, связки Эдди больше не чувствовали себя такими расслабленными, и ему очень хотелось пить. “Это просто для удовольствия”, - сказал он.


Она улыбнулась. “Наркотики?”


“Монарх”.


“Я шучу. Какого монарха кто-нибудь читает для удовольствия?”


По какой-то причине Эдди не хотел ей говорить. Он не видел способа избежать этого. “Изморозь древнего моряка”.


“Ты шутишь”.


“Я думаю, это просто мелочь”, - сказал Эдди, вспомнив мнение Рэма; мелочь вроде “Кремации Сэма Макги”.


“Надеюсь, что нет”, - сказала Карен. “Я написал об этом свою дипломную работу. ‘Крестообразная птица: христианский символизм, Кольридж и судьба моряка”.


Карен рассмеялась. Эдди тоже засмеялся. Это было весело - весело сидеть в паровой бане с этой красивой женщиной, завернутой в пушистые полотенца, перебрасываясь словами. Мужчина с усами песочного цвета снова выглянул в окно и ушел.


“Если это для удовольствия, почему бы просто не прочитать стихотворение?” Спросила Карен.


“Я знаю это стихотворение”, - сказал Эдди. “Это просто, что...”


“Что ты имеешь в виду, ты это знаешь?”


“Наизусть”.


“Все это дело?”


Эдди кивнул. Она посмотрела на него, теперь вся в поту. “Я тебе не верю”.


Эдди мог бы продекламировать начало, как он сделал для мальчика из книжного магазина. Или он мог бы процитировать строфу с укусом за руку, поскольку она только что была у него на уме. Вместо этого он начал:


Ее губы были красными, ее взгляды были свободными,


Ее локоны были желтыми, как золото.


Его голос понизился.


“Продолжай”.


Он не хотел продолжать. Чувства были грубыми, сравнение неуместным, применимое к Сокрей, может быть, но не к этой женщине.


Карен тихим голосом закончила за него:


Ее кожа была белой, как проказа,


Кошмаром ИЗ ЖИЗНИ В СМЕРТЬ была она,


Кто холодит мужскую кровь.


Наступила тишина, если не считать шипения пара.


“Что твоя кроватка думает об этом?” Сказала Карен.


“Я не знаю”, - сказал Эдди. “Я достал это, чтобы выяснить кое-что еще”.


“Что это?” - спросил я.


“Это отчасти глупо”.


“Я сомневаюсь в этом”.


Они посмотрели друг на друга сквозь пар. Ее ноги слегка раздвинулись. Ее левое колено почти касалось его правого. Всю его правую ногу покалывало, как будто на нее воздействовала какая-то сила.


Эдди прочистил горло. “Я пытаюсь выяснить, почему Моряк вообще стреляет в альбатроса”.


Карен не улыбнулась, не засмеялась. Она начала ему нравиться. “Есть только два объяснения, которые я вижу”, - сказала она.


“Что это такое?”


“Первое, менее подкрепленное текстом, объяснение Эвереста”.


“Потому что это было там?”


“Проверка. И второе, которое подходит гораздо лучше, - это объяснение Apple и Eve ”.


“Что это значит?”


“Первородный грех”.


Эдди это не понравилось. Он предпочитал некоторые из своих собственных изобретений - например, Моряк боялся быстрого плавания или завидовал тому, что птица может летать.


“Не захватывает, да?” - сказала Карен.


“Нет”.


“Я тоже долгое время не верил в первородный грех. Моя работа убедила меня в обратном ”.


Что сказал Джек? Она управляла семейными деньгами. “Вы инвестор?”


“Правильно”.


Эдди не понимала, как это могло бы дать ей особое представление о первородном грехе, и она не стала вдаваться в подробности.


“Я собираюсь растаять”, - сказала Карен. Она встала, оставив на скамейке потный отпечаток своего влагалища. “И мне, собственно говоря, нужно позвонить твоему брату”.


Эдди тоже поднялся. “Его нет в городе”.


Ее голос стал резче. “Где?” - спросил я. Она подтянула свое полотенце.


Эдди сделал паузу. Они были очень близки. Жар, близость их почти обнаженных тел: что произойдет, если он просто обнимет ее? Он понятия не имел. Он посмотрел вниз, в ее глаза. В них было что-то странное, но он не мог определить, что именно.


“Я не могу поверить, что он не сказал мне”, - сказала Карен, отступая. Внезапно она разозлилась. “Это так неаккуратно с его стороны. Он знал, что это был день ролловера. Мы обсуждали это прошлой ночью. Это дорого обойдется - ему и нам ”.


Эдди не знал, что такое день ролловера, или как дорого обойдется кому-либо его отсутствие. Но все это звучало правдоподобно. “Он уехал на Большой Кайман. Я не знаю, где он остановился ”.


“Слава Христу”, - сказала Карен. “Я знаю, где он остановился. Ты только что спас ему кучу денег. И мне.”


Эдди был доволен, и еще больше доволен, когда она улыбнулась и сказала: “Теперь я твой должник”.


“Ты не понимаешь”.


“Я верю. И я свободен на ужин сегодня вечером ”.


“Я тоже”.


Она рассмеялась. Он почувствовал ее дыхание на своем лице, прохладное в атмосфере паровой бани. “Заеду за тобой в шесть”, - сказала она. “Одевайся повседневно”.


И затем она вышла за дверь, оставляя за собой шлейф пара. На мгновение у Эдди перехватило дыхание, и не только из-за жары.


Только позже, в душе, он понял, что было странным в глазах Карен: он увидел круглые очертания прозрачных дисков, плавающих на ее прохладно-голубой радужке. Как она могла быть слепой, как летучая мышь, когда носила контактные линзы?


18


D ress casual: что это значило?


Эдди побродил по магазинам Macy's, оценивая одежду и множество других вещей, даже примерил синий блейзер перед зеркалом с трехсторонним движением. Он заметил щетину у него на голове. Он некоторое время не брился, у него, конечно, больше не было Ремингтона; это был один из подарков, которые он оставил профессору. У щетины был потускневший блеск. Эдди подошел ближе к зеркалу и увидел, что в его волосах появилась седина.


“Потрясающе”, - сказал клерк. “Он сидит на тебе как влитой”.


Эдди ушел из Macy's, не купив блейзер или что-нибудь еще, и вернулся в номер Джека в Палаццо. Джек знал бы, как одеваться повседневно. В спальне он открыл ящики, полные вещей, лучше, чем все, что он видел в Macy's. Там были всевозможные цвета и текстуры. Эдди так долго носил джинсы, что забыл, что с чем сочетается. Он начал надевать и снимать одежду, напомнив сцену из книги о Марии-Антуанетте.


Некоторое время спустя он снова стоял перед зеркалом, одетый в черную хлопчатобумажную водолазку, синий шерстяной свитер, серые вельветовые брюки, закатанные на дюйм или два и удерживаемые на месте туго затянутым кожаным ремнем, блестящие мокасины с кисточками на них.


Он изучал свое отражение. Хитрый трюк, вроде фотографического наложения головы хулигана на тело Айви Лиги. Потрясающе. Подходит как перчатка, но чужая. Он засунул руки в карманы, пытаясь выглядеть непринужденно, и вытащил наполовину полную пачку "Кэмел". Он был близок к тому, чтобы прикурить, был близок к тому, чтобы выбросить пачку, в конце концов, положил ее обратно в карман.


В шесть часов зазвонил телефон. “Я внизу”, - сказала Карен де Вер.


Карен действительно выглядела потрясающе: ее волосы были зачесаны наверх, открывая очертания лица, одновременно сильного и изящного. На ней были джинсы, кожаные ботинки, кожаная куртка и очки в черепаховой оправе. Она протянула мне руку. Он пожал ее: теплая, сухая, не лишенная силы.


“Ты так похож на своего брата, ” сказала она, “ за исключением волос. Но я думаю, все тебе это говорят.”


“Мы не тусуемся с одними и теми же людьми”, - ответил Эдди.


Карен чуть не рассмеялась; но как она могла понять шутку? Эдди увидел смех, зарождающийся в ее глазах; затем она подавила его.


“Ты связался с ним?” - Спросил Эдди.


“Все в порядке”.


У Карен была машина снаружи, низкая японская двухместная. “Надеюсь, ты не слишком голоден”, - сказала она. “Это занимает около часа”.


“Отлично”.


Они выехали с Манхэттена на мост, направляясь на север. Она вставила кассету в магнитофон. “Любишь джаз?” - спросила она. “Меня тошнит от рока”.


Бас заиграл бодрую партию, которая заставила Эдди вспомнить о бегемотах, затем раздалась труба, парящая в вышине. “Я тоже”. Он не слышал ничего, кроме камней, вылетающих из тюремных блоков в течение пятнадцати лет.


Карен вела машину быстро, срезая с полосы на полосу. Она смотрела на дорогу впереди. Время от времени он наблюдал за ней. Облака темнели и сгущались, а потом наступила ночь.


“Забавная вещь”, - сказала она, когда они пересекали границу Коннектикута. “Я знаю Джека несколько лет. Дела, но мы несколько раз обедали, один раз ходили на хоккейный матч, насколько я помню.”


“Тебе нравится хоккей?”


“Только ссора”, - сказала Карен. “Дело в том, что за все время, что я его знаю, он ни разу не упомянул тебя”.


“Я паршивая овца”.


“Как же так?”


“Ты знаешь, каковы семьи”, - сказал Эдди, хотя его собственная не заслуживала такого названия.


“Я знаю, как у меня - все вконец испорчено”, - сказала Карен. Она взглянула на него; встречные фары отражались в линзах ее очков. “Что делает тебя белой вороной?”


Эдди пожал плечами.


“Прошлой ночью Джек действительно провел аналогию с животным о тебе, теперь, когда я думаю об этом, хотя это было с птицей, а не с овцой”.


Эдди ждал.


“Альбатрос, в частности. Странно, учитывая наш предыдущий разговор о ”Моряке". "


Ледяная волна прокатилась по плечам Эдди и вниз по позвоночнику. Он не чувствовал ничего подобного с того момента в душевой, когда пришел в себя и понял, что натворили Луи и братья Озарк. Айси: потому что Джек считал его альбатросом; потому что Джек рассказал бы кому-нибудь; из-за того, что там говорилось о его собственной одержимости - да - стихотворением.


Карен снова смотрела на него. На этот раз не было яркого света фар, и ее глаза были ничем иным, как черными впадинами. Трубач начал что-то вроде “Где или когда” и быстро утратил свою задумчивость. Карен сказала: “Иногда случаются совпадения, которые ничего не значат - например, когда ты читаешь слово, а кто-то одновременно произносит его по радио. Но некоторые совпадения многое значат ”.


“Неужели они?” Сказал Эдди.


“Если ты веришь, что все происходит под поверхностью”.


“Я бы не знал”, - сказал Эдди. “Я тебе не верю”.


“Почему бы и нет?”


“Потому что ты умный, и ты кое-что знаешь о жизни. Любой может это увидеть ”.


“Только не Флойд К. Мессер”, - сказал Эдди.


“Кто он такой?”


“Старый коллега”.


“В каком бизнесе это было?”


“Складирование”.


Карен свернула на выезде, проехала через процветающий город и выехала на проселочную дорогу. Свет фар выхватывал из темноты детали: белую ограду конюшни, светоотражающую ленту на каблуках ботинок бегуна трусцой, вывеску с надписью “Антиквариат” готическими буквами, доказывающую, насколько они старые.


“Это чтобы доказать, сколько им лет”, - сказал Эдди.


Карен рассмеялась. “Я думал о том же самом”.


Некоторые совпадения много значат. Ледяное чувство отступило.


Через несколько миль они подошли к ресторану "О Вье Маррон". Снаружи это выглядело как сарай; внутри как французская загородная гостиница, или как Эдди представлял себе французскую загородную гостиницу. Метрдотель приветствовал их по-французски. Карен ответила ему по-французски. Она сказала что-то, что заставило его рассмеяться. Он указал им на столик у окна с видом на пруд. Подошел официант.


“Хочешь чего-нибудь выпить?”


“Кир”, - сказала Карен.


“Monsieur?”


Эдди не знал, что такое кир, подумал, что пиво, возможно, недостаточно изысканное. “Арманьяк”, - сказал он.


“До начала трапезы, месье?”


Официант наблюдал за ним; Карен тоже. “Со льдом”, - сказал Эдди. Официант удалился.


Принесли напитки, а позже и еду. Эдди заказал canard, потому что это было единственное слово, которое он знал в меню. Он никогда не ел такой утки - тонкие недожаренные ломтики грудки, поданные с соусом, по вкусу напоминающим малину, только более терпким. Название рецепта, похоже, имело какое-то отношение к инспектору Мегрэ; Эдди прочитал несколько книг из этой серии, и они понравились ему в основном за описания блюд и напитков и за то, с каким удовольствием Мегрэ их употреблял.


“Хорошо?” - спросила Карен.


“Хорошо”.


Она ела что-то, что Эдди не смог определить по меню, все еще не мог определить, когда это принесли. Это не имело значения. Еда была восхитительной; она заказала еще один кир, он - еще один арманьяк - она научила его заказывать его “авэк глацонс” и как сказать несколько других слов по-французски, таких как “Я собираюсь вызвать полицию” и “Соглашайся или проваливай”. Эдди мельком увидел, какой может быть жизнь с таким беззаботным концом. Под столом их ноги соприкоснулись; Карен подождала несколько мгновений, прежде чем убрать свои.


Конечно, все это было ложью. В глубине души он знал это с самого начала, знал это в перерыве между блюдами, как только Карен посмотрела на него поверх края своего бокала и сказала: “Итак, расскажи мне о себе, Эдди Най”.


“Рассказывать особо нечего”.


“Я не могу в это поверить”.


“Это правда”.


“Этого не может быть. Ты, например, в перерыве между работами.”


“Правильно”.


“Расскажи мне об этом”.


“Это все та же старая история”.


“Чем ты занимался раньше?”


Почему бы просто не сказать ей правду? Он знал, что это было не просто для того, чтобы защитить Джека. Он не хотел говорить ей, потому что не хотел видеть выражение, которое появилось бы в этих холодных голубых глазах, когда она узнала.


“Я был вовлечен в развитие курорта”.


“Это было после того дела со складированием?”


“Складской бизнес не в счет”.


Карен проткнула странного вида гриб. “Где был курорт?” - спросил я. Она отправила его в рот.


“На Багамских островах”.


“На каком острове?”


“Тот, что в форме банана”.


Карен рассмеялась, но только на мгновение. Ему начинал нравиться этот смех - он был громким и исходил из глубины души - и он пытался придумать способ вызвать его снова, когда она спросила: “Как называется этот банановый остров на карте?”


“Святая любовь”.


“Это прекрасно”.


“Ты был там?” - спросил я.


“Проплыл мимо несколько лет назад. Надеюсь, ты ничего не испортил ”.


“Испортить все?”


“С твоим развитием”.


“Это была не моя разработка. Я только что там работал”.


Она наколола еще один гриб. “Был ли Джек в этом замешан?”


“Да”.


“Забавно”.


“Забавно?”


“Об этом он тоже никогда не упоминал”.


“Он перешел к чему-то большему и лучшему”.


“Разве я не знаю”, - сказала Карен.


Вскоре официант принес кофе. “Еще арманьяку, месье?”


“Ладно”, - сказал Эдди, хотя внезапно осознал, сколько выпил с тех пор, как нашел Джека.


“Avec glacons?”


“Теперь я могу получить это без, не так ли?” Без - это пришло к нему из прочитанного: “Прекрасная дама без Мерси”, о чем бы, черт возьми, это ни было. Карен рассмеялась; даже официант улыбнулся.


Карен помешала свой кофе. “Значит, Уиндворд не имел отношения к курорту”.


“Нет”.


“Дж. М. Най и партнеры”?"


“Это было до всего этого”.


Карен бросила на него быстрый взгляд. Там говорилось: "Ты долгое время был без работы.


Официант положил счет перед Эдди. Оно пришло в кожаной папке, как будто там было что скрывать. “Почему бы мне не ответить на это?” Сказала Карен. “Я пригласил тебя”.


“Я съел больше всех”, - сказал Эдди, открывая папку: 107,50 долларов. Это удивило его.


“Я настаиваю”, - сказала Карен.


“В следующий раз”, - сказал Эдди. Она улыбнулась. Он положил 100-долларовую купюру и остальные свои деньги, заработав 124,75 доллара. Чаевых недостаточно. Он вспомнил о 350 долларах, лежащих на столе. Джек стоит 350 долларов.


Они вышли на улицу. Небо очистилось. Там были луна и звезды. Деревья были черными, пруд серебристым. Карен взяла Эдди за руку. “Пойдем прогуляемся”.


Они обошли пруд, следуя по дорожке из щебня. Карен все еще держала его за руку. “Ты мало что знаешь о бизнесе своего брата, не так ли?” - спросила она.


“Должен ли я?”


“Ты был вовлечен в это”.


“Что ты имеешь в виду?”


“На том курорте”.


“Это не принадлежало Джеку. Мы были просто сотрудниками ”.


“Кому это принадлежит?”


“Я не знаю, кому это принадлежит сейчас”.


“Тогда кому это принадлежало?”


“Люди по фамилии Пэкер”.


Она остановилась. “Ты не имеешь в виду Рэли Пэкера?”


“Нет”, - сказал Эдди. Но потом он вспомнил о сыне Брэда и Эвелин, с которым Джек познакомился в университете Южной Калифорнии. “Кто такой Рэйли Пэкер?”


“Один из сообщников Джека. Бывшие партнеры.”


Эдди совершил еще один мысленный скачок. “Тот, кто попал в тюрьму”.


Карен отпустила его руку. “Значит, ты действительно что-то знаешь о бизнесе Джека”.


“Это все, что я знаю”.


Карен молчала. Эдди поднял плоский камень и запустил им через пруд. Он оставил следы из дрожащего серебра в лунном свете.


“В какой тюрьме он находится?”


“Роли Пэкер? Он где-то в реабилитационном центре. Он провел в тюрьме всего несколько месяцев. Тюрьма типа загородного клуба”.


“Для чего?”


“Воровство. Обвинительный акт был сложным, но все свелось к краже ”.


“Воруешь у кого?”


“Инвесторы”.


“Ты?” - спросил я.


“Нет. На самом деле, я только вчера вечером подписал контракт с Джеком ”.


“Так почему ты все это знаешь?”


“Я провожу свое исследование”.


Эдди взобрался на другой камень. Он вгрызся в воду и исчез при первом контакте. “Я бы хотел увидеть Рейли Пэкера”.


“Почему?”


“Просто чтобы узнать, как у него дела”.


“Ты знал его?” - спросил я.


“Я знал его родителей”.


“Значит, у нас есть что-то общее, кроме Джека”, - сказала Карен. “Я познакомился с его матерью”.


“Где она?” - спросил я.


“В этом районе”. Карен подобрала камень. “Попробуй вот это”.


Эдди швырнул его над прудом. Он отскочил от серебристой поверхности, поднялся и исчез в ночи, как будто был запущен в космос.


Эдди уставился на воду. Карен придвинулась к нему вплотную. “Ты мне нравишься, Эдди”, - сказала она. “Я думаю, тебе следует вернуться в Олбани или куда-нибудь похожее”.


“Я не понимаю”.


“Просто на всякий случай”.


“Безопасная сторона чего?”


Карен не ответила. Она просто взяла его лицо в свои руки и поцеловала в губы. “Ты меня привлекаешь”, - сказала она. “И меня уже давно ни к кому не тянуло. Помни это, что бы ни случилось ”.


“Что могло случиться?”


“Что угодно”.


Все могло случиться, когда ты был свободен; даже когда тебя целовала такая женщина, как эта. Эдди заключил Карен в объятия, поцеловал ее. Она ответила, даже застонала, очень тихо, но он услышал это. Звук взволновал его, подстегивая воображение. Он рванулся вперед, слишком далеко, демонстрируя моментальные снимки прекрасного будущего: он и Карен, дом, даже дети. Она оттолкнула его. “Пойдем”, - сказала она.


“Мне здесь нравится”.


“Я тоже, поверь мне. Но я сумасшедший”. Она пошла в сторону парковки. Он последовал за мной.


Карен села за руль. Эдди сел рядом с ней. Заиграл джаз. Ему было интересно, потянется ли она к нему, коснется ли его колена, возьмет ли его за руку. Она этого не сделала. Примерно через полчаса она сбавила скорость и свернула на переулок, отмеченный двумя столбами у ворот с вырезанными совиными головами наверху.


“Просто сначала мне нужно коек кому заскочить на несколько минут, ” сказала Карен, “ если ты не против”.


“Сначала перед чем?”


“Прежде чем мы продолжим”.


С ним все было в порядке.


В конце переулка был большой каменный дом с тремя трубами. Карен припарковалась перед ним. Ее спина выпрямилась, как будто она готовилась к чему-то неприятному.


“Ты хочешь, чтобы я подождал в машине?”


“Нет”.


Они вышли, подошли к входной двери. Карен позвонила в звонок. Под ним была маленькая бронзовая табличка, очень маленькая, учитывая размеры двери, дома, территории. Эдди прочитал это: “Резиденция и спа-центр для расширенного ухода в Маунт-Олив”.


Дверь открыла женщина в одежде медсестры. Карен назвала свое имя.


“Сюда, пожалуйста”, - сказала медсестра.


Они последовали за ней по длинному паркетному коридору, мимо множества комнат, в библиотеку в конце. Комната была обставлена кожаными креслами и диванами, персидским ковром и книгами от пола до потолка. В нем не было никого, кроме женщины, сидевшей за столом у камина, склонившись над головоломкой, которая в основном состояла из открытых пространств.


“У вас посетители, дорогая”, - сказала медсестра.


Женщина подняла глаза. У нее были жидкие волосы, изможденное лицо, расфокусированный взгляд. Было ли в ней что-то знакомое?


Карен подошла к женщине и взяла ее за руку. “Здравствуйте, миссис Най”, - сказала Карен.


Женщина уставилась на нее снизу вверх. “Знаю ли я тебя?” Ее голос тоже был знакомым; Эдди вспомнил полет на самолете давным-давно над изумрудным морем. Женщина потеряла свой загар и уверенность в себе, но у нее все еще был макияж и накрашенные ногти. Она посмотрела на Эдди и улыбнулась.


“Это твой муж?” - спросила она Карен.


Это была Эвелин Пэкер.


19


“О второй мысли”, - сказала Эвелин, собирая кусочек головоломки, - “Он не мог быть твоим мужем - он выглядит как человек, которого я слишком хорошо знаю”. Она мгновение изучала украшение, затем сунула его за пазуху блузки.


“Ну, ну, Эвелин”, сказала медсестра: “Мы никогда не закончим нашу головоломку таким образом, не так ли?”


“Это не наша головоломка”, - сказала Эвелин. “Это мое”.


Медсестра начала что-то говорить, но Карен перебила. “Спасибо, что впустил нас”.


Медсестра закрыла рот и, пятясь, вышла из палаты, закрыв за собой дверь.


Карен придвинула стул и села за стол напротив Эвелин. Эвелин выбрала другой кусочек головоломки и попробовала использовать его в нескольких местах. Границы пазла были сделаны - они были черными - и тут и там были скопления черных кусочков, некоторые из них посеребренные. Там также была белая фигура, несколько треугольная, которая могла быть вершиной горы. Платье Эвелин не подошло бы. Она протянула его Карен и спросила: “Ты знала моего отца?”


“Я никогда не имел удовольствия”.


“Не будь вкрадчивым. Просто ”да" или "нет"."


“Нет”.


“Сам-знаешь-кто убил его. Он был прекрасным человеком. Хороший человек. Он никогда не оскорблял меня каким-либо образом, ни ментально, ни физически, ни сексуально. В отличие от определенного вышеупомянутого, о котором я мог бы упомянуть ”. Ее взгляд поднялся, на мгновение остановившись на Эдди. Затем она быстро отвела взгляд и прошептала Карен символическим шепотом, слышимым любому в комнате: “Кто он?”


“Разве ты не знаешь?” - спросила Карен.


“Шепотом”.


Карен понизила голос. “Разве ты не знаешь?”


“Как бы я? Я не совсем в курсе событий. Какое сегодня число?”


Карен сказала ей. Эвелин кивнула, как будто получив новости одновременно плохие и неудивительные, затем нашла нить разговора. “Я тебя тоже даже не знаю, хотя ты недавно навещал меня”.


“Карен. Karen de Vere.”


“Эвелин. Эвелин Андреа Мэннинг Пэкер Най. Выглядит как черт, хочет умереть”.


“Не говори так, Эвелин”.


Она просияла. “Никаких проблем. Какой топор ты точишь, Карен? Или это просто стук твоих зубов?” Она начала смеяться, ожидая, что другие присоединятся. Никто этого не сделал.


“Никакого топора, Эвелин”, - сказала Карен. “Но твой отец умер от болезни сердца, согласно больничным записям”.


“Доведенный до этого, ” сказала Эвелин, “ вышеупомянутым неприличием”.


“Доведенный до болезни сердца?”


“Ты никогда не слышал о стрессе?”


Эдди стоял у двери, совершенно неподвижный снаружи, шатаясь внутри. Он заговорил: “Карен”.


Обе женщины подняли головы на звук его голоса. В глазах Эвелин был страх; возможно, он не совсем отсутствовал и у Карен.


“Я хочу с тобой поговорить”.


Карен поднялась.


“Оо”, - сказала Эвелин. “Большой мэнни-мэн”. Затем она еще раз посмотрела на Эдди и сказала: “Извини”. Карен последовала за Эдди к двери. Когда они выходили, Эдди услышал, как Эвелин пробормотала: “Умственная, физическая, сексуальная”.


Эдди и Карен стояли в холле перед библиотекой. “Что происходит?” Сказал Эдди.


“В старые времена это называли безумием. Теперь мы говорим ”дисфункциональный".


“Это не то, что я имел в виду. Я имел в виду, что ты делаешь? Зачем ты привел меня сюда?”


“Я думал, ты мог бы мне помочь”.


“Сделать что?”


“Пролей немного света на ее ситуацию”.


“Почему я должен быть в состоянии это сделать?”


“Потому что ты ее шурин”.


“Я ее не знаю”.


“Как это возможно? Она замужем за твоим братом уже четырнадцать лет. Кроме того, ты уже сказал, что сделал это.”


Эдди посмотрел в глаза Карен, увидел сложность. Обрывки информации - отец Эвелин и его связи, ее безумие, чек на 230 000 долларов - всплывали в его голове, но отказывались связываться. Все, что он знал, это то, что его подставили. Он не знал, как, почему или кем, он просто знал, что это происходит.


Карен положила руку ему на плечо. “О чем бы ты ни думал, остановись”, - сказала она. “Я имел в виду то, что сказал тебе у пруда”.


“Это сделал ты?” Сказал Эдди. “Я думаю, ты выкачивал из меня информацию”.


“Нет”.


Эдди стряхнул ее руку. “И я не думаю, что Джек назвал меня так, как ты сказал, что он сделал. Ты выдумал это, просто чтобы разделить нас”.


Голос Карен повысился. “Думай, что хочешь”.


Дальше по коридору открылась дверь. Вышел мужчина. У него были усы песочного цвета. Эдди узнал его по оздоровительному клубу: он дважды выглядывал в окно паровой бани, один раз до того, как вошла Карен, другой - после. Теперь он был здесь, живое доказательство. Карен отмахнулась от него, слишком поздно.


“Где женщина в розовом купальнике?” Сказал Эдди.


“О чем ты говоришь?” Сказала Карен, но ее взгляд переместился.


“И в следующий раз, когда будешь притворяться слепым как летучая мышь, не позволяй никому видеть твои контактные линзы”.


“Все в порядке?” - спросил мужчина с песочного цвета усами, проходя по коридору.


“Пожалуйста, Эдди, ” сказала Карен, “ мне нужно с тобой поговорить”.


“Я не разговариваю с копами”.


“Я не полицейский”.


“Так и есть”.


Одна из рук усатого мужчины исчезла под его курткой. Эдди знал, что следующим будет арест. Арест, суд, тюрьма. Он знал, что делать.


Эдди не думал. Он просто позволил всему случиться. Такие вещи, как срывание черепаховых очков с лица Карен и швыряние ими в усатого мужчину.


“Держи это прямо там”, - сказал мужчина.


Такие вещи, как движение, то, как он мог двигаться. У усатого мужчины было время выхватить пистолет, но не поднять его, прежде чем Эдди ударил его. Усатый мужчина упал. Мгновенный беспорядок. Эдди выбежал из него, по паркетному коридору, мимо множества комнат, к входной двери, наружу. Он продолжал идти, вниз по переулку, через столбы ворот с вырезанными совиными головами наверху, в какой-то лес через дорогу. Там он остановился, прислушиваясь к звукам погони. Ничего не услышав, он остался там, где был.


Сквозь деревья Эдди мог видеть огни в окнах резиденции и спа-центра Mount Olive Extended Care Residence. Он чувствовал себя варваром, наткнувшимся на аванпост цивилизации: там, где он был, было гораздо безопаснее. Несколько минут спустя облака закрыли луну, затемнив ночь. Эдди почувствовал себя в большей безопасности. Затем начался дождь. Ему было все равно.


Вскоре после этого на полосе появились фары. Выехали две машины, первая седан, вторая японская двухместная машина Карен. Они свернули на дорогу и умчались прочь. Эдди подождал, пока их задние фары не исчезли, прежде чем покинуть лес.


Он пересек дорогу, вернулся через ворота, срезал путь по лужайке к библиотечному крылу дома. Он заглянул в узкое окно.


Эвелин сидела в кресле у камина, отрицательно качая головой. Медсестра стояла над ней, говоря что-то, чего Эдди не мог расслышать. Они продолжали в том же духе, медсестра что-то говорила, Эвелин качала головой. Через некоторое время медсестра взяла Эвелин за руку. Эвелин выхватила его. Медсестра снова взяла его, на этот раз в обе свои. Эвелин попыталась освободиться, но потерпела неудачу. Медсестра подняла Эвелин на ноги и вывела ее из палаты.


Эдди попятился от дома. Вскоре в комнате наверху, прямо над библиотекой, зажегся свет. В окне появилась медсестра. Она задернула шторы. Прошло несколько секунд, достаточных для того, чтобы она пересекла комнату. Свет погас.


Эдди отошел под дерево. Дождь падал на него сквозь голые ветви. Он вытер макушку, почувствовал щетину. Седая щетина: это вывело его из себя.


Комната за комнатой, дом погружался во тьму. Эдди подождал, пока погаснут все лампы, кроме одной в прихожей. Он подошел к библиотеке и осмотрел окна. Створчатые окна - он вспомнил название из одной из книг об инспекторе Мегрэ - откидывались снаружи, открываясь посередине. Он положил руку посередине и толкнул, не сильно. Окно не сдвинулось с места. Эдди надавил сильнее, потом намного сильнее. Окно поддалось, не без треска. Эдди стоял неподвижно, ожидая сигнала тревоги, бегущих шагов, встревоженного голоса. Ничего этого не было. Он положил руки на подоконник и поднялся в библиотеку.


Огонь в камине догорал. Он давал достаточно света, чтобы Эдди увидел, что головоломка готова. Черные кусочки были ночным небом, посеребренные - лунным светом на море, белый треугольник был верхушкой айсберга, огромное пустое пространство теперь было заполнено Титаником, плывущим по головоломке навстречу своей гибели. Не хватало только одной детали: красного основания передней дымовой трубы Титаника.


Эдди вышел в темноту коридора. Мокасины с кисточками застучали по паркету. Эдди снял их. В прихожей горел свет. Он двинулся к нему, бесшумно ступая в носках.


Эдди добрался до вестибюля. Слева от него был письменный стол. Мужчина в форме охранника приложил к этому голову. Справа от Эдди широкая лестница вела наверх, в темноту. Эдди поднял их на самый верх.


Коридор второго этажа был устлан ковром и освещен тусклыми потолочными светильниками через каждые десять или пятнадцать футов. Эдди прошел мимо закрытых дверей к концу. Через один из них он услышал, как мужчина бормочет об Иисусе.


Дверь в последнюю комнату, над библиотекой, тоже была закрыта. Эдди положил руку на ручку и повернул ее. Дверь открылась. Эдди зашел внутрь.


В комнате было темно. Эдди ничего не мог видеть. Он продвигался маленькими скользящими шажками по полу, вытянув руки перед собой, пока не коснулся стены. Затем он нащупал вдоль нее занавески, нашел их, потянул за шнурок. В комнату хлынул лунный свет; небо снова прояснилось. Эдди повернулся к кровати. Эвелин лежала в нем, ее глаза были открыты, в них отражался лунный свет.


Эдди тихо заговорил. “Это была хорошая работа, которую ты проделал над головоломкой, когда никто не смотрел”.


Эвелин тоже говорила тихо. “Спасибо тебе, мэнни-мэн”.


“Ты что, меня не узнаешь?” Сказал Эдди.


“Конечно. Ты новый заключенный.”


Эдди снова почувствовал этот холод, пробежавший по его плечам, вниз по позвоночнику. Он сел на кровать. Она замерла. “Эвелин, что с тобой случилось?”


“С каких это пор?”


“С тех пор, как мы узнали друг друга”.


“Когда это было? Я забыл так много воспоминаний. Это все из-за диеты от потери мозгов, на которую они меня посадили ”.


“Мы встретились на пляже Галлеон”, - сказал Эдди.


Наступила тишина. Глаза Эвелин двигались, меняя угол отражения лунного света. “Я помню пляж Галеон”, - сказала она.


“Значит, ты помнишь меня”.


Она посмотрела на него. “Ты неудачливый братан”.


“Почему ты так говоришь?”


“Из-за того, что свиньи сделали с тобой”.


“Какие свиньи?”


“Дикие существа. У них там внизу дикие свиньи. Ты знаешь это, если ты тот, за кого себя выдаешь. Я был женат на одной. Потом я женился на гораздо более дикой ”.


“Джек?” - спросил я.


“Вышеупомянутый. У него были виды на меня. Тот же дизайн, что и у Pig One, только больше.”


“Какие рисунки?”


Эвелин села. “Ты шпион. Как мисс де Кул”.


“Я не такой. Я просто хочу получить ответы на некоторые вопросы, вот и все ”.


“Тогда тебе придется задавать вопросы, глупышка”. Она снова легла. “Фармацевтические препараты вступают в силу”, - сказала она и закрыла глаза.


“Эвелин?”


“Я слышу тебя громко и ясно. Конец.”


“У меня есть вопрос”.


“Стреляй. Конец. И скажи "конец" . Конец.”


“Почему Джека выгнали из Американского университета?”


Она открыла глаза. “Рейли тоже следовало выгнать”.


“Что они сделали?”


“Имеет ли это значение сейчас? За исключением того, что именно так он оказался в дверях. Оглядываясь назад, если вы понимаете, что я имею в виду. Он был умен. Он знал, как пожертвовать пешкой, чтобы свергнуть короля ”.


“О какой двери ты говоришь?”


“Та самая дверь, в которую Брэд сунул свою вонючую ногу, - дверь к влиянию моего отца. Ты знал его? — Папочка, я говорю о, а не о Вонючке.”


“Нет. Каким влиянием он обладал?”


“Контакты. Из его практики, из Йеля, из Гротона. Как, по-вашему, вышеупомянутые люди начали заниматься обиранием?”


“Скажи мне”.


Она начала говорить быстрее. “И этого было недостаточно. Он тоже хотел денег. Ну, шутка в том, что у папы не было много денег, не тех денег, которые большие мечтатели называют большими. Брэд тоже получил пощечину от этой изюминки. Но это сослужило ему хорошую службу за всю его неверность.” Она начала смеяться, резко и неприятно. “Я должен тебя поблагодарить”.


“Для чего?”


“За то, что трахнул его маленькую пизденку. Прошу прощения за мой французский.” Она уставилась на Эдди. “Но они заставили тебя заплатить. Я забыл. Так что хорошего в благодарностях?”


“Что вы имеете в виду - они заставили меня заплатить?”


“Щелчок”, - сказала Эвелин. “Переключи канал. Я устал от всех твоих вопросов. Вот тебе вопрос - почему мужчины не могут быть верными? Ответь мне на это.”


“У тебя был роман с Джеком на пляже Галлеон?”


Голос Эвелин повысился. “Какое мерзкое предложение. Я ничего не мог с собой поделать. А теперь уходи”.


“Не раньше, чем ты скажешь мне, кто заставил меня заплатить”.


Она подумала. Он мог чувствовать, как она думает, чувствовать, как она сдается. “Детали отрывочны, как и все детали. Почему бы не спросить повара? Или мне следует сказать акс?”


“Повар в этом заведении?”


“Что он мог знать? Я говорю о аэропорту Кеннеди.”


“Это хорошая идея. Где он?”


“Не принимай этот покровительственный тон”.


“Где он?” - спросил я.


“Кругом. Он появился ради денег, как и многие неудачники в дни славы вышеупомянутого ”.


“Где-то поблизости?”


“Попробуй в хосписах”.


“Какие хосписы?”


“В городе. Или спроси у вышеупомянутого.” Она снова рассмеялась резким смехом. “Если подумать, не делай этого”.


“Почему бы и нет?”


За дверью послышались шаги. Эдди замер. Эвелин улыбнулась ему, лунный свет блеснул на ее зубах. “Ты получишь это”, - сказала она.


Эдди приложил палец к губам. Она стала серьезной, затем быстро вложила что-то ему в руку. Эдди упал на пол, откатившись к стене.


Шаги приближались. Медсестра спросила: “Не можешь уснуть, дорогая?”


“Да, я могу. У меня это очень хорошо получается ”.


“Тогда почему бы тебе, вместо того, чтобы разговаривать с самим собой, не поговорить?”


“Я не разговариваю сам с собой”.


“Я мог слышать тебя всю дорогу по коридору”.


“Это не доказывает твою инсинуацию во всех подробностях”.


“И как ты собираешься спать с раздвинутыми занавесками?”


“Мне нравится лунный свет в Вермонте, или где угодно в нижних сорока восьми, если уж на то пошло”.


Шаги. Щелчок шнура занавески, которую резко дергают. Затем наступает темнота.


Шаги, возвращаемся к кровати. “Я собираюсь дать тебе кое-что, чтобы помочь тебе уснуть”.


“Я не хочу ничего маленького. Я хочу сблизиться с мэнни-мэном ”.


“Кое-что может немного помочь”.


“Не говори со мной, как будто я Винни-Пух”.


Шелест простыней. “Это не повредит”, - сказала медсестра.


Пауза. “Это произошло”.


“Сладких снов”.


Шаги удалились. Дверь закрылась. Шаги затихли вдали.


Эдди поднялся, сел на кровать, пошарил поверх одеяла, нашел руку Эвелин, взял ее. Она застонала.


“Эвелин?”


“Вытащи меня отсюда”.


Эдди не знал, что сказать. Он обратился с такой же просьбой к Джеку, давным-давно.


“Вытащи меня отсюда”, - снова сказала она. Последовала долгая пауза, прежде чем она добавила: “Отсюда”. Слова доносились медленно и сонно.


Она сжала его руку, намного сильнее, чем он думал, что она могла. “Я собрал эту головоломку ...” Еще одна долгая пауза. Ее рука расслабилась, упала. Когда она заговорила снова, ее голос был слабее. “Тысячу раз. Ты можешь это понять?”


“Да”.


“Так вытащи меня отсюда”. Тишина.


“Эвелин?”


“Так вытащи меня отсюда”.


“Я попытаюсь, но сначала я хочу поговорить с тобой”.


Ответа нет.


“Эвелин?”


Она спала.


Эдди встал, держа туфли в руке, и вышел из комнаты. Он прошел по устланному ковром коридору, спустился по лестнице. Стол в холле был пуст. Он прошел по паркету в библиотеку. Огонь в камине почти погас, но света все еще было достаточно, чтобы разглядеть головоломку. Эдди направился к нему. Он знал, что Эвелин вложила ему в руку. Теперь он взял его и установил на место: красное основание свинцовой опоры Титаника.


Эдди надел мокасины с кисточками и вылез из створчатого окна, закрыв его за собой.


20


Вопрос наконец, из-за возможности того, что Карен и усатый мужчина могли быть внутри, Эдди вошел в номер Джека. Кто-то развалился на диване и смотрел фильм о Джеймсе Бонде, но это была не Карен и не мужчина с усами. У мужчины на диване в руке было пиво, а вокруг валялись пустые бутылки. Бонд сказал что-то смешное и выстрелил восточному джентльмену в яйца. Мужчина на диване засмеялся, не подозревая, что он больше не один, пока Эдди не встал перед ним. Зрелище ему не понравилось.


“Кто ты, черт возьми, такой?” - сказал он. Он был широкоплечим мужчиной с толстой шеей примерно того же возраста, что и Эдди, и напоминал Эдди кого-то, хотя он не мог вспомнить, кого.


“Я не в настроении”, - сказал Эдди.


“Не в настроении для чего?” Мужчина поднялся, чтобы показать Эдди, какой он большой и крепкий.


“Любая чушь”. Бонд забрался в постель к пышногрудой блондинке. Он сунул пистолет под подушку. Она замурлыкала.


Мужчина с толстой шеей шагнул вперед, достаточно близко, чтобы ткнуть пальцем в грудь Эдди. Он ткнул пальцем в грудь Эдди. “Все это дерьмо исходит от тебя, приятель”, - сказал он.


Затем мужчина оказался на полу с окровавленным лицом и не совсем прямым носом.


Бонд сказал что-то беззаботное. Эдди сказал: “Кто ты такой?”


“Я задал вам тот же вопрос”, - ответил мужчина, вставая и вытирая лицо рукавом.


“Но не вежливо”.


Мужчина бросил на него тяжелый взгляд, но держал рот на замке. Как знакомо, подумал Эдди, это внезапное насилие. У него возникло забавное ощущение, что человек с толстой шеей провел какое-то время внутри. Его мысли перескочили на несколько шагов, и он сказал: “Выходишь из игры, Рейли?”


Мужчина нахмурился. “Знаю ли я тебя?”


“Все продолжают спрашивать меня об этом”, - сказал Эдди. “Я - Эд Най”.


Наступила пауза. Затем Роли Пэкер сказал: “Вы могли бы упомянуть об этом немного раньше”.


“Мы бы упустили пользу от всех этих упражнений”.


Рейли снова вытер лицо, сел на диван. Эдди заметил его браслет на ноге. Рейли увидела, что он заметил. “Пропуска нет”, - сказал он. “Условно-досрочное освобождение”. Он еще немного приподнял штанину, показывая легкий пластиковый браслет на лодыжке с передатчиком, который позволял компьютеру следить за ним. “Я на пейджере, совсем как бандиты с Уолл-стрит”.


“Могло быть хуже”, - сказал Эдди.


Рейли бросил на него долгий взгляд. “Где ты был?” - спросил я.


Эдди назвал тюрьму.


“На десять лет или что-то вроде того?”


Эдди поправил его.


“Как ты это выдержал?” Рейли не был крутым парнем: Эдди знал это с первого момента.


“Привыкнуть можно ко всему”.


Рейли снова вытер нос. “Чушь собачья”, - сказал он, но без вызова.


“Почему бы тебе не пойти прибраться?”


Рейли пошел в ванную. Полилась вода. Парашют Джеймса Бонда не раскрылся. Он притворился испуганным, но в его глазах был огонек. Эдди заметил, что 350 долларов больше не было на кофейном столике.


Рейли вернулся в комнату, прижимая полотенце к носу. “Я думаю, он сломан”.


“Носы уязвимы”, - сказал Эдди. “Где триста пятьдесят?” - спросил я.


“Что?” - спросил я.


“Должен ли я приложить массу усилий, чтобы найти это?”


“Это твой?” - спросил я.


“Это принадлежит Джеку”.


“Тогда считай это авансовым платежом в счет того, что он мне должен”.


“Сколько он тебе должен?”


“Это зависит от моей платежной ставки, но часы равны двадцати четырем, умноженным на три шестьдесят пять”.


“Все равно, - сказал Эдди, - я лучше придержу это, пока он не вернется”.


Рейли передал деньги с покорным видом, как сделал бы заключенный после того, как была установлена иерархическая структура. “Ты такой же, как он”.


“Например, кто?”


“Ты знаешь, кто. Где он?”


“Уехал из города”.


“Где за городом?” - спросил я.


Эдди не ответил.


Рейли оглядел комнату. “Может быть, он не вернется”.


“Конечно, он такой”, - сказал Эдди; но он сомневался.


Рейли осторожно коснулся своего носа кончиком пальца.


“Дай-ка мне взглянуть на это”, - сказал Эдди, подошел поближе к Рейли, осмотрел его нос, увидел, что он суетится из-за пустяков, увидел также, как сильно он похож на своего отца, такого, каким Эдди его помнил. “Ты будешь жить”, - сказал Эдди.


Рейли фыркнул. Из-за этого снова началось кровотечение. “На чем?” - спросил он.


“Твое наследство”.


“Это что, шутка?”


“Я думал, твои родители были богаты”.


“Что ты знаешь о моих родителях?”


“Немного”, - сказал Эдди, думая о "Титанике", рассекающем ночь. “Как у них дела?”


“Просто великолепно. Папа мертв, а мама в психушке.”


“Часто с ней видишься?”


“Я был вне обращения”, - сказал Рейли; почти точные слова его матери о ее собственном состоянии.


Эдди сказал: “Ты тоже учился в Гротоне и Йеле и все такое прочее?”


“Что ты имеешь в виду, говоря "тоже’?”


Эдди не ответил.


“Мой дедушка учился в Гротоне и Йеле, если ты это имеешь в виду. Но откуда ты это знаешь?”


“Удачная догадка”.


Рейли несколько мгновений изучал его взглядом, который снова напомнил Эдди Брэда Пэкера: недостаточно умный. “В Гротоне - да, в Йеле - нет”, - сказал Рейли. Он взял свое пиво, выпил.


Эдди подошел к буфету, достал бутылку арманьяка, налил себе стакан. “Ты когда-нибудь пробовал арманьяк?”


“Конечно”.


“Каждый вечер в обеденных залах Гротона”, - сказал Эдди.


“Если ты хочешь мыслить стереотипами”.


“Я бы не хотел делать ничего подобного”. Эдди начинал чувствовать себя маниакально, как будто вот-вот должно было произойти что-то захватывающее, и он не мог дождаться. Он поднял свой бокал.


“Выпьем за ОСК”, - сказал Эдди.


“Что это должно означать?”


“Это тост за прекрасное заведение”.


Рейли сделал глоток. “Именно там я учился в колледже”.


“Я сам чуть не пошел туда”.


“Это сделал ты?” Рейли сделал еще глоток, на этот раз побольше.


“У нас ничего не получилось. Произошла целая цепочка событий, если вы понимаете меня ”.


“Я не думаю, что понимаю”.


“Тебе поможет, если я скажу, что первым звеном в цепи было то, что произошло между тобой и Джеком?”


Рейли был неподвижен. “Что ты имеешь в виду?”


“Это ты мне скажи”.


“Сказать тебе что?”


“То, что произошло между тобой и Джеком”.


Рейли сделал большой глоток. “Почему бы тебе не спросить его?”


“Его здесь нет”.


“Где он?” - спросил я.


“Я же сказал тебе - уехал из города”.


“Где за городом?” - спросил я.


Эдди молчал.


“Почему ты покрываешь его? Ты должен быть на моей стороне. Он такой ублюдок ”.


“Осторожно”. Предупреждение прозвучало из собственных уст Эдди, но оно застало его врасплох.


Рейли тоже выглядел удивленным. “Смотреть что?”


“Следи за тем, что ты говоришь о нем”.


Возможно, на этот раз он сказал это недостаточно убежденно. Рейли начал смеяться. Он все еще смеялся, когда дверь открылась и вошел Джек.


На нем было длинное пальто несколько западного покроя - такого, какой мог бы носить богатый скотовод, - и он курил сигару. “Что это за конвенция?” - спросил он.


“Соглашение?” сказал Рейли.


Эдди тоже не был уверен, что означало это замечание, но если речь шла о бывших заключенных, то ему это не понравилось. Джек снял свое пальто. Под одеждой на нем были потертые джинсы, рубашка поло и топсайдеры без носков.


“Долго отсутствовал, Джек?” - спросил Рейли.


Джек не ответил на вопрос. Вместо этого он посмотрел в лицо Рейли и сказал: “Что, черт возьми, с тобой случилось?”


“Ничего”.


Взгляд Джека переместился с полотенца с розовыми пятнами на столе на Эдди. Эдди улыбнулся уклончивой улыбкой.


“Был в отъезде?” Рейли повторил.


“Далеко?” - спросил я.


“Твой брат упоминал, что тебя не было в городе”.


“Ты это сказал, Эдди?”


Эдди кивнул.


Джек пыхнул сигарой. “Бруклин считается?”


Рейли встал. “Я хочу поговорить с тобой, Джек”.


“Говори”.


“Наедине”.


“Как невоспитанно”. Джек улыбнулся сквозь свою сигару. Эдди видел, что он был в хорошем настроении. Джек подошел к нему, слегка сжал его плечо. “Ты не возражаешь, братан?”


Эдди покачал головой. Бонд с сомнением уставился на бокал с красным вином. Джек взял пульт дистанционного управления и выключил его.


Джек и Рейли пошли в спальню. Дверь закрылась. Они разговаривали тихими голосами в течение нескольких минут. Они вышли. Теперь Рейли тоже курил сигару.


“Как насчет празднования?” - сказал Джек.


“Из-за чего?” - Спросил Эдди.


“То, что ты здесь. Достаточно хорошо?”


“Не поздновато ли уже?” - спросил я.


“В этом городе? Давайте покажем ему, как можно повеселиться в городе, который никогда не плачет ”.


“Как скажешь”, - сказал Рейли.


“До тех пор, пока мы не покинем зону твоей лодыжки”, - добавил Джек. Эдди увидел, что его брат тоже был немного маниакален.


Рейли почти удалось выдавить улыбку. Он осушил свой стакан и сказал: “Поехали”.


“Предполагается, что это последнее”, - сказал Джек, когда они вошли в клуб; настолько новый, что вывеска все еще была обтянута защитным брезентом.


Внутри был мир света, без фиксированных границ или измерений. Полов, стен, потолков не существовало; были только изгибы, переходящие друг в друга. И все вокруг сияло: перламутровое в нижних областях, переходящее от зеленого и голубого к индиго вверху.


Мужчина, одетый в серебристый скафандр, поприветствовал их. Он говорил через динамик в своем шлеме. “Добро пожаловать в Brainy's”, - сказал он. “Покрытие за пятнадцать долларов, минимум два напитка. Официальное открытие не раньше завтрашнего дня, так что, пожалуйста, потерпите нас ”.


Он подвел их к столу с полупрозрачной поверхностью, которая мерцала черно-белым, как снег на экране телевизора. Они сидели на почти невидимых стульях из прозрачного стекла. На столешнице были установлены вогнутые телезрители размером с человеческую голову. “Посмотри в них”, - сказал человек в космическом костюме. “Маневрируй, засовывая правую руку в эти щели и экспериментируя. Официант будет поблизости, чтобы принять ваши заказы ”. Его взгляд на мгновение задержался на Эдди, прежде чем он ушел.


“Что это, блядь, такое?” - сказал Рейли.


“Программное обеспечение стоимостью в пять миллионов долларов”, - ответил Джек.


Эдди уткнулся лицом в экран. Это было больше, чем средство просмотра; оно также обернулось вокруг его ушей, закрыв их перфорированными поролоновыми подушечками. Он был в месте полной темноты, полной тишины. Ничего не произошло. Он нащупал щель в боковой части стола, просунул руку в отверстие в форме ладони, которое на ощупь было похоже на прорезиненный пластик. Он вставил пальцы в нужные отверстия. Что-то случилось.


Сначала раздался странный шум, жуткий вой, похожий на межзвездный ветер. Это заполнило его голову. Затем взошло солнце, такое яркое, что у него заболели глаза. Он пошевелил пальцами. Это медленно развернуло его, подальше от яркого солнца. Теперь он парил в голубом небе. Он попробовал надавить большим пальцем на прорезиненный пластик. Это подтолкнуло его вперед, заставило посмотреть вниз, на зеленые джунгли. Он падал к нему с тошнотворной скоростью. Он снова пошевелил рукой, нажимая другими пальцами. Это замедлило его спуск. Он дрейфовал вниз, все ближе и ближе к деревьям, затем прямо в них, через просвет, вниз, вниз. Внизу был изумрудно-зеленый пруд с низвергающимся в него водопадом. Это ревело у него в ушах. Он упал в изумрудно-зеленую воду; рев превратился в удары. Он падал все глубже и глубже, на булькающее темное дно, к озеру света. В круге света была русалка с обнаженной грудью. Она улыбнулась и сказала: “Могу я принять ваш заказ, сэр?” Он переместил руку, пытаясь подойти немного ближе. Все погрузилось во тьму.


Эдди отодвинулся от монитора. Русалка разговаривала с Джеком: “Heineken, Beck's, Beck's Light, Corona, Сэм Адамс, Лосиная голова, Басс, Грольш...”


“Новый Амстердам”.


“Мы не носим это с собой”.


“Тогда на басу”.


“А вы, сэр?” - спросила она, поворачиваясь к Эдди.


Не русалка, конечно, и не с обнаженной грудью и рыбьим хвостом, а женщина, которая играла русалку, если можно так выразиться, играла там, в изумрудно-зеленом пруду. На ней было крошечное серебряное космическое платье, но без шлема.


“Я бы хотел воды”, - сказал Эдди, желая сразу стать трезвым.


“Эвиан", "Перье", "Вольвик", "Контрексвиль", "Саратога”, "Сан-Пеллегрино", "Рамлоса", Польская Спр...


“Это не имеет значения”.


Она ушла. “Моим был дикий Запад”, - сказал Роли. “Что было твоим?”


“Катаюсь на лыжах в Церматте”, - сказал Джек. “Эдди?” - спросил я.


“Падаю”.


Джек взглянул в свой проектор. “На этом можно было бы заработать кучу денег, если бы вы знали, кого поддержать”.


“Чтобы быть изготовленным из чего?” - спросил Рейли.


“Виртуальная реальность”.


Эти слова почти вызвали воспоминание в голове Эдди. Он был близок к тому, чтобы вытащить это на свет, тревожное, пропитанное шампанским воспоминание, но Рейли нарушил его концентрацию, встав, чтобы пойти в ванную. Эдди обнаружил, что пристально смотрит на своего брата.


“Тебя что-то беспокоит, братан?”


“Я не знаю. Есть ли у альбатроса разум?”


Джек улыбнулся; эта сверкающая улыбка, но его глаза были пустыми. “Пропусти это мимо меня еще раз”.


“У меня много чего на уме”, - сказал Эдди.


“Например, что?”


С чего начать? Карен? Эвелин? Аэропорт Кеннеди? Пляж Галеон? Большой Кайман? Все началось в Американском университете, не так ли? Эдди поднялся. “Расскажу тебе через минуту”. Он пошел в том направлении, куда ушел Рейли.


Ванная была частью этого впечатления. Все было в жемчужном свете и с округлыми поверхностями. На мгновение Эдди подумал, что это должен быть гигантский писсуар. Там была дежурная женщина, одетая в короткую просторную юбку и топ на бретельках. Эдди, пытаясь спокойно отнестись к ее присутствию, сказал: “Все, что для этого нужно, - это дырки в полу”.


“Все так говорят”, - сказала женщина, поигрывая мелочью на своей тарелке.


Эдди обнаружил, что Рейли промокает нос мокрым полотенцем. Их отражения изучали друг друга в зеркале.


“Сейчас было бы самое подходящее время”, - сказал Эдди.


“Для чего?”


“За то, что рассказал мне, что произошло в университете Южной Калифорнии”.


Рейли застегнул молнию. “Спроси Джека. Разве я этого уже не говорил?”


“Я хочу услышать это от тебя”.


“Не могу сделать”. Он повернулся к Эдди. “Ты собираешься избить меня здесь, не так ли? Это было бы свойственно заключенным”.


Это было правдой, обе части. Эдди попятился. “Ты что-то сделал, и Джек взял вину на себя”.


“Продолжай гадать”, - сказал Рейли и вышел за дверь, пройдя мимо служащего, не оставив чаевых. Ее глаза были прикованы к Эдди.


“Он даже не вымыл руки”, - сказал Эдди.


“Девяносто процентов из них этого не делают”, - ответил дежурный. “Я написал об этом стихотворение”.


“Я слушаю”.


“Это долго, ” сказал дежурный, “ но начинается так: "Вы, тупые гребаные ублюдки / с истекающими мочой членами / и стекающими серебром карманами / божественные Манхэттенские иуды, художники предательства / так осторожны с каждым вздохом интригана / почему вы забываете вымыть свои писающие пальцы?”


Совсем не похоже на стихотворение, которое Эдди знал лучше всего, но оно ему нравилось. “Мне это нравится”, - сказал он.


“Ты делаешь? Ты, случайно, не из издательства?”


“Нет”.


“Может быть, вы знаете кого-нибудь в издательстве? Подойдет университетская пресса ”.


“Извините”.


“Черт”.


Дверь в один из туалетов открылась. Вышел мужчина, невысокий и толстый, одетый в темный костюм. Это был сеньор Пас. Он подошел к раковине рядом с Эдди, вымыл руки. Это были пухлые розовые руки с ухоженными ногтями; не такими Эдди представлял себе руки хирурга. Эдди начал пятиться, думая, что Паз его не узнал. Затем Паз заговорил.


“Юная леди”, - сказал он, - “не оставите ли вы нас на минутку, пожалуйста?”


Она вышла. В голове Эдди все сложилось воедино, и он понял, где находится.


“Я думал, ты называешь это Нейрон”.


Паз улыбнулся. “Или Синапс. Но наши консультанты на Мэдисон-авеню предложили Brainy's. Более дерзкий, говорили они, как будто дерзость была каким-то образом желательна. Что ты думаешь?”


“Мне больше нравится Neuron”.


“Я тоже”, - сказал Паз. “Вы производите впечатление умного человека”. Он вздохнул - возможно, театрально, но что не театрально в таком месте, как это? — и выглядел меланхоличным. “Но разве нет английского выражения о том, что нужно быть слишком умным для собственного блага?”


“Что это значит?”


“Мы рассмотрим тему того, что все это значит, в свое время”, - сказал Паз. “Давайте просто скажем, что некоторые из нас очень разочарованы”. Он бросил взгляд через плечо Эдди.


Возможно, это был жемчужный свет, или, возможно, округлые поверхности. Оба дезориентируют: притупляют пятнадцатилетнюю остроту бдительности Эдди. Он не оборачивался и не начинал оборачиваться, пока не стало слишком поздно уклоняться от первого удара, который поставил его на колени, и второго, который отправил его в бессознательное состояние.


Снаружи: День 5


21


Какая-то женщина сказала: “Сто двадцать на восемьдесят”.


Эдди открыл глаза, посмотрел на бело-голубое сияние. Он увидел белый потолок со свисающими с него мощными лампами. Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть больше, но не смог. Он не мог пошевелить головой, не мог пошевелить ни одной частью своего тела. Он начал говорить что-то глупое, вроде “Какого черта?”, но обнаружил, что не может открыть рот. Что-то было крепко зажато у него под подбородком. Все, что он мог сделать, это издать сердитый звук своим горлом. Он сделал это.


На заднем плане играла успокаивающая музыка. Множество скрипок. В поле зрения появилось женское лицо. На ней была хирургическая маска. Ее глаза смотрели в его. В ней было что-то знакомое.


“Пульс-восемьдесятдва”, - сказала она.


“Сними халат”, - сказал мужчина, которого он не мог видеть.


Эдди узнал говорившего: сеньор Пас.


Лицо женщины отодвинулось, и Эдди обнаружил, что снова смотрит в бело-голубое сияние. Он почувствовал сквозняк в районе паха. Затем в поле зрения появилось что-то острое и серебристое, поблескивающее: скальпель. Это приблизилось к его глазам. Рука, державшая его, была розовой и пухлой, с ухоженными ногтями.


Эдди попытался встать, попытался двигаться, попытался бороться с тем, что его связывало. Он не мог даже пошевелиться. Он издал какой-то горловой звук, грубый звук, так громко, как только мог. Продолжала играть успокаивающая музыка. Скальпель повернулся в нескольких дюймах от его глаз. Как только это произошло, он узнал мелодию: “Малагена”.


Скальпель переместился дальше, вниз по его груди и исчез из поля зрения. Через несколько мгновений он услышал, как Паз сказал: “Вот здесь”.


Эдди попытался издать горлом какой-то звук. Теперь он не мог сделать даже этого, хотя ничто его не останавливало. Время шло. Он ничего не чувствовал, не видел ничего, кроме бело-голубого сияния, не слышал ничего, кроме "Малагуэны”, успокаивающе игравшей на бесчисленных струнах; и все же он чувствовал, что вокруг него идет работа.


Он услышал ворчание Паза. Затем в поле его зрения появилась розовая, пухлая рука; розовая, пухлая рука, теперь забрызганная кровью. В ухоженных пальцах болтался маленький, похожий на мешочек предмет, который Эдди сначала не смог идентифицировать. И тогда он понял: это была отрезанная мошонка, с яичками, все еще внутри.


Что-то ужалило его в руку. Все стало белым, затем черным.


Эдди проснулся в приятной комнате. Там были книги, мягкий свет, картины на стенах. Шторы были задернуты. Это могло быть в любое время, но мне казалось, что сейчас ночь.


Он лежал на больничной койке. Он не мог пошевелить руками или ногами, но он мог поднять голову. Он поднял его, посмотрел вниз на свое тело. Он был обнажен, если не считать бинтов, обмотанных вокруг него чуть ниже грудной клетки до середины бедра. Его запястья и лодыжки были привязаны к прутьям безопасности по бокам жесткими резиновыми ремнями. Он не чувствовал боли, но он помнил все. Он потерял контроль над своим лицом. Оно начало сморщиваться, как личико ребенка, готового расплакаться.


Дверь открылась. Вошел сеньор Пас, взглянув на часы. “Как пациент?” - спросил я.


Не раздумывая, Эдди попытался вскочить из-за стола. Он не сдвинулся с места. По крайней мере, он сохранил контроль над своим лицом.


“Совершенно бессмысленно”, - сказал Паз.


Эдди плюнул в него, комок слюны не долетел до цели.


“Я бы хотел, чтобы ты этого не делал”, - сказал Паз. “Помимо вульгарности, это негигиенично”.


Эдди снова попытался вырваться, пытался еще сильнее. И снова он ничего не добился с ограничителями; но он почувствовал, как конец одной из страховочных перекладин, конец возле его правой руки, слегка прогнулся. Будь умным . Он перестал сопротивляться. Он никак не мог освободиться, пока Паз наблюдал.


“Так-то лучше”, - сказал Паз. “Ты же знаешь, это ни к чему хорошему не приведет”.


Будь умным, сказал себе Эдди, но он не мог остановить свой голос. “Я собираюсь убить тебя”, - говорилось в нем. “И медсестре, и любому другому, кого я смогу найти”.


Паз кивнул. “Понятно. Жаль, что ты навлекла все это на себя. Ты не учел, с какими людьми разыгрывал свои маленькие трюки. Я нахожу это странным, учитывая, что ты, должно быть, в некотором роде выживший, учитывая твою историю.”


“О чем ты говоришь?”


Паз нетерпеливо прикусил язык за зубами. “Не могу поверить, что ты все еще хочешь игр. Я говорю о до-ноте, конечно.”


Голос Эдди снова взлетел, выше и вышел из-под контроля. “Я отдал это тебе, ты, тупой ублюдок”.


Паз покачал головой. “Вы дали нам сто долларов. Но это был не тот счет. Как ты себе представлял, что тебе это сойдет с рук?”


Это был не тот счет? Что это значило? Разумеется, у него их было две, первая была скручена в сигарету Эль Рохо, вторая выиграна у Бобби Фалардо .


“Это был не тот счет?”


“Не притворяйся, что ты не знал этого все это время”, - сказал Паз. “Это никогда не было вопросом денег. Мы хотели получить сам счет. Как, я уверен, ты знаешь ”.


Голос Эдди снова повысился. “Ты...” Он не мог этого сказать, не мог сделать это реальным словами. “Ты сделал это со мной, потому что я перепутал два счета?”


“Путаница?” - спросил Паз. “Я так не думаю. Теперь, чтобы избежать дополнительных ... процедур, почему бы вам не сказать мне, где найти записку, которую дал вам сеньор Круз?”


Эдди почувствовал, как смех, дикий и безумный, зарождается внутри него. Он не выпустил это наружу, потому что боялся боли, которая могла прийти. Он превратил всю эту дикость и безумие в презрение и сказал: “Я использовал это”.


Паз подошел ближе. Его руки сжались вокруг предохранительной планки.


“Ложь, и не особенно изобретательная”.


Эдди молчал. Паз ударил его по лицу тыльной стороной ладони; точно так же, как Джек давным-давно на пляже Галлеон. Затем он сделал глубокий вдох, как будто пытаясь успокоиться. “Еще игры”, - сказал он. “Ты использовал деньги. Где?”


Эдди вспомнил где: в ресторане в Коннектикуте, где он ужинал с Карен. Он даже вспомнил название: Au Vieux Marron, хотя и не знал, что оно означает. Но зачем говорить Пазу правду? Зачем давать ему шанс вернуть счет? Он не собирался отпускать Эдди живым, что бы ни случилось.


“Предположим, - сказал Паз, “ вы действительно потратили деньги. Если вы скажете нам, где, вы сможете уйти ”.


Эдди подождал некоторое время, как будто он принимал решение. Затем он сказал: “Даешь ли ты мне слово на этот счет?”


“Я даю тебе свое слово”.


Снова раздался безумный смех. Эдди засунул его обратно и сказал: “Центральный вокзал”.


Паз ухватился за поручень безопасности. Вена пульсировала у него на лбу, неровная, как удар молнии. “Центральный вокзал Гранд”?"


“У газетного киоска”.


“Ты лжешь. Ты не веришь, что я сдержу свое слово ”.


“Я чертовски хорошо знаю, что ты этого не сделаешь. Потому что, если ты это сделаешь, я вернусь и убью тебя, и медсестру, и всех, кого смогу найти ”.


Паз улыбнулся. “Я не думаю, что ты захочешь это сделать”.


“Ты с ума сошел?”


Паз наклонился ближе. Эдди чувствовал запах его дыхания: пахло протухшим мясом. “Просто ради спора, что ты купил?”


“Сигареты”.


“Со стодолларовой купюрой?”


“Это их не беспокоило”.


“Какие сигареты?” - спрашиваю.


“Верблюды”.


Не сказав больше ни слова, Паз вышел из комнаты. Эдди знал, что делал: обыскивал свою одежду в поисках подтверждающих улик. Это было там: наполовину полная пачка, оставшаяся в кармане вельветовых брюк Джека.


Паз вернулся меньше чем через минуту с сигаретами. Он вытряхнул их из пачки; несколько упали Эдди на грудь. Он даже заглянул внутрь, как будто там могла быть банкнота. Затем он изучил надпись на внешней стороне пачки. Эдди предвидел, какое направление примут мысли Паза. Если бы он мог доказать, что сигареты были куплены в газетном киоске на Центральном вокзале, тогда Эдди, вероятно, говорил правду, и банкнота "Си" исчезла, вернувшись в оборот. Если бы он мог доказать, что сигареты были не оттуда, тогда Эдди лгал, и они, вероятно, все еще были у него. Была также вероятность, что он не смог бы доказать это в любом случае.


Эдди достиг этой точки на полсекунды раньше Паза. Паз нахмурился, сунул пустую пачку под куртку и сказал: “Посмотрим”. Он вышел.


Эдди несколько мгновений лежал неподвижно. Затем его вырвало прямо на себя.


Ярость начала расти внутри него, так быстро и сильно, что он почувствовал, что его грудь вот-вот разорвется. Он хотел выпустить какой-нибудь мощный звук, но не смог, не позвав с собой Паза. Контроль, гвозди, контроль. Вот как ты заполучил Луи и братьев Озарк, вот как ты заполучишь его. Гвозди. ДА. Теперь не было возможности избежать этой идентичности. Будущее было ясным: красным и коротким.


Эдди надавил на перекладину безопасности правой рукой, надавил так сильно, как только мог. Что-то слегка скользнуло в стыке, где перекладина соединялась с каркасом кровати. Он отпрянул в другую сторону, внезапно и изо всех сил. Это вызвало звук режущегося металла, а затем лязг, как будто болт упал в полую трубку. Эдди дернулся к перекладине безопасности. Конец выскочил из каркаса кровати.


Он снял ремень безопасности со стойки, потянулся к ремню безопасности на левой руке и расстегнул его. Через несколько секунд он был свободен.


Эдди сел и спустил ноги на пол, но встал не сразу. Он боялся разжечь боль. Шевелись, Гвозди . Медленно, отталкиваясь руками, как инвалид, Эдди поднялся. Он вообще не чувствовал боли. Обезболивающее все еще действовало.


Он воспользовался простынями, чтобы вымыться, поглядывая при этом на свои бинты. От их вида у него закружилась голова; ему пришлось наклониться, упершись руками в колени, чтобы не упасть в обморок.


Эдди подошел к двери, прислушался, ничего не услышал. Он открыл ее и выглянул наружу. Он был в конце коридора. Из него вели несколько дверей; на другом конце была лестница. Он бесшумно вышел в коридор. Paz. Затем медсестра. Тогда любой, кого он мог найти.


Первая дверь справа была открыта. Эдди заглянул внутрь, увидел простую комнату, в которой никого не было. Там была кровать с голым матрасом; рядом с ней на колесиках стояло металлическое устройство, напоминающее рентгеновский аппарат дантиста. На батарее в углу лежала одежда, которую он позаимствовал у Джека; вельветовые брюки соскользнули на пол.


Эдди двинулся к батарее. По пути он проходил мимо металлического устройства, увидел, что на нем была подвешена не рентгеновская трубка, а металлический шлем с зажимом для подбородка внизу. Он остановился, осмотрел его. Затем он развернул шлем и просунул голову внутрь. Это подходило ему идеально.


Сначала были только чернота и тишина. Затем заговорила женщина. “Сто двадцать на восемьдесят”, - сказала она. После этого появился бело-голубой отблеск. Сквозь яркий свет он увидел белый потолок со свисающими с него мощными лампами. Заиграла музыка: “Малагуэна”. Он увидел женское лицо. На ней была хирургическая маска, но он узнал ее: русалка-официантка из Brainy's.


“Пульс-восемьдесятдва”. Ее голос звучал в его ушах.


“Сними халат”, - сказал Паз куда-то вне поля зрения.


Затем снова появился бело-голубой блеск, скальпель, розовые пухлые руки с ухоженными ногтями. Скальпель повернулся, давая ему возможность хорошенько рассмотреть его, затем исчез из поля зрения.


Паз снова: “Вон там”.


Многозначительная пауза.


Бело-голубые блики.


“Малагуэна”.


Паз хмыкнул. Приятный штрих. Затем появилась розовая, пухлая рука, красная от крови или красителя номер два, с болтающимся мешочком в ухоженных пальцах.


Реквизит, или мешок для трупа, или живой, но не его. Эдди сорвал шлем, разорвал бинты. Не мой, не мой, не мой. Разум Эдди повторял эти слова, но он не мог быть уверен, не был уверен, пока бинты не упали кучей и он не увидел себя, невредимого.


Нетронутая. Облегчение захлестнуло его, как лучший наркотик на земле. Нетронутая.


Эдди оделся. Он вышел в коридор, прошел до конца. Все двери были открыты, все комнаты пусты. Эдди спустился на шесть лестничных пролетов, до самого низа. Он оказался в большом подвале; голые лампочки разбрасывали лужи желтого света. В дальнем конце была стальная дверь. Он направился к нему, минуя кучи песка, груды плюшевых диванов, персидские ковры, финиковые пальмы из папье-маше и разобранный минарет, сделанный из побеленной фанеры.


Эдди открыл стальную дверь. Она вела к коротким цементным ступенькам, пахнущим несвежим пивом. Наверху была дверь в переборке, запертая изнутри на засов. Эдди задвинул его обратно, толкнул дверь и выбрался на улицу.


Он ошибся насчет времени. Был день. Облачный день, возможно, унылый и темный, но достаточно яркий, чтобы заставить его моргнуть. Эдди позволил двери в переборке закрыться и начал отходить. Женщина на горном велосипеде закричала: “Ты гребаный идиот”, и чуть не сбила его.


22


“Б к вашим услугам, месье”, сказал метрдотель "О Вье Маррон". “C’ est ferme jusque a cinq et demi.”


“Прекрати это”, - сказал Эдди.


“Прошу прощения?”


Они стояли в дверях ресторана, Эдди снаружи под холодным дождем, метрдотель внутри, в тепле и сухости. Было около трех часов, и ресторан был пуст. Метрдотель еще не надел пиджак и галстук. На нем была белая рубашка, черные брюки, черный жилет и озадаченная улыбка.


“Это часть твоей работы - все время говорить по-французски?”


Улыбка метрдотеля сменилась выражением, которое напомнило Эдди Шарля де Голля. “Я занимаюсь пищевым бизнесом, месье. Французский - это язык еды ”.


“Я не голоден”.


“Тогда могу я спросить, чему мы обязаны этим визитом?”


“Я был здесь прошлой ночью”, - сказал Эдди, думая, что метрдотель говорит по-английски лучше, чем он.


Арманьяк, на завтрак и без леденцов, - сказал метрдотель, возвращая свою улыбку; понимающую.


“Это я”, - сказал Эдди. “Я хочу вернуть свою C-note”.


“Прошу прощения?”


“К-примечание. Это значит...”


“Я знаю значение ноты До. На что была твоя жалоба?”


“Жалоб нет”, - сказал Эдди. “Мне не нужны настоящие деньги. Только на букву ”С". Эдди достал рулон за 350 долларов и отделил две купюры по пятьдесят. “Вот”.


Метрдотель посмотрел на деньги, но не сделал ни малейшего движения, чтобы взять их. “Возможно, это редкая купюра?”


“Нет. Назови это талисманом на удачу”.


Понимающее выражение стало сильнее. Метрдотель начал напоминать Клода Рейнса. “За столиками?” - сказал он. “Или лошадей?”


“Ты читаешь мои мысли”.


“Я сам в некотором роде игрок”, - сказал метрдотель. “Ты был в Атлантик-Сити?” - спрашивает он.


“Пока нет”.


Метрдотель был в шоке. “Еще нет! И так близко!” Он покачал головой. “Атлантик-Сити, квел...” Ему не хватало слов на двух языках.


Метрдотель провел Эдди мимо кухни в кабинет. На стене висела фотография Джулии Чайлд в рамке с автографом. Метрдотель убрал его, открыв небольшой сейф. Он взглянул на Эдди, снова улыбнулся, затем повернулся, чтобы закрыть ему обзор, когда крутил диск. На столе лежал недоеденный хот-дог с кетчупом и приправой.


Метрдотель достал кассу, отнес ее к стойке, открыл. Внутри были чеки, квитанции по кредитным картам, деньги. Метрдотель порылся в нем. Он достал стодолларовую купюру. Затем еще один. И еще один. Он положил три из них на стол Бенджамином Франклином стороной вверх, перевернул их, затем еще раз.


“Какой талисман на счастье?”


Эдди изучил счета. Должна была быть причина, по которой Пас хотел получить счет, должна была быть причина, по которой Эль Рохо пытался переправить его ему контрабандой; что-то, что отличало его от других счетов. Невидимые чернила? Должен ли он взять все три, осмотреть их под ультрафиолетовым светом? Эдди сомневался, что у Эль Рохо в камере были такие письменные принадлежности.


Одна из купюр была хрустящей и не помятой, как будто только что с мяты. Эдди сосредоточился на двух других, поднося каждую к свету. Он искал подсказки в образе процветающего Франклина, в сцене с листвой на обороте, в часовой башне Индепенденс-холла, где время, казалось, было 1:25. Он проверил поля и другие свободные места на предмет рукописного ввода, но ничего не нашел. Никаких, если не считать крошечных цифр, нанесенных чернилами тут и там на более мятую из двух купюр.


Эдди взглянул еще раз. Он обнаружил цифры с первого по четырнадцатый, все на стороне Франклина, написанные черными чернилами. Некоторые из них были записаны под отдельными цифрами серийного номера B41081554G. Один, например, появился под четырьмя . Другие цифры были в другом месте: десять в границах S в “СТА ДОЛЛАРАХ”.


“Вот и все”, - сказал Эдди.


“Откуда вы знаете?” - спросил метрдотель, заглядывая ему через плечо.


“Судя по запаху сигарет”.


Метрдотель понюхал воздух. “У вас хороший нюх, месье”.


“Любители арманьяка. Мы все такие.” Эдди протянул две пятидесятки.


Метрдотель с сомнением посмотрел на них, попробовал щелкнуть одним из них между пальцами.


“Это ничего не доказывает”, - сказал Эдди. Он знал нескольких фальшивомонетчиков.


Эдди сел на автобус обратно в Нью-Йорк. На листке бумаги он перестроил напечатанные буквы и цифры на купюре в соответствии с порядком, предложенным чернилами, с первого по четырнадцатый. Это привело к следующей последовательности: 4650571914-й


Бессмысленно. Эдди ничего не знал о кодах. Он сделал очевидный ход, присвоив каждой цифре буквенное значение, определяемое ее местом в алфавите: четыре становятся D, шесть становятся F и так далее. Единственной проблемой был ноль. Он решил заменить букву O на данный момент и изменить ее позже, если потребуется. Вскоре у него была строка из четырнадцати букв: DFEOEGAI-ADTHST


Он играл с этими буквами всю дорогу до города. Лучшее, что он мог придумать, было это: УМЕРЕТЬ ПЕЧАЛЬНУЮ КРАЖУ НАЗАД


Эдди снова уставился на исходную строку: 4650571914THST. Он начал с конца буквы. ST. TH. ЧТ было коротким для четверга. Он также издавал звук th. ST может быть коротким для субботы. Это также было сокращением от "святой" и "улица". Четверг Суббота. Четверг Святого. Улица четверга. Была ли улица в четверг? Он не слышал о таком. Он прочитал и наполовину понял пожелтевшую книгу в мягкой обложке под названием "Человек, который был четвергом" , но он не помнил улицы Четверга. Ст. На улице. Его взгляд скользнул обратно к цифрам. 14-го числа.


14-я улица.


Четырнадцатая улица.


Там, конечно, были 14-е улицы. Были ли еще 914-е улицы? Наверное, нет. Так что придерживайся четырнадцатого.


Эдди вернулся к началу. Теперь у него было это: 46505719 14-го


Это был адрес? 14-я улица, дом 9? 14-я улица, дом 19? 14-я улица, 719? 5719 14-я улица? И если да, то в каком городе? Внезапно ему пришло в голову проверить, из какого Федерального резервного банка пришел счет.


Б. Нью-Йорк.


Он сбросил 5719, потому что не думал, что количество улиц в Нью-Йорке так велико; высокие уличные номера означали запад. Итак, было 9, 19 или 719. Тогда о чем вообще был 46505? Он попытался подогнать их под какую-нибудь форму обращения и не смог.


Раздался голос: “Пошли, приятель. У нас нет времени на весь день.”


Водитель автобуса стоял над ним. Они были на станции, и автобус был пуст. Эдди поднялся, но медленно, слова водителя еще звучали в его голове.


“Какое сегодня число?”


“Шестой. На весь день”.


“В апреле?” - спросил я.


“Да. Где ты был?”


Эдди вышел из автобуса. 6 апреля. 4/6. 4/6 505 719 14-я ул. 4/6 5:05 505 719 14-я ул. 5:05.


5:05. Утра или вечера?


Эдди взглянул на часы в терминале: 4:15.


Он вышел на улицу, махнул рукой проезжающему такси. Это прошло, как и несколько других. Затем один остановился, но женщина с сумкой для покупок запрыгнула в машину раньше него. Когда остановился следующий, Эдди прыгнул вперед кого-то еще.


Эдди назвал водителю адрес и спросил: “Это далеко?”


“Недалеко”.


“Ты можешь доставить меня туда к пяти?”


“Сколько долларов?”


“Пять часов”.


“Вас" или "Уэса"?”


“Что?” - спросил я.


“Тебе четырнадцать или Уэсу?”


Эдди не знал. Они попробовали запад, но не нашли 719. Четырнадцатое восточное шоссе, 719. Водитель высадил Эдди возле него без десяти пять, по часам, висящим в витрине химчистки Kwik ’n Brite по соседству. Было невозможно заглянуть в сам 719. Окна были выкрашены в красный цвет до уровня глаз. Неоновая вывеска гласила: “Книги для взрослых, журналы, видео, подглядывания”. Дополнительная надпись, написанная от руки, добавила: “Мужчина-женщина, Женщина-женщина, Мужчина-Мужчина, Еще”.


Эдди зашел внутрь. В магазине было двое мужчин. На одном из них был завязан в хвост и спортивная рубашка Harvard. Он стоял за прилавком, вдыхая назальный спрей. У другого было каменное лицо и костюм. Он заглянул в любительский раздел видеотдела. Ни один из них не посмотрел на Эдди.


Он вышел из магазина, перешел улицу, подождал, повернувшись спиной к цветочному магазину. Дождь перешел в легкую морось. Он блестел на цветах в их корзинах снаружи: тюльпанах, розах и других, которые Эдди не мог назвать. Он вдыхал их запахи и не отрывал глаз от “Книг для взрослых, журналов, видео, подглядываний”.


Браузер вышел, в его руке был пластиковый пакет для покупок. Мимо быстро прошла женщина в черном сомбреро. Молодой человек, не намного старше продавца из книжного магазина, прошел мимо двери 719, повернулся, прошел в другую сторону, огляделся, увидел Эдди, посмотрел на часы, как будто он был по расписанию, и проскользнул внутрь магазина. Затем появилась женщина с дворнягой на поводке, которая помочилась на стену магазина, мужчина с голой грудью на роликах и спущенная с поводка дворняга, которая обнюхала стену и подняла ногу в уже обоссанном месте.


В 5:04, по часам в окне Kwik ’n Brite, такси остановилось перед домом 719 и из него вышел мужчина. На нем был плащ и шляпа, такие шляпы носили мужчины в старых фильмах - может быть, фетровая шляпа, Эдди не очень разбирался в названиях шляп. У него были толстые щеки, покрасневшие от солнца, вьющиеся седеющие волосы, аккуратная седая борода: потенциальный Санта из универмага. Эдди сначала не мог назвать его по имени. Отчасти это было из-за пальто и шляпы, в основном потому, что мужчина был настолько вырван из контекста. Но Эдди знал его, все верно. Как он мог забыть человека, который вырезал грамм мышц из его предплечья большим инструментом с квадратным концом для какой-то фармацевтической компании, который назвал его неадекватной личностью, который предсказал, что Эдди скоро вернется в тюрьму? Это был Флойд К. Мессер, доктор медицины, Ph.D., руководитель лечения.


Такси отъехало. Мессер стоял на тротуаре. Он огляделся, его взгляд скользнул по Эдди, менее чем в десяти ярдах от него, без признаков узнавания. Эдди нырнул в цветочный магазин, наблюдал за Мессером через окно.


Мессер оглянулся на 719-й, увидел знак и двинулся впереди Kwik ’n Brite. Он посмотрел на свои часы. Мимо проехали машины. Мессер оглядел каждого.


“Могу я вам чем-нибудь помочь?”


Эдди обернулся и увидел маленькую азиатскую девочку - кореянку, как он предположил: разве он не читал где-нибудь о приходе корейских лавочников? — смотрю на него снизу вверх. Он вспомнил девушку с оливковой кожей в танцевальных туфельках на автобусной станции на юге; и водяных змей: “О счастливые живые существа”.


“Я просто смотрю”, - сказал Эдди.


“У нас есть несколько прекрасных ирисов”. Она помахала перед ним фиолетовыми лепестками. “Специальное предложение - пять долларов за дюжину”. Пожилая женщина наблюдала из-за кассового аппарата.


“Я возьму дюжину”, - сказал Эдди.


Девушка удалилась. Эдди выглянул в окно. Мессер теперь расхаживал взад-вперед. Часы Kwik ’n Brite показывали 5:11. Женщина с дворняжкой на поводке прошла мимо, направляясь в другую сторону. Собака понюхала все еще влажное пятно на стене, снова обоссалась. Девушка вернулась с букетом.


“Как насчет этого?”


“Отлично”.


Она ушла, занялась оберточной бумагой. Дверь номера 719 открылась, и вышел молодой человек, с красным лицом, с пластиковым пакетом для покупок. Появилась выпущенная на волю дворняга, принюхалась, разозлилась. Мессер посмотрел на свои часы. Часы Kwik ’n Brite показывали 5:20. Мессер продолжал расхаживать.


Дождь усилился. Пожилая кореянка вышла на улицу, начала приносить цветы. Девушка оставила свою упаковку, чтобы помочь. Проезжающий автомобиль забрызгал ботинки Мессера. Мессер сказал: “Черт”. Эдди не мог его слышать, но он мог читать по губам.


В 5:29 корейская девушка сказала: “Держи, мистер”, - и вручила Эдди букет, завернутый в зеленую бумагу. Когда Эдди брал трубку, он увидел пустое такси, подъезжающее по улице. Мессер тоже это увидел. Это было почти мимо него, когда его рука взметнулась вверх. Такси остановилось. "Мессер" проник внутрь. Такси отъехало. Эдди выбежал на улицу. Пожилая кореянка побежала за ним.


“Фи доллар”, - крикнула она. “Фи доллар”.


23


О через дверь от корейского цветочного магазина находилось кафе "Бухарест". Со столика в витрине открывался хороший вид на химчистку Kwik ’n Brite и 719: Книги для взрослых, журналы, видео, подглядывания. Эдди сидел за столиком у окна, рассматривая плакаты на стенах кафе "Бухарест" - скалистые горы, зеленые долины, разрушающиеся замки, Бела Лугоши в роли Дракулы - и пил дымящийся эспрессо. Его первый эспрессо; Эдди он не очень понравился. Он не сводил глаз с номера 719 и подавлял желание купить сигареты.


Наступила ночь. Дождь косо падал из темноты, мерцал в желтых конусах уличного освещения, исчезал. Не самая удачная ночь для порнобизнеса. Через час три посетителя - все мужчины, все поодиночке - вошли в номер 719. Один вышел с пластиковым пакетом для покупок, другие с пустыми руками.


Эдди съел толстый сэндвич с ростбифом на черном хлебе, поданный со странным оранжевым маринадом, и представил, что он ощущает Бухарест. Сигарета, турецкая, без фильтра, подошла бы идеально. Яркие пачки, все с иностранными названиями, были выставлены рядом с кассовым аппаратом. Вместо этого Эдди заказал еще чашку эспрессо.


“Хочешь штруделя?”


“Нет, спасибо”. Сушеная выпечка под этим названием подавалась в кафетерии, которым пользуются E и F-Blocks, каждый воскресный вечер.


Эдди начал любить эспрессо. Он делал свой последний глоток, когда грузовик, ржавый и помятый, с надписью “Птицефабрики Саймона” на боку, припарковался перед домом 719. Неоновая вывеска магазина погасла, несколько мгновений тускло светилась, а затем погрузилась во тьму. Эдди поднялся, положил на стол немного денег.


Мужчина с конским хвостом в толстовке с надписью "Гарвард" вышел, опустил стальную дверь, которая закрывала весь фасад магазина, и запер ее на место. Затем он забрался в грузовик со стороны пассажира и начал спорить с водителем. Эдди вышел из кафе "Бухарест".


Грузовик влился в поток машин, направляясь вниз по Четырнадцатой улице. Эдди последовал за ним, сначала идя по тротуару, затем бегом по дороге, как будто связанный с грузовиком невидимой силой. Грузовик набрал скорость. У него было грузовое отделение без крыши, окруженное решетчатыми деревянными секциями высотой около пяти футов. Мчась на полной скорости, Эдди догнал его и прыгнул, ухватившись за верхнюю часть одной из деревянных секций.


Он подтянулся. Планка треснула под его весом. Эдди поставил ноги на край стальной платформы и перепрыгнул через нее. Планка хрустнула. Он потерял равновесие и тяжело приземлился на штабеля проволочных клеток, сбив несколько. Вокруг него начали кудахтать цыплята.


Грузовик свернул на обочину, его занесло и он остановился. Эдди переполз через клетки, спрыгнул в небольшое пространство у задней стенки кабины. Он лег в нее. Курица клюнула его в руку через проволоку.


Эдди услышал, как открылась одна из дверей кабины. Затем послышалось кряхтение от усилия, за которым последовал вид мужчины с конским хвостом, перегнувшегося через борт и прищурившегося в кузов грузовика. Если бы он посмотрел прямо вниз, он мог бы увидеть Эдди, но он этого не сделал.


Эдди услышал, как водитель позвал, “Que pasa?”


“Чертовы поллос”, ответил мужчина с конским хвостом.


В этот момент начался сильный ливень. “К черту гребаных полицейских, Хулио”, - заорал водитель.


Хулио нырнул и скрылся из виду. Дверь захлопнулась. Грузовик рванул обратно на улицу.


Дождь хлестал по Эдди и цыплятам. Цыплята притихли. Эдди пошарил вокруг в поисках брезента. Разве в кузове грузовика не всегда был брезент? Не в этом случае. Он сидел, съежившись, между кабиной и клетками. Хлынул дождь, холодный и сильный. Эдди подпрыгивал на мокрой стали. Ничто из этого его не беспокоило. Эспрессо все еще был теплым внутри него, и если он откидывал голову назад, ему открывался чудесный вид на небоскребы, поднимающиеся в ночь. Это напомнило ему строчку из его чтения: “За Альпами возникают альпы”. Это был город Карен де Вер, шампанского и арманьяка. Он потерял свой энтузиазм от вида.


Дождь внезапно прекратился; небоскребы исчезли. Они были в туннеле. Цыплята нервно переминались с ноги на ногу. Газета шуршала на полу их клеток. Эдди издал щелкающий звук. Цыплят не удалось успокоить. Его осенила безумная идея открыть клетки и выпустить их всех.


Затем он снова оказался под дождем. Грузовик свернул на пандус, вскоре после этого остановился у пункта взимания платы, затем умчался по магистрали под натриево-оранжевым небом. Хлестал дождь. Эдди прислонился спиной к кабине, сгорбившись под окном; цыплята спрятали головы под крылья и терпели. Они все это сделали, хотя промокли только те, кто был в верхнем ряду.


Грузовик, казалось, направлялся на юг. Эдди столкнулся с возможностью того, что, хотя между доктором Мессером, сеньором Пасом, Эль Рохо и стодолларовой купюрой должна была существовать связь, мужчина с конским хвостом мог не иметь к этому никакого отношения. Зачем ему это, особенно учитывая, что Мессер даже не вошел в 719-й? Возможно, значение имела только внешняя сторона 719-го. Хулио мог быть на пути домой к жене и детям, или в боулинг, или, что более вероятно, на вторую работу к упаковщику мяса. Из кабины вылетела пивная банка, а затем еще одна.


Эдди промок и дрожал к тому времени, как грузовик съехал с магистрали. Они ехали по двухполосной дороге, теперь двигаясь медленнее. Небо потеряло свое оранжевое сияние, стало черным. Единственным источником света были лучи фар, которые время от времени вспыхивали на клетках. Эдди мельком увидел цыплят; они казались безголовыми, какими вскоре могли стать. Мимо пролетело еще больше пивных банок, слабыми тенями со свистом в ночи.


Время шло, сколько прошло времени, Эдди не знал. Его часы были на запястье Профа, запертого в блоке F. Эдди был мокрым, замерзшим, неуверенным; но свободным и, следовательно, счастливым, верно?


Грузовик замедлился до скорости, на которой Эдди мог бы безопасно спрыгнуть. Он обдумал это и все еще обдумывал, когда они свернули на грунтовую дорогу и покатили по лесистой равнине. Деревья раскинулись над головой, впитывая часть дождя. Под своим укрытием цыплята ожили, снова нервничая, они метались в своих клетках. Совсем как заключенные: впадают в кататонию, когда дела идут хуже некуда; возбуждение всегда наступает после незначительных улучшений.


Они были одни на грунтовой дороге. Прошло пять или шесть миль, прежде чем грузовик остановился. Эдди поднялся, выглянул за борт. Фары осветили забор, не особенно высокий, но сделанный из колючей проволоки, тянувшийся вне поля зрения в обоих направлениях; закрытые ворота, на которых висела табличка “Птицефабрика Саймона”; сторожку с припаркованным внутри мотоциклом; и мужчину, стоящего на дороге с автоматом через плечо и дробовиком в руках. Он подошел к грузовику.


Мужчина говорил по-испански. “Поздно”, - сказал он.


“Ты ездишь в этой моче”, - сказал ему водитель.


“Попробуй стоять в этом всю гребаную ночь”, - ответил человек с оружием. Он открыл ворота, отступил в тень. Грузовик проехал мимо.


Грузовик поднялся на длинный, низкий подъем, свернул направо с главной дороги, выехал на поляну. В меняющемся свете фар Эдди разглядел старый двухэтажный фермерский дом, сарай, хозяйственные постройки. Грузовик проехал мимо сарая, повернул к дому, замедлил ход. Дверь дома открылась, обрамляя невысокого кругленького мужчину в желтом прямоугольнике света. Эдди спрыгнул с грузовика, поскользнулся на мокрой траве, подбежал бегом. Фруктовое дерево, корявое и голое, росло между домом и сараем. Эдди присел за ним на корточки.


Невысокий, круглый мужчина развернул зонтик и направился к грузовику. Хулио и водитель вышли из машины. Водитель был крупным мужчиной, возможно, шести с половиной футов ростом. Невысокий, круглый мужчина подошел к нему настолько близко, насколько позволял зонт.


“Ты опоздал”, - сказал он. Он говорил по-испански, но Эдди узнал его голос: сеньор Пас.


“Это из-за погоды”.


“И ты был пьян”.


“Только одно пиво по дороге”.


Паз высунул руку из-под зонтика и ударил водителя по лицу тыльной стороной ладони, так же, как он ударил Эдди.


“Извините”, - сказал водитель.


Паз не слушал. Он встал перед Хулио. “Ты тоже”, - сказал он. “Я чувствую это по запаху”.


“Только не я”.


Паз поговорил с водителем. “Ударь его”.


Водитель нанес удар мужчине с конским хвостом по голове, сбив его с ног.


Паз сказал: “А теперь займись делом”, - и вернулся в дом, оставив дверь открытой.


Водитель помог Хулио подняться на ноги. “Это обязательно должно было быть так сложно?” - спросил Хулио.


“Просто делаю свою работу”, - ответил водитель.


Водитель обошел грузовик сзади, забрался наверх, начал снимать задние решетчатые секции и складывать их сбоку. Хулио пошел в дом, вернулся с пустой картонной коробкой. Водитель открыл одну из клеток, бросил курицу и газетный настил на землю, поднял клетку и вывалил ее в картонную коробку. Цыпленок шмыгнул по траве в сарай.


Водитель открыл другую клетку и проделал ту же процедуру, выбрасывая курицу и газету, а то, что осталось, складывая в картонную коробку. Он продолжал это делать, пока Хулио не сказал “Достаточно” и не отнес коробку в дом. Он вернулся с пустой, и они проделали все это снова.


И еще дважды. В последний раз водитель последовал за Хулио в дом и закрыл дверь. Эдди вышел из тени.


Он сделал широкий круг вокруг дома, приблизился к нему с тыла. В окнах на обоих этажах горел свет. Эдди опустился на мокрую землю и подполз к ближайшему, поднял голову над подоконником.


Он заглянул в большую кухню, увидел уютную сельскую обстановку. Хулио и водитель сидели перед каменным камином, поджаривая мальвы над потрескивающим огнем из четырех или пяти поленьев. Лоснящаяся немецкая овчарка лежала рядом с ними, уставившись в пламя. На одном конце длинного стола в центре комнаты сидел Паз, читая газету и поедая ванильное мороженое; белоснежное на фоне его оливковой кожи, с красным языком. Три пожилые женщины в косынках и шалях сидели вдоль дальней стороны стола, лицом к Эдди, болтая сами с собой.


Пока они разговаривали, пожилые женщины занялись картонными коробками, которые принес Хулио. Первые двое опустошили их, рассыпав бумажные деньги по столу. Затем они рассортировали деньги по номиналам, сложили купюры в стопки, сложили пачки в холщовый мешок. Третья женщина сделала записи на ноутбуке и позвонила Хулио, когда сумка была полна. Он встал от камина и добавил пакеты к куче других возле двери. Женщины наполнили три холщовые сумки, пока Эдди наблюдал; их узловатые руки не останавливались, работая вместе, как гигантские обитатели колонии насекомых.


Внезапно уши собаки поднялись. Эдди присел, прислушался, ничего не услышал. Он подкрался к следующему окну, заглянул внутрь.


Спальня. Единственным источником света был телевизор на угловом столе. На экране отвратительный мужчина с четырехдюймовыми ногтями на цыпочках крался к машине, припаркованной на аллее влюбленных. Единственным зрителем был темноволосый мальчик лет десяти-одиннадцати, лежащий на кровати, но он не обращал особого внимания на шоу. Его больше интересовал пистолет в его руке.


Возможно, это была игрушка, но для Эдди она выглядела точно так же, как девятимиллиметровые, которые носили командиры в башнях. Мальчик покрутил его на указательном пальце, как художник, рисующий на скорую руку, ткнул им в мужчину с четырехдюймовыми ногтями, в плюшевого мишку у стены, в окно, за которым наблюдал Эдди.


Эдди упал на землю. Он был быстр, конечно, слишком быстр, чтобы мальчик мог его увидеть. Но в следующий момент раздался взрыв, и окно вылетело над головой Эдди. Он отполз в сторону, нырнул за ближайшие деревья.


Из дома доносились голоса. Тени делали дикие жесты в голубом свете окна мальчика. Затем Паз высунул голову наружу, огляделся. Дождь лил не переставая, и ночь была тихой, если не считать биения сердца Эдди о землю.


“Это просто его воображение”, - сказал Пас по-испански, держа ложечку для мороженого. “Весь этот телевизор”.


“Дело не в этом”, - сказала одна из пожилых женщин в комнате позади него. “Он не должен был играть с оружием”.


Затем раздался высокий голос мальчика. “Это мое”, - сказал он. “И я кое-кого там увидел, верите вы мне или нет”.


“Что это за кто-то?” - спросил Паз, поворачиваясь обратно к комнате.


“Все белое. Как призрак”.


Паз вздохнул. “Пора спать”, - сказал он. Он снова выглянул наружу, вытащил осколок стекла из рамы и вышел. “Возвращайся к работе”, - услышал Эдди его слова. “И один из вас починит это”.


Тени вышли из синего света. Эдди оставался неподвижным. В окне появилась голова мальчика. Эдди узнал его по фотографии на стене камеры Эль Рохо. Саймон Круз, известный как “Гаучо” - прекрасный мальчик и меткий стрелок, по словам его гордого папы.


Гаучо направил пистолет на лес и сказал: “Бах, бах”.


Хулио приклеил кусок картона к окну. На ферме стало тихо, свет погас. Снова начался дождь, сначала просто морось, потом сильнее. Вода стекала с голых веток на Эдди. Он обошел дом, заполз под грузовик и стал ждать, прислушиваясь к дождю.


Было еще темно, когда он услышал, как открылась дверь фермерского дома. Эдди перекатился на спину, увидел яркий свет фонарика, его луч зигзагообразно скользил по земле по неустойчивой траектории к грузовику. На мгновение он остановился на Хулио, несущем холщовые сумки через плечо.


“Когда этот дождь прекратится?” - спросил он по-испански.


“Все, что ты делаешь, это жалуешься”, - ответил другой мужчина; Эдди узнал голос водителя.


“Я ненавижу эту страну”.


“Так что иди домой”.


Хулио фыркнул.


Водитель направил свой фонарь на грузовик. Эдди оставался неподвижным. Хулио с ворчанием перекинул брезентовые сумки через борт, в грузовой отсек.


“Я серьезно”, - сказал он. “Что такого хорошего в этой стране?”


“Женщины”, - ответил водитель. Они направились обратно к дому.


“Женщины? Ты шутишь?”


“Они трахаются как сумасшедшие”.


“И что?” - спросил Хулио. “Они ненавидят мужчин. По крайней мере, нашим женщинам нравятся мужчины. Здешние женщины выводят меня из себя. Иногда мне хочется просто взять одну, понимаешь? Один из тех классных.”


Они зашли в дом, вышли с еще несколькими брезентовыми сумками, побросали их в грузовик. Затем они забрались в кабину. Двери закрылись, двигатель завелся, грузовик завибрировал над Эдди. Он выскользнул из-под машины, ухватился за край платформы и перелез через борт как раз в тот момент, когда грузовик отъехал.


Они поднялись на холм, повернули направо на главную дорогу, прочь от ворот. Эдди сел на брезентовые мешки. Через милю или две они свернули на узкую тропинку, следуя по ней через лес. Эдди почти ничего не видел, но знал, что они подошли к ручью, потому что слышал, как течет вода, знал, что они пересекли деревянный мост, потому что слышал, как он скрипит. Вскоре после этого они вышли на поляну, темно-коричневое отверстие в ночи. Грузовик замедлил ход. Это еще не совсем прекратилось, когда Эдди перемахнул через борт, приземлился на четвереньки в плотно утрамбованную грязь и, пригибаясь, побежал в лес. Водитель заглушил двигатель; фары и стоп-сигналы погасли.


Они ждали, Хулио и водителю было тепло и сухо в кабине, Эдди замерз и промок на деревьях. Эдди не знал, чего они ждали; он ждал Флойда К. Мессера, хотя и не смог бы назвать логическую причину почему.


Ночь утратила свою черноту. Тени сгустились в четкие очертания - деревья, грузовик, водитель, стоящий рядом с ним, мочащийся на руль, маленькая машина, припаркованная неподалеку. Небо на востоке на мгновение посерело, затем стало темно-серым. В разгорающемся свете Эдди увидел, что грузовик припаркован на одном конце длинной, узкой грунтовой полосы, прорезанной через лес.


Водитель, возвращаясь к такси, замер, его голова была запрокинута вверх. Затем Эдди тоже услышал это, самолет, приближающийся с юга. Хулио выбрался из кабины в грузовой отсек, бросил брезентовые сумки на землю.


Белый самолет с зеленой отделкой вырвался из облаков, очень низко, прожужжал над грузовиком и приземлился неподалеку. Он покатился по полосе, замедлился, развернулся, покатился обратно. Эдди не мог видеть никого внутри, кроме пилота, а он совсем не был похож на Мессера. Пилот был в солнцезащитных очках. Может быть, солнце светило где-то высоко вверху.


Самолет остановился рядом с грузовиком. Водитель подбежал к нему, распахнул дверцу в хвостовой части. Хулио забросил брезентовые сумки внутрь. Самолет уже снова двигался к тому времени, когда водитель закрыл салон. Никто не сказал ни слова.


Самолет пронесся по взлетно-посадочной полосе, оторвался, поднялся в облака, замолчал, исчез.


“Что за придурок”, - сказал Хулио по-английски.


“Они все такие”, - ответил водитель.


“В понедельник?” - переспросил Хулио.


“Понедельник”.


Водитель сел в грузовик, Хулио - в машину. Они уехали.


Снаружи: День 6


24


“Ч как ты хочешь это сыграть?” - спросил Макс Свитцер, теребя свои усы песочного цвета.


Карен де Вер ненавидела, когда он так делал, ненавидела вообще работать с Максом; у него не было прикосновения. Направляет свой дурацкий пистолет на Эдди Ная, например. Он напомнил ей о ее бывшем муже, прокладывающем свой невыносимый путь вверх по лестнице "Уайтшоу и Силверспун", или как там это, черт возьми, называлось. “Это несложно”, - сказала она с резкостью в голосе; она услышала это и заострила его, продолжая. “Я говорю, что я передумал”.


“И попросить вернуть деньги?”


“В яблочко. Это называется ”укус".


“Что происходит потом?”


“Каждый облажается по-своему, как всегда”.


Эдди вошел в апартаменты Джека в Палаццо. Там никого не было. Пивные банки Рейли, пустые стаканы, розовое полотенце, пепел от сигары - все исчезло. Прибрано, тихо, безмятежно; как и в гостиничном номере, который был готов к приему следующего гостя. Эдди поискал записку, которую Джек мог оставить ему, но ничего не нашел. Он пошел в спальню, проверил факс, прочитал страницу о инжиниринговой компании в Дубае, которая искала инвесторов. “Золото Джека-тара в песках Тара”, - кто-то нацарапал внизу.


Эдди открыл шкаф. Костюмы Джека все еще висели там дюжинами; обувь на все случаи жизни лежала в ряд на полу. Он был в отключке, а не ушел. Эдди сбросил мокасины с кисточками, выбрал пару кроссовок. Зашнуровывая их, он вспомнил, что большинство заключенных только туго завязывали шнурки на ботинках, когда нужно было сражаться; это была одна из мелочей, на которые вы обращали внимание.


Эдди прошел в гостиную, посмотрел в окно на низкое небо, покрытое сплошными облаками. У него на глазах начали падать первые капли, тонкие полоски, похожие на царапины на сером сланце, почти невидимые. Внизу в парке бегун в синем обогнал бегуна в красном, которого, в свою очередь, обогнал бегун в зеленом. Затем черная собака, волочащаяся за поводком, промчалась мимо всех них.


Эдди вышел из Палаццо и взял такси до Брейни. Заведение Брейни было закрыто, как он и ожидал. Он шел по близлежащим улицам под дождем. Все выглядело по-другому: потому что был день, потому что он был трезв, потому что у него была цель. Не продолжать с того места, на котором он остановился; он знал, что не сможет этого сделать. Но он также знал, что должен вернуться на пятнадцать лет назад, пересмотреть свою жизнь - возможно, в качестве зрителя или исследователя. Были вопросы, на которые нужно было ответить, вопросы, поднятые Эвелин Андреа Мэннинг Пэкер Най; частично тем, что она сказала, частично тем, как она закончила.


Эдди нашел магазин подержанных книг. На этот раз он обратил внимание на название: Книги Голда - прекрасные, подержанные и редкие. Корзина для книг в мягкой обложке была пуста из-за дождя. Эдди зашел внутрь. Звякнул звонок. Мальчик в тюбетейке читал за столом. Он поднял глаза. У него на лбу был прыщ, заставивший Эдди вспомнить об индейцах из высшей касты.


“Еще один праздник?” Сказал Эдди.


“Сегодня воскресенье”.


Ему пришлось бы снова научиться вести счет дням.


“Мы не совсем открыты”, - продолжил мальчик. “Я прихожу сюда просто потому, что здесь ... тише”.


Эдди прислушался. Звуки города были едва слышны, как будто все книги могли каким-то образом заглушить их.


“Как тебя зовут?” Сказал Эдди.


Мальчик колебался.


“Меня зовут Эд. Эд Най.”


“Пинхас”, - сказал мальчик, и снова Эдди представил, что с ним будет в тюрьме, снова почувствовал, как у него скрутило живот.


“Мне нужна помощь”, - сказал Эдди. “Я заплачу тебе за это”.


Мальчик закрыл свою книгу: Комедианты . “Я на самом деле не эксперт, когда дело доходит до поэзии”, - сказал он.


“Дело не в поэзии”.


“Это законно?”


Эдди рассмеялся. “Почему ты об этом спрашиваешь?”


Мальчик прикусил губу.


Как успокоить его? Эдди не знал. Он улыбнулся. “Продолжай”, - сказал он.


“Не принимай это на свой счет”.


“Я не буду”.


“Но ты действительно выглядишь как человек, который может совершить что-то незаконное”.


“Как наемный убийца, ты сказал”.


“Может, не так уж сильно похож на наемного убийцу, судя по тому, как у тебя растут волосы”.


Серый. “Я скажу тебе кое-что”, - сказал Эдди, возможно, более решительно, чем намеревался, потому что мальчик съежился на своем стуле: “Я никогда в жизни не делал ничего противозаконного”. В его сознании это было правдой: трое мужчин, которых он убил, были в целях самообороны, и он не знал, что было спрятано на Бесстрашном . Он не сделал ничего противозаконного, но этот взгляд все равно передался ему.


“Ничего?” сказал Пинхас. Его адамово яблоко дернулось, как будто пузырь, который невозможно было подавить, поднимался вверх. “Я сам нарушил закон”.


“У тебя есть?”


Пинхас посмотрел вниз, кивнул.


“Что ты сделал?”


“Я украл в магазине ... предмет”.


“Что это было?”


Мальчик молчал. Снаружи доносился странно приглушенный шум города. Пинхас заговорил. “Ты никому не расскажешь?”


“За исключением ФБР”.


Пинхас не засмеялся, но он встал, отошел в тень в задней части магазина, взобрался на стремянку и дотянулся до верхней полки. Он вернулся с чем-то, завернутым в папиросную бумагу.


Что? Конечно, не часы, или украшения, или электронное устройство. Может быть, редкая книга? Или что-то еврейское, о чем Эдди ничего не знал. Это было бы все.


Пинхас развернул оберточную бумагу. Внутри была совершенно новая бейсбольная кепка Minnesota Twins. Пинхас к этому не прикасался. Медленно его взгляд поднялся, встретился со взглядом Эдди.


“Ты украл это?”


“От Германа. Я вошел, сунул его под куртку и вышел. Как будто я был автоматом или типа того. Я ничего не мог с этим поделать ”.


“Но почему?”


Пинхас уставился на кепку.


“Ты не мог попросить своих родителей купить это для тебя?”


“Ты не понимаешь”.


Был ли мальчик беден? Эдди не увидел ничего, что указывало бы на это. “Как насчет того, чтобы сэкономить свои собственные деньги?”


“Дело было не в деньгах”, - сказал Пинхас. “Это был акт покупки, который я не мог совершить. Это сделало бы это официальным. Как будто я сознательно принял решение ... обладать этим. Таким образом, это просто то, что произошло. По воле ...” Его голос затих.


Эдди поднял кепку. Они были сделаны из шерсти, совсем как настоящие, но меньше. “Давай посмотрим это на тебе”.


Глаза мальчика расширились. “Я не могу”.


“Ты хочешь сказать, что еще не примерила это?”


Пинхас быстро покачал головой из стороны в сторону.


Эдди протянул его мне. “Просто переключись в свой автоматический режим”.


На этот раз на лице Пинхаса появилась улыбка, но быстро исчезла. Несколько мгновений он не двигался. Затем, медленно, он снял свою тюбетейку, аккуратно положил ее на стол; она оставила круглый отпечаток на его волосах. Он взял кепку "Миннесота Твинс" из рук Эдди обеими руками и надел ее. Это было слишком велико для него, из-за чего он казался еще моложе, совсем не похожим на игрока в бейсбол.


“Как я выгляжу?” - Спросил Пинхас.


“Прямо как в Кансеко”, - сказал Эдди. Он посмотрел тысячу игр в комнате отдыха.


“Мне не нравится Кансеко”, - сказал Пинхас. “Кирби Пакетт - мой любимый”. Он подошел к пыльному окну, наклонился вперед, вгляделся в свое отражение. Он наклонил крышку под углом и вернулся. Он шел по-другому, возможно, подражая Кирби Пакетту или какому-то другому отбивающему.


“На какой позиции ты играешь?” - Спросил Эдди.


“Поиграть?”


“В бейсболе”.


“О, ” сказал мальчик, “ я никогда по-настоящему не играл. Нет времени, с магазином, иешивой, и Талмуд-Торой по ночам. И даже если бы был, мои родители ... Они хотят для меня самого лучшего. В этом красота этой страны для них. Они свободны жить жизнью, которая не имеет к этому никакого отношения ”.


Эдди не слишком хорошо это понимал. “Ты выглядишь как игрок со второй базы”, - сказал он.


“Я делаю?” Пинхас улыбнулся. На этот раз она задержалась на его лице немного дольше. Он потянул за козырек своей кепки, делая небольшую поправку. Затем он бросил взгляд на Эдди. “Прости, что сказал, что ты выглядел как преступник”.


“Естественная ошибка”, - сказал Эдди. “Сначала я совершил покаяние, вот и все”.


Пинхас нахмурился. “До преступления?”


“Преступление, которое произошло, не имело ко мне никакого отношения”, - сказал Эдди. “Вот тут-то мне и нужна твоя помощь”.


“Помочь тебе сделать что?”


“Найди хоспис”, - сказал Эдди.


“Куда люди отправляются умирать?”


“Есть ли другой вид? Проблема в том, что я не знаю, в каком из них находится этот человек ”.


“Ты собираешься что-то с ним сделать?”


“Это имело бы смысл?”


Пауза. Затем Пинхас начал смеяться. Эдди тоже засмеялся. Пинхас повернулся к компьютеру, включил его. “Что это за хоспис?” сказал он, нажимая на клавиши. “СПИД, рак, нормальная смерть?”


“Нам придется попробовать их все”.


Десять минут спустя Пинхас оторвал двухстраничную распечатку и протянул ее Эдди. Он поднял телефонную трубку и набрал домашний номер Святого Себастьяна, первый в списке.


Эдди: “Я пытаюсь найти своего старого друга, который нездоров. Я подумал, что он может быть с тобой ”.


Женщина: “Как его зовут?”


Эдди: “Кеннеди. Так он себя называл”.


Женщина: “Мне нужно его настоящее имя”.


Эдди: “Я этого не знаю”.


Женщина: “Извините”.


Эдди повторял подобные разговоры восемь раз. На девятый раз ответил мужчина. “Заботливое место”, - сказал он.


Эдди закончил свою речь.


“Вы случайно не имеете в виду мистера Кидда?” - спросил мужчина.


“Возможно”.


“У нас был младший ребенок из Фэрбенкса”, - сказал мужчина. “По крайней мере, так было написано в его паспорте”.


“Багамский паспорт?” - спросил Эдди.


“Это верно”.


“Ты сказал, что имел”.


“Мистер Кидд уволился на прошлой неделе”.


“Куда он пошел?”


“Он сказал, что идет домой”.


“Означает ли это, что он был лучше?”


“Лучше? Возможно, более примиренный. Больше соответствует конечным ритмам его жизни ”.


Эдди повесил трубку.


Пинхас наблюдал за ним из-под козырька своей кепки Twins. “Ты повидал мир, не так ли?” - сказал он.


“Части”.


“Вот почему тебя интересует ’Моряк‘. Все это плавание.”


Эдди покачал головой. “Меня это интересует...” Он сделал паузу. Почему? Пришел ответ: “Потому что это прекрасная вещь, которая не имеет смысла”.


“Не имеет смысла?”


“Потому что наказание не соответствует преступлению. Как это может быть, когда природа преступления остается загадкой?”


Мальчик выглядел озадаченным. “Ты читал Библию?” - спросил он. “Я говорю о Ветхом Завете”.


“Нет”.


“Вот почему ты можешь задавать подобные вопросы”.


Они смотрели друг на друга несколько мгновений. Эдди положил распечатку на стол. “Сколько я тебе должен?”


“Для чего?”


“Компьютерное время”.


“Ничего особенного”.


Пинхас снял шапочку с близнецами, надел тюбетейку. Он заворачивал шапочку для близнецов в папиросную бумагу, когда Эдди ушел.


25


N оу, когда Эдди вошел в номер, Джек был там, расхаживал у окна и курил сигарету. На нем был двубортный костюм, белая рубашка и шелковый галстук, но ноги его были босы.


“Это ты”, - сказал он. “Куда ты, блядь, подевался?”


“Просто проверяю виртуальную реальность”, - сказал Эдди. “Это не мое”.


Джек кивнул, но отсутствующе, безучастно. Он прошелся по комнате, выглянул в окно, пепел от сигареты стряхнулся на ковер.


“Что случилось?” Сказал Эдди.


“Ничего”.


Эдди заметил, что ноги Джека, когда-то высоко поставленные и сильные, изменились. Теперь они были почти плоскими, а ногти на ногах толстыми и пожелтевшими от грибка.


“Я тебе не верю”, - сказал Эдди.


Джек повернулся к нему. “Ничего такого, с чем ты мог бы помочь, не случилось. Давай сформулируем это таким образом ”.


Эдди кивнул. Он достал то, что осталось от 350 долларов, и положил на телевизор. “Я пришлю тебе одежду”. Он двинулся к двери.


Джек подскочил к нему, развернул его, обнял за плечи. Он все еще был силен.


“Мне не нужно от тебя никакого дерьма, братан”.


Мгновение Эдди просто стоял там, как кролик, загипнотизированный хищником, как заключенный, который знает иерархию. Затем он поднял руки, положил их на грудь Джека и оттолкнул его. Не слишком жестко - Джек был его братом; но он не хотел, чтобы с ним обращались.


Возможно, не слишком сильно, но этого было достаточно, чтобы отправить Джека на пол. Он вскочил, подошел к Эдди, подняв руку для удара сзади по лицу. Эдди устал от этого; он поймал запястье Джека в воздухе и удержал его. Джек не был таким, как Рейли. Он был намного сильнее, намного жестче. Тем не менее, он вообще не мог пошевелить рукой. Когда он увидел это, он показал, что он тоже намного умнее - сопротивление покинуло его полностью и сразу.


Эдди отпустил его. Джек одарил его долгим взглядом. “Ты изменился”.


“Это довольно глупые вещи, которые ты говоришь”.


“Я знаю. Черт. Я не могу ясно мыслить.” Джек потер лоб тыльной стороной обеих ладоней, как будто это могло расшифровать то, что происходило внутри.


“В чем проблема?” Сказал Эдди.


Джек вздохнул, повернулся к окну, выглянул наружу. “Когда этот гребаный дождь прекратится?” Он взял свою тлеющую сигарету из пепельницы и снова начал расхаживать. Он сделал мощные шаги, три или четыре в одну сторону, три или четыре назад. Дождь оставил паутинные полосы на окне, арпеджио под его ритм-секцию. “Проблемы с деньгами, Эдди. Какие еще проблемы могут быть?”


Эдди знал многое. “Ты говоришь о Windward Financial?”


“Что еще?”


“Я подумал, что это могут быть твои личные деньги или что-то в этом роде”.


Джек рассмеялся; несмешной двухдорожечный звук, резкий и ироничный. “Другие люди, вероятно, совершат ту же ошибку. И когда они это сделают, это окончательно. Я говорю не просто о штрафах, которые я не могу заплатить, я говорю о тюрьме, братан. Это достаточно ясно?”


Тюрьма была достаточно ясна для Эдди, но он все еще не знал, в чем заключалась проблема Джека. “Объясни”, - сказал он.


Джек глубоко затянулся сигаретой, достаточно глубоко, чтобы сжечь полдюйма ее. Эдди сам почувствовал сильное желание закурить, но подавил его. “То, как работает этот бизнес, ” сказал Джек, “ я зарабатываю деньги для людей. Я инвестирую то, что они мне дают, так, как считаю нужным, в рамках параметров, которые мы устанавливаем в начале. Следовать?”


Эдди кивнул.


“Кроме того, у Windward есть свой собственный аккаунт”.


“Я имею в виду тебя”.


Джек прищурился на него сквозь облако дыма. “Да, ты имеешь в виду меня. Иногда, просто для простоты - вы не поверите, насколько сложным это может стать - деньги со счетов инвесторов на некоторое время объединяются с наветренными деньгами. В этом нет ничего плохого, при условии, что все будет кошерным к моменту выхода четвертьфиналов. Иногда случаются ошибки”.


“Как в случае с Дж. М. Наем и партнерами?”


Пауза. “Это верно. Рейли облажался, но это была всего лишь формальность. Если бы это не случилось тогда, в конце восьмидесятых, когда все вдруг стали такими праведными ...” Он сделал еще одну затяжку, а затем еще одну более глубокую, как будто ему не хватало дыма внутри. “И, конечно, мы были легкой мишенью. Бутик, верно? Не Drexel или какой-нибудь большой член вроде этого. Итак, они были в отвратительном настроении и замахнулись на нас, и теперь Рейли такой, какой он есть. Но это был не конец света. Вокруг все еще было много денег, денег, которые нужно было покрыть. Теперь его нет”.


“Куда это делось?”


“Это никуда не привело. В этом весь смысл. Это такой приток денег, Эдди. Ты должен выжать это - как кленовый сок из сахарного куста, когда мы были детьми. Помнишь?”


“Нет”.


“Может быть, тебя там не было в тот раз. Должно быть, это было с мамой.” Глаза Джека на мгновение заглянули внутрь. “Что я говорю, так это то, что деньги больше не текут”, - продолжил он. “Есть много причин - вы можете найти их в той части газеты, которую не читают интересные люди. Я попал в ситуацию, когда больше не мог ждать. Я попробовал несколько вещей - фьючерсы на медь, это была одна из них ”. Он сделал паузу, сделал еще одну затяжку, возобновил расхаживание. “Фьючерсы на медь. Все это контролируется тремя или четырьмя любителями пошалить в Лондоне. Я попал в яму. Это привело к некоторым... маневрам в счетах. Технические проблемы. Приближались четвертьфинальные матчи, и я собирался сделать снейк ”.


“Как насчет продажи домов в Аспене и Коннектикуте?”


Взгляд Джека переместился на кофейный столик, где в ночь приезда Эдди лежала брошюра Windward. “Они ушли, братан. Они все равно были заложены вплоть до джакузи. Я перепробовал все, даже банки, вот насколько это было плохо ”. Он выглянул в окно. “Теперь я ненавижу этот город. Если я выберусь из этого ...” Его сигарета догорела до самого комочка. Он прикурил от нее новую сигарету, продолжал курить, глядя на дождь. “Тогда ты знаешь, что происходит?”


“Что?” - спросил я.


“Карен де Вер звонит, как гром среди ясного неба. Потенциальный инвестор с севера штата. Я слышал об этой семье. Потенциал, вот и все. Бессмысленно. Но два дня спустя она здесь с чеком в руке, достаточно большим, чтобы провести меня в четвертьфинал. Она слышала обо мне хорошие вещи, бла-бла-бла. Выглядит как манхэттенская волчица, которая знает свое дело, но она просто девушка с севера штата, которой многому нужно научиться. Неважно. Для меня она была Иисусом Христом в его роли спасителя”.


Эдди подумал: "А как насчет хоккейного матча, на который вы с Карен ходили?" Один из них лгал. Он сказал: “Так в чем проблема?”


“Она звонила прошлой ночью. Она передумала. Хочет закрыть свой аккаунт ”.


“Что это значит?”


“Что означает забрать ее чертовы двести тридцать штук. Что может быть яснее?”


“Тогда тебе придется отдать это ей, не так ли?”


Джек повернулся. “Знаешь что, Эдди? Ты медлительный.”


“Может быть, здесь”. В реальном мире. Тогда до Эдди дошло, что тюрьма, нереальный мир, был похож на виртуальную реальность. Вместо того, чтобы надеть шлем на голову, ты спрятал все свое тело за стенами. “Я быстро ориентируюсь в мире виртуальной реальности”.


Джек покачал головой. “Ты не потерял своего чувства юмора”.


“Я продолжаю это слышать. Скажи мне, почему ты не можешь отдать Карен деньги.”


“Потому что это ушло, большая часть этого. Вот почему. У меня было много долгов, таких, которые не могли ждать ”.


Резиденция и спа-центр для расширенного ухода в Маунт-Олив? Счет за Палаццо? Что еще там было? Эдди недостаточно знал о мире Джека, чтобы даже представить. Роли: сколько он был должен? Он вспомнил, каким Рейли вышел после разговора с Джеком за закрытой дверью спальни, куря сигару.


“То, что осталось, я вложил в действительно горячую вещь в Сингапуре, которая вернет все это к следующему кварталу”, - продолжил Джек. “До тех пор, конечно, все заперто”. Он снова сжал кулак, уставился на него, затем сильно ударил себя по лбу.


“Не надо”, - сказал Эдди.


“Почему бы и нет?” На лбу Джека появился рубец; все его лицо покраснело. “Все кончено”.


“Я этого не вижу”.


“Не так ли? Карен хочет вернуть свои деньги. У меня его нет. Она позвонит своему адвокату. Он пойдет прямо в Комиссию по ценным бумагам, окружному прокурору, ко всем. Тогда это то, что я тебе сказал - штрафы, которые я не могу заплатить, и тюрьма. Я говорю о тюрьме, Эдди.”


Для Эдди это не имело никакого значения для шока. Он почувствовал, как нарушается баланс между ним и его братом. Оно начало двигаться, когда он поймал руку Джека и остановил ее. Теперь то, что всегда было статичным, внезапно пришло в движение.


“Какова была ее причина?” Сказал Эдди.


“Для чего?”


“За то, что хочешь вернуть деньги”.


“Ей не нужно называть причину. Это ее деньги”.


“Но она все равно дала один”.


Джек посмотрел на Эдди, кивнул. “Она сказала, что у нее была чрезвычайная семейная ситуация”.


“Чья семья?”


“Ее, конечно. Ты находишь в этом что-то смешное?”


Эдди почти сделал это, почувствовав, что если бы он мог видеть немного лучше, он бы наверняка это сделал. Или, может быть, если бы он мог посмотреть на это с точки зрения Карен. “Когда ты должен ей заплатить?”


“Вчера, сегодня, завтра. Сейчас. Она хочет этого. Я могу оттянуть день или два, вот и все ”.


“Сколько тебе нужно?”


“Весь комплект. Два тридцать. Я тебе уже говорил. И это только для того, чтобы добраться до следующей недели. Чтобы выбраться из этой дыры, мне нужно вдвое больше. И я мог бы сделать это в Сингапуре. Это было верное решение”. Джек сжал еще один кулак, но на этот раз ничего с ним не сделал.


Зазвонил телефон. Джек поднял трубку. “Алло?” - спросил я.


Человек на другом конце провода заговорил. Джек вздрогнул. Эдди наблюдал, как гибнет много мужчин, не позволяя этому повлиять на него; но ему было трудно наблюдать за этим.


“Есть несколько технических моментов, Карен, вот и все. Оформление документов. Мы едем так быстро, как только можем ”.


Карен сказала что-то, от чего он снова вздрогнул. Она не облегчила бы задачу, Эдди понял это по ее холодным голубым глазам. Он также знал, что Карен солгала о том хоккейном матче, просто чтобы она могла вставить реплику о том, что Джек никогда не упоминал о нем, в надежде, что Эдди расскажет что-нибудь изобличающее.


“Я так и сделаю”, - сказал Джек. “Даю тебе слово”. Он положил трубку.


“Просто девушка с севера штата, которой многому нужно научиться”, - сказал Эдди.


Джек сердито посмотрел на него. “Ты получаешь от этого некоторое удовольствие, не так ли, братан?”


“Нет”, - сказал Эдди. “Но это хуже, чем ты думаешь”.


“Что может быть хуже?” Сказал Джек с презрением в голосе, но со страхом в глазах.


“Она коп”, - сказал Эдди.


“О чем, черт возьми, ты говоришь?”


“Или что-то в этом роде”, - продолжил Эдди. “Ты можешь доверять мне в этом. Мы столкнулись друг с другом в твоем клубе здоровья. На самом деле, это была подстава. Мы поговорили. То-то и то-то. Всплыло твое дело, но, конечно, я ничего об этом не знал. Затем она отвела меня к Эвелин.”


Джек сел на диван. Это было больше похоже на затихание, как будто ноги больше не могли его поддерживать.


“Она не в хорошей форме”, - сказал Эдди. “Моя давно потерянная невестка”. Джек снова вздрогнул. “Когда вы двое начали встречаться?”


Джек глубоко вздохнул. “После фиаско на Галеон Бич. Она ушла от Пэкера, и я не мог оставаться рядом. Брэд обвинил меня в том, что ты- в том, что произошло. Разве она не рассказала тебе все об этом?”


Эдди вспомнил, что Эвелин положила начало своим отношениям с Джеком немного раньше: Какое мерзкое предложение. Я ничего не мог с собой поделать . Но он пропустил это мимо ушей. “В ее словах не было особого смысла”, - сказал он.


“Нет. Она этого не делает. Я сделал для нее все, что мог, Эдди, поверь мне. Лучшие психиатры, новейшие лекарства, вы называете это. Ничего не помогло.”


“Раньше она не была такой”.


“Это было там. Я просто этого не видел.” Джек закрыл глаза. Эдди увидел усталость на его лице, вынимая гравюру, изображающую, как он будет выглядеть в образе старика.


“Что случилось с твоими семью с половиной процентами Галлеон Бич?”


Глаза Джека открылись. Они посмотрели на Эдди взглядом, который ничего не выражал. “Семь с половиной процентов пшика - это пшик”. Джек развязал галстук, расстегнул ремень, расстегнул брюки. “Какое это имеет значение сейчас? Ничто не имеет значения. Они схватили меня за яйца. Это больно, Эдди. Я могу проследить это до истории с Партнерами. Они хотели меня, а не Рейли ”.


“Почему они до тебя не добрались?”


“Я же говорил тебе - это была просто дерьмовая формальность”.


“Но Рейли взял вину на себя”.


“Я бы не стал так говорить”.


“Почему он это сделал?”


Джек не ответил.


“Это тянется вплоть до Американского университета, не так ли?”


Джек покачал головой. “ОСК для тебя как какое-то сказочное место, Эльдорадо. Это просто школа в плохом районе города. Оставим эту тему.”


“Я не могу этого сделать”, - сказал Эдди. Баланс между ними сместился. Это открыло новый способ говорить. “У вас с Рейли там были какие-то неприятности. Они выгнали тебя. Несколько месяцев спустя ты был партнером в Galleon Beach. Заполните пробелы”.


“Ты стреляешь холостыми, братан. Меня не выгоняли из Американского университета. Я ушел, потому что так захотел ”.


Эдди пересек комнату, встал над своим братом, опустил руку, положил ее на щеку Джека, просто касаясь его. “Не называй меня братишкой”, - сказал он.


Джек отдернул голову в сторону. “Ты превратился в гребаного сумасшедшего, ты знаешь это?”


“Сумасшедший человек, которому не нравится, когда ему лгут”, - сказал Эдди. “Я точно знаю, что тебя выгнали. Я знал это с самого начала. Теперь скажи мне, почему.”


Он не хотел бить Джека. Джек не был каким-то дегенератом в соседней камере, каким-то насильником, убийцей, вором. Он был его братом. Но теперь, когда баланс изменился, он мог бы сделать это, если бы пришлось.


Возможно, Джек понял это. Он вздохнул и сказал: “Хорошо. Почему бы и нет? Я все равно в туалете.” Он зажег еще одну сигарету, затянулся. Дым немного взбодрил его, восстановил часть его уверенности. “На самом деле, это была просто детская игра. Мы с Рейли начали небольшой бизнес. Исследование Раджи. Рейли и Джек, поняли это?”


“Какого рода бизнес?”


“Бизнес по написанию эссе. Мы продавали эссе. В серой зоне, я полагаю, но таковы же Cliffs Notes и Monarch , верно?”


“С Монархом все в порядке”.


Джек на мгновение выглядел озадаченным. “Мы закупали продукцию у братств по всей стране”, - продолжил он. “Брэд одолжил нам тысячу, чтобы пополнить нашу библиотеку. Мы вернули ему деньги через месяц. Все шло отлично. У нас была скользящая шкала цен, в зависимости от темы, сложности курса, объема доклада и всего такого. И вот однажды Рейли продал один не тому парню. Они восприняли это так серьезно, угрожали подать на нас в суд, провели расследование. Брэд боялся, что его имя будет втянуто в это дело - они хотели знать, откуда взялись стартовые деньги ”.


“Итак, вы шантажировали его из-за семи с половиной процентов”.


“Это предвзятый способ выразить это, бр-Эдди. К тому времени, это был февраль или март, я решил, что колледж не для меня. Я знал, чего я хотел. Возможность представилась сама собой. Я держал Брэда подальше от их тайного расследования, заставил их думать, что Рейли был просто подчиненным, который не знал, что происходит, и продолжал жить.” Джек сделал паузу; он наблюдал за Эдди. “Вот. Всю правду и ничего, кроме. Это так плохо?”


“Как насчет плавания?”


“Плавание - это не жизнь, Эдди. Я хотел начать”.


“Началось с чего?”


“Зарабатываю деньги. Кроме того, тренировки были бесконечными, и мне не становилось лучше. Вверх и вниз по этим переулкам часами - это довольно глупо, если подумать об этом ”.


“Смысл в том, чтобы не думать об этом”.


“А, ” сказал Джек с легкой улыбкой, “ дзенский подход. Это не я.”


Эдди понравилась эта улыбка. Это почти отвлекло его. “И теперь Рейли влюбился в тебя”.


“Более или менее”.


“Какую сделку он заключил?”


“Сейчас это спорный вопрос. Он не будет счастлив. Это, пожалуй, единственное удовлетворение, которое я смогу извлечь из всего этого ”.


“Сколько ты ему предложил?”


“Сто тысяч”.


“Он действительно отсидел год?”


“Мы не ожидали ничего подобного. Максимум три месяца, может быть, даже условный срок.”


“Я бы разбогател с такой же скоростью”.


“Миллионов пять? Это не богато”.


“Что значит богатый, Джек?”


“Мы это уже проходили”.


“Ты хочешь быть богатым, не так ли?”


“Кто этого не делает?”


Эдди никогда особо не думал о деньгах. Было ли какое-либо упоминание о деньгах в “Моряке”? Нет.


Джек поднялся с дивана. Это потребовало некоторых усилий. Он застегнул брюки, пристегнул ремень, подошел к окну. Эдди вспомнил о том, как Карен собиралась с духом перед посещением резиденции и спа-центра Mount Olive Extended Care Residence. Джек поднял вверх большой и указательный пальцы, расставленные примерно в дюйме друг от друга. “Я подошел так близко. Это то, что убивает. Это не провал, это так близко, что ты можешь почувствовать его запах и вкус. Это то, что убивает”. Дождь простынями стекал по окну. “У вас был сильный дождь ... там, внизу?” - Спросил Джек.


“Погода не имела значения”.


Джек кивнул. Он посмотрел на телефон. “Каков наилучший способ сделать это?”


“Что делаешь?” - спрашиваю я. Сказал Эдди. Это был первый раз, когда Джек попросил у него совета, за исключением игрового разговора в их пиратских играх.


“Покоряюсь неизбежному. Что вы думаете - позвонить моему адвокату, позвонить Карен, позвонить в Комиссию по ценным бумагам и биржам?”


“Находимся ли мы на этой стадии?”


“Спасибо за то, что мы”, - сказал Джек. “Господи, я не могу привыкнуть к тебе без волос”.


“Я отращиваю это до основания”.


Улыбка появилась на лице Джека, слишком быстро, чтобы ее можно было разглядеть. Он с силой затушил сигарету об окно. “Да, мы на этой стадии. Где мы собираемся найти двести тридцать тысяч?”


“Забавная вещь”, - сказал Эдди.


“Забавная вещь?”


Эдди ответил не сразу. Это была справедливость, в каком-то логическом смысле. Он покаялся за преступление, которого не совершал. Наказание без преступления оставило пустоту, ожидающую заполнения. И если это была просто уловка для обсуждения, тогда он всегда мог сказать, что то, что он собирался предложить, вовсе не было преступлением, что деньги никому не принадлежали. И если это тоже было каким-то образом сложно, он мог бы назвать это репарацией, тем способом, которым японцы получили компенсацию за свое интернирование, а евреи - за Холокост. Идея захватила его. Это было правильно.


Джек пристально смотрел на него. “Что за забавная вещь?” - сказал он.


Эдди улыбнулся. “Мы собираемся застрелить альбатроса”, - сказал он.


Снаружи: День 7


26


Я сегодня.


Джек оделся по случаю. Он вышел из спальни, одетый в черную водолазку, черную куртку Patagonia, черные джинсы, черные высокие топы. В руках у него была черная спортивная сумка.


“Что там внутри?” Сказал Эдди.


Джек расстегнул сумку, показал ему содержимое: два пистолета, обоймы с патронами. “Один для тебя, один для меня”, - сказал Джек.


“Вы владелец оружия?”


“На Уолл-стрит много владельцев оружия”, - сказал Джек. “Ты был бы удивлен”.


Эдди покачал головой. “Никакого оружия”.


“Никакого оружия?”


Эдди слышал сотни историй об ограблениях, большинство из которых были неудачными. Оружие не помогло. Они сделали людей самоуверенными и беспечными. Таково было мнение Джонатана К. Макбрайта, бывшего сокамерника и профессионала. “Это не такого рода вещи”, - сказал Эдди. “Никто нас даже не увидит”. Джонатан К. Макбрайт любил говорить, что признаком хорошей работы было то, что никто не знал, что его нанимают.


Джек вернул спортивную сумку в спальню, вышел, потирая руки. “Господи, ” сказал он, “ это захватывающе”.


Эдди это не понравилось. Возбуждение было одним из распространенных элементов неудачных ограблений. “Поехали”, - сказал он.


Машина Джека ждала перед отелем. Все новое оборудование, оплаченное наличными, было на месте. Два горных велосипеда были закреплены на заднем багажнике, вместительные, легкие рюкзаки EMS лежали на заднем сиденье, топор был в багажнике. Джек сел за руль. Они выехали из города. Дождь прекратился, и заходящее солнце пробилось сквозь дыру в облаках, отбрасывая медный отблеск на реку, на мосты, на каждую лужу, ветровое стекло, форточку.


“Наконец-то солнце”, - сказал Джек. “Я уже терял надежду”.


Через несколько минут он погас, погасив медный отблеск и все остальные цвета. Джек включил обогреватель.


“Хорошая машина”, - сказал Эдди.


“Никогда не используй это”, - ответил Джек. “Он просто стоит в гараже”.


“Сколько это стоит?”


“Это арендованное помещение, Эдди. На самом деле это не мое, так что я ничего не смог получить за это, если это то, о чем ты думаешь ”. Он остановился у пункта взимания платы, взял в автомате талон и поехал на юг по магистрали. “В отделении для перчаток есть бутылка чего-то”, - сказал он.


Эдди покачал головой. Алкоголь был еще одним фактором неудачных ограблений.


“Ты никогда не догадаешься, о чем я думаю”, - сказал Джек.


“Грабим испанскую магистраль”, - ответил Эдди.


Джек на мгновение оторвал взгляд от дороги, посмотрел на Эдди. Он протянул руку, сжал колено Эдди. “Ты знаешь меня, братан”, - сказал он. “Не обижайся. Просто выражение. Ты мой брат. Это что-то особенное, верно?”


“Да”, - сказал Эдди. Это означало, что у вас были одни и те же мать и отец. После этого все было таким, каким ты его сделал. Он оставил эту мысль невысказанной; сейчас было не время для осложнений.


“Знаешь что-нибудь?” Сказал Джек. “Ты умный парень. Я постоянно имею дело с умными парнями, и ты умный парень. Может быть, немного по-другому, но ты действительно мог бы быть...” Джек остановил себя. Прошла миля или две. “Тем не менее, теперь все изменится, не так ли?”


“Каким образом?”


“Каким образом. Черт. В материальном плане. Что ты собираешься делать со всеми этими деньгами?”


Эдди не думал об этом, у него не было желания. “Сверни на следующий съезд”, - сказал он.


Джек свернул на следующий съезд, поехал на запад по двухполосной государственной дороге. Какое-то время они были предоставлены сами себе. Затем вдали показались задние фонари. Джек вел машину быстро. Задние фонари стали больше и ярче. Затем Эдди увидел банку из-под пива, которая катилась рядом с дорогой.


“Притормози”, - сказал он.


“Притормозить?”


“Это они”.


Джек убрал ногу с педали газа. Задние фонари потускнели и съежились, наконец, исчезнув. Джек убавил нагрев. Он вспотел; Эдди чувствовал это по запаху.


Наступило долгое молчание. Затем Джек спросил: “На что они похожи?”


“Не имеет значения, на что они похожи”, - сказал Эдди. “Они нас не увидят”.


“Правильно. Это главное, не так ли?”


“Если мы хотим жить”, - сказал Эдди.


Джек рассмеялся, высоким и натянутым смехом.


“Ты уверен, что хочешь пройти через это?” - Спросил Эдди.


Раздался жужжащий звук.


“Что это?” - спросил я. Сказал Эдди.


“К телефону”.


Джек потянулся к консоли между ними. “Алло?” - сказал он. Его голос был тихим, как будто кто-то поблизости мог подслушать.


“Джек?” - спросил я. Это была Карен по громкой связи. “Я едва тебя слышу”.


“Я не могу сейчас говорить”, - сказал Джек. “Я позвоню тебе завтра”.


“Этого недостаточно. Я беспокоюсь о своем аккаунте. Чрезвычайно. Я говорил об этом со своим адвокатом сегодня днем. Она тоже чрезвычайно обеспокоена. Я не хочу, чтобы все запуталось, Джек, но я боюсь...”


Голос Джека повысился. “Завтра. Ты получишь это завтра”.


Наступила пауза. Затем Карен спросила: “Где ты?”


“Я позвоню тебе к полудню”, - сказал Джек и отключился.


Он повернулся к Эдди. “И не смей относиться ко мне снисходительно”, - сказал он. И снова Эдди осознал, что баланс между ними меняется. “Возможно, у меня нет вашего опыта в этих вопросах, но я привык управлять рисками”. Он поехал дальше; в свете приборной панели Эдди мог видеть, как его руки крепче сжимают руль.


“Тогда следующий поворот направо”, - сказал он.


Джек свернул на грунтовую дорогу. “Кроме того”, - сказал он. “А какой у меня есть выбор?”


“Вырубите свет”.


Джек притормозил, выключил их. Половинка луны висела прямо над деревьями, освещая им путь. Большие облака плыли по небу, как континенты. “Мое ночное зрение пошло коту под хвост”, - сказал Джек.


“Мы никуда не спешим”.


Эдди проверил показания одометра. Дорога пролегала прямо через лес. Лунный свет блестел на мокрых ветках, на пруду вдалеке, на глазах маленького животного, которое перебегало дорогу. Хорошие вещи происходили при свете луны, по крайней мере, в “Моряке”.


Движущаяся луна поднялась по небу,


И нигде не пребывал;


Она тихо поднималась,


И одна или две звезды рядом.


Эдди посмотрел через лобовое стекло в поисках пары звезд, но не увидел ни одной.


Пройдено три мили, три с половиной, четыре. Эдди хотел, чтобы они ушли как можно быстрее, но он не хотел рисковать тем, что его услышат у ворот.


“Остановите машину”, - сказал он.


Джек остановил машину.


“Выключи это”.


Джек заглушил двигатель. Эдди вышел, прислушался. Он не слышал ничего, кроме шума ветра в деревьях. Холодный ветер: он посмотрел на небо и увидел, что появилось больше облачных континентов. Те, что ближе к луне, были отделаны белым, как пляжи. Эдди вернулся в машину.


“В следующем месте, где ты сможешь свернуть в сторону, сделай это”.


Джек поехал дальше. В нескольких сотнях футов впереди была небольшая поляна, просвет в тени.


“Возвращайся”, - сказал Эдди.


Джек въехал задним ходом, припарковался за завесой деревьев. Эдди вышел на дорогу. Луч лунного света упал на антенну; в остальном автомобиль был невидим. Достаточно хорошо. Эдди взглянул на собирающиеся облака: лунного света больше не будет.


Они сняли велосипеды со стойки, топор из багажника. Эдди положил его в один из рюкзаков и пристегнул. Джек пристегнул другой, запер машину, положил ключи в карман.


“Есть ли другой набор?”


“Зачем нам еще один набор?”


Эдди не хотел давать волю своему воображению на этот счет. “Один мой знакомый отсидел шесть лет, потому что его ключи провалились сквозь решетку в самый неподходящий момент”.


Джек улыбнулся; той старой улыбкой, сверкнувшей в лунном свете. “Там есть еще один комплект под ковриком на полу сзади”.


Эдди тоже улыбнулся.


Они сели на велосипеды.


“Я чувствую себя немного глупо”, - сказал Джек.


Но велосипеды идеально подходили для того, что задумал Эдди, быстрее, чем мог бы бежать человек, и бесшумны. Они крутили педали по грунтовой дороге, бок о бок.


Ветер свистел в ушах Эдди, холодный, бодрящий. Ветер, как и луна, был хорошим предзнаменованием. Эдди почувствовал, как внутри него поднимается возбуждение, и подавил его. Предзнаменования, возбуждение, азарт: это было материалом для баллад и неудачных ограблений.


“Я не катался на велосипеде с тех пор, как мы были детьми”, - сказал Джек.


“Ш-ш-ш”.


Впереди Эдди увидел металлический блеск. Он затормозил, в то же время преодолевая расстояние между ними и касаясь руки Джека.


“Что?” - спросил Джек.


“Ш-ш-ш”.


Джек остановился в нескольких ярдах впереди, вернулся, ведя свой велосипед. “Что это?” - спросил он низким голосом.


Эдди указал. Вдалеке он мог видеть лунный свет на стальных воротах, а за ними тень, которая могла быть человеком.


“Я ничего не вижу”, - сказал Джек.


Эдди ничего не объяснил. Он повернулся и поехал на велосипеде тем путем, которым они приехали. Джек последовал за ним. Через несколько сотен ярдов Эдди свернул в лес под прямым углом.


Верхушки деревьев пропускали лунный свет. Эдди не мог видеть ветки, которые протянулись, чтобы зацепить рюкзак, или камни, о которые ударились шины. Он сам наткнулся на несколько вещей. Топор в его рюкзаке переместился в неудобное положение. Позади себя он услышал тихий треск.


“Черт”, - сказал Джек.


“Тихо”.


Эдди прислушался, но услышал только ветер.


Они продолжались некоторое время, сделали еще один поворот под прямым углом. Пять или десять минут спустя Эдди уловил еще один проблеск сквозь деревья. Еще несколько шагов, и они оказались у забора: четыре горизонтальные нити колючей проволоки, уходящие в темноту в обоих направлениях. Сельский забор, предназначенный для обозначения границ и содержания домашнего скота, а не для того, чтобы не пускать решительных людей или привлекать любопытство законопослушных соседей. Эдди поднял самую нижнюю прядь. Джек прополз внутрь, волоча за собой свой велосипед. Затем он протянул провод Эдди.


“Это как та старая кульминационная фраза”, - сказал Джек. “Пока все идет хорошо”.


Эдди не знал шутки, которая сопровождала это.


Они въехали в лес по ту сторону забора, повернули направо и выехали на грунтовую дорогу раньше, чем ожидал Эдди. Должно быть, они прошли через забор гораздо ближе к воротам, чем он предполагал. Ему придется вспомнить об этом на обратном пути.


Они снова сели на велосипеды, поехали дальше, преодолели подъем и миновали поворот к ферме. Ветер теперь дул сильнее и холоднее. Облака наверху сгустились, закрывая полумесяц со всех сторон. Эдди крутил педали быстрее; без лунного света было бы трудно разглядеть дорожку, ведущую к взлетно-посадочной полосе. Джек молчал, если не считать его дыхания, которое становилось все тяжелее. Он начал отставать.


Эдди почти миновал дорожку, прежде чем увидел это: узкий проход в темноте. Он остановился, подождал Джека. Он услышал хруст толстой шины по усыпанной галькой земле, дыхание Джека, а затем Джек оказался рядом с ним.


“Сколько еще?” - спросил он.


“Недалеко”, - ответил Эдди. “И говори потише”.


“Когда это закончится, я собираюсь привести себя в форму”, - сказал Джек более спокойно. “Может быть, мы с тобой немного поплаваем”.


“На Галеон Бич”, - сказал Эдди. - На пляже.


Пауза. “Почему там?”


“Это милое местечко”.


“Здесь много хороших мест”.


Они выехали на трассу. Эдди не был уверен в расстоянии. Казалось, прошло много времени, прежде чем он услышал журчание воды, подошел к деревянному мосту.


“Здесь?” - спросил я. Сказал Джек.


Эдди кивнул. Он осмотрел мост. Он был длиной примерно в два вагона, покрытый потертыми досками, которые не были уложены вплотную друг к другу. Нижняя сторона слегка просела. Не очень прочная конструкция: это было хорошо.


Эдди повел свой велосипед вниз по берегу ручья, положил его на сухую землю под опорами моста. Их было четыре, по два с каждой стороны ручья, деревянные столбы, почти вдвое превышающие телефонные столбы в диаметре. Он снял рюкзак, вынул топор, отстегнул кожаный чехол для лезвия.


Джек, ставя свой велосипед рядом с велосипедом Эдди, сказал: “Что насчет шума?”


“Вот почему я не взял с собой цепную пилу”, - сказал Эдди и замахнулся на нижнюю опору. От высокого к низкому при первом разрезе; лезвие вошло в дерево со стуком, который не показался Эдди особенно громким, но заставил Джека затаить дыхание. От низкого до высокого на втором отрезке. Снова лезвие глубоко вошло; древесина была наполовину гнилой. На этот раз Джек не издал ни звука.


Эдди сделал глубокую выемку, затем обошел опору и сделал вторую выемку с другой стороны, оставив деревянную сердцевину диаметром около шести дюймов. Это не заняло много времени; в детстве он нарубил много дров, а иногда и по дереву в лесу, просто для развлечения.


Прекрасная ночь. Лунный свет отражался в его дыхании и дыхании Джека, поднимаясь над ними, на текущей воде, на серебряном лезвии топора. Ручей журчал у их ног. Все должно было быть в порядке.


Эдди заговорил:


Шум, подобный журчанию скрытого ручья


В лиственном месяце июне,


Это для спящего леса на всю ночь


Поет тихую мелодию.


“Что это?” - спросил я. Сказал Джек.


“Древний моряк”, - ответил Эдди. “Когда-нибудь читал это?”


“У меня не было много времени на чтение”, - сказал Джек. “Слышал об этом, естественно”. Он посмотрел на свои часы. “В этом отрывке звучит не так уж много”.


“Нет?”


“Лунно-июньские штучки - без границ”.


Эдди вернул кожаный чехол на лезвие. Он посмотрел на своего брата. Джек изучал его, в его глазах было сложное выражение. Затем облака, наконец, закрыли Луну, и Эдди вообще не мог видеть глаз Джека, не мог видеть ничего, пока его собственные зрачки не расширились в темноте. “Который час?” - спросил я. - сказал он.


“Четыре сорок две, минуту назад”.


Эдди кивнул. “Мне лучше начать”.


“У меня все готово”.


“Есть вопросы?”


“Только один - как получилось, что ты знаешь стихи наизусть?”


“У меня было время”.


Эдди ждал, что Джек что-нибудь скажет. Когда он этого не сделал, Эдди сказал: “Оставайся вне поля зрения”, взобрался на берег и начал возвращаться тем путем, которым они пришли, с топором на плече, оставив своего брата под мостом с велосипедами и рюкзаками. Ему следовало пожелать удачи, или пожать руку, или что-то еще, он не мог придумать, что.


Что-то холодное упало ему на нос и растаяло там.


“Идет снег”, - крикнул Джек ему вслед театральным шепотом. “Это что-нибудь изменит?”


“Они не следуют правилам FAA”, - крикнул Эдди в ответ.


Он сосчитал свои шаги, триста. Достаточно? Он насчитал еще пятьдесят. Он изучал деревья, которые росли рядом с трассой. Теперь снег падал ровно, делая ночь светлее. Эдди срубил толстую ветку с дерева твердой древесины - бука, подумал он, судя по гладкой коре; в лесу за Нью-Тауном было много бука - и втащил ее на дорожку. Он положил ветку под углом, как будто ее повалил ветер, убедившись, что самый большой пучок ответвлений закрывает дорожку, затем отошел на несколько шагов, чтобы проверить свою работу. Он вернулся, бросил мокрые листья на шрам, оставленный топором в лесу, и скрылся из виду.


Эдди защелкнул кожаный чехол на лезвии, засунул топор сзади за пояс, сел на бревно. Сквозь деревья тихо падал снег. Он ждал.


Джонатан К. Макбрайт, профессиональный грабитель, специализирующийся на банках, сказал: “Это как любая сложная работа - детали, детали, подробности. Ты должен представить все, прежде чем это произойдет. Даже тогда всегда есть непредвиденное ”. Эдди попытался представить все: белый самолет с зеленой отделкой, где-то над облаками; сигнал тревоги, раздающийся на ферме, в нескольких милях отсюда; Джек, ожидающий под мостом, в трехстах пятидесяти шагах вверх по дорожке. Он мог вызвать в памяти эти образы, но никакого чувства уверенности не сопровождало их. Он что-то забыл? Он пытался понять , что бы это могло быть, и все еще пытался, когда услышал звук двигателя, далекий и приглушенный падающим снегом, но становящийся все громче. Он присел за бревном.


На трассе появились фары, два желтых конуса, наполненных снежинками, которые чернели в их сиянии. Эдди узнал очертания грузовика для перевозки птицы. Это происходило быстро, возможно, достаточно быстро, чтобы проломить ветку или смести ее в сторону. Детали, детали, детали. Он ничего не мог сделать, кроме как смотреть.


Лучи фар достигли ответвления, теперь покрытого снегом, сливаясь с дорожкой. Это не сработает, подумал Эдди. Но затем раздался гудок, и колеса заблокировались. Грузовик занесло, он заскользил по рельсам, задняя часть его раскачивалась. Он ударился о ветку боком и остановился.


Открылась пассажирская дверь, и вышел Хулио, одетый в лыжную куртку и смокинг с кисточкой, свисающей сверху.


“Что за хуйня?” сказал он, выходя в свет фар. “Это чертово дерево”.


“Шевелись”, - крикнул водитель из кабины.


“Конечно”, - сказал Хулио, переходя на испанский, “убери это”. Он подошел к ветке, схватил небольшой стебель, потянул. Его ноги выскользнули из-под него, и он тяжело упал на спину. Эдди услышал смех водителя.


“Пошел ты”, - сказал Хулио.


“Следи за своими выражениями”, - сказал ему водитель.


Хулио встал, бормоча себе под нос по-испански. Эдди уловил только одно слово: “мануальный терапевт”.


Хулио снова запустил руку в путаницу, потянул. Ветка сдвинулась на несколько дюймов. Водитель вышел из кабины, чтобы помочь ему. Кто-то еще тоже выбрался. Гораздо меньшая фигура, которая спрыгнула вниз, приземлилась легко: гаучо. На нем была ковбойская шляпа, жилет, штаны, пояс с пистолетом.


“Мы собираемся опоздать?” - спросил он.


“Не волнуйтесь”, - ответил водитель.


Гаучо стоял перед грузовиком, наблюдая, как Хулио и водитель оттаскивают ветку в сторону. Отрубленный конец прошел прямо у его ног. Эдди мог видеть следы от лезвия, прямые, блестящие, неестественные. Гаучо уставился на них. Затем он наклонился, набрал пригоршню снега, попытался слепить снежок, потерпел неудачу.


“Почему я не могу слепить снежок?”


“Слишком сухо”, - сказал водитель. “Поехали”.


“Снег”, - сказал Хулио, когда они вернулись в такси. “Эта страна. Жаль, что я не иду с ребенком ”.


“Прекрати ныть", ” сказал водитель. “Ты зарабатываешь за месяц больше денег, чем твой отец за всю свою жизнь”.


“Мой отец был идиотом”.


Двери захлопнулись. Водитель выровнял колеса, медленно двинулся вперед, шины проворачивались в снегу. Удобно взвизгнул, подумал Эдди, когда вышел из леса, ухватился руками за край грузового пола, который выступал за решетчатые борта, и подтянулся. Когда грузовик набрал скорость, он перелез через него и спустился в грузовое отделение.


Он встал на четвереньки, пополз по полу. Клетки с цыплятами исчезли. Груза не было, кроме брезентовых сумок, около дюжины, сложенных в задней части кабины, и небольшого чемодана рядом. В свете, отраженном от падающего снега, Эдди мог видеть наклейку с Микки Маусом, приклеенную к его боку.


Он поднялся, взяв одну из холщовых сумок. Поверх кабины он увидел мост, заснеженный и пустынный. Он бросил холщовую сумку за борт, поднял другую, тоже выбросил ее, а затем и все остальное. Он сосчитал их: одиннадцать.


Грузовик замедлил ход, подъезжая к мосту. Эдди подполз к задней части, перелез через нее, спрыгнул вниз. Он потерял равновесие, упал, откатился в сторону от дорожки, прикрытое лезвие топора вонзилось ему в спину. В остальном все было идеально. Пока все хорошо - кульминационный момент к шутке, которой он не знал. Джек мог бы рассказать ему на обратном пути.


Грузовик продолжал ехать. Он прокатился по мосту, издавая громкий скрипящий звук, затем скрылся за поворотом. На несколько мгновений его задние фары замигали сквозь деревья; затем они исчезли. Эдди поднялся, побежал к ручью, вниз по берегу, под мост.


Он услышал шаги позади себя, почувствовал, как что-то твердое толкнуло его в спину. “Не двигайся”, - сказал Джек.


“Ради всего святого”.


“Извините. Я думал, они тебя достали. Это гудение.”


“Они не собираются сигналить нам до смерти. И я сказал, никакого оружия ”.


“Это казалось неразумным”, - ответил Джек. “Сколько их?”


Не было смысла спорить. “Одиннадцать”, - сказал Эдди. “У нас нет места для них всех”.


“Я хороший упаковщик”, - сказал Джек, пристегивая один из рюкзаков. Взяв другой, он покатил один из велосипедов вверх по берегу.


Эдди отцепил топор от пояса, отстегнул крышку лезвия. Он нащупал выемку в опоре моста ниже по течению, затем отступил и вырезал оставшуюся сердцевину. Через шесть ударов он закончил. Мост издал скрипящий звук.


Эдди покатил второй велосипед вверх по склону, на трассу. Джек стоял там на коленях, перекладывая перевязанные пачки наличных из холщовой сумки в один из рюкзаков.


“Просто брось туда всю сумку”, - сказал Эдди, беря другой рюкзак и засовывая топор внутрь.


“Столько не влезет таким образом, братан”, - сказал Джек. “Надо было взять пачки побольше”.


“Сколько ты уже сделал?”


“Это первый”.


Эдди посмотрел вдоль дорожки, увидел темные очертания сумок, лежащих тут и там, как валуны. “Поторопись”, - сказал он.


“Сколько у нас есть времени?”


Эдди взглянул вверх, не увидел просветления в небе, не услышал мотора сверху. На взлетно-посадочной полосе они сидели в укрытии кабины, пока не услышали шум самолета. Это было, когда Хулио забирался на заднее сиденье и видел, что чемодан с Микки Маусом лежит там сам по себе. “Просто поторопись”, - сказал Эдди.


Он повел мотоцикл по дорожке, пересчитывая сумки и останавливаясь у последней, планируя проложить обратный путь. Он снял рюкзак, положил внутрь холщовую сумку и перешел к следующему. Вторая сумка поместилась удобно, но ему пришлось вытащить топор, чтобы застрять в третьей. Хватит.


Он посмотрел в сторону моста. Джек стоял на коленях в снегу, запихивая деньги в свой рюкзак, по горсти за раз.


“Джек. Пошли”.


“Почти закончили”, - крикнул Джек. Он встал, застегнул клапан рюкзака, надел его. Он направился к своему велосипеду, заметил еще одну холщовую сумку, остановился над ней.


“Джек”.


Джек наклонился, открыл сумку, схватил пригоршню наличных и засунул их в карман своей куртки. Затем он наполнил другой карман и засовывал еще деньги за пазуху рубашки, когда на него упал свет. Он застыл на этом.


“Джек! Двигайтесь!”


Грузовик выехал из-за поворота трассы, прямо на мост.


Эдди перекинул ногу через свой велосипед. “Мотоцикл, Джек”.


Джек сделал шаг к своему байку, затем еще один. Он наклонился, поправил это одной рукой. Другой все еще сжимал пачку банкнот. Эдди направился к нему.


Грузовик врезался в мост, двигаясь быстро. Он был на полпути, когда Эдди услышал треск, громкий треск, похожий на звук перед раскатом грома, и мост рухнул, доски разлетелись по воздуху, как незакрепленные клавиши пианино. Грузовик тоже взлетел, но недостаточно высоко. Правая сторона его переднего бампера зацепилась за край откоса. Грузовик перевернулся, его занесло на бок, он сбил небольшую сосну и остановился на опушке леса, одна фара погасла, другая светила под низким углом на Джека и мост.


Джек уставился на это, поднимая пригоршню денег, чтобы прикрыть глаза от яркого света. За исключением звуков хлопающего металла, в лесу было тихо, как будто ничего не произошло. Все начиналось медленно, достаточно медленно, чтобы Эдди, стоя за пределами круга света, мог записать все детали, ни одна из которых не была предусмотрена.


Первый гаучо вышел из леса, уже без своей ковбойской шляпы, но в остальном невредимый. Он взглянул на остатки моста, на пустые мешки с деньгами на дороге, на Джека. Его рука опустилась к кобуре.


Эдди крикнул: “Пристрели его, Джек”.


“Что?” - спросил я.


“Твой пистолет”.


“Он всего лишь ребенок, ” сказал Джек, “ играющий в ковбоя”.


Затем Гаучо выхватил пистолет, целясь в Джека. “Бах-бах”, - сказал он.


Джек начал улыбаться своей обычной улыбкой. Гаучо нажал на курок. Джек развернулся, закашлялся, снова закашлялся, на этот раз кровавый, упал и лежал неподвижно.


События ускорились. Гаучо повернулся в сторону Эдди и выстрелил в темноту. Что-то взревело с другой стороны, и в поле зрения появилась единственная фара. Привратник: он слышал, как рухнул мост, слышал грохот, что-то слышал. Эдди скользнул обратно на опушку леса. Гаучо выстрелил еще раз. Пуля попала в багажник неподалеку. Гаучо с одной стороны, привратник с другой. Затем Хулио, прихрамывая, вышел из тени, неся дробовик и меняя геометрию.


“Он мертв”, - сказал он по-испански, указывая большим пальцем на такси.


“Как и этот парень”, - сказал Гаучо. “И есть еще один...”


Остальное заглушил мотоцикл, летящий к ним. В последний момент Эдди вышел из леса и ударил топором рукоятью вперед по козырьку шлема водителя. Удар вырвал топор из его руки и сбил его с ног. Он мельком увидел, как привратник крутанулся в воздухе, его пулемет был прикреплен к спине, а мотоцикл, кувыркаясь, полетел вниз по течению.


Гаучо сделал еще один выстрел в темноту.


Затем раздался выстрел из дробовика.


Эдди, почти забыв о рюкзаке за спиной, вскочил на велосипед и помчался прочь так быстро, как только мог.


Шины скрипели по снегу. Это был единственный звук, который услышал Эдди. Он сосредоточился на этом всю дорогу до конца трассы и на грунтовой дороге, которая вела к стальным воротам, слушая этот скрип снега, отгораживаясь от всего остального, от каждого отвратительного образа и второй мысли, которые пытались пробиться в его разум. Он почти не заметил фары, выезжающие из-за поворота, который вел к ферме, почти не съехал с дороги и не скрылся за деревьями, прежде чем мимо промчалась машина с сеньором Пасом за рулем, его круглое лицо почти касалось стекла. И затем, продолжая крутить педали, он не сразу заметил молочные тона в небе или услышал самолет, прилетающий с юга.


Он добрался до стальных ворот, перекинул через них велосипед, рюкзак, затем перелез через себя, пристегнул рюкзак и поехал дальше. Звук самолета становился громче.


Несколько минут спустя, как только звук самолета резко прекратился, Эдди подошел к машине Джека. Теперь, в сгущающихся сумерках, его было легко разглядеть, спрятанного между несколькими тощими соснами. Он слез с велосипеда, бросил его в лесу.


Есть ли другой набор?


Зачем нам еще один набор?


Эдди выбил одно из задних боковых стекол, открыл дверь, поднял коврик на полу, нашел ключи. Он открыл багажник, бросил рюкзак внутрь, закрыл его. Затем он сел за руль, завел машину, выехал на грунтовую дорогу.


Он вел машину. Это было все, что он сделал. Грунтовая дорога к двухполосной с твердым покрытием, двухполосная с твердым покрытием к магистрали; где он затерялся в потоке машин, медленно двигаясь в падающем снегу. Раз или два он взглянул в зеркало заднего вида, но увидел только достопримечательности обычной жизни, связанной с поездками на работу.


Холодный воздух ворвался через разбитое окно. В машине Джека был хороший обогреватель, и Эдди включил его на максимум, но он ничего не мог поделать с этим ледяным ощущением на затылке.


Снаружи: День 8


27


Облака исчезли, просто так. Выглянуло солнце. Небо было голубым. Снег растаял. Это была весна.


Эдди был слишком занят, чтобы заметить. Он разжег огонь в камине Джека и сжег все клочки бумаги в номере. Когда огонь разгорелся сильнее всего, он добавил все компьютерные диски. Не зная, как стереть внутреннюю память компьютера, он отключил его от сети, отвинтил заднюю панель, вырвал все, что могло вырваться, и тоже бросил это в огонь.


Остальное - одежду, книги, картины, офисное оборудование - он упаковал в коробки, адресованные дяде Вику. Затем он позвонил дежурному.


“Мистер Най выписывается ”, - сказал он. “Какой счет?” - спрашиваю.


“Выписываешься? Но он только что оплатил свой счет до конца месяца ”.


“План меняется”.


“Боюсь, у нас нет механизма пропорционального распределения для подобных ситуаций”.


“Это значит, что выписываться нельзя?”


Неуверенный смех. “Это означает, что возврата не будет. К сожалению.”


Эдди позвонил в Mount Olive Extended Care Residence и СПА-центр.


“Счет, - сказали ему, - оплачен до тридцатого”.


“Какова ежемесячная ставка?”


“Три тысячи долларов”.


“Мистер Най хотел бы заплатить за год вперед ”.


“Боюсь, у нас нет механизма скидок в подобных ситуациях”.


Эдди ждал, что она добавит “к сожалению”. Когда она этого не сделала, он спросил: “Обналичить проблему?”


“Наличные никогда не были проблемой, сэр. Проблема в чеках”.


Тогда не было ничего несгоревшего или распакованного, кроме телефона и бутылки арманьяка. Как коньяк, сказал Джек, но более высокомерно. Эдди сидел у камина с бутылкой на коленях, отвернувшись от окна. Он заметил эти голубые небеса. Он не пил, просто сидел с бутылкой на коленях.


Зазвонил телефон.


“Алло?” - сказал он.


“Джек?” - спросил я. Это была Карен.


“Нет”.


“Эдди. Вы говорите так похоже ”. Наступила пауза. Он мог чувствовать, как она думает, как будто электрические импульсы в ее мозгу каким-то образом подавались на провод. “Джек там?” - спросил я.


“Нет”.


“Когда он вернется?”


Эдди поискал подходящую ложь, остановился на одной, открыл рот, чтобы произнести ее, но обнаружил, что физически не может. Что-то душило его. С ним было все в порядке, пока он не говорил о Джеке. Он увидел себя в зеркале, полностью искаженным.


“Эдди?” - спросил я.


“Да”.


“Я думаю, у нас с тобой произошло небольшое недопонимание”.


“А у нас есть?”


“Я бы хотела прояснить это”, - сказала Карен. “Может быть, я мог бы увидеться с тобой”.


Эдди ничего не сказал.


Карен сказала: “Могу я подойти?”


И тут его осенило: портье позвонил ей, сказал, что Джек выписывается. Почему бы и нет? Она была кем-то вроде полицейского, и это был очевидный полицейский ход.


“Почему бы мне не подойти туда?” Сказал Эдди.


“Сюда, сюда?” - спросил я.


“Какой у тебя адрес?”


Она отдала это ему.


“Увидимся через час”, - сказал Эдди.


Эдди позвонил вниз за картонной коробкой, оберточной бумагой. Он открыл один из холщовых пакетов и отсчитал 230 000 долларов. Раздался стук в дверь.


Он открыл его. Коридорный. “Ты можешь подождать минутку?” - Спросил его Эдди, забирая коробку и оберточную бумагу.


“Конечно, сэр”.


Внезапно все стали называть его "сэр", как будто у денег был запах. Эдди закрыл дверь, оставив коридорного в холле. Он положил 230 000 долларов в коробку, завернул ее, написал на лицевой стороне адрес Карен, добавив: “От Windward Financial Services”, отдал ее посыльному.


“Я бы хотел, чтобы это доставили прямо сейчас”, - сказал Эдди. “Вами”. Он дал коридорному пятьдесят долларов.


“Сию минуту”, - сказал коридорный, но “сэр” не прозвучало. Может быть, пятидесяти было недостаточно.


Коридорный ушел. Эдди отсчитал еще 36 000 долларов для расширенной резиденции и спа-центра Mount Olive и бросил их в сумку для покупок. Что еще? Он вспомнил Рейли, а потом забыл его.


Он пересчитал остаток: 488 220 долларов.


Эдди засунул это в рюкзак, бросил холщовые пакеты в огонь, повесил на рюкзак. Он оглядел комнату. Он позаботился об обязательствах Джека и уничтожил записи о любых возможных финансовых нарушениях. Это не заставило его чувствовать себя лучше. Он не принадлежал миру Джека, а Джек не принадлежал своему. Свести их вместе было ошибкой. Он поиграл с идеей, что два мира сошлись в нем в силу обстоятельств, и поэтому в этом не было ничьей вины. Плохая идея. Джек был мертв, и это была его вина.


Эдди взял бутылку арманьяка и уже собирался уходить, когда заметил Монарха, лежащего у дивана. Он бросил это в огонь. Затем он спустился на улицу, где ждала машина Джека. Человек в форме придержал для него дверь. Эдди дал ему денег.


“Хороший денек, не правда ли, сэр?”


Эдди взглянул на голубое небо. У него болели глаза. Он отъехал от Палаццо с включенным на полную мощность обогревателем Джека и ледяным ощущением на затылке.


Он был за пределами северо-востока и за пределами Арманьяка, прежде чем в его мозгу вспыхнули очевидные строки.


Человек совершил покаяние,


И покаяния будет больше.


Тогда он не мог от них избавиться.


28


К арен де Вер опустился на колени перед камином. Она увидела наполовину сгоревший холщовый пакет, искореженные компьютерные диски, пепел. В основном пепел. Она зажала немного в пальцах и понюхала их.


“Чувствуешь что-нибудь?” - спросил Рейли Пакер.


“Конец твоего условно-досрочного освобождения”.


“Что это значит?”


“Ты возвращаешься, чтобы закончить свое предложение. Что еще?”


Он покраснел. “Почему? Я сотрудничал, не так ли?”


Рейли скулил. Карен не любила нытиков. “Безрезультатно”.


“Я сделал все, о чем ты просил. Я пытался.”


“Старайся усерднее”.


“Каким образом”.


“Подумай о том, куда он мог пойти. Ты его знаешь”.


“Да, я знаю его. Он где-то крутит роман с потенциальным клиентом, или выпрашивает чаевые, или выпивает несколько штук в Морском порту или в каком-то подобном месте. Он скоро вернется ”.


Карен сдула пепел с рук. Рейли был неправ. Джек Най исчез, и точка. У нее остался камин, полный пепла, 230 000 долларов в подержанной валюте и ни одного дела против него. И еще вопрос: почему он сбежал? Она могла понять, как убежать и не заплатить, или заплатить и не убежать; она не могла понять, как убежать и заплатить.


Никаких объяснений. Никакой записки с деньгами, даже его визитной карточки. Просто каракули на обертке: “От Windward Financial Services”. Карен сравнила это с образцами почерка Джека и обнаружила, что они не совпадают. Она хотела бы, чтобы у нее тоже был образец почерка Эдди Ная.


“Ты пытаешься сказать мне, что он сбежал?” - спросил Рейли.


“Перевод не требуется”, - сказала Карен. Она поковыряла пепел носком туфли и увидела что-то красное и обугленное. Она взяла это в руки: фрагмент обложки путеводителя “Заметки монарха" к книге "Иней древнего моряка”.


“Сняли?” - переспросил Рейли. “И не возвращаться, ты имеешь в виду? Гребаный ублюдок”. Он ударил кулаком по стене, хотя и недостаточно сильно, чтобы пораниться.


“Я уверена, что в этом нет ничего личного”, - сказала Карен, опуская фрагмент в свою сумку.


“Гребаный ублюдок”, - был единственный ответ Рейли.


Карен ждала на скамейке. Охранник в серой униформе сидел на другом конце, поглядывая на нее краем глаза. Из-за закрытой двери кабинета в другом конце комнаты донесся смех, который заставил ее подумать о воронах. Затем дверь открылась, и вышел рыжеволосый мужчина в джинсовой одежде. Он сразу напомнил ей портрет испанского короля Карла IV работы Гойи. Охранник поднялся. Рыжеволосый мужчина кивнул ей - это был почти поклон - и улыбнулся. У него были красивые зубы, но не хватало клыка. Он покинул комнату ожидания в сопровождении охранника, следовавшего по пятам.


Администратор сказала: “Теперь вы можете войти”.


Карен вошла в офис, почувствовала сосновый запах, который ей не понравился. Она протянула свою визитку мужчине за стойкой. Он изучал это. Она изучала его. Он был похож на Санта-Клауса, который скис.


“Присаживайтесь, э-э, мисс де Вир”, - сказал Флойд К. Мессер, доктор медицины, Ph.D., протягивая ее карточку через стол. “Я не слышал об этом вашем агентстве, но я сделал несколько звонков, и, по-видимому, это законно”.


“Рад это слышать”.


Мессер моргнул, откинулся на спинку стула. “У меня немного не хватает времени”, - сказал он, “из-за этого небольшого дела, которое у нас намечено на вечер. Так что, если бы ты сказал мне, как я могу тебе помочь.”


“Что за небольшое дельце?”


Мессер выглядел удивленным. “Разве снаружи не было много ЖУРНАЛИСТОВ, когда ты вошел?”


“Я ничего не видел”.


Мессер посмотрел на свои часы. “Они скоро придут. Прямо как стервятники. Казнь сегодня вечером, мисс де Вер. Через сорок пять минут мы переходим на карантин в целях предосторожности.”


“Кого казнят?” - спросил я.


Она снова удивила его. “Вы не слышали о мистере Вилли Боггсе? Я думал, он уже национальная фигура ”.


“Что он сделал?”


“Нашел способ обвести вокруг своего маленького черного пальчика кучу кровожадных адвокатов”.


“Я имела в виду его преступление”, - сказала Карен, заметив фотографии Мессера, на которых он позировал с дохлой рыбой на стенах.


“Убил продавца винного магазина во время ограбления”, - сказал Мессер. “Или был с парнем, который его убил. Или водил машину для побега. Не могу вспомнить. Это было давно, мисс де Вер. Теперь, чем я могу вам помочь?”


“Я ищу вашего бывшего заключенного”.


“Имя?”


“Эдди Най”.


"Мессер" замер.


“Что это?” - спросил я. Сказала Карен.


“Ничего”.


“Тебе знакомо это имя”.


“О, конечно”, - сказал Мессер. “Я тут подумал, вот и все”.


“О чем думаешь?”


“Мысль-это было быстро”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Старины Наилса нет чуть больше недели, а он уже облажался, иначе тебя бы здесь не было. Не рекорд, пятнадцать минут - это рекорд, но все равно быстро. Мессер взглянул на закрытую дверь кабинета. “Я так понимаю, ты не знаешь, где он”.


“Вот почему я здесь”.


“Ты думаешь, мы знаем, где он?”


“Любая информация может помочь”.


Мессер кивнул. “Что он натворил?”


“Ничего, о чем я знаю. Почему ты называешь его Гвоздями?”


Мессер улыбнулся какому-то воспоминанию. “Это долгая история”, - сказал он. “Если он ничего не сделал, зачем ты его ищешь?”


“Расследование касается его брата”.


“Не знал, что он у него есть”. Мессер повернулся к компьютеру, постучал по клавиатуре. “Он тоже заключенный?” На экране высветились слова. Мессер просмотрел их. “Ну вот, мы начинаем. Най, Дж.М. Резиденция: пляжный клуб "Галеон", Сент-Амур, Багамские Острова. Танцуй причудливые танцы. Один визит, и только один визит, и это было пятнадцать лет назад. Мессер поднял глаза. “Что он натворил?”


“Он подозревается в различных нарушениях, связанных с ценными бумагами”.


“Не могу представить Ногти вовлеченными во что-то подобное”.


“Почему бы и нет, мистер Мессер?” Сказала Карен, понимая, что, говоря это, она в некотором роде встает на защиту Эдди, и не останавливает себя.


“Доктор, если вам все равно”, - сказал Мессер. “У меня докторская степень по психологии”.


“Доктор”, - очень отчетливо произнесла Карен, не упомянув о своей юридической степени в Гарварде или докторской степени по экономике в Пенсильванском университете.


“Спасибо”, - сказал Мессер. “Видишь ли, Нейлс - преступник, все верно, но не из ”белых воротничков". Он взглянул на экран компьютера. “Он попал сюда по обвинению в контрабанде наркотиков с пяти до пятнадцати, должен был выйти через три с половиной-четыре, но затем убил трех заключенных и в итоге взвалил на себя всю тяжесть. Не тип белых воротничков, если вы понимаете, что я имею в виду ”.


“Он убил трех заключенных?” Она узнала об осуждении за наркотики через девяносто минут после того, как Эдди впервые постучал в дверь Джека.


“Это мы никогда не смогли бы доказать в суде. Никто не собирается говорить для протокола, верно? Иначе он был бы здесь вечно. Но нам не нужно было этого дерьма, чтобы отказать в условно-досрочном освобождении. Извините за мой язык.”


“Конечно, доктор. Не могли бы вы рассказать мне больше об этих убийствах?”


“Например, что?”


“Мотивы, например”.


Мессер повернулся к экрану, пролистал. “Обычная процедура посвящения, я думаю, можно сказать. Только он отомстил. Можно сказать, успешно. Такое редко когда случается”.


“Это посвящение”.


“Это не летний лагерь, мисс де Вер. Насколько конкретно ты хочешь, чтобы я был?”


“Они изнасиловали его, ты из-за этого крутишься вокруг да около?”


“Можно выразить это одним способом”, - сказал Мессер. “Ты должен смотреть на это в контексте”.


“Контекст?”


“Это не было нападением на Джо или Джоан Нормал. Старина Нейлс - жестокий парень ”.


“Я не видел никаких признаков этого”.


Мессер наклонился вперед. “Ты встречался с ним?”


“И не один раз”.


“В Нью-Йорке?” - спросил я.


“Это верно”.


Наступила тишина. “Но ты понятия не имеешь, где он”.


“Вот почему я здесь”, - сказала Карен. “Как я уже упоминал”.


“Вообще без понятия”.


“Это то, что я сказал”. Карен пришла в голову странная мысль, что Мессер разделяет ее интерес к местонахождению Эдди.


Мессер бросил на нее быстрый сердитый взгляд из-под бровей Санта-Клауса. Затем он глубоко вздохнул. “Прости, если я сегодня немного рассеян. Эти казни - досадная помеха, если хотите знать мое откровенное мнение ”.


“Ты против них?”


“Против смертной казни? Только наоборот. По всем обычным причинам. Плюс, это просто кажется правильным, с моральной точки зрения ”.


“Кому?” - спросил я.


Он зевнул, потянулся. Под обеими мышками его белой рубашки с короткими рукавами были пятна пота. “Я уверен, что вы проделали весь этот путь не для философской дискуссии, мисс де Вир. У вас есть еще какие-нибудь вопросы, касающиеся мистера Ная?”


“Мне бы не помешал список всех его посетителей за пятнадцатилетний период, но если это слишком сложно, хватит последних двух или трех”.


Мессер повернулся к компьютеру. Через минуту или две он сказал: “У тебя это уже есть”.


“Я не понимаю”.


“Был только один визит. Его брат, через два месяца после дня обработки.”


“Это не может быть правдой”.


“Все это в компьютере”, - сказал Мессер. Он посмотрел на свои часы. “Теперь, если больше ничего нет...”


Карен встала, протянула руку. Это потребовало некоторых усилий. Он пожал ее. “Удачи”, - сказал он.


Она была почти у двери, когда ей в голову пришла последняя мысль. Она остановилась, повернулась.


“Эдди знал Вилли Боггса?”


“Все эти старожилы более или менее знают друг друга”.


“Они проводили время вместе?”


“Парни из камеры смертников не слишком распространяют информацию. Пожалуй, единственным местом, где они могли столкнуться друг с другом, была библиотека. Именно туда отправился мистер Вилли Боггс, когда захотел поиграть в адвоката ”.


“А Эдди Най проводил время в библиотеке”.


“О, да, он был отличным чтецом”.


Карен уехала из тюрьмы на своей арендованной машине. Толпа людей стояла на пыльном поле у обочины дороги; женщина в черном держала плакат: “Остановите убийство Вилли Боггса”. Карен остановилась и вышла.


Она прошла сквозь толпу. Она увидела священника, монахиню, буддийского монаха; женщину в деловом костюме, худощавого мужчину, на котором не было ничего, кроме обрезанных брюк, ребенка в коляске; оператора, звукооператора, репортера, поправляющего помаду. Она не видела Эдди Ная.


Это не означало, что он не придет. Она заглянула в свою сумку и увидела красный фрагмент Монарха . Может быть, у Эдди и Вилли Боггса были долгие дискуссии в библиотеке. Может быть, он хотел бы быть здесь.


Солнце садилось, но воздух все еще был теплым. На среднем расстоянии тюрьма возвышалась, как замок из кровавых сказок, которые были исключены из антологий, ее каменные стены покраснели в последних лучах солнца. Подул ветерок, поднимая пыль с поля. Когда мимо проходил продавец с тележкой, Карен заказала диетическую содовую, просто чтобы промочить горло.


“У меня тоже есть пиво”, - сказал продавец. “И охладители для вина”.


“Нет, спасибо”.


Худощавый мужчина купил банку пива на мелочь, порылся в карманах своих обрезанных штанов и сел, скрестив ноги, чтобы выпить. Наступила ночь. На стенах тюрьмы засияли огни, как будто в скором времени должно было состояться шоу сына и люмьера. Прибыло еще несколько человек, среди них не было Эдди. Репортер взяла интервью у монахини и мужчины с бутылкой, торчащей у него из штанов, затем вошла в телевизионный грузовик со своей командой. Карен могла видеть, как они передавали друг другу коробки с едой.


Она обнаружила, что стоит рядом с женщиной с табличкой. У женщины было молочно-белое лицо, костлявые руки, волосы такие же черные, как ее платье.


“Они больше не берут у меня интервью”, - сказала она.


“А раньше они так делали?”


“Каждый раз. Теперь они говорят, что хотят новую точку зрения. Как раз тогда, когда мне жизненно необходимо свидетельствовать ”.


“Разве ты в любом случае не свидетельствуешь?”


“Это вряд ли то же самое, если камера не работает”. Женщина, которая смотрела на тюрьму, взглянула на Карен. “Все это знают”.


“Что особенного в этот раз?”


“Вилли Боггс”.


“Я мало что о нем знаю”.


“Вилли Боггс - великий человек”, - сказала женщина. “Я написала ему сотни писем. Я имею в виду это буквально. Сотни. Он замечательный человек, и теперь они собираются убить его, когда они должны были наконец освободить его. Он мог бы сделать так много хорошего здесь, в этом мире ”.


“Он когда-нибудь писал в ответ?” Спросила Карен.


Женщина закрыла глаза. “Один раз”, - сказала она. “Он написал мне прекрасное письмо”. Ее глаза открылись. “Знаешь, он пишет как ангел. Если бы он написал книгу, она была бы опубликована. Я гарантирую”.


“Что он сказал?”


“Что сказать?”


“В его письме”.


Женщина полезла в карман своего платья, вытащила конверт. “Я дам тебе прочитать это, если хочешь”.


“Недостаточно света”, - сказала Карен.


У женщины был фонарик-карандаш. Она стояла рядом с Карен, направляя его луч. Карен чувствовала запах ее дыхания. Она прочитала:


Дорогая Луэнн:


Спасибо за ваши письма. Приятно получать здесь письма, как вы можете себе представить - или, может быть, вы не можете. Конечно, не всегда легко ответить на каждый. Мое время для подобных занятий ограничено, и большую его часть я трачу на свое дело, как, я уверен, вы понимаете.


Искренне,


У. Боггс


“Очень разумно”, - сказала Карен, возвращая письмо.


Луэнн посветила карандашом ей в глаза. “Но разве он не прекрасно пишет?” сказала она.


Карен прикрыла глаза рукой. “Он хорошо пишет, ” сказала она, “ основываясь на этом образце”. Но она заметила единственную орфографическую ошибку в письме, похожую на ошибку, которая заставила его убить продавца винного магазина, или присутствовать при убийстве, или вести машину для побега убийцы.


Луэнн выключила свет, сказала: “Он великий человек”, - и отошла, держа свою табличку.


Появились еще три или четыре человека, но не Эдди. Продавец вернулся, продал еще пива мужчине в обрезах, хот-дог монахине, кофе телевизионщикам, еще одну диетическую содовую Карен. Воздух был пыльным, а в горле пересохло.


Репортер подошел к ней.


“Ты собираешься быть здесь до конца?”


“Когда это будет?”


“Полночь”, - сказал репортер. “По какой-то причине они всегда делают это в полночь”.


“Как у Золушки”.


“Это хорошо”, - сказал репортер. “Ты красноречив. Нам нужен кто-нибудь для короткого интервью после того, как все закончится ”.


“Попробуй Луэнн”, - сказала Карен.


С приближением полуночи священник повел большую часть бдительных на молитву, в то время как буддийский монах и еще несколько человек ушли одни, чтобы произнести молитву. Карен не участвовала ни в одной церемонии.


Расстояние до тюрьмы, так ярко освещенной ночью, казалось, сократилось, и оно продолжало сокращаться вплоть до полуночи, тюрьма, казалось, становилась все ближе и ближе. “Подарите нам чудо”, - сказал мужчина, воздевая руки к небу, как Моисей на картине.


После этого наступила тишина. Много люмьеров, подумала Карен, но нет сына .


В полночь привели сына . “Нет, нет”, - кричал кто-то тюремным стенам. Ребенок в коляске проснулся и начал причитать. Мужчина в обрезах швырнул банку пива в сторону каменных стен и заорал: “Вы, блядь, никчемные мясники-педики”.


“Я прошу тебя”, - сказал ему священник.


Репортер сказал: “Не забудьте отредактировать это”.


Женщина в деловом платье начала плакать.


Кто-то включил портативное радио. В двенадцать пятнадцать прозвучало официальное произношение слова "смерть". Затем было больше плача, больше молитв, больше пения.


Десять минут спустя телевизионный грузовик уехал. Буддийский монах вскоре последовал за ним, а за ним священник, монахиня, остальные. Продавец продал еще одно пиво худощавому мужчине в обрезанных брюках, затем запер свою тележку и отодвинул ее. Обтянутый кожей человек побрел в ночь.


Остались Карен и Луэнн. “Теперь он мученик”, - сказала Луэнн, все еще держа свою табличку.


“По какой причине?”


“Ты довольно циничен, ты знаешь это? Зачем ты вообще потрудился прийти, если тебе все равно?”


Карен огляделась и увидела, что единственная машина, которая все еще была там, принадлежала ей. “Могу я тебя куда-нибудь подбросить?” - спросила она.


Луэнн покачала головой. “Я никуда не уйду, пока он не выйдет. Я всегда остаюсь, пока не увижу, что они свободны ”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Они заберут его в округ после того, как все шоу закончится. Ты увидишь, если останешься здесь ”.


Карен задержалась поблизости. Ночь была приятной, взошла луна, тюрьма светилась, как анти-Занаду. Карен поймала себя на том, что думает о Кольридже, "Изморози древнего моряка” Эдди Ная. Джек заполучил в свои руки связку; ей, вероятно, понадобятся месяцы, чтобы понять, как. Затем они с Эдди ушли; она, возможно, никогда не узнает куда. Приехать сюда было рискованно. Что дальше? Она понятия не имела. Она поискала в уме хоть один; Луэнн молча стояла рядом с ней, держа в руках свой плакат.


Карен действительно пришла в голову идея, но она была нечеткой. Что-то связанное с бананами. Прежде чем она смогла сфокусировать изображение, появились фары, и Луэнн сказала: “Вот он идет”. Она поспешила к обочине дороги. Карен последовала за ним.


Свет фар приблизился. Скорую помощь. Это не звучала сирена и не мигал световой дисплей. Это даже не было быстрым. Впереди было двое мужчин; Карен показалось, что она узнала того, кто сидел на пассажирском сиденье. Когда машина скорой помощи проезжала мимо, Луэнн вышла на дорогу и закричала: “Вилли Боггс. Вилли Боггс.” Это почти поразило ее.


Машина скорой помощи проехала дальше, завернула за поворот и исчезла. Луэнн бросила табличку там, где стояла, и повернулась к Карен. “Вот и все”, - сказала она. “Я больше ничего не могу сделать”.


Они сели в арендованную Карен машину и уехали. Ночью они проезжали мимо указателей: Мотель 6, Глушители 4U, Использованные шины Lanny's, Bud Lite, Pink Lady Lounge, Все креветки, которые можно съесть за 6,95 долларов, ХХХ видео, Счастливый час.


“Где я могу тебя высадить?” Сказала Карен.


“Впереди есть ”Данкин Донатс"".


Задние фонари засияли вдалеке, быстро уменьшились и исчезли; кто-то ехал очень быстро. Затем Карен заметила второй комплект задних фонарей, которые, казалось, вообще не двигались. Они становились больше, четче. Карен немного ускорила шаг. Она увидела машину, припаркованную на обочине дороги под странным углом. На самом деле не на обочине, а на соседнем поле; и не машина, а скорая помощь.


Карен съехала с дороги, вышла из машины, направилась к машине скорой помощи. Фары включены, двигатель выключен, никаких признаков аварии. Она посмотрела вперед. Водитель был один, навалившись вперед на руль, как будто он слишком устал, чтобы ехать дальше. Карен открыла дверь. Включился внутренний свет, осветив пулевое отверстие в левой части его головы.


Карен обошла дом сзади, попробовала ручку на большой двери. Он повернулся. Дверь распахнулась. Внутреннее освещение не включалось; она видела неясные очертания.


“Луэнн”, - позвала она.


Но Луэнн была прямо рядом с ней. “Я здесь. Что случилось?”


“Дай мне свою вспышку”.


Лонне передал ей вспышку. Карен включила его, посветила в заднюю часть машины скорой помощи. На полу лежал мешок размером с человека, из тех, в которых тела возвращали домой из Вьетнама. Мужчина прислонился к стене рядом с ним, пахнущий сосной мужчина, который смотрел в никуда.


“Мистер Мессер?” Сказала Карен. Ответа нет. “Доктор?”


Она поднялась, склонилась над ним. У Мессера тоже была дырка в голове, но сзади. Она пощупала пульс на его шее. Его не было.


Карен опустилась на колени возле мешка для трупов, нащупала молнию, потянула ее вниз, посветила фонариком-карандашом внутрь. Мешок для трупов был пуст.


“О, Боже”, - сказала Луэнн. “Он сбежал. Он свободен, свободен, свободен”. Она потянулась за пакетом, поднесла его к лицу.


“Не глупи”, - сказала Карен, проходя в переднюю часть машины скорой помощи, чтобы вызвать полицию.


Луэнн не слушала. Она стояла у дороги, вглядываясь в ночь в поисках каких-нибудь признаков Вилли Боггса, мешок для трупа волочился за ней.


Несколько часов спустя они нашли тело Вилли с опаленными электродами висками, запястьями и лодыжками, запертое в запертом шкафу с припасами в тюремном лазарете. Заключенных подняли и сосчитали. Все в сборе, за исключением обитателя камеры 93 на третьем ярусе блока С: Анхеля Круза, известного как Эль Рохо. Фотография мальчика в ковбойском наряде, которая была приклеена к стене C-93, тоже исчезла.


Снаружи: День 9


29


Эл дди припарковал машину Джека у дома 434 по Коллинз-авеню. Он вспомнил адрес, вспомнил слово в слово письмо, которое пролежало в его шкафчике почти пятнадцать лет. Треть его накопившейся корреспонденции: не трудно запомнить.


У. П. Брайс


Расследование и безопасность


Коллинз-авеню, 434, Майами


Дорогой мистер Эд Най:


Как я сообщил вашему брату, все наши лучшие попытки найти человека, известного как Кеннеди К.К., на данный момент безуспешны. Не имея дополнительных средств для продолжения, мы вынуждены прекратить расследование.


Искренне,


Билл Брайс


В четыре тридцать четыре по Коллинз-авеню находилось блекло-розовое офисное здание с табличкой "Свободные места" на крыше. Эдди вышел из машины, прихватив рюкзак с собой. Небо было голубым, солнце золотым, воздух горячим. По крайней мере, Эдди кажется горячим, все еще одетым в зимнюю одежду Джека. Он зашел внутрь.


Вестибюль был маленьким и темным. Там был единственный лифт с граффити, нацарапанным на стальной двери, и черная доска с офисным справочником с белыми прорезиненными буквами и цифрами, некоторые из которых отсутствовали.


Брайс и служба безопасности Колона, прочитал он, номер 417. Эдди поднялся на лифте на верхний этаж.


“Позвони и войди, Пуджар и Энтрери”, - было написано на пластиковой полоске, приклеенной к двери 417-го. Эдди позвонил и вошел.


Медноволосая секретарша в приемной подняла глаза от своего журнала. Она подняла то, что осталось от ее бровей.


“Я хотел бы видеть мистера Брайса”, - сказал Эдди.


“Имя?” - спросил я.


“Эд Най”.


Секретарша подняла трубку своего телефона. “Вас хочет видеть мистер Эд Най”. Эдди услышал голос на другом конце провода: резкий, громкий, металлический. Администратор повесила трубку и сказала: “Самая последняя дверь справа от вас”.


Эдди прошел мимо нее в короткий коридор. На выбор было всего две двери; возможно, секретарша вообразила себя частью большой операции. Первый был закрыт, и на лицевой стороне красовалась надпись “Сеньор Колон”. Вторая была открыта. Вошел Эдди.


Старик сидел, положив ноги на свой стол. Подошвы его ботинок были изношены; такими же были ковер, письменный стол, его лицо, его глаза. Белая сетчатая ширма закрывала его горло.


“Мистер Брайс?”


Старик убрал ноги со стола, потянул за сетчатый экран и ответил. По крайней мере, его губы шевелились, и звук исходил от него, резкий, громкий, металлический. Эдди ничего из этого не понял.


Старик указал на белую сетку и заговорил снова. Его рот, губы, язык, все двигалось, чтобы произнести слова, но звук исходил из того, что находилось под сетчатым экраном. На этот раз Эдди уловил большую часть этого. “Кости-пилы забрали мою гортань, мистер Най. Нужно слушать внимательно ”.


Эдди кивнул.


“Сидячее положение”.


Эдди сел, положив рюкзак на пол.


“Что я могу для вас сделать?” - сказал старик. Голос был усиленным, механическим, как у робота; в то же время в нем было что-то бестелесное, что заставило Эдди вспомнить оракула из книги греческих легенд, которую он читал.


“Ты Уильям Брайс?”


“Я есть”.


“Меня зовут Эд Най”.


“Это то, что она сказала”.


“Для тебя это что-нибудь значит?”


“Нет. Должно ли это?”


“Может, и нет”, - сказал Эдди. “Это было очень давно”.


“Как долго?”


“Пятнадцать лет. Мой брат нанял тебя, чтобы ты кое-кого нашел.”


Брайс носил очки с толстыми стеклами. За ними были маленькие карие глазки, которые наблюдали за лицом Эдди. Он резко вдохнул, как певец, готовящийся к жесткой ноте. “И я это сделал?” - спросил он.


“Нет. Но я хотел бы знать, как далеко ты зашел.”


“Почему?”


“Я все еще ищу его”.


“У твоего брата должно быть что-нибудь подобное. Я всегда отправляю резюме дела, выиграю или проиграю.” Брайс сделал хриплый глоток воздуха, ему не хватало дыхания, как будто аппарат в его горле истощал его запасы.


“Я бы хотел получить копию этого, ” сказал Эдди, “ если ваши записи так далеко уходят”.


“У меня есть записи по каждому делу. Тридцать шесть лет.” Брайс сделал еще один глубокий вдох. “Но я их никому не отдаю”.


“Сколько?”


Маленькие карие глазки оглядели Эдди с ног до головы, как будто оценивая его чистую стоимость. Состояние Эдди лежало прямо там, на полу офиса Брайса: 488 220 долларов.


“Пятьдесят баксов”, - сказал Брайс.


“Хорошо”.


“Как зовут твоего брата?”


“Дж. М. Най. Джек.”


Брайс взял свой телефон, держа динамик на полпути между горлом и ртом. “Рита? Принесите мне досье на Джека или Дж. М. Ная.” Он повесил трубку, откинулся на спинку стула. “Итак, кого ты ищешь?”


“Контрабандист наркотиков с Багамских островов”.


“В них нет недостатка. Что в этом особенного?” Еще один хриплый вдох.


“Он совершил преступление, за которое заплатил кто-то другой”.


Последовала пауза, но короткая. “Кто-то еще, такой же, как ты?”


Эдди кивнул.


“Так и думал. Момент, когда вы вошли ”. Слова, усиленные и механические, звучали официально, как объявление по громкоговорителю. “Сколько времени ты отсидел?”


“Все это”.


“Как много всего было”.


“Пятнадцать лет”.


Эта пауза была длиннее. “Это значит, что ты только что вышел”.


“Правильно”.


“Может быть, я мог бы взглянуть на пятьдесят баксов”.


“Сначала мы посмотрим, есть ли у тебя что-нибудь”, - сказал Эдди.


“У меня кое-что есть. У меня есть что-то по каждому делу ”. Брайс взглянул вниз на рюкзак. “Как зовут этого контрабандиста наркотиков?”


“Малыш”, - сказал Эдди. “Но в то время мы этого не знали. Все, что мы тогда знали, это его прозвище ”.


“Что это было?”


“Аэропорт имени Джона Кеннеди”.


Брайс выпрямился в своем кресле, совсем немного, и опустил взгляд. Его рука потянулась к ящику стола, открыла его, достала пачку сигарет. Он зажег одну, глубоко затянулся, выпустил дым. Часть попала через его нос и рот, часть - через сетчатый экран.


“Теперь ты вспомнил?” Сказал Эдди.


Брайс покачал головой. “Забавное прозвище, вот и все”.


Женщина с медными волосами вошла в дверь, неся папку, и остановилась как вкопанная. “Боже на небесах”, - сказала она. “Посмотри, что ты делаешь”.


Брайс опустил взгляд на сигарету в своей руке, затем уставился на нее. “У меня здесь клиентка, Рита”. Голубой огонек пробился сквозь сетчатый экран. Она бросила папку на стол и ушла, не сказав больше ни слова.


“Ты не женат, не так ли?” - Спросил Брайс.


“Нет”.


“Рита тоже, как и я, как только пройдет ее следующий развод”. Эдди не ответил. Брайс открыл файл. Внутри был один-единственный лист разлинованной желтой блокнотной бумаги. Почерк заполнил верхнюю треть. Остальное было пустым. Это не казалось таким уж большим для тысячи долларов мистера Тримбла.


“Это все?” - спросил я. Сказал Эдди.


Брайс оторвал взгляд от файла. “Расследование было безуспешным, как вы и сказали”.


“Ты, должно быть, что-то обнаружил”.


Брайс закрыл файл. “Ничего особенного”.


“Или исключил некоторые возможности. Даже это могло бы помочь.” Эдди вытащил из кармана несколько купюр, отсчитал пятьдесят долларов, положил на стол.


Брайс положил руку на папку. “Твой брат знает, что ты здесь?”


“Нет”.


“Планируешь с ним увидеться?”


“Нет”.


“Знаешь, где он?” - спросил я.


“Я не знаю, что у тебя на уме, Брайс. Мой брат мертв”.


“Ты убил его?”


Следующее, что Эдди осознал, он был на ногах, стоя над стариком.


“Не надо”, - сказал Брайс. Тон был резким и повелительным, но это был всего лишь механизм; его глаза были полны страха.


Эдди не прикасался к нему. Он просто взял папку и отнес ее к окну. Внизу на улице полицейский засовывал парковочный талон под дворник на лобовом стекле машины Джека. Эдди вытащил единственный лист бумаги из папки и прочитал его.


Дата была в верхней строке. Затем:


Нет, Джек. Внутреннее видение # 1.


Аванс в размере 250 долларов-банковский чек.


Брат-Эдди (ум. Николас) 5-15 наркотиков (mj)


Наконец-то.-Гленн Уимс, Smith & Weems, Ft. L. (кто $$$?)


Nds. dvlp. новый ответ на событие: “JFK”


Багамские Острова-Сент-Амур-Галеон МПБ.


Что-подсказка? Эдди Н.-враги? Дж. Н. говорит "нет".


Как насчет “JFK” в качестве собственности? враг? Не стучит.


на “JFK” была нашивка mj.


Но


Это было все.


“Где остальное из этого?” Сказал Эдди, подходя к столу.


Брайс покачал головой.


“Но это всего лишь твои заметки с первой встречи. Здесь не сказано, что ты сделал или куда ты пошел ”.


“Я ничего не делал, никуда не ходил”.


“Почему бы и нет?” Эдди снова пробежал глазами страницу. “И я знаю, что он заплатил тебе штуку, а не двести пятьдесят”.


“Может быть, мне не стоит тебе этого говорить”.


“Но”, - сказал Эдди. Слово, которое закрыло файл.


“Но твой брат мертв, так что, возможно, ты имеешь право знать”.


“Знаешь что?”


“Что я просто следовал его указаниям”.


Эдди не понял; все равно, ледяное чувство пробежало по его спине и вверх по шее.


“И двести пятьдесят - это все, что он мне дал, я не знаю ни о какой штуке”.


“Поручил тебе делать что?” Сказал Эдди.


“Ничего. Он сказал, что деньги были собраны и их нужно было потратить” - Брайс хватал ртом воздух - “но что ты и этот Кеннеди были партнерами - он вырастил их, ты управлял ими - и ты был так же виновен, как и он. Так что никакое признание от него не принесло бы тебе, - еще один глоток воздуха, - никакой пользы.”


Эдди попятился к стулу перед столом, почти сел.


“Ты лжешь”, - сказал он. Ноги не хотели держать его. Он создал их.


Брайс покачал головой. “Когда ты упомянул аэропорт Кеннеди, все это вернулось. Я не мог забыть ничего подобного ”. Пауза для вдоха. “Это случилось единственный раз за тридцать шесть лет”. Взгляд Брайса переместился на пятьдесят долларов на столе, затем на Эдди. “Кеннеди залег на дно в Нассау, по словам вашего брата. Я думаю, на твои пятьдесят можно столько купить.” Он сделал еще один глубокий вдох, но больше ничего не сказал.


Эдди сложил лист желтой бумаги, сунул его в карман, взял рюкзак. Он вспомнил письмо Брайса - “наши лучшие попытки найти человека, известного как Кеннеди К.К., на данный момент безуспешны” - и не думал, что он должен Брайсу ни пенни, но он оставил деньги там, где они были. Он не хотел к этому прикасаться.


Рита подняла глаза от своего журнала, когда он проходил мимо.


“Ты можешь ему поверить?” - спросила она. “Я говорю ему: ‘Па, как ты можешь все еще курить после всего, что с тобой случилось?’ Он просто игнорирует меня. Иногда он такой идиот ”.


“Это один из его мелких недостатков”, - сказал Эдди.


30


Насколько большая часть жизней зависит от одного важного события? Эдди так не думал. Но некоторые это сделали - Моряки для одного, и его собственные для другого. Теперь, после разговора с Брайсом, Эдди знал, что свое собственное решающее событие он понимал ничуть не лучше, чем Моряка. Его заключение не было просто результатом невезения и запутанной цепи обстоятельств, как он всегда думал. Это оставило много вопросов, вопросов, на которые Джек мог бы ответить.


Двухмоторный "Пайпер" следовал своей тенью на юго-восток через море, гладкое, как желе. Синим отмечены глубокие воды, зеленым - песчаные отмели, красно-коричневыми - коралловые головки. Длинный белый крейсер прорезал поверхность тем же курсом, что и самолет, словно язычок, открывающий молнию. Тень самолета затемнила лодку и оставила ее позади.


“В холодильнике есть пиво”, - крикнул пилот из кабины.


“Нет, спасибо”, - сказал Эдди.


“Не прихватишь что-нибудь для меня?” Пауза. “Маленькая шутка”.


Пилот оглянулся на Эдди, чтобы посмотреть, понял ли он. У него были слезящиеся глаза и опухшее лицо; возможно, прохладнее было для обратного путешествия, в одиночку.


“Хорошая вещь”, - сказал Эдди. “Я из Совета национальной безопасности”.


После этого не было никаких разговоров. Багамы казались изумрудами на синем бархате, и вскоре появился Сент-Амур, каким он его помнил, в форме банана и с белыми контурами. Пилот снизился, заложил вираж, пролетел так низко, что Эдди мог видеть ската манта, скользящего под поверхностью, затем скользнул над верхушками сосен и коснулся полосы, теперь асфальтированной, несколько раз подпрыгнул и остановился.


Взяв рюкзак, Эдди вышел. Он сразу почувствовал жар. Это открыло его поры, проникло глубоко внутрь, замедлило его. Теперь ты на острове по времени.


Он огляделся по сторонам. За исключением тротуара на стрипе, ничего не изменилось, ни кустарниковый лес, ни неподвижный воздух, ни цветочные запахи. Полоса была пустынна, если не считать одинокого краба, пробиравшегося по центру. Эдди взвалил рюкзак на спину, пересек полосу и начал спускаться по грунтовой дороге. Позади него самолет набирал скорость, с ревом поднимаясь в небо, затем пульсируя, затем жужжа, затем вообще не издавая ни звука. Большая коричневая птица поднялась с деревьев, поджав оранжевые лапы к хвосту. Эдди мог слышать, как тяжелые крылья рассекают воздух.


Через пять или десять минут он подошел к яркому дереву, которое отмечало тропинку, ведущую к участку с марихуаной в аэропорту Кеннеди. Тропинка исчезла, затерявшись в извивающихся зарослях лиан и кустарника. Но яркое дерево казалось намного больше, его ветви с красными цветами теперь тянулись через дорогу, отбрасывая солнечные блики. У него возникла странная мысль: это было бы подходящее место, чтобы похоронить Джека .


Эдди пошел дальше, и ему в голову пришла строфа из стихотворения, как будто его разум был CD-плеером, запрограммированным на shuffle.


Столько мужчин, так красиво!


И все они, мертвые, действительно лгали:


И тысяча тысяч скользких тварей


Жил дальше; и я тоже.


Но Джек, как оказалось, не был красивым, и он сам не чувствовал себя скользким. Где были все эти прекрасные мертвые люди? Луи? Братья Озарк? Водитель Паза? Все мертвы, ни одного красивого. Убийство может быть неправильным, но не из-за какой-то врожденной красоты вида. Где это было? В "Тиффани"? Сокрей? Paz? El Rojo? Нет. В гаучо его тоже нет. Детство и красота уже не были прежними; он вспомнил, как провалился под лед в своих хоккейных коньках. Затем он подумал о Карен, о том, как она поцеловала его и сказала: “Ты меня привлекаешь, а меня уже давно ни к кому не тянуло . Помни это, что бы ни случилось ”. И несмотря на то, что произошло, несмотря на тот факт, что она работала над тем, чтобы свергнуть его брата, Эдди не мог вписать ее в этот новый и мрачный порядок вещей.


Дорога повернула направо, к морю. Он мог видеть его участки, обрамленные деревьями, мелькающие формы синего и золотого, как абстрактное искусство в движении. Теперь он был весь в поту; он капал с его подбородка, как и в прошлый раз, когда он шел по этой дороге. Мертвая свинья весила намного больше 488 220 долларов, но на ней не было зимней одежды Джека. Он остановился, снял свитер, закатал рукава рубашки и продолжил.


Соленый ветерок повеял через дорогу. Эдди все еще никого не видел. Остров мог быть пустынным, а он - реальным эквивалентом сэра Вентворта Стейплза, высматривающим галеон среди деревьев. Иллюзия становилась все сильнее и сильнее, и вместе с ней пришла идея устроить здесь жизнь. Затем он услышал стук теннисных мячей.


Эдди перекинул рюкзак за спину, зашагал немного быстрее, вспоминая корт из красной глины, который лежал впереди, с его выбеленным солнцем задним бортом и сырым и темным сараем для инвентаря. Прямо впереди: за той линией низкорослых сосен.


Но когда Эдди подошел ближе, он увидел, что все это исчезло: пересохший глиняный корт, треснувший щит, полуразрушенный сарай. Вместо этого там были арочные ворота с вывеской: “Теннисный клуб острова удовольствий”; а за ними виднелись дюжина зеленых всепогодных кортов, здание клуба с террасой и загорелые люди в теннисных костюмах. Их много: развалившись на палубе с напитками, тренируясь с профессионалами на центральных кортах, играя в паре на боковых.


Эдди не входил в ворота. Он остался на дороге, теперь асфальтированной и горячей под его ботинками, поскольку она поворачивала ближе к морю. Он знал, что находится недалеко от старого рыбного лагеря, достаточно близко, как ему казалось, чтобы слышать шум океана. Но все, что он слышал, был пронзительный вой двигателей. Затем он подошел к ряду казуарин, которые ограждали рыбный лагерь от дороги. Он прошел через них и увидел, что рыбный лагерь тоже исчез. На его месте была дорожка для картинга. Трое белых ребят скрылись за дальним поворотом, недалеко от того места, где стоял домик Джека. Чернокожий мужчина, заправляющий тележки газом на обочине трассы, взглянул на Эдди.


Эдди проследовал по дороге до ее конца на пляже Галлеон. Сам пляж был таким же, если не обращать внимания на ряды блестящих тел, развалившихся в шезлонгах. Но там, где раньше были шесть прибрежных коттеджей, бар с соломенной крышей и центральное здание с офисом, кухней, столовой и апартаментами "Пэкерс’, теперь возвышался каменный отель высотой в восемь этажей. Позади отеля Эдди увидел фарватеры, песчаные ловушки, зеленые насаждения, а вдалеке скопления белых прямоугольных вилл, похожих на покрытую твердой скорлупой поросль на склонах холмов. План Брэда Пэкера воплотился в жизнь.


“Возьми свою сумку, сэр?”


Рядом с ним был мальчик в синей рубашке поло с надписью “Остров удовольствий” на груди.


“Я не останусь”, - сказал Эдди.


“Сегодня вечером гонка сухопутных крабов, сэр”. Мальчик посмотрел на него немигающими глазами.


Эдди улыбнулся. “Кому принадлежит это место?”


“Большая, большая компания”. Мальчик развел руками.


“Как это называется?”


Мальчик задумался. “Компания Соединенных Штатов”, - сказал он.


“Ты с этого острова?” Сказал Эдди.


Мальчик кивнул.


“Знаешь человека по имени Кеннеди?”


Мальчик сделал шаг назад.


“Он мой старый друг”, - сказал Эдди. “Я бы хотел его увидеть”.


“Старый друг”?" сказал мальчик, отступая еще немного.


“Что случилось?” Сказал Эдди.


“Он заболел СПИДом”.


“Я знаю”.


“У тебя это тоже есть?”


“Нет”.


Мальчик немного расслабился.


“Где он?” - спросил я. Сказал Эдди.


“Вниз, в Коттон-Таун”. Мальчик указал на юг.


“Как далеко это?”


“Далеко, ” сказал мальчик, - за исключением того случая, когда тебя понесет джитни”.


“Где мне взять джитни?”


Мальчик указал подбородком на отель.


Эдди зашел внутрь. Там был газетный киоск, сувенирный магазин, бар. Мужчина с большим животом, одетый только в купальный костюм и соломенную шляпу, сидел на табурете с напитком в руке. “Я напиваюсь на Goombay smash”, - сказал он бармену. “Это смешно или что?”


Барменша улыбнулась, но ее глаза ничего не выражали.


Пузатый мужчина перегнулся через стойку. “Как тебя зовут, милая?”


Эдди, направляясь к стойке администратора, пропустил ее ответ мимо ушей.


За стойкой никого не было. Эдди позвонил в звонок. Открылась дверь, и вышла женщина. Она была крупной женщиной, возможно, фунтов на двадцать лишнего веса, с короткими матовыми волосами, выщипанными бровями и лицом, которое слишком долго находилось на солнце. На ее белой блузке был приколот именной значок: “Аманда”, - гласила надпись, - “Помощник менеджера”.


“Регистрируешься?” спросила она, заметив рюкзак.


“Нет”, - ответил Эдди. “Когда следующий джитни в Коттон-Таун?”


Женщина не ответила. Она смотрела на его лицо. “Ты похож на кого-то, кого я когда-то знала”, - сказала она.


“Да?” - Сказал Эдди, нащупывая в кармане деньги, чтобы заплатить за проезд.


“И голос тоже как у него”. Она склонила голову набок, обнажив морщинистую линию у основания шеи. “Я не мог забыть эти глаза. Ты Эдди Най, не так ли? Брат Джека.”


“Это верно”, - сказал он, снова глядя на ее лицо, посуровевшее от солнца, и не помещая ее.


“Неужели я так сильно изменилась?” - спросила женщина.


Его взгляд упал на значок с ее именем: Аманда. “Мэнди?” - спросил я.


“Единственная и неповторимая”. Они посмотрели друг на друга. “Боже мой, ” сказала она, “ разве это не нечто? Я имею в виду, что происходит, то происходит”.


“У меня плохая память на лица”, - сказал Эдди, думая, что, возможно, потребуется рыцарская фраза, но сомневаясь, что это все. Он искал в ее лице черты той Мэнди, которую он знал, и нашел некоторые; но смазанные, притупленные, огрубевшие. Как и другие - Джек, Эвелин, Бобби Фалардо, - она постарела быстрее, чем он, как будто тюрьма с ее плохой пищей, которая не позволяла ему есть слишком много, и отсутствие солнечного света, благодаря которому на его коже не появлялось морщин, замедлили жизненные часы внутри него. Хорошая мысль; но она не учитывала его волосы, начинающие седеть.


“Конечно, я помню тебя - я никогда не забываю никого, с кем сплю”, - сказала Мэнди, подтверждая сомнения Эдди. “Учитывая, что их было не так уж много”.


Дверь офиса снова открылась, и вышел невысокий мужчина с портфелем в руках. “Не так уж и много чего, дорогая?” - сказал он.


“Запросы на концерт ”Коттон Таун Джитни"", - сказала Мэнди. “Передай привет Эдди, моему старому знакомому. Эдди - мой муж, Фаруз.”


Они пожали друг другу руки. На пин-коде Фаруза значилось “Менеджер”.


“Мне нужно бежать”, - сказал он и вышел.


Глаза Мэнди снова были на нем. “Ты хорошо выглядишь”, - сказала она. “Остался в форме, в отличие от вашего покорного слуги. У меня не хватает дисциплины”. Она безнадежно подняла руки. “Это моя печальная история. Чем ты занимался все это время?”


Обычный вопрос для большинства людей, но не для него. Правильно ли он расслышал? “Чем я занимался?” - спрашиваю я. Отбой.


Его тон удивил ее. “С тех пор, как я разозлилась на тебя в тот раз в Лодердейле”, - объяснила она.


“Выбился из сил?”


Она понизила голос. “Когда приехали копы. У тебя не очень хорошая память на что-либо, не так ли? Я услышал, как они поднимаются на борт, и просто схватил кое-что из снаряжения и спрыгнул. Я не хотел оставлять тебя в подвешенном состоянии и все такое, но что я мог сделать? Особенно с тех пор, как я был в курсе того, что было на борту, а ты нет. Я просто знал, что с тобой все будет в порядке ”.


“Все в порядке?”


Мэнди оглянулась вокруг, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь. “Я знаю, ты был взбешен. Но ты мог бы ответить на мои письма. В конце концов, не было причинено никакого вреда ”. Эдди молчал, но что-то в выражении его лица заставило ее сказать: “Что? В чем дело?”


“Тебе лучше объяснить”, - сказал Эдди.


“По поводу чего?”


“О том, что вреда не причинено”.


Мэнди пожала плечами. “Ты знаешь. Из этого ничего не вышло”.


“Из этого ничего не вышло?”


“Брэд, конечно, проиграл все банку, но я имел в виду, что из этого ничего не вышло с точки зрения тебя. К тому времени я вернулся к родителям в Висконсин - классический ход, верно? — но когда они сняли обвинения, я писал тебе, и не один раз, а ты не отвечал ”.


“Написал мне где?”


“Позаботься о своем брате в Лодердейле. Я некоторое время поддерживал с ним связь. Так я понял, что ты отделался”.


Эдди облокотился на стойку, не доверяя своим ногам, которые могли бы его удержать. “Джек сказал тебе, что я вышел?”


“На открытке или что-то в этом роде. Именно тогда я начал писать тебе. Я сдался через несколько месяцев. Я из тех, кто несет факел, но не вечно ”.


Эдди ничего не сказал. Он просто уставился на нее, ища какой-нибудь признак того, что она лжет. Он ничего не видел.


Она неправильно истолковала выражение его лица. “Эй! Ты действительно не мог ожидать от меня этого, не так ли? Я имею в виду, ты даже не ответил на мои письма ”.


“Все в порядке”, - сказал Эдди. Теперь его ноги чувствовали себя немного сильнее; он отступил от стойки.


“Фух”, - сказала Мэнди. “На секунду мне показалось, что ты сходишь с ума”. Она оглядела его с ног до головы. “Как насчет чего-нибудь выпить?” - сказала она. “За мой счет”.


“Мне нужно идти”.


Она потянулась через стойку, коснулась его предплечья. “К чему такая спешка? Ты в отпуске, верно?”


Они зашли в бар с кондиционером и видом на бассейн в форме сердца. С потолка свисали поплавки из зеленого стекла, на стенах висели рыболовные сети и гарпуны, а над рядами бутылок светилось неоновое название: “Mongo's”. Предложение Джека пережить его, как произведение какого-нибудь великого автора.


“Это место принадлежит тебе?”


Мэнди рассмеялась. “Ты шутишь? Он принадлежит AB Gesselschaft. Они купили это в банке, давным-давно”. Подошел официант. “Что будем заказывать?” Сказала Мэнди. “Сесил готовит лучший, черт возьми, плантаторский пунш на Багамах”.


Подали два пунша planter's в высоких матовых бокалах с дольками ананаса, прикрепленными к ободкам. Мэнди подняла свой бокал. “За старые времена”, - сказала она, делая большой глоток.


Эдди тоже выпил; стакан дрожал в его руке. Это было слишком горько.


“Мы были так молоды”, - сказала Мэнди. “И что это за место. Тогда неразвитый, но все же. Непреодолимая, я полагаю. По крайней мере, я не смог устоять перед этим ”.


“Когда ты вернулся?”


“После того, как банк захватил власть. Я вроде как опустился. Он был закрыт, но им нужен был кто-то, кто знал историю. Когда немцы захватили власть, я остался, отвечая на телефонные звонки, прокладывая себе путь наверх. Затем прибыл Фаруз”. Она сделала еще глоток. “Господи, это хорошо. Тебе нравится?”


Эдди заставил себя выпить еще немного. Она наблюдала за ним, наблюдала за его лицом, его рукой, его горлом, пока жидкость стекала вниз. “Я должна сделать признание”, - сказала она. “Обещаешь, что не расскажешь ни единой живой душе?”


Эдди улыбнулся. Это была такая детская идея. “Обещаю”, - сказал он.


Мэнди тоже улыбнулась. “Помнишь тот сарай у старого теннисного корта?”


Он кивнул.


“Я все еще думаю об этом”. Ее голос стал хриплым. “Я многое имею в виду. Когда я в постели, что-то вроде этого ”. Она попыталась смело встретить его взгляд, но не смогла. “С Фарузом, я имею в виду. Как только мне становится жарко, или если это не так, я просто думаю о том времени, и тогда я вспоминаю.” Ее лицо, каким бы темным и грубым оно ни было, покраснело. Она залпом допила свой напиток. Наступила пауза. Она наклонилась к нему. “Вы женаты?”


“Нет”.


“Девушка?”


“Нет”.


“Мне трудно в это поверить”. Она наклонилась немного ближе. “Ты думаешь об этом?” - спросила она.


Ей не нужно было говорить "сарай". Он знал. В своей камере в блоке F он много думал об этом, не как о гормональном стимуляторе, чтобы поднять настроение для кого-то другого, а просто потому, что это было одно из лучших воспоминаний, которые у него остались. Теперь он знал, что никогда больше не будет думать о сарае, по крайней мере, в таком ключе. “Теперь все прошло, не так ли?”


Она откинулась назад. “Что исчезло?”


“В сарае”.


Она посмотрела на него. Ее взгляд стал холодным, деловым. “У нас есть двенадцать кортов с искусственным покрытием и отличная программа, если вы хотите как-нибудь взять урок”. Она взглянула на его напиток. “Тебе не нравится творение Сесила?”


“Я верю”. Он сделал еще глоток. “Но мне нужно идти”.


Джитни отошел от причала. Эдди сидел один на заднем сиденье, ожидая, пока водитель закончит прощаться со своей девушкой и заберется на борт. Он поцеловал ее, похлопал по плечу, по заду, поцеловал снова, ответил на вопрос, затем на другой. К причалу по воде медленно приближался катер: длинный, белый, многопалубный, увенчанный вращающимися антеннами и спутниковыми тарелками; возможно, лодка, над которой он пролетел. Оно было слишком большим, чтобы пересечь риф. Как раз в тот момент, когда Эдди подумал об этом, крейсер развернулся, еще немного замедлил ход, бросил носовой якорь. Эдди смог прочитать название на корме: Эль Либерадор . На палубе появились люди, начали спускать на лебедках Бостонское китобойное судно.


Водитель запрыгнул на джитни, включил свой бумбокс и рванул прочь от причала. “Хлопковый городок и все точки между ними”, - сказал он. “Которого нигде нет. Ва-ва-вум.”


31


C Город Оттон находился в часе езды. В тот час дорога превратилась в колею с колеями, и западная цивилизация, за исключением сплющенных пивных банок, сверкающих на солнце, исчезла. Эдди мельком увидел один дом вдоль маршрута, стоящий на утесе над тихой бухтой. Он был белым, с закрытыми ставнями, верандой и знаком мира, нарисованным крупной краской на наклонной крыше.


“Кто там живет?” - Спросил Эдди.


“В старом джин-хаусе?” - спросил водитель, убавляя звук своего бумбокса. “Сейчас никого. Хиппи, они вляпались в это, когда еще были хиппи ”.


“Это кому-нибудь принадлежит?”


“Все должно принадлежать, ” сказал водитель, - даже манго, свисающие с деревьев”. Он взглянул на Эдди в зеркало. “Ты на рынке в поисках дома?”


Эдди посмотрел вниз на залив, защищенный двумя изогнутыми рукавами, которые заканчивались песчаными выступами примерно в полумиле друг от друга. Он мог представить себя плавающим взад и вперед между ними. “Сколько это будет стоить?”


“В старом джин-хаусе? Тысячи и тысячи.”


У него были тысячи и тысячи. Почему бы и нет? Затем он подумал о Мэнди. Хотел бы он поселиться так близко к ней? Там были другие острова с другими бухтами, идеально подходящими для купания.


“В этом-то и проблема, чувак”, - сказал водитель. “Где взять эти тысячи и тысяч”.


Дорога закончилась перед розовой церковью размером с гараж на две машины. “Церковь искупления в скинии Коттон-Тауна”, - гласят большие синие буквы на стене.


“Конец очереди”, - сказал водитель. “Чаевые разрешены”.


Эдди дал ему пять долларов - слишком много? он не знал, поскольку не был во многих критических ситуациях - и вышел из джитни, неся рюкзак. Джитни попятился, развернулся и ушел. Это оставило Эдди наедине с коричневым цыпленком, который клевал грязь за открытой дверью церкви.


Из-за двери донеслась музыка, одна из тех знакомых композиций, которые появляются на классических пластинках, не продаваемых в магазинах. Эдди зашел внутрь.


Маленькая девочка с бантом в волосах сидела за пианино, спиной к двери, не отрывая глаз от нот. Она почувствовала его присутствие; ее руки оторвались от пожелтевших клавиш, а голова резко повернулась.


“Я не хотел прерывать”, - сказал Эдди.


Она уставилась на него.


“Я ищу человека по имени Кеннеди”.


“Вы доктор?” - спросил я. Ее голос был таким тихим, что он едва мог расслышать ее.


“Просто друг”.


Девушка уставилась на него. В церкви было тихо; он услышал, как что-то с глухим стуком упало снаружи, возможно, кокосовый орех. Как раз в тот момент, когда он решил, что она не собирается отвечать, девушка сказала: “Дом после фантастического”.


“Где это?” - спросил я.


Она указала своей тощей рукой.


Эдди вышел на улицу, надел рюкзак и отправился по тропинке, которая вела за церковь, в направлении, указанном девушкой. Он прошел мимо заросшего сада, недостроенного дома из шлакоблоков с сорняками, пробивающимися сквозь дыры в блоках, и покосившегося жилища с открытым окном, через которое он увидел женщину, сидящую за столом, обхватив голову руками. Он подошел к некрашеному деревянному строению с вывеской над дверью, написанной большими детскими буквами: “Фантастический бар и клуб”. Он услышал, как мужчина отхаркивается внутри, увидел комок слюны, вылетевший из бокового окна.


Тропинка вела через рощу из четырех или пяти пальм с пилообразными листьями к небольшому дому, раскрашенному широкими вертикальными полосами красного, зеленого и черного цветов. Занавеска висела там, где должна была быть дверь. Эдди постучал в дверной косяк.


В доме было тихо. Эдди постучал снова. “Алло?” - спросил я. он звонил. “Здесь есть кто-нибудь?”


Ответа нет. Он отодвинул занавеску и вошел.


Он был в маленькой комнате с цементным полом и незаконченными деревянными стенами. В нем не было ничего, кроме холодильника, карточного столика, двух стульев для игры в карты и ржавого велосипеда, прислоненного к стене. “Алло?” - спросил я. он позвонил снова. Тишина. Он открыл холодильник. Там было пусто, если не считать продолговатого желто-зеленого фрукта неизвестного ему вида.


Эдди пересек комнату, вошел в короткий коридор с двумя дверями, обе закрыты. Он открыл первую. Ванная; он закрыл дверь, но не раньше, чем запах достиг его. Комок тошноты поднялся внутри него. Он постоял в коридоре, сделал несколько глубоких вдохов, успокоился. Затем он открыл вторую дверь.


Он заглянул в затемненную комнату. Над единственным окном висела полоска толя, но в ней были отверстия размером с монету, и сквозь них пробивались золотистые лучи солнца, освещая плакат Боба Марли, приклеенный скотчем к стене, скомканную толстовку "Лос-Анджелес Лейкерс" на полу и мужчину, лежащего на голом матрасе с закрытыми глазами. В тени прожужжала муха.


Эдди уже сталкивался со СПИДом раньше. Внутри было много этого, хотя жертв обычно убирали к тому времени, когда они достигали точки, к которой приходил человек на матрасе. Эдди подошел немного ближе, посмотрел на него сверху вниз.


Это был аэропорт Кеннеди? Эдди не мог сказать. Образ Кеннеди в его памяти был размыт, и то, что осталось от этого человека, не имело с ним никакого сходства, кроме расы и пола. На мужчине была только пара белых трусов; на матрасе возле его неподвижной руки лежал еще один продолговатый желто-зеленый фрукт с откушенным кусочком. Пока Эдди наблюдал, дрожь прошла по телу мужчины. Выражение его лица, которое было мирным, стало тревожным. Его глаза открылись.


Он увидел Эдди. “Я во сне о Лос-Анджелесе, доктор”, - сказал он. “Студия Юниверсал, Диснейленд, Ягодная ферма Нотта - я знаю все эти места по своей прошлой жизни, связанной с путешествиями”.


Это был аэропорт имени Джона Кеннеди.


“Я не доктор”, - сказал Эдди.


Кеннеди оглядел его с ног до головы. “Нет проблем”, - сказал он. “Стажер? Резидент? Парень? Я все записал, рекламирую этот джайв, больничный джайв, чувак. Парень самый лучший. Ты выглядишь как парень”.


“Ты меня не помнишь?”


Глаза, большие, как у ребенка, на этом впалом лице, пристально смотрели на Эдди. “Из какой вы больницы?” - спросил я.


“Никакой больницы”, - сказал Эдди.


“Никакой больницы?”


Эдди покачал головой. “Может быть, ты помнишь дикую свинью”.


Пауза. Затем Кеннеди улыбнулся. “Кабан, а не свинья”, - сказал он. “Сам Хемингуэй, он приехал поохотиться на дикого кабана на этом самом острове”. Зубы Кеннеди, вероятно, просто нормальные зубы, выглядели очень большими, очень здоровыми. Эдди знал, что то, что они надолго переживут его, было всего лишь функцией твердости зубов; но в этой улыбке было что-то жуткое, как будто зубы Кеннеди насмехались над телом, в котором они жили.


Улыбка исчезла. Когда Кеннеди заговорил снова, его голос был тихим. “Я помню это существо. Приготовь его очень вкусно. Лук, чеснок, ананас, зелень. Трава, что это делает.” Он сделал паузу, затем заговорил снова, еще тише. “Я помню тебя. Ты сбросил всю свою прическу хиппи, но я тебя помню ”.


Кеннеди отвернул голову в сторону, к окну, оклеенному гудроном, сквозь которое лучи пробивались подобно лезвиям золотых мечей. В комнате было тихо, если не считать жужжания мухи. Затем Кеннеди заговорил: “Не думайте, что Кеннеди - гей. Иглы. Иглы - источник моей болезни”.


“Я не вижу, какая это имеет значение”, - сказал Эдди.


Медленно его голова повернулась назад. “Никакой разницы?” - сказал он.


“Нет”.


В углу стоял еще один стул для карточного стола. Эдди поднял его, сел рядом с матрасом. Большие детские глаза наблюдали за ним. “Ты проиграл свой судебный процесс, чувак. Это правильно?”


Эдди кивнул.


“То же самое происходит с моими братьями. Дайм, он умрет в Фокс Хилл. Франко, его застрелили в Майами. И я... Скоро я сброшу с себя эту земную оболочку”. Его взгляд упал на плакат Боба Марли, освещенный золотыми лучами. Слова на плакате гласят: “Единый мир”. Наступило долгое молчание. Глаза Кеннеди закрылись.


“Могу я тебе что-нибудь принести?” Сказал Эдди.


“Вода”, - ответил Кеннеди. “Из-за моей жажды”.


Эдди зашел в вонючую ванную. Грязный стакан стоял на полке над раковиной. Эдди открыл кран. Потекла ржавая вода. Примерно через минуту немного прояснилось. Эдди вымыл стакан, начисто протерев его внутри и снаружи пальцами, затем наполнил его.


Он вернулся в спальню. Глаза Кеннеди все еще были закрыты.


“Воды”, - сказал Эдди.


Не открывая глаз, Кеннеди сказал: “Ты знаешь, что мы все на девяносто девять процентов состоим из воды? Все человечество? Значит, эта болезнь у воды, а не у меня. Все, что мне нужно сделать, это вылить эту мерзкую воду и наполнить чистой. Абракадабра -решение проблемы”. Его глаза открылись. “Ты веришь, что в этом есть правда?” - сказал он.


“Я не доктор”, - ответил Эдди, подходя к краю матраса и протягивая стакан.


Кеннеди попытался сесть, не смог. Он поднял руку. Его трясло. “Такой слабый, чувак”, - сказал он. “Я никогда в этой жизни не был таким большим, сильным белым охотником, как ты, но ...” Его рука безвольно упала вдоль тела.


Эдди сел на матрас. Он положил руку за голову Кеннеди, чувствуя влагу в его туго завитых волосах и жар на коже головы под ними. Он поднес стакан ко рту Кеннеди. Губы Кеннеди приоткрылись. Эдди медленно налил в стакан воды. Кадык Кеннеди, выступающий на его лишенной плоти шее, ходил вверх-вниз. Он выпил половину стакана, затем хмыкнул и покачал головой. Эдди опустил его обратно на землю.


Кеннеди дышал быстро, неглубоко. “Теперь до девяноста восьми процентов, чувак. Может быть, девяносто семь.” Его дыхание замедлилось. “Вода, вода повсюду”, - сказал он. “Как это верно, те вещи, которые они говорят в церкви”.


“Вода, везде вода не из церкви”, - сказал Эдди.


“Конечно, это так”, - сказал Кеннеди, - “конечно, это так. Евангельская истина, от которой я отклонялся все дни своего рождения. Как мои братья, Франко и Дайм”. Его взгляд переместился на Эдди. “Ты отличаешься от своего собственного брата”.


“Каким образом?”


“Это не то же самое”. Он облизал губы.


“Еще воды?”


Кеннеди покачал головой. “Слишком сильно”, - сказал он. Его глаза закрылись.


“Ты был в Нью-Йорке”, - сказал Эдди.


Кеннеди едва заметно кивнул.


“Ты видел Джека”.


Он снова кивнул.


Почему?”


“Старые времена”, - сказал Кеннеди. “И он такой богатый, что я хотел бы спросить, не мог бы он выделить небольшой материальный аванс для старого Кеннеди”.


“Это сделал он?”


“Пятьдесят долларов. США” На лице Кеннеди появилась слабая улыбка.


Пятьдесят долларов: именно столько получил дядя Вик. Должно быть, это была стандартная раздача Джека. “Когда это было?” - Спросил Эдди.


Улыбка исчезла. “Два года назад. Может быть, три. Тогда болезнь уже охватила меня своими кольцами, но не так сильно ”. Он открыл глаза, посмотрел на плакат с Марли, затем на Эдди. “В это время ты будешь в Швейцарии”.


“Швейцария?”


“Занимаюсь финансами”.


“Кто тебе это сказал?” - сказал Эдди, вставая.


Кеннеди съежился на матрасе. “Твой брат. Я беспокоюсь о тебе. Плохо себя чувствуешь из-за того, что проиграл судебное разбирательство в далеком прошлом. И это то, что он сказал. Швейцария.”


Эдди наклонился и взял голову Кеннеди в свои руки; не сильно - по крайней мере, он не думал, что это было тяжело. “Ты меня слушаешь?” - сказал он. “Я хочу, чтобы ты внимательно выслушал”.


Кеннеди облизнул губы. “Я слушаю”, - сказал он, почти слишком тихо, чтобы можно было расслышать.


“Тогда проясни это. Я только что вышел. Я отсидел пятнадцать лет за преступление, о котором ничего не знал. Твое преступление”.


“Пятнадцать лет?”


Эдди убрал руки от аэропорта Кеннеди, встал, подошел к закрытому брезентом окну, заглянул в одно из отверстий размером с монету. Он увидел козу, натягивающую свою привязь, чтобы добраться до листьев пыльного куста вне досягаемости.


Позади него послышался шум. Эдди обернулся и увидел, что Кеннеди отчаянно сползает с матраса. Он ухватился за стул, подтянулся, его движения были слабыми и взволнованными одновременно; он пытался достичь уровня глаз Эдди. Он задыхался: “Но я пытался предупредить тебя, чувак. По радио на лодке.”


“Предупредить меня о чем?”


“Мистер Упаковщик, он заранее позвонил в портовую полицию в Лодердейле, чувак. За сообщение об украденной лодке. Никаких проблем, за исключением того, что я знаю, что находится на этой украденной лодке, чувак. Я включаю радио в баре, чтобы предупредить вас: "не ходите ни в какой Лодердейл". Но мистер Пэкер, он зашел в бар, увидел меня, выключил радио ”.


“Он знал, что было на борту?”


“Нет, чувак. Это должны знать только мы трое”.


“Вас троих?” - спросил я.


Кеннеди поднял три пальца, длинные и изящные, отсчитывая их по одному за раз.


“Я”.


Эдди кивнул.


“Мэнди”.


Эдди снова кивнул.


Кеннеди коснулся своего безымянного пальца. “И Джек”.


“Джек?” - спросил я.


“Джек, твой брат”.


“Джек был в этом замешан?” Перед ним возник образ, освещенный костром на пляже: руки и предплечья Джека, исцарапанные, как при интенсивном садоводстве.


“Равные партнеры”, - сказал Кеннеди. “Я владелец "ганджи", у Мэнди есть покупатель в Майами, у Джека есть лодка. Я сначала приставал к тебе, но ты сказал мне ”нет ". Тело Кеннеди, поддерживаемое его хваткой за стул с карточным столом, начало дрожать. Ножки стула застучали по полу.


Джек был в этом замешан. Это объясняло, почему поиски Кеннеди были фиктивными - настоящее расследование выявило бы и его тоже, - но это объясняло не все. “Джек знал, что Пэкер позвонил в полицию порта?”


“Конечно, он знает. Мы все прямо там, в баре - я, Пакер, Джек.”


“И Джек не пытался остановить его?”


“Он пытается. Он говорит, зачем придавать этому значение полиции? Упаковщик, он сказал, чтобы научить тебя уважению к собственности. Не только лодка - девушка тоже, это его система мышления. Они спорят взад и вперед.”


“Но Джек не рассказал ему о наркотике?”


“Как он это делает, не навредив самому себе? Вместо этого он сказал мистеру Пэкеру выйти на пляж, чтобы поговорить наедине. Это дает мне возможность позвонить тебе. Но мистер Пэкер он умный. Он прибежит обратно, вырвет вилку из стены.”


“Это было все?” Сказал Эдди.


“Все?”


“Все, что потребовалось, чтобы остановить моего брата?”


Кеннеди на мгновение задумался. “Как будто он мог ударить мистера Пэкера по голове или что-то в этом роде?”


“Если бы ему пришлось.”


Кеннеди покачал головой. “Ни за что”, - сказал он. “Мистер Пакер, он использовал свою власть над твоим братом.”


“Какой трюм?”


“Он сказал, что еще один трюк, и ты не получишь семь с половиной процентов”.


“Это его остановило?”


“Семь с половиной процентов от всего, чувак. Отель, распределение времени, гольф, пристань для яхт. Могли бы быть миллионы, может быть. Миллионы. Ты понимаешь силу ситуации?”


Эдди понял. Понимание имело физическую составляющую; сначала все было физическим: головокружение, как будто он был слишком высоким и хрупким, как какая-то странная птица. Затем последовала ментальная часть, факт того, что Джек сделал с ним, и то, как это произошло. Но не то, как Джек мог так с ним поступить. Он хотел одного: задать Джеку этот вопрос.


Эдди неподвижно стоял в душной комнате аэропорта Кеннеди, не замечая, как проходит время. Его мысли были далеко, в холодном северном месте пиратских игр, хоккея, проваливания под лед. Он думал обо всем этом и даже больше, но не смог найти причину, почему. Только Макгаффин, как сказал продавец из книжного магазина, устройство. Не было никакого объяснения. Должен ли он был бы принять это в стихотворении и в своей собственной жизни? Тишина сгустилась, осязаемая, обездвиживающая. Кеннеди прервал это, сказав: “Эй! Ты в порядке?”


Эдди осознал, что Кеннеди стоит, облокотившись на стул с карточным столом, в другом конце комнаты, отделенный от него золотистыми полосами света. Свет полировал все его костные части, как будто они уже были обнажены.


“Тебе лучше прилечь”, - сказал Эдди.


Кеннеди кивнул, подошел к матрасу, сел, руками подтянул ноги, лег. Эдди слышал его дыхание, быстрое и неглубокое. Через несколько минут он застонал, затем задышал медленнее. Он посмотрел на Эдди.


“Слишком слаб, чувак. Но я хочу, чтобы ты знал.”


“Знаешь что?”


“Что это был не я”.


Эдди кивнул. “Еще воды?”


“Ни капли, чтобы выпить”.


“Почему бы и нет?”


“Слишком далеко, чтобы зайти, вплоть до девяноста семи процентов. Девять или десять, может быть. Я мог бы дотянуться до него оттуда. Но не девяносто семь.”


Эдди открыл рюкзак, достал пачку банкнот, вложил их в руку Кеннеди.


“Что это?” - спросил Кеннеди.


“За лекарствами, к доктору, за всем, что вам нужно”.


“Деньги твоего брата?”


“Мой”.


“У тебя есть деньги? В любом случае, это уже что-то ”. Взгляд Кеннеди переместился на плакат Марли: “Единый мир”.


“Я хотел бы сделать небольшое признание”, - сказал он.


Эдди ждал.


“Кеннеди не должен быть геем”.


“Ты это сказал”.


“Но он одно время занимался какими-то гейскими вещами, несмотря на самого себя”.


“Ну и что?” Сказал Эдди.


В Коттон-Тауне не было ни автобусов, ни джитни, ни такси. Эдди позаимствовал ржавый велосипед Кеннеди, пообещав отправить его обратно с Галеон Бич. За пятнадцать лет у него не было никаких планов, кроме как бросить курить, ничего не брать с собой, попариться в бане. Он осознал их все, это было несложно сделать. Самое сложное было знать, чего ты хочешь. И теперь Эдди знал. Он хотел дом на утесе и бухту для купания. Там были другие острова. Он поехал на велосипеде на север, к взлетно-посадочной полосе и перелету на следующую в цепочке.


Было жарко, дорога была ухабистой, рюкзак на спине становился все тяжелее. Эдди знал обо всех этих вещах, но они его не беспокоили. Он был жив, он был свободен, у него были деньги, все, что ему когда-либо понадобится. Он попытался разделить пятнадцать на 488 220 долларов. Тридцать две тысячи с чем-то в год, как будто он провел эти годы, преподавая в средней школе: не слишком высокая прибыль.


Эдди крутил педали велосипеда Кеннеди. Дорожка слегка расширилась, стала более гладкой. Скоро он увидит белый дом на утесе, дом хиппи с надписью "Мир" на крыше. Пять или десять минут прошло без единой мысли о Джеке. Это было хорошо. Так и должно было быть, так и должно было быть. Он подошел к обрыву, увидел дорожку, ведущую к дому, остановился.


Вдалеке, над верхушками деревьев, поднялось облако пыли. Это приближалось, как небольшой надвигающийся шторм. Под облаком пыли появилась машина, солнечный свет отразился от лобового стекла. Он преодолел подъем в нескольких сотнях ярдов от Эдди, двигаясь быстро, слишком быстро для дороги. Он съехал на обочину, слез с мотоцикла.


Машина с ревом пронеслась мимо, так быстро и подняв столько пыли, что Эдди вообще не увидел водителя. Он вытолкнул велосипед Кеннеди обратно на дорогу, поправил рюкзак, приготовился снова сесть. Затем машина издала пронзительный звук. Эдди оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как его заносит вбок, колеса заблокированы, он на грани контроля. Но не из этого: машина развернулась и поехала к нему, теперь медленнее. Пыль начала оседать, оставляя на небе небольшой размытый купол.


Машина остановилась рядом с ним. Дверь открылась. Карен вышла.


32


“T мир намного меньше, чем ты думаешь”, - сказала Карен.


Они стояли на дороге в Коттон-Таун, Карен возле своей машины, Эдди в начале переулка, ведущего к дому хиппи.


“Я знаком с концепцией”, - ответил Эдди.


Карен рассмеялась, сложный звук и не особенно дружелюбный. “Может быть, это Джек не такой”.


Он увидел свое отражение в ее солнцезащитных очках, два неуверенных маленьких Вихря, облокотившихся на свои велосипеды.


“На этот раз я собираюсь тебя разочаровать”, - сказал Эдди.


“Каким образом?”


“Если вы пришли выкачать из меня информацию о моем брате”.


Карен сняла солнцезащитные очки. У нее были тени под глазами, а лицо было бледным. “Мы прямо как пожилая пара, ” сказала она, “ возобновляем разговор в разгар ссоры”.


Ветерок прошелестел в кронах деревьев, унося пыль, окрашивая небо в голубой цвет. Карен посмотрела на дом хиппи. “Почему бы нам просто не подняться и не поговорить с ним?”


“Его там нет”.


Ее взгляд переместился на Эдди, а затем на рюкзак. “Разве ты не верный младший брат”.


Не было причин быть лояльным, теперь, когда он знал, что сделал Джек. Тем не менее, Эдди ответил: “Ты полицейский”.


“Не совсем”, - сказала Карен. “И он больше не является объектом расследования”.


“Почему это?” Было ли это просто возвращением 230 000 долларов, или она знала, что Джек мертв? Было ли найдено и опознано его тело? Эдди не мог придумать ни одной причины, по которой сеньор Пас позволил бы этому случиться.


“Отсутствие доказательств”, - ответила Карен.


“И ты пришел, чтобы раскопать еще”.


“Я же сказал вам - расследование закончено”.


“Тогда почему ты здесь?”


“Я просто хочу с ним поговорить”.


“По поводу чего?”


Карен ответила не сразу. Теперь ее глаза были не совсем такими, как раньше. Тот же оттенок синего, конечно, но из-за ее усталости, или жары, или чего-то еще, не такой холодный, как раньше.


“Ты”, - сказала она.


“Вы ведете расследование в отношении меня?”


“В некотором смысле”.


“Что это значит?”


“В самом широком смысле. Ты мне интересен. В том, что с тобой случилось ”.


“Для твоей диссертации?”


“Если хочешь”. Карен снова надела солнцезащитные очки. “Я прочитал стенограмму вашего судебного процесса. Вы отрицали, что знали о марихуане, которая была на борту. Я обнаружил, что склонен тебе поверить.”


“Это мило”.


Последовала долгая пауза. Затем Карен сказала: “Прошлой ночью они казнили Вилли Боггса”. Она ждала, когда Эдди заговорит. Он смотрел на свое отражение с закрытым ртом в ее солнцезащитных очках и ничего не сказал. “Произошли некоторые странные вещи”, - продолжила Карен. “Сначала я поговорил с человеком по имени Мессер. Казалось, ему было очень любопытно узнать о твоем местонахождении. Вскоре после этого, вскоре после смерти Вилли, фактически, Мессер тоже умер. Пуля в голове. Я нашел его в машине скорой помощи, которая должна была перевозить Вилли. Мешок для трупа Вилли был пуст. Они сосчитали заключенных. Одного не хватало. Ты можешь догадаться, кто?”


“Нет”. Но он мог.


“Энджел Круз. Тот, кого они называют Эль Рохо. Ты знал его?”


“Мы встретились”.


“И что?” - спросил я.


“И что? Ты предполагаешь, что я помогла ему сбежать?”


“Нет. Мне просто интересно, можешь ли ты объяснить, что произошло ”.


“Почему я должен быть в состоянии это сделать?” - Сказал Эдди, и Карен не ответила. Но он мог бы объяснить это, все в порядке. Он понял все: как Эль Рохо, должно быть, добрался до Мессера, как, опасаясь слежки, он попытался назначить свидание с выплатой, используя стодолларовую купюру, как Эдди вмешался в план, сначала не отдав Суокрей счет в закусочной "Данкин Донатс", позже, передав ей не тот. Эль Рохо нашел другой метод, доказав свою находчивость и наивность Мессера. Он был бы сейчас в Колумбии, залег на дно на одном из своих ранчо.


“Уже придумали с этим?” - спросила Карен.


Эдди увидел, что ее лицо побледнело еще больше, и подумал, не поднялась ли у нее температура. “Что думает твой друг с пистолетом?”


“Забудь о нем. Макс ошибается на стороне error.” Угол ее солнцезащитных очков опустился, как будто она оглядывала его. “Твое появление заставило его насторожиться”.


Осторожно, неплохая идея. Эдди подошел ближе к машине, заглянул внутрь, не увидел никого, лежащего на заднем сиденье или скорчившегося на полу.


“Хочешь, я открою багажник?” Сказала Карен.


Эдди покачал головой.


На ее верхней губе выступили крошечные капельки пота. Она смахнула их тыльной стороной ладони. “Ты не будешь возражать, если я посмотрю сама”, - сказала она.


“Что видишь?” - спрашиваю я.


“Если Джек там, наверху”. Она села в машину, подождала, пока Эдди присоединится к ней. Когда он этого не сделал, она повернула ключ и поехала вверх по дорожке. Эдди постоял минуту или две на обочине дороги. Затем он сел на велосипед Кеннеди и последовал за ним.


Дорожка круто поднималась вверх по обрыву, так круто, что Эдди пришлось слезть и большую часть пути идти на велосипеде пешком. Он завернул за поворот, миновал другое дерево с маленькими желто-зелеными плодами и подошел к ее машине, припаркованной рядом с домом. Оттуда, с вершины утеса, он мог видеть до горизонта, где невидимая линия отделяла небесно-голубой цвет от цвета моря. Ближе, примерно в миле от берега, волны разбивались о риф. Недалеко от них длинный белый крейсер, который он видел на Галеон-Бич, скользил на юг.


Не было никаких признаков Карен. Эдди подошел к сетчатой двери в боковой части дома. Рядом с ручкой экран отогнулся от рамы, оставив отверстие размером с кулак. Эдди открыл дверь и вошел.


Кухня. Обесцвеченные прямоугольники, отпечатавшиеся на линолеуме, отмечали места, где стояли приборы. Ничего не осталось, кроме винной бутылки со свечой, стоящей вертикально на полу, и простого деревянного стола, выкрашенного в желтый цвет. Огромная жаба присела на него, как на центральное блюдо в ресторане, обреченном на провал. На мгновение Эдди засомневался, живо ли оно. Затем его длинный язык высунулся и поймал муравья, ползущего по столу.


Эдди прошел через кухню в гостиную, жабьи глаза следили за ним всю дорогу. В гостиной был потертый ковер из сизаля на полу, но никакой мебели. По всей длине комнаты тянулась крытая веранда с проржавевшим чайником для барбекю и другим бесконечным видом. Длинный белый крейсер продвинулся дальше на юг. Пока Эдди наблюдал, оно повернуло в море, прочь от рифа, покружило и начало возвращаться.


В дальнем конце комнаты была узкая лестница. Эдди поднялся наверх. На стене были слова, нарисованные выцветшими цветами радуги:


Кто бы ни полюбил этого, полюбил не с первого взгляда?


Лестница вела в одноместный номер на верхнем этаже. Спальня, кровать все еще на месте. Слишком тяжело передвигать: древний и массивный диван с балдахином, вероятно, доставленный из Европы несколько поколений назад, украшенный розами и завешенный москитной сеткой. То, что могла подразумевать кровать, четко указано на стенах и потолке. Каждый дюйм выбеленного пространства был покрыт надписями, нарисованными радугой:


Вечно будешь ты любить, и она будет справедлива!


И эта девушка, она жила ни с какой другой мыслью, кроме как любить и быть любимой мной.


Лучше любить и потерять, Чем никогда не любить вообще.


Честно говоря, мне интересно, что мы с тобой делали, пока не полюбили друг друга? разве мы до этого не отвыкли? Но по-детски облизываться на деревенские удовольствия? Или сопел в логове семи спящих?


Они не любят тех, кто не показывает свою любовь.


Это, на Небесах, преступление - любить слишком сильно? Иметь слишком нежное или слишком твердое сердце, Играть роль влюбленного или римлянина? Неужели в небе нет яркого возвращения Для тех, кто много думает или храбро умирает?


Западный ветер, когда ты подуешь? Может пролиться мелкий дождь, — Господи, если бы моя любовь была в моих объятиях, А я снова в своей постели!


Крест, который правит Южным небом! Звезды, которые проносятся, поворачиваются и улетают, Слышат Литанию Влюбленных: “Любовь, подобная нашей, никогда не умрет!”


То, что с глаз долой - из сердца вон, верно для большинства, кого мы оставляем позади; Это не обязательно и не может быть правдой, Моя собственная и единственная любовь, к тебе.


И еще десятки, возможно сотни, заполняющие любое пустое место. Карен стояла к нему спиной, наклонив голову, чтобы прочитать надпись на потолке "С глаз долой и из сердца вон".


“Артур Хью Клаф”, - сказала она, не поворачиваясь: “Лео Бускалья из романтической поэзии”.


“Никогда о нем не слышал”, - сказал Эдди. “Любой из них”.


“Ты ничего не упускаешь”. Она повернулась к нему лицом. “Кольридж - твой мужчина, не так ли? Или ты его бросила?”


“Почему ты так говоришь?”


Она полезла в свою сумку, достала обугленный красный лоскут. Он узнал это: останки монарха, которые он бросил в огонь в Палаццо. Он не ответил.


Карен обвела взглядом стены. “Здесь нет ничего от вашего моряка. Я думаю, он не соответствует тематике комнаты ”.


“Источник любви хлынул из моего сердца’, ” сказал Эдди, слова пришли сами собой. “И я благословил их, не подозревая”.


Карен улыбнулась. “Ты нечто, ты знаешь это? Но тот, кто написал все это, не имел в виду такую любовь ”. Она выглянула в окно. Солнце теперь стояло низко в небе, дряблое и красное. Длинный белый крейсер стоял на якоре за пределами рифа.


Она смотрела на него несколько мгновений, затем сказала: “Никакого Джека”.


“Это верно”.


Позади Карен солнце продолжало опускаться, краснея, разжиревая. Она провела пальцем по пыли на подоконнике. “Что это за место?” - спросила она, поворачиваясь к нему.


“Они называют это домом хиппи”.


“Хиппи с докторской степенью по литературе”.


“Или бросившие учебу в "Бартлеттс”".


Карен рассмеялась. “Разве это имеет значение?” Она огляделась вокруг. “Они были одурманены, вот что имеет значение”. Он уставился на нее.


“Тебя удивляет, не так ли, что это исходит от меня?” - сказала она. Она махнула рукой в сторону комнаты. “Ты не можешь просто представить это? Свечи, наркотики, длинноволосые мальчик и девочка, луна, освещающая всю эту поэзию?” Она сглотнула.


Он мог представить это. Этот образ вызвал в памяти другой: теннисный сарай, сырой и темный, с покореженными ракетками на стене и горкой красной глины. Возможно, хиппи были на острове в то же время, всего в нескольких милях вниз по дороге в Коттон-Таун.


Карен отошла от окна, сделала шаг к нему. “Я был неправ, Эдди”.


“По поводу чего?”


“Мир. Он не маленький. Это большое, очень большое место, и прямо сейчас мы далеко ”.


“Откуда?” - спросил я.


Она подошла ближе. “Откуда угодно”. Она была достаточно близко, чтобы коснуться его. Она подчинилась, положив кончики пальцев на его лицо. Позади нее солнце опускалось в море, наполняя комнату ярким светом. Была даже вспышка зеленого.


Эдди подумал: "Чего она хочет?" Джек? Где деньги? Улики, связывающие его с Мессером, Эль Рохо?


Это были важные вопросы, но груди Карен прижимались к нему, а ее язык искал его, и его разум отказывался разбираться с вопросами, отказывался признавать их, угрожал полностью забыть о них. Он позволил рюкзаку соскользнуть с его плеч. Оно упало на пол, и он обнял ее. Она застонала.


Вскоре они были на кровати с балдахином, внутри кокона из москитной сетки. За сеткой расцвели последние лучи солнца, освещая все слова любви импульсами дикого цвета. Внутри Карен стонала и не останавливалась. Эдди потерялся в ее звуках, ее ритмах, ее запахах. Давление нарастало внутри него, нарастало и нарастало, прошло точку взрыва, продолжало нарастать, требуя от него всего, заставляя его отказаться от самосознания, самоконтроля, самозащиты. Она позвала его по имени. Не Гвозди, его тюремное прозвище, его кличка животного, а Эдди; он. В тот момент он сделал бы все, что она хотела, но все, чего она хотела, это позвать его по имени.


Наступила темнота.


Некоторое время спустя поднялся ветерок, пронесся по дому хиппи, зашевелил москитную сетку. “Джек мертв”, - сказал Эдди.


Ответа не было. Карен спала. Он чувствовал ее рядом с собой, все еще горячую, влажную от пота.


Ее тело остыло. Пот высох. Эдди встал, подошел к окну, увидел огни крейсера, желтые и белые, светящиеся в воздухе, искрящиеся на воде. Два других огонька, гораздо более тусклые, один красный, другой зеленый, отделились от крейсера, стали больше и ярче.


Эдди вернулся к кровати, лег. Карен перевернулась, ее рука тяжело упала ему на грудь. Ему нравилось это ощущение. Ночь издавала успокаивающие звуки - звуки насекомых, пение птиц, шум волн. Вскоре он тоже заснул.


Что-то разбилось. Эдди сел, не уверенный, слышал ли он шум или это приснилось. Рука Карен соскользнула с его груди. Она издала вздох и лежала неподвижно. Эдди прислушался, но ничего не услышал. Его разум, все еще полусонный, предложил мечтательное объяснение из двух известных элементов, жабы и винной бутылки. Он почти смирился с этим.


Эдди откинул москитную сетку и тихо поднялся, не потревожив Карен. Было достаточно лунного света, чтобы различать тени. Эдди вошел в квадратную тень, которая отмечала верх лестницы, спустился. Последняя подножка скрипнула под ним. Луна светила через окно на его лицо.


В гостиной стало больше теней. Один был больше остальных. Большая тень переместилась, затмевая луну. Заговорил мужчина.


“Сюрприз”.


Джек.


33


Сюрприз? Не совсем.


Эдди глубоко запрятал в свое подсознание идею о том, что Джек, возможно, выжил, слишком глубоко, чтобы его мысли могли дотянуться, но недостаточно глубоко, чтобы это не вызвало слабых миазмов беспокойства, беспокойства, которое оставалось с ним всю дорогу до Сент-Амур. Теперь, когда он освободился, это раздулось внутри него. Он бросил не мертвое тело, а своего брата, истекающего кровью на дороге к птицеферме.


“Скажи что-нибудь, братан”.


Ужасное предательство. Но с той ночи на дороге к птицеферме он узнал, что Джек сделал с ним. Это было первым осложняющим фактором. Вторая заключалась в том, что Джек не смог бы выжить в одиночку, не смог бы уйти сам: кто помог ему? Третьим осложняющим фактором была Карен, которая спала наверху.


“Эдди? Ты не спишь?”


“Да”, - сказал Эдди низким голосом. “Я проснулся”.


“У тебя есть малышка наверху? Парень из джитни что-то говорил по этому поводу ”.


“Она ушла”, - сказал Эдди, направляясь к закрытому крыльцу. Он увидел заросшую лужайку, деревья, еще больше теней. Они могли бы быть обычными ночными тенями. На воде все еще сияли огни крейсера. El Liberador. Его настоящее имя Саймон, в честь Освободителя .


Эдди зашел на кухню, выглянул за дверь. На переднем сиденье машины Карен была тень.


“Ты принял меня за мертвого, не так ли?” Сказал Джек, следуя за ним. “Но я старый крепкий орешек. Они меня очень хорошо починили”.


“Кто это”они"?"


Геометрическая задача, как на дороге к птицеферме: Джек здесь внизу, Карен наверху, что-то еще снаружи. Эту проблему он не смог решить.


“Док, конечно”, - сказал Джек.


“Какой док?”


“Это было просто поверхностно. Много крови, но как только они остановили это, я был в порядке ”. Голос Джека сорвался, как будто он собирался разрыдаться.


Эдди прошел мимо него к подножию лестницы.


“Куда ты идешь?”


“Собираю свои вещи”, - сказал Эдди.


“Почему?”


Не отвечая, Эдди поднялся по лестнице, раздвинул сетку, наклонился. Его губы коснулись уха Карен. “Карен”, - сказал он, едва выговаривая слова: “Не говори. Не двигайтесь, пока не услышите шум. Тогда вылезай в окно и беги”.


Карен лежала неподвижно, но он почувствовал внезапное напряжение в ее теле, знал, что она проснулась.


Эдди поднял рюкзак и начал спускаться. Джек ждал внизу. На шее у него было что-то белое.


“Там не было бы пистолета?” - сказал он. Эдди протиснулся мимо него. “Ты, кажется, не рад меня видеть”, - сказал Джек. “Я счастлив, что ты жив. Но это дает тебе шанс сделать это со мной снова, не так ли, Джек?”


“Сделать что?”


“Твой трюк с семью с половиной процентами”. Пауза. “Ты меня потерял”.


“Теперь ты можешь перестать мне лгать”, - сказал Эдди. “Я поговорил с несколькими людьми - с Кеннеди и детективом Брайсом. Я все знаю. Я просто не знаю, как ты мог это сделать ”.


Эдди вышел на застекленную веранду. Массивное облако с серебряными краями закрыло луну, затемнив ночь. Усиливался ветер. Он поднял ржавый чайник для барбекю. Лучшего момента и быть не могло.


Джек подошел ближе. “Не будь таким, братан. Я был всего лишь ребенком. Я испугался. Я запаниковал”.


Паника. Это было оправданием Мэнди. Оправдывала ли паника все, что последовало за этим? Эдди набросился на него. “А как насчет Швейцарии?” Его голос дрожал.


“Швейцария?” Но Джек знал, что он имел в виду.


“Тогда ты не был ребенком”.


Джек молчал. Света было ровно столько, чтобы осветить его зубы и повязку на шее.


“Но теперь это история”, - сказал Эдди. “Какова твоя причина на этот раз?”


“На этот раз?”


Снаружи что-то стукнуло. Это мог быть еще один упавший кокосовый орех; это мог быть кто-то, ушибший палец на ноге. Эдди сказал: “И не называй меня братишкой”. Затем он швырнул барбекю через сетку и нырнул за ним с рюкзаком в руке.


Он сильно ударился о землю, выпустил рюкзак из рук, некоторое время лежал там, ожидая звука стрельбы, бегущих людей, дубинок, со свистом рассекающих воздух у его головы. Все, что он слышал, было его собственное сердце, бьющееся о землю. Он встал, закинул рюкзак на плечо и побежал.


Эдди убежал из дома, прочь от переулка. Он подошел к краю обрыва, увидел дорогу, едва различимую угольную полоску в темноте внизу. На воде не отражались огни. Это не означало, что Эль Либерадора больше нет. Эдди повернулся и пополз ногами вперед через край.


Обрыв был крутым, но не отвесным; Эдди нашел корни деревьев и опоры для ног на его поверхности. Он не слышал ничего, кроме ветра, который теперь дул сильнее, и падающих камешков, которые он сдвигал. Ни стрельбы, ни криков, ни бегущих людей. Может быть, он ошибался, может быть, Джек каким-то образом сбежал и прибыл на остров сам, а Эль Либерадор был просто прогулочным катером бизнесмена. Он уже начал подумывать о возвращении, когда услышал женский крик где-то наверху.


Эдди потерял хватку на поверхности утеса, упал с десяти или пятнадцати футов на дорогу. Он встал, сделал первый бегущий шаг в направлении дорожки, которая вела обратно к дому. Всего один шаг: затем свет ударил ему в глаза, ослепив его, и тяжелый воротник опустился на его плечи. Он сорвал рюкзак, повернул его к свету, но ни во что не попал. Ошейник затягивался вокруг его шеи, твердый и зудящий, затягивался все туже и туже. Он уронил рюкзак, вцепился в веревку, перекрывая доступ воздуха. Он ничего не мог поделать.


Раздался голос. “Будь очень осторожен с этим”. Эдди знал этот голос, культурный голос, который напоминал ему кленовый сироп.


“Поверь мне, я знаю”, - сказал другой голос. Сеньор Пас. Веревка сильнее затянулась на шее Эдди.


Первый мужчина рассмеялся. В этом звуке, резком и похожем на вороний, не было ничего культурного : смех Эль Рохо. Еще увидимся. В конце концов, это была шутка; слишком поздно, Эдди понял это.


Он лежал на спине на мокром песке. Он мог чувствовать это в своих волосах, чувствовать налетевшие ветром крупинки на своем лице. Джек плакал. “Ты обещал, что я смогу пойти. Ты дал свое слово”.


Ему никто не ответил. Эдди ничего не мог видеть. Он осознал, что его глаза закрыты, и открыл их.


Лучи фонариков светили в ночи под разными углами. Эдди мельком увидел стоящих над ним мужчин: нескольких незнакомых ему здоровяков с оливковой кожей; Паза, держащего веревку; Эль Рохо с рюкзаком на плечах; Джека со слезами на лице.


“Где, черт возьми, Хулио?” Сказал Паз одному из мужчин с оливковой кожей.


Мужчина указал на утес.


Карен была где-то там, наверху. Эдди начал подниматься.


“Господи, ” сказал Паз, “ он уже пришел в себя”. Веревка затянулась вокруг шеи Эдди, затем дернула его обратно вниз, плашмя на песок.


“Ты не обязан этого делать”, - сказал Джек.


Ему никто не ответил. Веревка оставалась туго натянутой на шее Эдди. Джек придвинулся ближе, навис над ним, посмотрел вниз. Свет падал на его лицо, обнажая каждую черточку, заставляя его выглядеть намного старше, достаточно взрослым, чтобы быть отцом Эдди.


“Привез их на наш маленький остров, Джек?”


Слезы наполнили глаза Джека, переполнили их. “Они заставили меня”.


“Ты оставляешь деньги себе, не так ли?”


“Деньги? Они отрезали мне яйца, Эдди”. Его голос снова сорвался; на этот раз он не смог сдержать рыдания внутри.


“Ради всего святого”, - сказал Эдди. “Они просто пытались напугать тебя. Это компьютерная уловка, как в ночном клубе ”.


Эль Рохо ступил на луч света. “Компьютерная уловка?” - сказал он. “Покажи ему”.


Джек спустил штаны. Окровавленная повязка закрывала плоское место, где была его мошонка.


Эдди захлестнула жажда убийства, грубая и животная. Он снова поднялся, хватаясь за ноги Эль Рохо. Паз дернул его обратно вниз. Затем Эль Рохо вышел вперед и поставил ногу на лицо Эдди, медленно увеличивая вес, который он заставил принять Эдди.


“Будет ли компьютерная хитрость адекватным наказанием за убийство и вооруженное ограбление?” - сказал он. “Ты знаешь, как работает наказание, Гвозди. Это одна из вещей, которые мне нравились в тебе, почему я предложил свою дружбу.” Он сильнее наклонился к лицу Эдди. “Ты отплатил мне интригами, грабежом, убийством”.


“Это было плохо”, - сказал Паз.


“Но не самый худший”.


“Нет”.


“Худшим было то, что ты сделал с моим маленьким мальчиком. Ему снятся сны о тебе, каждую ночь. Он думает, что ты в шкафу, и просыпается с криком. Как я могу это простить?” Он посмотрел вниз на Эдди. “Каким образом?” Эдди не издал ни звука. Эль Рохо убрал ногу с лица Эдди. “Отвечай”.


“Ему место в кошмаре”, - сказал Эдди.


Черты лица Эль Рохо - глаза, ноздри, рот - все, казалось, разом расширилось, заменив его цивилизованный вид чем-то более диким. Он снова наступил Эдди на лицо.


“Что мы собираемся делать с бедным Гаучо?” - спросил он, скрежеща каблуком, как будто пытаясь потушить маленький упрямый пожар.


“Разработайте для него программу терапии”, - сказал Паз.


Эль Рохо улыбнулся, показывая пустоту на том месте, где раньше был его клык. Дикий взгляд исчез.


“Для этого нам придется взять его с собой”, - сказал Паз.


“Мы заберем их обоих”, - сказал Эль Рохо. Он убрал ногу от лица Эдди. Эдди, обнаружив, что не может дышать носом, открыл рот. Потекла кровь.


“Ты обещал, что я смогу выйти на свободу”, - сказал Джек.


Ему никто не ответил.


“Ты дал свое слово”.


Эдди сплюнул немного крови и сказал: “Заткнись, Джек”.


Эль Рохо кивнул. “Приятель”, сказал он Эдди, “объясни своему брату, что это просто вопрос защиты моей деловой репутации, вроде подачи иска”.


“Скажи ему сам”, - сказал Эдди.


Эль Рохо рассмеялся своим вороньим смехом. “Я чувствую себя прекрасно”.


Хулио вышел в круг, одетый в спортивную рубашку Гарварда, с пистолетом в руке.


Эль Рохо нахмурился. “Что тебя задержало?”


“Извините, сеньор”, - сказал он, не в силах сдержать улыбку. “У него там была девушка. Я должен был узнать ее немного”.


Эдди ударил Хулио ногой, угодив ему сбоку в колено. Хулио вскрикнул, потерял равновесие, упал. Эдди перекатился на него, положил руку на конский хвост Хулио, ткнул большим пальцем Хулио в глаз. Затем веревка глубоко врезалась ему в шею, и что-то ударило его по голове. Он заблудился в тумане.


Некоторое время он не слышал ничего, кроме ветра и моря, которые становились все громче. Затем Хулио закричал: “Я ничего не вижу, я ничего не вижу”.


Паз сказал: “Тихо. С тобой все в порядке.”


Хулио закричал: “Я ничего не вижу”.


Эль Рохо сказал: “Держи себя в руках”.


Хулио замолчал. Эдди, все еще в тумане, увидел, как он смотрит вниз, из уголков его глаза сочится кровь, увидел, как нога Хулио отвел ее назад, увидел приближающийся удар, подождал. Это пришло. Туман стал красным.


Море было сердитым. Оно состроило колючую физиономию и попыталось отбросить катер подальше. Эдди, растянувшийся на транце между двумя подвесными моторами, с веревкой на шее и лицом почти в воде, почувствовал силу моря. Море было его другом. Она ударила его по лицу, жгучая и холодная, но дружелюбная, прогоняя красный туман.


Кто-то крикнул по-испански: “Я этого не вижу”.


“Они переместились дальше, ” сказал Эль Рохо, “ из-за погоды”.


“Мне это не нравится”, - сказал первый мужчина. “Как я найду разрез в этом?”


“Рули”, - сказал Эль Рохо. - "Рули".


Волна высоко подняла лодку, швырнула ее обратно на дно. Эдди упал на что-то твердое. Топливный бак. Шланги впились ему в грудь.


Следующая волна была еще больше. Это подняло винты из воды и чуть не выбросило Эдди за борт. Только веревка на шее удерживала его на месте. В момент невесомости, перед тем как корма опустилась обратно, он заметил в ней две пробки, одну выше линии палубы, для дренажа, а другую примерно на фут ниже, что указывало на двойной корпус.


Лодка снова поднялась, качнулась вбок. Двигатели заглохли, подпорки поднялись, завывая в воздухе, кто-то тяжелый опустился на спину Эдди. Веревка затянулась вокруг его шеи. Затем лодка рухнула в корыто, тяжелый груз соскользнул, веревка ослабла.


“Где они, черт возьми?” - сказал человек за рулем, повышая голос, чтобы перекричать шторм.


“Свяжись с ними по рации”, - ответил Эль Рохо. “Скажи им, чтобы включили свет и заходили внутрь”.


“Либерадор, Либерадор”, позвал Паз. “Заходи, Либерадор”.


Кто-то застонал совсем рядом. Джек. “Это больно”, - сказал он, но негромко. “Это больно”.


Двойной корпус. Это означало воздушное пространство, не так ли? Эдди протянул руку ниже ватерлинии, нащупал нижнюю пробку. Почему бы и нет? Море было его другом, и альтернативой было участие в терапии Гаучо.


Он нашел штепсель. У него была ручка с металлическим кольцом, плотно прикрепленная к корпусу. Он расстегнул его, потянул. Ничего не произошло. Он попытался повернуть его, сначала в одну сторону, потом в другую. Кольцо повернулось против часовой стрелки, ослабляя натяжение резиновой пробки, уменьшая ее объем. Это выскочило наружу. Эдди отпустил это.


Волна снова подбросила лодку вверх, и он увидел круглое отверстие на корме. Затем произошло падение в желоб, и дыра скрылась из виду.


“Отбой в два часа”, - крикнул Паз.


“Эти?” - спросил другой. “Так далеко?”


“Рули”, - сказал Эль Рохо. - "Рули".


“Это больно”, - сказал Джек, стоявший рядом.


Эдди лежал, привалившись к транцу, ожидая, когда пространство корпуса заполнится водой, ожидая, когда лодка станет тяжелой и неповоротливой, чтобы пойти ко дну. Но лодка не стала тяжелой и неповоротливой; она понеслась дальше, в волны. Почему? Прошло некоторое время, прежде чем Эдди понял это, время, которое завело их еще дальше. Это было просто: движение вперед препятствовало попаданию воды в отверстие. Движение вперед должно быть остановлено.


Эдди нащупал топливный шланг у себя под грудью, провел рукой вдоль него к соединению с двигателем правого борта, увидел, что второй шланг соединял двигатель правого борта с левым. Единственной подачей топлива был шланг, который тянулся от бака под его грудью к двигателю правого борта. Эдди потянулся к муфте, отстегнул ее и повесил шланг на корму.


Двигатели взревели дальше. Возможно, он просчитался, возможно, были факторы, о которых он ничего не знал. Он приподнялся на четвереньках и положил руку на зажимы, которыми двигатель правого борта крепился к корпусу, когда оба двигателя кашлянули и заглохли.


На мгновение воцарилась тишина. Затем хлынули звуки: море, ветер, громкие голоса из кокпита. Эдди обернулся, увидел волну, нависшую над носом, увидел Эль Рохо, Паса, Хулио и людей с оливковой кожей, все смотрели на двигатели, увидел Джека, сидящего согнувшись, спиной к корпусу, увидел, что другой конец веревки у него на шее был привязан к кнехту.


Передний наклон волны высоко поднял лодку; задний наклон обрушил ее вниз. На этот раз холодная вода захлестнула транец, и корма сильно качнулась на волнах.


El Rojo said: “Julio.”


Хулио направился на корму.


“Мы тонем”, - крикнул мужчина в кабине.


“Тишина”, - сказал Эль Рохо.


Вода текла по палубе. Хулио поскользнулся в нем, когда добрался до кормы. Он поднялся, отпихнул Эдди с дороги, осмотрел двигатели.


“Чертов шланг”, - сказал он. Он посмотрел вниз на Эдди. Лодка поднялась, упала, разбилась, осела ниже в воду. “Я не умею плавать”, - крикнул Хулио, ни к кому конкретно не обращаясь. Он схватил шланг.


Эдди поднялся на ноги. “Любой может научиться плавать”, - сказал он. Он поднял топливный бак, поднял его высоко над головой и выбросил за борт. Один угол его задел Хулио по плечу. Он потерял равновесие, снова поскользнулся на залитой водой палубе, теперь по щиколотку, и перевалился спиной через транец, скрывшись из виду в черной воде.


Люди в кабине замерли. Эль Рохо был первым, кто пошевелился. Он сунул руку в карман, все еще тянулся к нему, когда лодка качнулась вбок и стала рыскать, пока море не перехлестнуло через край, сбив всех с ног.


Лодка медленно выровнялась; теперь она была намного ниже в воде. Наполовину ползком, наполовину скользя по затопленной палубе, провонявшей бензином, Эдди добрался до кнехта, к которому была привязана петля. Паз прибыл первым.


Паз отстегнул веревку, сильно дернул ее, перекрывая Эдди доступ воздуха. Но Эдди тоже ухватился за это, подобрал ноги под себя и перепрыгнул через борт.


Паз был достаточно силен, чтобы удержать веревку, но недостаточно силен, чтобы остаться на борту. Он упал вслед за Эдди. Веревка на шее Эдди ослабла.


Они пошли ко дну вместе, запутавшись в веревке. В десяти, или пятнадцати, или двадцати футах ниже вода была почти спокойной и не особенно холодной. Эдди совсем этого не боялся. Он почувствовал, как его тянут за шею, потянулся и обнял Паза. Паз извивался, боролся, кололся, но не мог вырваться, не мог подняться. Когда извивание, борьба и выдавливание прекратились, Эдди отпустил Паза и ногами выбрался на поверхность, один.


Он прорвался на поднимающейся волне, ударившись обо что-то головой. Рюкзак. Он снял петлю с шеи и поплыл к ней. Он был на расстоянии одного или двух ударов, когда все пошло ко дну.


Когда волна подняла Эдди выше, луна просвечивала сквозь разрыв в облаках. Эдди огляделся по сторонам. На юго-западе он увидел огни Эль Либерадора, неподалеку. На востоке, гораздо слабее, мерцали огни острова. Катер исчез. В воде было только двое мужчин, один в желобе под ним, другой на гребне следующей волны. Человеком в желобе был Джек; человеком на гребне был Эль Рохо.


Глаза Эль Рохо, серебристые в лунном свете, остановились на Эдди. “Ты никогда не будешь в безопасности”. Затем он повернулся и поплыл к Эль Либерадору, его гребок был плавным и сильным.


Эдди опустился в корыто. Когда он снова поднялся, Эль Рохо был вне поля зрения, но Джек был намного ближе. Эдди подплыл к нему, дотронулся до него.


“С тобой все в порядке?”


Джек кивнул. Повязка соскользнула с его шеи, обнажив черные швы на коже.


Эдди указал в сторону огней Сент-Амур. “Это ничего, Джек, просто тренировочный заплыв. С нами все будет в порядке ”.


“Никогда”.


Ветер сорвал гребень волны и швырнул им в лица. Джек ахнул, поперхнулся, на мгновение отключился, вынырнул, кашляя.


“Пошли”, - сказал Эдди.


“Там, внизу, акулы”.


“Они нас не побеспокоят”.


“Они чуют кровь, Эдди. На многие мили.”


“С нами все будет в порядке. Давай.”


Чтобы подать пример, Эдди повернулся к Сент-Амуру, потянулся и поплыл. Он сразу нашел свой ритм, легкий и мощный, пробиваясь сквозь шипы, взбираясь на гребни, соскальзывая во впадины. Океан, возможно, был бурным, но все, что он чувствовал, - это его поддержку. Он мог бы доплыть до Сент-Амур или гораздо дальше, если бы пришлось; как будто все эти годы в бассейне были только для этого. Эдди плыл, брыкаясь, отбрасывая в сторону огромные пригоршни воды, высоко поднимаясь, едва дыша; плавал изо всех сил. Через некоторое время он остановился, чтобы убедиться, что Джек не отстает. Он не мог его видеть.


“Джек?” - прокричал он сквозь шум ветра.


Ответа нет.


Он поплыл обратно, в море, раз или два останавливаясь, чтобы позвать: “Джек? Джек?” - и не услышал ответа. Он нашел его среди мусора, оставленного катером, не плавающим.


“Джек. Ради Христа.”


“Это слишком далеко”.


“Это не так”.


“Акулы все равно доберутся до меня”.


“Плыви, Джек. Как в бассейне. Ты был лучшим”.


“Это было очень давно. Я все испортил”.


“Ты ничего не испортил”.


“Тогда как мы здесь оказались?”


Волна накрыла голову Джека, заставив его закашляться.


“Плыви, Джек”.


Джек начал плыть в правильном направлении, но так неуклюже. Его руки едва показались из воды, ноги едва брыкались. Эдди шагал рядом с ним. Дважды он оглянулся. Впервые он увидел, как Эль Либерадор движется на юг. Во второй раз это было вне поля зрения. Он поднял голову, посмотрел в другую сторону, в сторону огней Сент-Амур. Они отступили. Либо это было его воображение, либо их подхватило течением. Эдди поплыл быстрее, снова нашел свой ритм. В следующий раз, когда он проверил, Сент-Амур казался немного ближе. Он огляделся в поисках Джека; и не увидел его.


“Джек”, - позвал он.


Все, что он услышал в ответ, были бесчисленные звуки моря и ветра. Он повернулся обратно.


Он снова нашел Джека, бредущего по воде, поднимающегося и опускающегося вместе с волнами, его глаза были устремлены на луну.


“Джек. Ты даже не пытаешься.”


Джек посмотрел на него. “Сколько тебе сошло с рук?”


“Это на дне”.


“У тебя все это было в той пачке?”


“Да”.


Джек покачал головой. “Братан. Даже обычный банковский счет был бы лучше ”.


“Плыви”, - сказал Эдди.


Джек топтался на месте. “Тем не менее, твой план был хорош”, - сказал он. “Я был тем, кто все испортил. Ты умный, Эдди. В некотором смысле, умнее меня”.


“Это неправда. Плыви.”


“Я вымотан, братан”.


“Если у тебя есть силы спорить, у тебя есть силы плавать”.


Губы Джека дрожали. Как только он это увидел, губы Эдди тоже начали шевелиться. “Я не имею в виду отключиться таким образом”, - сказал Джек. “Я имею в виду финансово. Если деньги на дне, какой в этом смысл?”


“Пожалуйста”.


Но Джек не стал бы плавать. Ветер подул сильнее, выводя море из себя. Луна исчезла. Без лунного света он не смог бы снова найти Джека. “Плыви”, - крикнул он во всю мощь своих легких, прямо в лицо Джеку.


Глаза Джека расширились. Он попробовал несколько гребков, проглотил полный рот воды, вынырнул, закашлявшись, проглотил еще, пошел ко дну. Эдди нырнул вниз и схватил его.


“Плыви”.


Джек покачал головой.


Эдди перекатился на спину. “Держись за меня”, - сказал он.


Джек обнял Эдди за шею, лег на него сверху. Море поглотило часть его веса, но Джек все равно был тяжелым.


“Просто держись”, - сказал Эдди. Он начал грести к Сент-Амуру, руки Джека обвились вокруг его шеи, голова Джека у него на груди, тело Джека подталкивало его ко дну. Ему пришлось сильно ударить ногой, чтобы удержать Джека на поверхности.


Эдди греб. Он посмотрел на небо, безлунное, беззвездное, темное. Руки вверх, опускаемся, тянем; руки вверх, опускаемся, тянем. Как далеко они заходили в каждом цикле? Целый двор? Эдди насчитал пятьсот ударов, затем спросил: “Как у нас дела, Джек?”


Джек поднял голову. Движение повергло Эдди в уныние. Он наглотался воды, вынырнул, отплевываясь, руки Джека все еще крепко сжимали его шею. “Добираюсь туда’, ” сказал Джек.


“Ты видишь огни?” - спросил я.


“Их миллиарды”.


Эдди повернулся в сторону Сент-Амур. Он вообще едва мог различить огни. Они были дальше, чем когда-либо. Он опустил голову, сильно ударил ногой, поплыл. Руки вверх, погружайтесь, тяните. Руки вверх, погружайтесь, тяните. Джек держался.


Эдди насчитал две тысячи ударов, заставил себя не смотреть, начал еще две тысячи. Джек что-то сказал. Эдди чувствовал, как губы Джека двигаются на его груди, но не мог слышать его.


“Я тебя не слышу”.


Джек поднял голову, посмотрел в глаза Эдди. “Я сказал, забудь об этом”.


Эдди перестал грести. Море подбрасывало их вверх и вниз, вокруг пел ветер. “Пятнадцать лет, Джек”, - сказал Эдди. “Я ревновал”.


“Обо мне и Мэнди?”


“Нет, нет. Мне было насрать на Мэнди. Это был ты.”


“Я?”


“Конечно. Всегда такой чертовски счастливый. Даже сейчас в тебе нет настоящей горечи”.


“Мне горько”, - сказал Эдди.


Джек его не слышал. Он замер, его руки обвились вокруг шеи Эдди; Эдди действовал за них обоих. В глазах Джека появилось отсутствующее выражение. “Помнишь, как я отбирал у тебя шайбу? И ты бы катался вокруг, крича: ‘Пасуй, пасуй", и даже не подозревая, что я тебя дразню. Просто рад, как панч, быть там. Я не был таким, братан. Извини, что назвал тебя братом. У меня были обиды, как и у всех остальных, кого я когда-либо встречал ”.


“Это все чушь собачья”, - сказал Эдди.


“Видишь? Ты ничуть не изменился.” Джек рассмеялся, странный звук в дикой ночи. Затем он слегка приподнял голову и поцеловал Эдди в лицо.


Эдди мог бы заплакать, но он этого не сделал. Он откинулся назад и начал грести. Руки вверх, погружайтесь, тяните. У него был удар две тысячи шестьсот пятьдесят третий, когда Джек напрягся и сказал: “Ты это почувствовал?”


“Чувствуешь что?” Сказал Эдди; его губы онемели, и слова выходили невнятными.


“Эта шишка”.


“Я не почувствовал никакого удара”. Эдди потерял счет гребкам, но продолжал грести.


“Рыба”, - сказал Джек. “Большая рыба. Там, внизу, в шкафчике Дэви Джонса. Они чувствуют запах крови”.


“Крови нет”, - сказал Эдди.


“Продолжай мечтать”. Джек крепче сжал шею Эдди.


Эдди греб. Это было все, что ему нужно было сделать. Убереги их от Дэви Джонса. Греби и считай. Его работа. Работа Джека заключалась в том, чтобы держаться за его шею. Руки вверх, погружайтесь, тяните.


“Ты делаешь свою работу, Джек?”


Ответа нет.


Руки вверх, погружайтесь, тяните.


“Я задал тебе гребаный вопрос”.


Ответа нет.


Руки вверх, погружайтесь, тяните.


“Ответь мне, братан”.


Ответа нет. Но руки Джека крепко держали его. Он делал свою работу. Он просто не хотел говорить об этом, вот и все.


Эдди греб. Он насчитал двадцать тысяч ударов. Он отказался остановиться и посмотреть, не хотел видеть, как Сент-Амур ускользает все дальше и дальше. Он сделал свою работу. Он не заметил, как небо побледнело, море стало спокойнее, ветер стих. Он греб и считал. Иногда он кричал на Джека и обзывал его нехорошими словами за то, что тот не отвечал. Но у него не было права злиться на Джека. Джек отлично выполнял свою работу, держался крепко. Он просто не хотел говорить об этом.


Эдди начал с новых двадцати тысяч. Руки вверх, тяните, копайте глубже. Это было правильно? Он запутался, начал снова. Опускайте, откапывайте, оружие. Руки, руки, руки.


“Джек. Я забыл об ударе ”.


Ответа нет.


“Что за удар, Джек? Я забыл о чертовом ударе.”


Ответа нет. Эдди начал плакать.


Он неподвижно лежал в воде, Джек лежал на нем сверху. Он почувствовал, как что-то ударило его по затылку. Что-то большое и могущественное; это не было его воображением.


“Дэйви Джонс здесь”, - сказал он Джеку и крепко прижал к себе брата. Они были альбатросами друг для друга. Может быть, у каждого был такой.


Он услышал голос. “Что это там такое?” - спросил я.


У Дэви Джонса был странный голос. Женский голос. Он говорил как женщина, и не просто как любая женщина, а как женщина, которую Эдди знал.


Может быть, он был уже мертв или переживал одно из тех предсмертных переживаний, о которых люди рассказывали по телевизору.


Дэви Джонс подошел ближе. “Вот. Сразу за теми скалами.”


Эдди прошептал: “Джек. Ты слышишь его?” Он посмотрел вниз на своего брата. Джек спал.


Дэви Джонс заговорил, совсем близко. “О, боже мой”.


Эдди повернул голову. Он задел что-то. Песок. Он огляделся, увидел крошечные волны, набегающие на пляж на расстоянии вытянутой руки от него. Там была Карен, а за ней множество чернокожих мужчин в щегольской униформе. Он лежал в шести дюймах воды.


Карен, шлепая, подбежала к нему. Один ее глаз был почерневшим и закрытым; другой был влажным. Он сосредоточился на этом и сказал: “Ты не похож на Дэви Джонса”.


“О, боже мой”.


“Мой брат здесь и я, мы выполнили свою работу. Я знаю, что он тебе не нравится, но он храбр как лев. Признай это, Джек.” Джек бы этого не признал. “Он спит”.


Карен наклонилась, протягивая руку. Эдди увидел, что на ее рубашке не хватает всех пуговиц.


“Где твои пуговицы?” - спросил он.


Карен положила руку на плечо Джека, попыталась оттащить его.


“Все в порядке, Одноглазый”, - сказал Эдди. “Ты можешь отпустить. Это не Дэви Джонс.”


Но Джек не отпускал. Потребовалось двое мужчин в щегольской форме, чтобы оттащить его.


“Боже Всемогущий”, - сказал один из них, когда взглянул на Джека.


Без объятий брата Эдди чувствовал себя свободным и легким, настолько легким, что знал, что может просто вскочить на ноги. Но когда он попытался, то обнаружил, что вообще не может пошевелиться. Он мог только лежать там, где был, позволяя воде плескаться вокруг него.


Над головой в голубом небе на юг с жужжанием проносились вертолеты.


Внутри


34


Ти хей пытался отыграться, но Карен была уже не та.


Когда Эдди выписался из больницы в Нассау, они отправились на другой остров, в трех или четырех остановках вниз по цепочке от Сент-Амура. Они ели, пили, купались. Сначала они часто занимались любовью в хорошей комнате с кондиционером, балконом, услугами горничной и частным бассейном. Потом занятий любовью было меньше. Хорошая комната, но на стенах и потолке не хватает любовной поэзии.


Вскоре Карен захотела вернуться к своей работе. Эдди пошел с ней, остался в ее кооперативе. Она работала долгие часы. Он нашел работу в библиотеке Нью-Йоркского университета. Это не сработало. Система была компьютеризирована. Он знал это; его начальник заверил его, что он разберется с этим в кратчайшие сроки. Но он этого не сделал. Он не мог сосредоточиться. Он даже потерял интерес к чтению; не хотел находиться рядом с книгами. Он хотел отключиться. Он бродил по городу, заходил в бары, подал заявление об отставке. Может быть, если бы он не потерял рюкзак, все было бы по-другому.


Карен сказала, что ей нужно немного пространства.


Может быть, им нужен был Джек, чтобы поддерживать температуру.


Эдди купил дешевый билет до Лос-Анджелеса и заглянул в ОСК. Он пошел в бассейн и наблюдал за тренировкой команды. Они были очень молоды и очень быстры. Он попытался поставить себя на их место и не смог. Он пошел на лекцию об английской поэзии девятнадцатого века и ушел через двадцать минут.


Эдди проехал на автобусе через всю страну и вышел на парковке Dunkin’ Donuts: the Dunkin’ Donuts на Стрип с мотелем 6, глушителями 4U, подержанными шинами Lanny's, Bud Lite, Pink Lady Lounge, Все креветки, которые можно съесть за 6,95 долларов, ХХХ видео, Счастливый час. Он съел глазированный пончик с медом и черный кофе. Он встретил каких-то людей. Они нашли ему работу в гараже, помощником механика.


В гараже обслуживались все тюремные автомобили. Командиры тщательно проверили их при выходе, не так тщательно при входе. Миллионы людей мечтали вырваться из тюрьмы, и некоторым это удалось, но кто хочет проникнуть внутрь?


Однажды они привезли большой погрузчик из тюремной мастерской. Что-то со стартером, Эдди не разобрал деталей. Механик установил новый. В ту ночь Эдди остался, чтобы запереть магазин. Он запер дверь изнутри, зашел в ванную, снял комбинезон. Под одеждой на нем были джинсы. Он нашел старое бритвенное лезвие и сбрил седые волосы со своей головы. Затем он поднял сиденье погрузчика и втиснулся в отделение для инструментов под ним.


Механик отправил погрузчик обратно на следующее утро. Надежные люди вытащили его из грузовика у ворот и отвезли в мастерскую. Через десять или пятнадцать минут Эдди заглянул в комнату. Вокруг было много мужчин в джинсовой одежде, но никто не смотрел. Эдди выбрался наружу.


Он присоединился к веренице заключенных, двигающихся к столовой. Эдди не оставался с ними всю дорогу. Он повернул в восточное крыло и прошел через сканер к двери библиотеки. На дежурстве был командир, кто-то новый. Он похлопал Эдди по плечу.


“Пропуск есть?” - спросил он.


“Я забыл там книгу прошлой ночью”.


“Наступи на это”.


Эдди вошел в библиотеку. Внутри не было никого, кроме Эль Рохо, склонившегося над юридической книгой. У него появились новые морщины на лице и седые корни в волосах. Он не поднял глаз, когда Эдди приблизился, поэтому Эдди сказал: “Это не какая-нибудь дерьмовая латиноамериканская штучка для мачо”.


Эль Рохо поднял глаза, и Эдди был в движении. “Это бред сумасшедшего заключенного”.


Эль Рохо действовал быстро: быстро вытащил самодельный нож, быстро позвал на помощь. Командир тоже действовал быстро. Но ничего из этого не было достаточно быстрым. Эль Рохо умер на столе в библиотеке.


Эдди увидел Профа во дворе несколько месяцев спустя. “Привет, Гвозди. Хочешь вернуть свои часы?”


“Мне это не нужно”, - сказал Эдди.


Питер Абрахамс


Последний из героев Дикси


1.


Рою показалось, что он слышал, как его сын плачет ночью. Он встал, прошел по коридору, открыл дверь Ретта, почувствовал запах пустоты внутри.


И проснулся. Должно быть, он спал до этого момента. Как еще это объяснить? Рой не стал включать свет.


Должно быть, он ходил во сне или что-то близкое к этому, и ему снились тревожные сны, потому что, во-первых, Ретт никогда особо не плакал по ночам, даже будучи младенцем, а сейчас ему было одиннадцать лет; и, во-вторых, его пустая спальня пустовала больше шести месяцев - Рой, вероятно, мог бы подсчитать точную продолжительность, если бы захотел. Не нужно включать свет, не нужно смотреть на оставленные прошлогодние постеры, на переросшую одежду в шкафу, на то, как все было аккуратно. Никто не выключал кондиционер в окне. Холодный воздух последовал за Роем обратно в его комнату.


Рой окончательно проснулся несколько часов спустя, один в кровати, предназначенной для двоих. В его жизни было время, когда он сам был мальчиком и даже после, когда он просыпался каждое утро с пузырьком счастья в груди, когда он действительно выпрыгивал из постели. Он мог вспомнить это чувство; не возвращать его, просто вспомнить.


Рой нашел в кофейнике немного кофе, оставшегося со вчерашнего дня, или, может быть, за день до этого. Разогрел его, выпил до дна. Один в кровати, приготовленной для двоих: слезливая строчка, которая могла бы прийти прямиком из песни в стиле кантри, и даже не очень хорошей. Мать Роя любила кантри, он практически вырос на кантри, но Рою это больше не нравилось. Правда была в том, что он начал слушать Госпел, когда никого не было рядом, возможно, немного забавно, поскольку он не верил в Бога.


Шесть месяцев, две недели, семь часов. Это было легко вычислить, потому что Марсия ушла поздно вечером в воскресенье.


“Что все это значит?” - спросил Рой, забираясь на пассажирское сиденье Altima Гордо. Они по очереди подвозили друг друга на работу.


“Что это значит, дружище?”


Зазвонил пейджер Роя, затем у Гордо. Они проверили номера.


“Достаточно ли отстойных понедельников?” сказал Гордо. 6:09-ни светло, ни темно, ни тепло, ни холодно. Они отъехали от дома Роя, быстро проехали несколько кварталов, попали в пробку.


“Вещи на заднем сиденье”, - сказал Рой.


“Ах, это”, - сказал Гордо; но он не продолжил.


“Забавное выражение у тебя на лице”, - сказал Рой.


“Просто легкое подростковое похмелье”.


“Кроме этого”, - сказал Рой. По утрам в понедельник у Гордо было самое подростковое похмелье. “Немного робко”, - сказал Рой.


“Робкий?”


Рой развернулся, чтобы хорошенько заглянуть сзади.


Что увидел Рой: куртка странного цвета, не желтая, не коричневая, что-то среднее, с деревянными пуговицами; плотные серые шерстяные брюки с желтыми подтяжками; забавная маленькая кепка, вроде тех, что носили копы в фильмах с инспектором Клюзо, которые любил Ретт, но серая; ремень с большой металлической пряжкой и черным чехлом, свисающим с него; и длинная винтовка с одной из тех подбивных штуковин на конце, Рой не мог вспомнить название. С некоторым трудом - она оказалась намного тяжелее, чем он ожидал, и слишком длинной для машины, - он втащил винтовку на переднее сиденье. Ребенок смотрел вниз с заднего сиденья Range Rover. Губы парня зашевелились. Ее мать, разговаривавшая по мобильному телефону за рулем, тоже повернулась, чтобы посмотреть вниз. Светофор сменился на зеленый, и "Рендж Ровер" свернул на Пичтри; Гордо продолжал ехать прямо.


“Это всего лишь репродукция”, - сказал Гордо. “Ты понятия не имеешь, на что идут настоящие”.


“Настоящий что?” - спросил Рой.


“Мушкеты Энфилда. Это точная копия пятьдесят восьмого калибра 1853 года. Сделано в Лондоне, Рой. Лондон, Англия.”


“Это было?”


“Оригиналы”, - сказал Гордо. “Это из Италии”.


Рой понюхал дуло. “Он заряжен?”


“Конечно, нет. Мы все равно не стреляем пулями. Просто патроны с черным порохом”.


“Кто это ”мы"?"


Гордо взглянул на него, все еще застенчиво, но теперь улыбаясь. “Седьмой Теннессийский кавалерийский полк”.


Рой этого не понял.


“CSA”.


“CSA?”


“Ради Бога, Рой, Конфедерация”.


Рой посмотрел на Гордо: застенчивый, с похмелья, без сна. Несмотря на все это, он казался довольно жизнерадостным, что было не похоже на Гордо в утренней поездке на работу. Веселый и не подозревающий о крови, сочащейся из пореза от бритья на его шее, образующей крошечный пузырек, который вскоре перельется через край и испачкает белый воротник его рубашки.


Гордо свернул на северную полосу 75/85, втиснулся в массу машин, готовых тронуться с места, но ни одна не сдвинулась с места, как песчинки в верхней половине заблокированных песочных часов. Рой посмотрел на часы. Это должно было быть близко. Это всегда было близко. Небо становилось светлее, достаточно светлым, чтобы разглядеть, что на нем нет ни облачка. На небе не было ни облачка, но оно не было голубым, скорее цвета латуни, одного из тех сплавов красной латуни с высоким содержанием меди. Рой почувствовал стеснение в груди и горле, понял, что ему не хватает воздуха. Фары погасли, сначала по двое, затем сотнями, тысячами. Но никто не двинулся с места. Это был момент, когда Гордо сказал бы, что понедельник снова отстой, или работа отстой, или жизнь отстой; но он этого не сделал.


“Ты когда-нибудь бывал в Кеннесо, Рой?”


“Конечно. С тобой - эта благотворительная игра в гольф. Это было всего лишь в прошлом...


“Я имею в виду поле битвы”.


Рой подумал, была ли поездка в старшей школе? У него было четкое воспоминание о миссис Сангстер, учительнице истории, спящей в автобусе, голова запрокинута, рот открыт, зубы плохие; и смутное воспоминание о надгробиях. У самого Роя были хорошие зубы. Он чистил зубы дважды в день и один раз пользовался зубной нитью. Это было одним из правил его матери: Не порть мне сейчас эту улыбку. “Возможно”, - сказал Рой Гордо.


“В эти выходные у них там была реконструкция”, - сказал Гордо.


“Реконструкция чего?” Мысли Роя блуждали: мысль о старшей школе напомнила о Ретте, Ретте, который в тот момент собирался в школу. Рой мог представить, как он одевается - ему все еще требовалось время, чтобы завязать шнурки на кроссовках, и что бы он ни делал, небольшая прядь волос на затылке вставала дыбом.


“Не настоящая битва”, - сказал Гордо. “Там не было ни одного члена Профсоюза, не в это время года. Это было больше похоже на учебную муштру, артиллерийские стрельбы и тому подобное. В любом случае, сегодня воскресенье, и мама Бренды в городе ...


“Имеется в виду церковь”, - сказал Рой.


“Верно. Итак, я вроде как довез себя до Кеннесо. И не успеешь ты опомниться - бум”.


“Бум чего?”


“Я зачислен”.


“Завербован?”


“В Седьмом округе Теннесси. Ты не слушаешь, Рой.”


“Это реально?”


“Седьмой Теннесси? Сражался при Чикамоге - что может быть реальнее этого?”


“Я имел в виду сейчас”.


“Конечно, мы не достигли уровня 1863 года и близко к этому, но все настолько близко к тому же, насколько это возможно. Посмотри на эту оболочку - идентична вплоть до количества нитей. Просто здесь нет ни патронов, ни лошадей, за исключением лошадей полковника ”.


“И они дали тебе все это барахло?”


“Отдал? Ты должен купить это у маркитанта ”.


“Что это?”


“Похоже на магазин, но в палатке”.


“Сколько?”


“Одиннадцать сотен”.


“Долларов?”


“Плюс налог”.


“У тебя была при себе такая сумма наличных?”


“Не будь тупым, Рой. Они берут Visa ”.


“Официальная карта гражданской войны?” Сказал Рой; обычно он не сказал бы этого вслух, но он не был тупым.


Гордо посмотрел на него краем глаза, затем рассмеялся. “Мне придется передать это дальше”.


“Кому?”


“Парни из подразделения. У них хорошее чувство юмора по поводу всего этого ”.


“А Бренда знает?”


“Она еще точно не знает”.


Гордо больше не выглядел таким жизнерадостным. Рой знал, что Гордо не мог позволить себе такие деньги за забавно выглядящую одежду и репродукцию мушкета. Не больше, чем он мог. Они работали на одной и той же работе, зарабатывали одни и те же деньги: 42 975 долларов в год. Рой попытался подсчитать в уме, какой процент составляют 1100 из 42 975. Такого рода вещи не были для него естественны, но это была хорошая практика. Он заметил, что люди, получившие повышение на работе, всегда разбираются в цифрах. Движение на дорогах началось. Гордо выбрал этот момент, чтобы разочарованно посигналить, так что, должно быть, это было из-за Бренды или чего-то в этом роде. Рой назвал цифру около четырех процентов, но это показалось ему неправильным.


Их здание появилось на северо-западе, недалеко от коннектора. Это была блестящая башня цвета меди, мало чем отличающаяся от цвета неба в тот момент, с надписью "Чемерика" красными буквами наверху. За исключением сегодняшнего утра, когда все, что там говорилось, было: "хем".


“Что происходит?” Сказал Гордо.


“Набираем буквы покрупнее”, - сказал Рой.


Они припарковались на стоянке для сотрудников на пятом подуровне под зданием, вошли в лифт, в котором находились два руководителя. “Уже поднялся на пять восьмых, и это всего лишь...” - говорил один. Он остановился, когда увидел Роя и Гордо. Рой заметил, что исполнители переносили свой вес на носки ног, как спринтеры. Лифт не мог ехать достаточно быстро для них.


Рой и Гордо вышли на первом подуровне. Поворот направо вел к отправке, поворот налево - к получению. Рой и Гордо повернули направо. В здании Chemerica не осуществлялось фактической отправки или получения; ничего не поступало, кроме заказов на продукцию, веса, объемов, протоколов упаковки, маршрутов, перевозчиков, тарифов, инструкций по обращению и предупреждений штата, федеральных и международных инстанций, закодированных в цифровых передачах. Рой и Гордо работали в секции Азии / Океании, состоящей из дюжины кабинок в дальнем углу этажа. Над их участком на одном из светофоров висела вывеска "нерегулярные". Вывеска была вывешена на рождественской вечеринке несколько лет назад грузоотправителем, уволенным вскоре после этого. Название осталось.


6:59. Рой вошел в свою каморку, B27. В комнате были обитые тканью стены высотой по плечо, стул, письменный стол, монитор, клавиатура, полка с справочниками - тарифы, перевозчики, таможня, тарифы, маршруты, безопасность - и фотография Ретта в рамке в униформе Pop Warner. Рядом с ним был пустой прямоугольник не выцветшей обивки стены. Фотография Марсии лежала в нижнем ящике стола Роя.


Рой проверил свой экран. Через неделю он должен был доставить тонну KOH из “Мобил" в их филиал в Осаке; карбонат кальция, количество не указано, в Карачи, Почтовый ящик не указан, дата не указана; две унции радиоактивного уранилацетата в Министерство науки и техники в Сингапуре; три сорокафутовых и одну двадцатифутовую "Джентльмены?”


Рой поднял глаза; встал, поскольку сидя за стеной, ничего не было видно. Кабинеты работали против того, чтобы ты приходил и уходил. Кертис стоял на открытой местности между Азией / Океанией и Центральной / Южной Америкой (кроме Мексики). Грузоотправители из двух департаментов, все мужчины, все белые, смотрели на него поверх своих стен. Кертис носил беспроводную гарнитуру, чтобы он мог в любое время общаться с кем бы то ни было, темно-серый костюм, темно-синюю рубашку с белым воротничком и манжетами, темно-малиновый галстук. Вероятно, он был самым хорошо одетым сотрудником в здании, включая тех, кто работал в угловых офисах на семнадцатом этаже. Это беспокоило многих парней, но не Роя. Рою нравился Кертис.


“Доброе утро”, - сказал Кертис. “Было немного...”


Пи Джей, В33, через две кабинки от кабинки Роя, поспешно вышел из лифта с опозданием, завязывая галстук - они все носили галстуки, правило Чемерики, - увидел, что происходит какая-то встреча, замедлил шаг, попытался выглядеть незаметно, что нелегко при его габаритах. Рой заметил, что у Пи Джея тоже был порез от бритья, хуже, чем у Гордо.


“- ошибка”, - продолжил Кертис, даже не взглянув на Пиджей. “Электронное письмо с этим сообщением должно было прийти из Нью-Йорка на прошлой неделе, а активация была назначена на следующую неделю, но A не произошло, а B, похоже, происходит с опережением графика. Как сегодня. Кто-нибудь заметил что-нибудь необычное по пути сюда?”


Ни у кого не было.


“Никто не заметил, что название компании идет по убыванию?”


Рой, конечно, знал: он просто не знал, что именно этого добивался Кертис. Он был слишком занят, слушая, как говорил Кертис; длинные предложения и громкие слова просто сыпались из него, как будто он должен был быть проповедником.


“Факт в том, - сказал Кертис, - что на сегодняшний день ”Чемерики" нет".


Рой увидел, как что-то промелькнуло на экранах компьютеров, посмотрел на свой и увидел, что "Чемерику" заменили на "Глобакс".


“Добро пожаловать, джентльмены, в "Глобакс”. Кертис сделал паузу, казалось, к чему-то прислушиваясь. “Новое название, более соответствующее реальному положению нашей компании в мировой экономике. Все остальное остается прежним ”. Он огляделся. “Есть вопросы?”


“Это значит, что все вокруг поднимаются?” сказал Делоуч, Би30.


“Вы не поверите, насколько большой”, - сказал Кертис.


Никто не засмеялся.


“А в реальном мире, - сказал Кертис, - акции выросли на пару тиков за ночь”.


Никто ничего об этом не говорил. Сам Рой не владел акциями Chemerica, Globax или чего-либо еще.


“Количество новых удостоверений личности уменьшится на три”. Кертис повернулся, чтобы уйти, но остановился. “А Пи Джей?”


“Да”.


“Остановите кровотечение”.


Кертис направился к своему офису, большой комнате со стеклянными стенами, построенной на подобии квадратного помоста в центре обширного помещения. Делая это, он заметил что-то на стене кабинки Гордо. На мгновение это повлияло на его походку, как будто одна нога на мгновение онемела. После того, как он ушел, Рой встал, чтобы посмотреть. Гордо повесил у себя на стене крошечный флажок, красный с пересекающимися синими полосами и белыми звездами.


“Остановить кровотечение?” - сказал Пи Джей, когда они все вернулись в свои кабинеты. Он говорил тихим голосом, но Рой мог его услышать. “Что, черт возьми, это должно означать?”


“У тебя порез при бритье”, - сказал Рой, не отрываясь от экрана. Три грузовых вагона с нитратом аммония пропали где-то между Шанхаем и Чунцином. Он щелкнул по картам.


Голоса доносились из-за обитых войлоком стен.


“И твоя задница на кону”, - сказал Делоуч.


“Пошел ты”, - сказал Пи Джей. “И это довольно забавно, когда он пытается напасть на Нью-Йорк. Кертис - голубоглазый мальчик из Нью-Йорка ”.


Один странный способ выразить это, даже если это правда. Наступило долгое молчание. Затем Гордо заговорил, почти неслышно. “Ни для кого не будет работы”.


“О чем ты говоришь?” - спросил Делоах.


“Глобакс”, - сказал Гордо. “Разве ты не видишь, что происходит?”


“Это просто смена названия”, - сказал Рой.


Он на мгновение уставился на карту на экране. Шанхай, Чунцин, Осака, Карачи, Сингапур: он никогда не был ни в одном из этих мест, но он вроде как знал их причуды. Это была одна из вещей, которые ему нравились в работе. Что еще? Ему нравились парни. И была возможность для продвижения по службе - Рой видел, как многие люди с его этажа получали повышение, переводились на работу по всему миру. По предложению Кертиса он записался на курсы промышленного менеджмента в Технологическом институте Джорджии один вечер в неделю, чтобы немного повысить свои шансы. Что касается недостатков: рабочие часы с семи до половины пятого, что всегда означало пять, с понедельника по пятницу; время отпуска - за восемь лет работы в компании у Роя было до тринадцати оплачиваемых дней; план медицинского страхования, о котором Рой перестал думать. На каждой работе были негативы.


Он вернулся к тем трем просроченным товарным вагонам с нитратом аммония где-то между Шанхаем и Чунцином. Нитрат аммония реагировал с водой: это была сложная часть. Рой поинтересовался, идет ли в Китае дождь и убедились ли они в том, что используют водонепроницаемые автомобили, указанные в заказе. На мгновение Рой, представив, что происходило на учебных фильмах, когда влага попадала в загрузку нитрата аммония, почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он вернулся к своему первоначальному заказу и обнаружил, что действительно указал водонепроницаемые автомобили. Он убрал руку с ингалятора в кармане.


Рой отправил тридцать просроченных галлонов метансульфоновой кислоты коммерческим рейсом в Куала-Лумпур; попал в недоразумение с офисом в Майами из-за контейнера с различными специальными химикатами и безуспешно пытался разобраться в этом; отправил двадцатифутовый контейнер метилмеркаптана в Манилу грузовым судном из Окленда; попробовал еще раз с Майами; не смог найти нитрат аммония между Шанхаем и Чунцином; спустился в кафетерий, вернулся с буррито и кока-колой - кола в кафетерии была бесплатной, одна из привилегий - съел за своим столом. Он услышал, как Гордо срывает фольгу со своего домашнего жареного цыпленка - ему не нужно было смотреть, он чувствовал его запах - и подумывал сказать что-нибудь о флаге, прикрепленном к стене кабинки Гордо, когда зазвонил его телефон. Он подумал: "Сезар в Майами". Но это было не так.


“Мистер Хилл?” Женщина; Рой не узнал ее голоса. Десять лет назад он бы сказал, что она с севера, выросла не здесь, но теперь, по крайней мере в городе, это становилось все труднее определить.


“Да”, - сказал Рой.


“Это...” Мисс Кто-то. Рой не расслышал имя - длинное, возможно, еврейское; что было странно, потому что он привык улавливать всевозможные странные иностранные имена. “Я заместитель директора в средней школе Бакхед”, - сказала женщина.


После этого Рой все понял. Он говорил глупости вроде “Но я думал, что моя вай-я думал, Марсия ...” и “Что вы имеете в виду, инцидент?”, но он уловил это.


Он проверил время: 1:37. Ты не ушел с работы в Чемерике-Глобакс - в 1:37. Не в понедельник, не тогда, когда все было так загружено, не по личным причинам. Это не было частью корпоративной культуры. Рой позвонил Марсии на работу, ему сказали, что ее сегодня нет, пробовал звонить на мобильный и домашний номера, каждый раз попадал на голосовую почту, ничего не говорил. Кому еще позвонить? Не было никого. Рой Роуз.


Гордо взглянул на него через обитую войлоком стену. “Что случилось?”


“Что-то с Реттом”.


“Например, что?”


“Нужно пойти и забрать его”.


“Сейчас? Что случилось?”


Рой вышел из своей каморки, пересек этаж, поднялся по ступенькам в застекленный кабинет Кертиса. У Кертиса там кто-то был: седовласый парень, из тех, кто работал на семнадцатом этаже. Рой замешкался на улице. Кертис махнул ему, приглашая войти.


“Говори о дьяволе”, - сказал Кертис.


Рой не знал, что с этим делать.


“Просто говорю о тебе, Рое, Билле и мне. Знаешь Билла Пеграма?”


Рой не знал Билла Пеграма. Они пожали друг другу руки.


“Мистер Технический персонал вице-президента Пеграма”. Технический персонал включал доставку.


“Кертис сказал о тебе несколько приятных вещей, Рой”, - сказал Билл Пеграм. “Действительно хорошие вещи”.


Рой воспринял это не очень хорошо. Он должен был выбраться оттуда.


“Ты делаешь для нас прекрасную работу, Рой”, - сказал Пеграм. “Как тебе это нравится?”


“Нравится?”


“Работаю на компанию”.


“Это хорошая работа, мистер Пеграм”.


Пеграм кивнул. “Я знаю, что тебя несколько раз обходили стороной, когда дело касалось продвижения по службе, Рой. Это не значит, что мы не ценим вашу хорошую работу. Конкуренция жесткая. Это не огорчило тебя, не так ли, Рой?”


“Вовсе нет”. К чему, черт возьми, все это клонилось? Он боролся с желанием посмотреть на часы.


“Рад это слышать”, - сказал Пеграм. “Горечь подобна змее, которая кусает свой чертов хвост”. Он сделал паузу, ожидая ответа.


Рой кивнул, возможно, слишком нетерпеливо. Идея со змеей пришла от мотивационного спикера, который был у них в прошлом или позапрошлом году.


“Это тот самый мальчик”, - сказал Пеграм. “Если ты сможешь держать это в секрете, то, возможно, скоро кое-что прояснится. Отличные вещи, Рой ”.


Рой понял: наконец-то его рассматривали на повышение. Вероятно, ему следовало бы сказать, что он благодарен, иначе они не были бы разочарованы или что-то в этом роде. Он сказал: “Кертис, могу я поговорить с тобой минутку?”


Пеграм выглядел озадаченным, как это бывает у некоторых людей, наполовину опустив одно веко. Кертис делал то же самое. “Об этом?” - спросил он.


“Кое-что случилось”, - сказал Рой, направляясь к двери и почти беря Кертиса за руку; он не знал, как еще застать его наедине.


Кертис последовал за ним. Они стояли по другую сторону застекленного офиса, Пеграм наблюдал изнутри.


“Только не говори мне, что где-то произошел большой взрыв”, - сказал Кертис. Большой взрыв - взрыв, вызванный какой-то ошибкой при доставке, - был их худшим страхом.


Рой рассказал ему, что это было.


Веко Кертиса снова дрогнуло, опустилось и снова поднялось. Он бросил взгляд на Роя. “Если ты сможешь найти кого-нибудь, кто тебя прикроет”, - сказал он таким тоном, каким разговаривают с кем-то, кого ты плохо знаешь. Он вернулся внутрь.


Рой начал спускаться по лестнице Кертиса. Он пытался не оборачиваться, но ничего не мог с собой поделать. Кертис разговаривал с Пеграмом. Пеграм наблюдал за Роем. Его лицо, казалось, стало еще уже.


Гордо прикрыл его. “А Рой?” Сказал Гордо. “Вот маленький подарок для мальчика”.


Гордо протянул Рою испачканную белую штуковину, примерно в дюйм длиной, закругленную с одного конца, на удивление тяжелую. Свинец, вероятно, окисленный свинец. “Что это?”


“Пуля, Рой. Настоящая пуля от Кеннесо. Один из наших - это видно по двум кольцам”.


“Ты нашел это?”


“В сувенирной лавке”, - сказал Гордо. “Семьдесят пять центов”.


Рой положил его в карман, спустился на лифте на парковку для сотрудников на S5, зашел на свое место, обнаружил, что оно пусто. Пусто. На мгновение ему стало по-настоящему смешно, как будто случилось что-то ужасное, затем он вспомнил, что приехал с Гордо. Следовательно - что?


Такси. Рой подошел к лифтам, увидел, что все они находятся на уровне семнадцати, и поспешил вверх по пандусу пешком. К тому времени, как он подошел к кабинке у выхода, он уже бежал.


На улице нет такси. Рой почти никогда не брал такси. В фильмах они всегда подъезжали и “Привет, Рой”, - сказал служащий в кабинке. Старик, который всегда носил кепку "Брейвз" и на самом деле был немного похож на Генри Аарона, как мог бы выглядеть Аарон, если бы у него появились проблемы с алкоголем.


“Мне нужно такси”.


“Да, сэр”, - сказал старик, поднимая трубку телефона.


Рой ехал в такси. Он проверил время: 2:27. Одно из боковых зеркал было наклонено под бесполезным углом, отражая изображение нового знака высоко вверху. Он был прав в одном: буквы были крупнее. Они также сменили цвет с красного на синий. "Глобакс" уже был на месте, за исключением большого синего креста, поднимающегося на подъемном кране. Из окна такси весь город казался незнакомым, как будто Рой приземлился в каком-то новом месте. Ему стало хватать воздуха, он потянулся за ингалятором, но вместо этого почувствовал пулю Гордо. У него была приятная форма, он чувствовал себя комфортно в руке. Он держался за нее, как за молитвенную бусину.


ДВОЕ


Ретт лежал на кушетке в кабинете школьной медсестры, прижимая к носу окровавленную салфетку. Один глаз, опухший и багровый, был закрыт; его открытый глаз уставился в потолок. Медсестра разговаривала по телефону, тихо смеясь над тем, что ей говорили.


Рой встал перед мисс Стейнвассер и подошел к нему. Медсестра положила трубку.


Рой не знал, что сказать. “Привет”. Это было то, что он сказал, слово прозвучало немного глубже, чем он намеревался, и немного неровно.


Здоровый глаз Ретта переместился, нашел его. Рой увидел много эмоций в этом взгляде, гораздо больше, чем он хотел, гораздо больше, чем он мог прочесть. “Я подрался, папа”. Нижняя губа Ретта дрожала, как и его голос, но он не плакал.


“Я вижу это”, - сказал Рой. Возможно, ему следовало сказать что-то еще.


Тогда Ретт заплакал, всего один всхлип, прежде чем взял себя в руки.


Рой положил руку на плечо Ретта, такое костлявое. “Привет”, - сказал он снова.


“Отвези меня домой, папа”.


Это означало Марсию. “Теперь ты заговорил”, - сказал он.


Медсестра была на ногах. “Я просто проверю, что с кровотечением из носа в последний раз”.


Рой повернулся к мисс Стейнвассер. “Мне все еще не ясно, что именно произошло”.


“Как я уже упоминал, мистер Хилл, на перемене произошла драка. Здесь, в Бакхеде, за полями очень хорошо присматривают, но, к сожалению, мальчики забрались за большую магнолию у стены, и никто их сразу не увидел ”.


“Сколько человек было в нем?” Сказал Рой.


“В нем?” - спросила мисс Стейнвассер.


“Битва”.


“Только двое”, - сказала мисс Стейнвассер. “Чего было вполне достаточно, как вы можете видеть”.


Как вы можете видеть: Рой не совсем понял эту роль. Она говорила, что лицо Ретта было удобным доказательством какой-то ее теории? “Где другой ребенок?” Сказал Рой.


“Мы отправили его домой”.


“Кто это начал?”


Тон мисс Стейнвассер слегка изменился, но достаточно, чтобы вызвать воспоминания о его собственном обучении. “Мы действительно не сочли продуктивным останавливаться на проблемах такого рода”, - сказала она. “Правило таково, что драки по любой причине запрещены”.


“Коди начал это”, - сказал Ретт, поднимая голову; крошечная капля крови появилась в отверстии одной ноздри. В голове Роя возникла странная связь с порезами от бритья Гордо и Пи Джея. “Он ударил меня без причины”.


“Сейчас лучше снова лечь”, - сказала медсестра.


Ретт снова лег.


“В этом случае, - сказала мисс Стейнвассер, - оба мальчика утверждают, что другой был подстрекателем. Это не редкость. Политика предусматривает минимум санкцию второго уровня в виде трех задержаний после уроков. Учитывая, что в каждом случае это первое нарушение, я собираюсь отказаться от чего-либо более серьезного, такого как дисквалификация, в этом случае ”.


Все это звучало разумно и безумно одновременно. Рою захотелось возразить, но он не знал, с чего начать. Он вернулся в школу, все в порядке. Рой подошел к столу. “Пойдем, сынок”. Он боролся с желанием просто поднять мальчика и унести его прочь, вместо этого наблюдал, как Ретт с трудом принимает сидячее положение, вытягивает ноги, встает.


“Кровотечение в значительной степени остановлено, это хорошо”, - сказала медсестра. “У тебя не кружится голова, Рид?”


“Я в порядке”, - сказал Ретт, но краска отхлынула от его лица.


“Это Ретт”, - сказал Рой. Он взял мальчика за руку и вывел его на улицу.


Они ждали такси перед школой. Мимо проезжали машины типа "Бакхед" - "Бензы", "Ауди", "лексусы", большие внедорожники, - но такси не было. Ретт убрал руку.


Чуть дальше по улице "Ягуар" с откидным верхом затормозил у обочины с опущенным верхом. Мальчик спрыгнул с качелей на игровой площадке и побежал к машине; широколицый мальчик примерно возраста Ретта, но намного крупнее. Садясь в "Ягуар", мальчик заметил Ретта и одарил его широкой самодовольной улыбкой. Ретт отшатнулся.


“Это тот самый?” Сказал Рой.


Ретт не ответил. Мальчик повернулся к ним, когда машина проезжала мимо. Рой хорошо рассмотрел его лицо: на нем ни следа. Мальчик показал большим пальцем, что едет автостопом. Затем он что-то сказал водителю, который выглядел как повзрослевшая версия его самого. Водитель взъерошил волосы мальчика, когда они скрылись за углом. Рою показалось, что он увидел вращающийся в воздухе окурок сигары.


“Я хочу набить ему гребаное лицо”, - сказал Ретт.


“Не следовало говорить ” трахаться", - сказал Рой и почувствовал себя идиотом.


Ретт больше ничего не сказал. Обе его руки были сжаты в крепкие кулаки, маленькие кубики, неспособные нанести большой урон. Рой увидел такси, и это хорошо, потому что к этому моменту он доказал даже самому себе, что понятия не имеет, как улучшить ситуацию словами. Он поднял руку.


Они сидели на заднем сиденье такси, Ретт с кулаками на коленях. Рою пришлось приложить усилия, чтобы держать свои руки расслабленными. Через пять или десять минут руки Ретта тоже немного расслабились.


Рой попытался снова. “Что все это значило?”


“Я уже говорил тебе. Он ударил меня без причины ”.


“Просто ни с того ни с сего”.


“Я сказал, что забил тачдаун в Pop Warner в прошлом сезоне”.


“А потом?”


Ретт повысил голос. “Я говорил тебе - тогда он ударил меня в глаз. Ты умственно отсталый или что-то в этом роде?”


Взгляд водителя переместился в зеркале.


Рой снова попытался замолчать. Они перевалили через холм. Дома становились больше, кирпичные особняки располагались все дальше и дальше от улицы. Оказалось, что жить в Бакхеде всегда было одной из мечтаний Марсии: само это слово было для нее волшебным. Дом, который они с Роем купили в Виргиния-Хайленд, с ремонтом, но дом, который она очень хотела, был, по ее мнению, как выяснилось, первым шагом в череде переездов, которые должны были закончиться на такой улице, как эта; все равно что наконец-то выйти на Дощатый настил. Улица, на которой сейчас жила Марсия, была не такой красивой, как эта - дома не такие старые, не такие большие, не так далеко отодвинуты назад, - но это был Бакхед. Водитель свернул на нее.


Рой взглянул на Ретта. Он сидел очень тихо, глядя прямо перед собой. Рой мог видеть только одну половину своего лица, опухшую половину. Закрытый глаз теперь был более отечным, более фиолетовым; длинные ресницы, вялые и влажные, свисали с края века. У Роя была еще одна мысль.


“Я тоже был тощим ребенком”, - сказал он.


“Мне все равно”.


Плохая идея. Либо Ретту не досталась роль, которая должна была утешать - что Рой вырос большим и сильным, по крайней мере, достаточно большим и сильным, чтобы попасть в специальную команду "Бульдог" на первом и единственном курсе в Афинах, - либо это не было утешением, и точка. Может быть, наоборот. Возможно ли, что Ретт не видел его таким большим и сильным? В выпускном классе старшей школы Рой попал в третью команду all-state в результате жесткой концовки, хотя он и не взвесил, сколько должны весить жесткие концы. Он поймал отражение своего лица в боковом стекле и понял, что сейчас он ближе к финишной черте , что добавленные килограммы были не того сорта и опоздали на годы. Отражение опухшего лица Ретта маячило за его спиной. Рой понятия не имел, каким его видел мальчик. Такси остановилось перед домом Марсии.


Дом Марсии, с его трехэтажной центральной частью и двухэтажными крыльями, не был большим по соседским меркам, но он был намного больше того дома, который она оставила позади. Было ли это так же мило? По мнению Роя, нет, но он ничего не смыслил в архитектуре. И почему он подумал о нем как о доме Марсии? Это был дом ее парня, и так и будет, пока она не выйдет за него замуж.


“Где сегодня твоя мама?” Сказал Рой.


“На работе”.


Неправда, но Рой ничего не сказал. Ретт достал свой ключ и открыл дверь.


Рой никогда не был внутри дома. Субботнее хождение Ретта взад-вперед всегда происходило на крыльце. Бренда, жена Гордо, однажды спросила Роя, каким был дом внутри. Гордо посмотрел на нее. Рой не знал, не хотел знать. Он последовал за Реттом в дом.


Сначала был большой квадратный вестибюль с высоким потолком и полированным деревянным полом. Рой мог видеть, что это была стильная комната, но в ней не было ничего, кроме люстры, прислоненной к стене в одном углу, и нескольких кристаллов, разбросанных по полу. Они прошли через еще одну пустую комнату с высоким потолком, возможно, столовую, и оказались на кухне.


На кухне была встроенная бытовая техника, три стула и карточный столик, заваленные нераспечатанной почтой, и телефон, мигающий красной лампочкой сообщения.


“Голоден?” Сказал Рой.


Ретт смотрел в заднее окно. Куча грязи лежала у ямы на заднем дворе. Рой открыл холодильник.


Большой холодильник, самый большой, который он когда-либо видел. На одной полке стояла бутылка Absolut, на другой - два контейнера с йогуртом мокко и три лимона в ящике для фруктов. Рой закрыл дверь.


Он подошел и встал рядом с Реттом. “А что вообще такое ”дыра"?"


“Кого это волнует?” Ретт сказал. Он вышел из комнаты.


Рой стоял на кухне Марсии. Он обнаружил, что смотрит в окно, как Ретт, его взгляд был устремлен на кучу грязи. Странное чувство охватило его, ощущение того, что он отрезан от собственной жизни, полностью отключен. В то же время у него начались проблемы с подачей воздуха. Рой отвернулся от окна, посмотрел на почту на столе: счета, почти все. Чувство разобщенности никуда не делось. Он сделал глубокий вдох, или попытался сделать, и пошел искать Ретта.


Рой прошел еще через несколько комнат - в одной был телевизор с большим экраном и футон, остальные были пусты - и поднялся по широкой винтовой лестнице. Наверху был длинный коридор с четырьмя или пятью дверями, все приоткрытые. Рой заглянул в первые две комнаты, обе пустые, а затем в третью.


Третья комната была обставлена мебелью. Там были ковер, кровать королевских размеров, неубранная и смятая, еще один телевизор с большим экраном и настольный компьютер. Мужчина сидел за компьютером, спиной к двери. Мужчина, который, возможно, когда-то был в форме, но не сейчас, был в нижнем белье. Это был Барри. Рой встречался с ним только однажды, во время одного из тех обменов репликами на первых ступенях. Никаких рукопожатий или чего-то еще: просто кивок вперед-назад. В тот раз Барри был одет для гольфа, в шелковую рубашку поло и большую соломенную шляпу. Видеть его таким, с его пухлой бледной спиной и небольшой трещинкой, виднеющейся над резинкой трусов, было совсем по-другому. Рой постучал костяшками пальцев по внутренней стороне двери.


Барри резко обернулся. “Когда-нибудь слышал о стуке?”


“Я постучал”.


“В любом случае, ты опоздал. Предполагалось, что их будет десять.”


Рой вспомнил, что Барри был из Бостона или откуда-то еще. У него была манера говорить, которая Рою не нравилась.


“Ты парень с электричеством, верно?” - спросил Барри.


Рой собрал воедино несколько вещей: звонки мисс Стейнвассер из школы, мигающий индикатор сообщения, Барри все время здесь, не берет трубку. Барри говорит, что я тоже могу называть его папой.


“Я отец Ретта”, - сказал Рой.


Барри покосился на него. “Значит, это ты”. Он немного наклонился вперед; его руки скрестились на паху. “В любом случае, что ты здесь делаешь?”


“Где Марсия?”


“На минутку, амиго. Я задал первый вопрос.” Он поднялся, дряблый парень, но крупный, намного крупнее Роя, и уверенный в себе даже в нижнем белье. “Или, может быть, ты забываешь, что ты ворвался в мой дом”.


“Я ничего не забываю”.


“Что это должно означать?” Барри подошел ближе.


Рой сказал ужасную вещь. Это просто вырвалось, вырвалось из какой-то ямы странного и злого замешательства внутри него. “У тебя сиськи больше, чем у нее”, - сказал он. Он сразу пожалел об этом. Вот так унижать Марсию, физически смешивать ее с этим парнем было отвратительно.


Барри покраснел, но только от шеи и выше. В остальном он стал еще бледнее. Рой знал, что это безумие, двое взрослых мужчин движутся к насилию. Он знал это, но глубоко внутри него голос, похожий на его собственный, но более грубый, говорил: Замахнись на меня. Его легкие внезапно наполнились кислородом, богатым и мощным.


Движение к насилию, с Реттом в доме. Разве не было бы чего-то очень неправильного в таком отце? Грубый голос внутри него умолк.


В то же время компьютер Барри подал звуковой сигнал. “Ты об этом очень сильно пожалеешь”, - сказал Барри. “Поверь мне. Должен ли я говорить тебе, что скажет Марсия, когда вернется домой из больницы?”


“Больница?”


Барри повернулся обратно к компьютеру.


“Что она делает в больнице?”


На экране компьютера произошло нечто, что Барри не понравилось. Он стукнул кулаком по столу.


“С ней что-то не так?” Сказал Рой.


“Время вышло”, - сказал Барри.


“О чем ты говоришь?”


Глаза Барри были прикованы к экрану. “Разве ты не видишь, что у меня здесь идет спектакль?”


“Поиграть?”


Барри бросил на него взгляд, такой короткий, что Рой едва не пропустил странное выражение его лица, почти торжествующее. “Я закрываю Yahoo”, - сказал он. “Это халява, которой ты не заслуживаешь”.


Рой попятился из комнаты. Последнее, что он увидел, была кровать королевских размеров. Свести Марсию с этим парнем физически: возможно, самая глупая мысль, которая у него когда-либо была. Насколько более смешанными они могли бы быть? Они трахались в этой кровати каждую ночь. Не стоит говорить "трахаться". И Барри даже не потрудился одеться утром.


Рой спустился в холл, попробовал зайти в следующую комнату. Ретт был внутри, лежал на кровати лицом к стене, зажав руки между колен. Это была спальня больше, чем его прежняя, и в ней было то, чего не было в его прежней - телевизор, компактная стереосистема, игровая приставка. Маленький пучок волос торчал у Ретта на затылке.


“Я думал, Барри владеет ипотечной компанией”, - сказал Рой.


Наступило долгое молчание. Рой услышал, как Барри снова стукнул кулаком по столу. “Он сделал”, - сказал Ретт. “Теперь он торгует онлайн”.


“Это что, шаг вперед?” Сказал Рой.


Ретт засмеялся, негромко и быстро оборвался, но смех был.


“Пойдем домой”, - сказал Рой.


Ретт повернул голову под забавным углом, чтобы видеть Роя здоровым глазом. “Домой?”


“Только на одну ночь”. Консультант посоветовал Ретту не спать в его старой спальне: нам нравится сглаживать переход. “Я отвезу тебя в школу утром”.


“Я не собираюсь возвращаться в школу”.


“Надо идти в школу, Ретт”.


“Почему?”


“Если дети не пойдут, вся система развалится. Тогда где бы мы были?”


“Это должно быть смешно?”


“Думаю, нет, если тебе нужно спросить”.


Ретт улыбнулся, не сильно и быстро стершейся, но улыбкой. Он встал с кровати. Рой проводил его по коридору.


“Мы будем у меня дома”, - сказал Рой, когда они проходили мимо главной спальни.


Сгорбившись над своим компьютером, Барри ничего не ответил. Теперь Рой набирал побольше воздуха, его легкие работали без усилий. Возможно, атмосфера Бакхеда пришлась ему по душе.


ТРИ


Ретту нравилась "Монополия". Рой заказал пиццу, достал доску. Ретт выбрал пушку, Рой - цилиндр. Принесли пиццу. Ретт снял пепперони со своих ломтиков и отложил их в сторону. Они распили по семейной бутылке кока-колы. Рой приземлился в Северной Каролине с отелем, на следующем ходу закатил змеиные глаза и попал в Пенсильванию, тоже с отелем, завершив игру. Ретт сосчитал свой выигрыш до последнего доллара, помахал пачкой игровых денег и сказал: “Я мужчина”.


После этого они посмотрели ситком, который Рой никогда не видел и не находил смешным. Речь шла о группе людей лет двадцати с небольшим, снимающих квартиру в большом городе и унижающих друг друга.


“Тебе это нравится?”


“Это круто”.


Опухший глаз Ретта начал немного сочиться. Он устал и отправился спать в свою старую спальню. Рой подумал о том, чтобы укутать его одеялом, даже почитать ему сказку, но ничего этого не сделал. Мальчику было около двенадцати. “Спокойной ночи”, - сказал он, сидя перед телевизором, и выключил его, как только Ретт ушел.


Рой позвонил Гордо домой.


“Он на тренировке”, - сказала Бренда.


“Бурение?”


“Вместе с полком. Это часть посвящения ”.


Рой почувствовал тяжесть окисленной свинцовой пули на своем бедре.


“Разве он не рассказывал тебе о полку?” Бренда сказала.


“Он сказал мне”.


“Довольно глупо, если хочешь знать мое мнение”.


“Я не знаю”, - сказал Рой, хотя он думал, что это так.


“Ты понимаешь, что ему, возможно, даже придется заплатить за какую-то форму? Какая армия заставляет тебя это делать? Он сказал, что это может стоить триста или четыреста долларов ”.


Рой ничего не сказал.


“Это даже больше, не так ли?” Бренда сказала. Бренда действовала быстро; в наши дни такие женщины были повсюду.


“Он упоминал что-нибудь о поезде?” Сказал Рой.


“Какое отношение к этому имеет поезд?”


“Просто скажи ему, что я звонил”, - сказал Рой.


“Модель поезда? ‘Генерал” или что-то в этом роде?"


Рой сел за кухонный стол. У него была пачка счетов, не такая, как у Барри - Барри и Марсии, - но крупная для него. Юридический счет - развод был дорогим; счет консультанта; ипотека, теперь вся его; линия долевого участия в доме; оплата за машину - фактически, две, поскольку он пропустил прошлый месяц; две кредитные карты, лимиты по обеим близки к их пределам; коммунальные услуги, телефоны, налог на имущество. Он выписал чеки, которые мог оплатить, затем рассортировал оставшиеся счета на срочные и менее срочные категории. Возможно, скоро откроется несколько вещей. Отличные вещи, Рой. Он подумывал о том, чтобы позвонить мистеру Пеграму домой. Повышение, несомненно, было бы неплохо, мистер Пеграм. Он не знал, как выразить это по-деловому. Работа, зарплата, выплаты, приход и отход денег - это было немного похоже на Монополию, но совсем не весело. Рой тут же исправил эту мысль - он не жаловался. Ему нравилась работа, ему нравился дом, и его машина, Altima, как у Гордо, но немного старше, тоже была в порядке.


Рой встал, обошел дом - маленький дом с ремонтом, но прочный, построенный из кирпича, точно такого же, как у Марсии, то есть без термитов. Он почти ничего не приводил в порядок - вообще ничего - с тех пор, как ушла Марсия. В подвале были инструменты и верстак - подарок ему на новоселье от нерегулярных войск. Рой спустился вниз.


Он не был в подвале несколько месяцев. Коробка с квадратными плитками - не мраморными, но чем-то похожим на мрамор - стояла на рабочем столе. Марсия хотела, чтобы он заменил линолеум в ванной на первом этаже. Длинное полотно два на два было зажато в тисках. Рою потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что он собирал, когда остановился: полки для комнаты Ретта. Размеры были нанесены карандашом два на два. Рой включил свой Black amp; Decker и начал пилить.


В серии маленьких квартир, в которых он вырос со своей матерью, не было никаких инструментов. Это был первый сет Роя. Ему нравилось ими пользоваться. Опилки рассыпались золотыми дугами, освещенными висящей над головой лампочкой. Рой распилил, отшлифовал, просверлил, привинтил раму вместе, затем начал вырезать полки из длинных сосновых досок. Он растворился в звуке пилы, зернистости древесины, запахе спиленной сосны. Особенно запах: он пробудил воспоминания, не конкретные воспоминания, скорее ощущение того времени, когда он был совсем маленьким, и они - ма, Паппи, Рой - были все вместе, в Теннесси.


Чья-то рука коснулась его плеча.


Рой подскочил в своей шкуре, развернулся, его палец все еще был на спусковом крючке пилы, и там была Марсия, лезвие жужжало между ними. Он отключил эту штуку, приготовился к тому, что она будет злиться из-за чего-то - школы, Ретта, его визита к ней домой. Но Марсия не выглядела сердитой. Она также не выглядела больной или травмированной; если бы она была в больнице, это не могло быть серьезно. Марсия выглядела великолепно - по-прежнему была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. Это была его честная реакция. Рой пытался подавить это мертворожденное, но оно все равно ожило в его голове.


Марсия подняла на него глаза. “Спасибо, что сегодня со всем разобрался, Рой”.


В тишине - особой тишине после распиливания и из-за того, что он находился ниже уровня улицы - Рой услышал каждую тонкость в голосе Марсии, все интонации, все вибрации, как будто он мог видеть звук, производимый ее горлом, ртом, языком. У нее был красивый голос. У него снова начались проблемы с подачей воздуха, на этот раз достаточно серьезные для ингалятора, но он не стал бы доставать его, когда рядом была Марсия.


“Как он?” - спросила она.


“Спит”.


“Я заглянула”, - сказала Марсия. “Но я не хотел включать свет”.


“У него подбитый глаз, вот и все”.


“Как это произошло?”


“Какая-то история на школьном дворе”, - сказал Рой.


Они посмотрели друг на друга. “Я думаю, Барри не слышал звонка”, - сказала Марсия.


“Слишком занят зарабатыванием денег”.


“Это хорошая песня”.


Рой этого не понял. Не был занят или не зарабатывал деньги? Последним быть не могло: Рой видел новенький "Бенц" с табличкой "БАРРИ вэнити", и более того, он мог сказать, что Барри из тех, кто зарабатывает деньги, просто по тому, как он указывал на вас подбородком, когда говорил.


Марсия смотрела на полки Ретта, которые собирались вместе на верстаке. “Рой?”


“Да?”


Она начала что-то говорить, но передумала. “Есть что-нибудь выпить?”


“Кокаин?”


“Выпьем по-взрослому, Рой”.


“Нужно посмотреть”.


Они поднялись наверх, Марсия впереди, Рой пытался оторвать взгляд от ее тела. Марсия была в лучшей форме, чем когда-либо. Как удивительно, что было время, когда женщина с таким телом делила с ним постель.


Рой открыл холодильник. У него было шесть банок "Бада", одна бутылка закончилась.


“Есть шардоне?” Марсия сказала.


“Прости”. Рой не был большим любителем выпить. Не то чтобы он не любил выпивку: он знал, что ему это нравится слишком сильно. Его отец пошел этим путем.


Рой открыл две бутылки Bud, налил одну в стакан для Марсии. Она осушила половину одним глотком.


“Барри сказал, что ты был в больнице”.


Она кивнула.


“Ты в порядке?”


“Просто делаю макияж губ, Рой”.


Он не понял.


“Мои губы. Это то, чего я всегда хотел ”.


Рой не знал; не знал, что она была недовольна своими губами, не знал, что ее в них беспокоило, и теперь не видел ничего другого.


“Что ты об этом думаешь?” - спросила она, шлепая ими друг о друга, показывая их ему.


Рой изучал ее губы.


Марсия рассмеялась. “Ты безнадежен”, - сказала она. “Разве ты не видишь, насколько они полнее? Больше никаких этих тонких, как карандаш, маленьких штучек мисс Присс. Полно, Рой. Щедрый.”


“Щедрый”, - сказал Рой. Слово показалось странным в контексте "губы", но оно заставило его задуматься.


Марсия снова рассмеялась. “Ты нечто, Рой. Ты, конечно, такой”. Имея в виду что-то глупое, подумал он, невежественное, когда дело касалось смены губ, сокращения Yahoo и всего такого. Но затем ее нога коснулась его под кухонным столом.


Всего на мгновение.


Он сделал глоток пива, взглянул на нее поверх бутылки. Ничего не мог сказать о губах, но теперь, когда он подумал об этом, ее волосы казались немного другими, немного медного цвета, что напомнило ему небо по дороге на работу тем утром.


Она тоже смотрела на него.


“Было больно?” Сказал Рой.


“Больно?”


“Имплантат для губы”.


Она рассмеялась, обрызгав Бада через стол. “Имплантаты нужны для сисек, Рой. Это был просто укол ”.


“Из-за чего?” Сказал Рой.


Марсия пожала плечами. “Что-то, во что они там стреляют”.


Сиськи: он вспомнил гадость, которую сказал Барри, но правда была в том, что он забыл, как выглядела грудь Марсии. Не то чтобы он не узнал бы их, он просто не мог их представить. Забавно, однако, что он мог вспомнить их упругое ощущение с точностью, от которой ему стало не по себе.


“Еще пива?” он сказал.


“Ты не пьешь”.


“Я такой”. Он сделал глоток, принес другую бутылку, снова наполнил бокал Марсии. Его предплечье случайно коснулось ее плеча. Она не уклонялась; наоборот, если уж на то пошло.


Он сел.


“Как работа?” - спросила она.


“Работа?” - спросил Рой. “Неплохо”. Его так и подмывало рассказать ей о том, что он стоит в очереди на повышение. Тот неловкий момент или два в офисе Кертиса, путаница с поездом, ничего из этого не значило бы многого. Важно было то, что Ретт был дома, в безопасности, в постели, а здесь была Марсия, сидевшая за пивом. “Как у тебя дела?” он спросил.


Она сделала это презрительное движение верхней губой. Тогда Рой заметил перемену. “Занята”, - сказала она.


Марсия сделала большой глоток, ее губы образовали двойной полумесяц на краю бокала. Да, они изменились: сексуальные губы, в этом нет сомнений. Ее новые губы немного напомнили ему губы подружки Кертиса, которая работала в офисе мэра и однажды была на обложке журнала Ebony; возможно, это не то, о чем вы должны были подумать.


“Я был сегодня в твоем доме”, - сказал Рой.


Марсия сделала паузу, разглядывая его поверх стакана. “Мне жаль, если была сцена”.


“Никакой сцены”, - сказал Рой, - “но это довольно впечатляюще”, и когда она не ответила, добавил: “Твой дом в Бакхеде”.


“Болван”, - сказала она, как будто у нее теперь были с этим какие-то проблемы. Возможно ли, что она изменилась, что она пришла к мысли, что какое-нибудь более простое место было бы так же хорошо? Он внимательно посмотрел на нее, и ему показалось, что он заметил изменения, кроме губ, внутренние.


“Ты немного похудел, Рой”, - сказала она.


Он знал, что это неправда.


“Немного тренируешься?”


“Не очень”. Вовсе нет - он позволил истечь своему абонементу в спортзал, становился мягкотелым в середине, ему было все равно. Возможно, он казался в форме по сравнению с Баром “Я собираюсь сделать что-нибудь довольно безумное прямо сейчас, Рой”, - сказала она, осушая свой бокал.


“Например, что?” Сказал Рой. Он подумал: "Она собирается передать мне опеку над Реттом".


Марсия потянулась через стол, положила свою руку на его. Рой почувствовал толчок прямо по своему телу. Тот факт, что она не носила подаренное им обручальное кольцо, на месте которого был большой зеленый камень, возможно, настоящий изумруд, ничуть не уменьшил его реакцию, возможно, усилил ее. Он посмотрел ей в глаза, попытался остановиться, но не смог.


“Помнишь то время в Теннесси?” - спросила она.


Он сделал, просто из-за этого.


“Как звали того крика?”


“Кристал”.


“Да”, - сказала она, вставая и подходя к нему, становясь за его стулом, близко. “Кристал. В последнее время я думал о Кристал Крик ”. Она прикоснулась к нему, очень легко, сзади к шее, послав через него еще один толчок, на этот раз с холодным покалыванием в конце.


“Что ты делаешь, Марсия?”


“То, чего я хочу”, - сказала она, ее пальцы скользнули под воротник его рубашки. “Надеюсь, ты тоже этого хочешь”.


Он повернулся и встал, разрывая контакт. “Я не понимаю”, - сказал он.


Она подняла руку, как будто собиралась положить ее ему на грудь, но не сделала этого. “Сегодня ты взял верх”.


“Я его отец”. Рой хотел было отступить, но стол был на месте.


“Он счастливый мальчик”. Рука Марсии опустилась ему на грудь, кончики ее пальцев нащупали пуговицу.


Что происходило? Рой посмотрел в ее глаза, но ничему не научился. Все, что он знал, это то, что она встретила Барри на конференции семь месяцев назад, ушла от Роя несколько недель спустя, и их развод состоялся на прошлой неделе. Она всегда была решительной, сколько он ее знал.


Марсия подняла лицо. “Поцелуй меня, Рой”.


“Почему?” Сказал Рой.


Она сделала паузу. “Почему?” - спросила она. “Разве ты не хочешь?”


“Но для чего это?” Сказал Рой.


Марсия наморщила лоб, что было для нее в новинку, заставило его задуматься, не происходят ли в ее жизни непонятные вещи, заставило его почувствовать к ней некоторую жалость. “Для чего нужен поцелуй?” - спросила она. “Ты об этом спрашиваешь?”


“Для чего этот поцелуй?” Сказал Рой.


Она отступила назад. “Я тебе больше не нравлюсь, не так ли?”


“Дело не в этом”, - сказал Рой. “Но что насчет Барри?” И сотни других вещей, но эта была на первом месте.


“Нам обязательно говорить о нем?” Марсия сказала.


Рой не понял. В этой самой комнате, почти в то же время ночи, она сказала: "Я никогда не мечтала, что могу испытывать такие чувства к человеку. Что касается Барри: в ту ночь Рой впервые услышал о нем.


“Мы верим”, - сказал Рой.


Глаза Марсии наполнились слезами. Она не была плаксой. “В вашем мире никто никогда не может ошибиться, не так ли?”


Ошибка? Было ли все это ошибкой? “Какого рода ошибка?”


“О, Рой, не приставай ко мне. Я так устал, что сейчас с трудом могу думать ”.


“Означает ли это, что вы с Барри не получаете ...”


Марсия начала плакать, как раз в тот момент, когда он подумал, что она не выглядит уставшей, она выглядит великолепно. Но потом она уже не выглядела великолепно, из-за слез, и ее лицо было все в пятнах.


“Я заслуживаю этого, тебе больше наплевать”, - сказала она или что-то в этомроде, было трудно разобрать слова.


Рой всплеснул руками. Его руки разжались. Они обвились вокруг ее предплечий. Он втянул ее в это.


Марсия плакала на груди Роя. Возможно, все было бы в порядке, если бы они оставили все как есть, но одно привело к другому.


Что-то жужжало в ночи. Рой проснулся, включил свет. Марсия сидела на краю кровати, спиной к нему, согнувшись, и рылась в одежде на полу. Она выпрямилась, приложила свой мобильный телефон к уху. Жужжание прекратилось.


“Алло?” - сказала она.


Она слушала. “Я не знаю никакого Гранта ...” - начала она, остановилась. “О, я не узнал тебя без роли доктора. Что ж, да, спасибо, я в порядке ”. Она послушала еще немного, сказала: “И тебе того же”, отключилась.


Марсия повернулась к Рою. На мгновение показалось, что ее глаза вообще не видят его; затем они увидели, хотя выражение в них казалось немного забавным, возможно, слишком задумчивым для середины ночи.


“Барри?” Сказал Рой.


“Не будь глупцом, Рой. Это был доктор ”.


“Какой доктор?”


“Ну, доктор Нордман, врач по губам. Проводит его послеоперационный осмотр.”


“Не поздновато ли?”


“Он только что после операции”.


Они посмотрели друг на друга. Он ждал возвращения выражения, которое он видел в ее глазах перед тем, как они заснули, взгляда, мало чем отличающегося от того, который был у нее во время той поездки вниз по Кристал-Крик. Это не вернулось.


“Кто такой Грант?” - спросил он.


“Доктор Нордман - христианское имя. Вот почему я сначала его не узнал ”.


Она подняла лифчик, перекинула бретельку через плечо, выставила вперед одну из своих грудей - теперь он мог бы представить их - внутри.


“Ты идешь?” Сказал Рой.


Она обернулась, улыбнулась. “Не могу же я остаться на всю ночь, не так ли?” Она рассмеялась. “Разве это не самая безумная вещь?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Как интрижка или что-то в этом роде”. Пожатие плечами, и ее вторая грудь исчезла из вида.


“Что происходит дальше?” Сказал Рой.


Она наклонилась вперед, похлопала его по руке. Он чувствовал ее запах; она приятно пахла. “Мы идем отсюда”, - сказала она.


“Как именно?”


“Мы что-нибудь придумаем”. Она поцеловала его в губы, но быстро, и выключила свет, уходя.


Рою показалось, что он слышал, как Ретт плачет ночью. Он встал, прошел по коридору, заглянул в комнату Ретта. Ретт был в своей постели и плакал ночью. Рой лег рядом с ним.


“Все будет хорошо”, - сказал он. Он почувствовал внутри надежду, хорошее чувство, почти как счастье.


Вскоре после этого плач прекратился.


Питер Абрахамс


Последний из героев Дикси


ЧЕТВЕРО


Глаз Ретта выглядел немного лучше, когда Рой разбудил его утром, более светлый оттенок фиолетового и не такой опухший.


”Не пойду в школу”, - сказал он.


“Должен”, - сказал Рой.


“Почему?”


“Тебе одиннадцать. Ходить в школу - это то, что ты делаешь в школьные дни ”.


“Это причина?”


“Да. Что еще ты собираешься делать?”


“Потусоваться”.


“И когда ты вернешься в школу?”


Ретт пожал плечами, одно плечо выскользнуло из выреза его футболки, эти костяшки в форме кулака сверху почти просвечивали сквозь его кожу.


“Надо идти в школу”, - сказал Рой.


“Ты несгибаемый придурок”, - сказал Ретт. “Как Барри”.


"Несгибаемый" был любимым у Марсии. Рою, вероятно, следовало разозлиться; он даже немного удивился, почему этого не произошло. “Может быть, придурок”, - сказал он. “Но не такой, как Барри”.


Ретт одарил его долгим взглядом, затем сел и начал выбираться из кровати.


В машине по дороге в школу Ретт спросил: “Какого ты роста?”


Рой рассказал ему.


“Сколько ты весишь?”


“В последнее время не взвешивался”.


“Сколько отжиманий ты можешь сделать?”


“Не так много”.


“Например, что?”


“Может быть, двадцать”. Это казалось разумным - в свои футбольные дни, в старших классах школы и в тот единственный год в Афинах он мог отыграть сотню, иногда выигрывая бесплатное пиво на вечеринках. Проблемы с подачей воздуха возникли позже.


“И это все? Коди может сделать тридцать один.”


А ты? Рой задумался. Вот что имеет значение. Он этого не говорил. Ретт снова сжал свои крепкие маленькие кулачки.


“У меня есть кое-что для тебя”, - сказал Рой, залезая в карман. “Кое-что, что ты можешь показать детям”. Он протянул Ретту окислившуюся свинцовую пулю.


“Что это?”


“Настоящая пуля из битвы при горе Кеннесо”.


Ретт без особого интереса посмотрел на пулю, лежащую у него на ладони. “Это не похоже на пулю”.


“Это старое”, - сказал Рой. “Ты знаешь о битве у горы Кеннесо?”


“Нет”.


Рой попытался вспомнить подробности битвы и потерпел неудачу. “Они еще не добрались до гражданской войны?” - спросил он.


“Миссис Пуллиан называет это войной между штатами. Вот что она говорит - ’Война между штатами, или, как некоторые любят говорить, Гражданская война “.


Рой вспомнил, что у него тоже были один или два таких учителя. “Тебе нравится история?” он сказал.


“Что ты имеешь в виду?”


“Это одно из твоих любимых?”


“Любимый что?”


“Предметы”.


“Какие темы?” Ретт сказал.


“Люблю математику, естественные науки, чтение”.


“Я ненавижу все предметы”, - сказал Ретт, когда Рой подъехал к школе.


“Но ваш последний отчет был не так уж плох”.


“Ну и что? Они дают тебе передышку для самоуважения. Я отстой в школе ”.


Рой посмотрел на время; он уже на час опаздывал на работу. Он не знал, что сказать, услышал, как он пытается: “Но тебе нравится футбол”.


“Футбол будет только осенью”.


“Практика начинается в августе. Не успеешь оглянуться, как окажешься здесь. ” Он потянулся через переднее сиденье, открыл дверь Ретта. “Ты идешь домой после школы, не забывай”.


“Где?”


“Домой, к маме. Приступайте, сейчас же ”.


Ретт не двигался. “Были ли в ваше время хулиганы?”


“Они подъехали на динозаврах”.


“Ты совсем не смешной”.


“Конечно, там были хулиганы”.


“Но ты был большим, верно?”


“Я был сложен вроде тебя”.


“Ты был?”


“Да”. Рой указал на открытую дверь.


Ретт не двигался. “Кто-нибудь из них приставал к тебе?”


“Нет”, - сказал Рой, но потом у него возникло забавное воспоминание, вкусовое воспоминание, вкус крови во рту. Его собственная кровь и внутренность сарая, одного из тех покосившихся старых сараев с консольными пристройками, которые есть в восточном Теннесси. “Я попал в переделку, как и любой другой ребенок”.


“Ты выиграл?”


“Они были несерьезны”.


“Но ты выбил из них все дерьмо?”


Дети потоком направлялись в школу. “Мерзавец”, - сказал Рой.


Ретт присматривал за детьми. “Ты видел мой тачдаун, не так ли, папа?”


“Конечно, сделал”.


Он повернулся к Рою. “Я подобрал эту путаницу”.


“И взял его за шесть”.


“Я не ела хот-дог”.


“Конечно, нет. Ты классный парень”.


Ретт глубоко вздохнул. Он вышел из машины.


“Увидимся”, - сказал Рой.


“Когда?”


“Есть секундочка?” - Сказал Кертис, появляясь из ниоткуда, когда Рой поспешил через зал. Гордо стоял в своей кабинке, его рука была наполовину поднята, как будто он хотел что-то сказать.


“Я знаю, что немного опоздал”, - сказал Рой, следуя за Кертисом в стеклянный офис. “Это не будет...”


“Присаживайся”, - сказал Кертис. Он протирал шелковым носовым платком какое-то пятно на манжете своего френча, не слушал. “По правде говоря, - сказал Кертис, сворачивая носовой платок так, чтобы он получился в виде точки, и засовывая его в нагрудный карман, - Билл на самом деле не думает, что ты готов”.


Кем был Билл? Это замешательство смягчило первоначальное разочарование Роя. Затем он вспомнил: Пеграм, вице-президент по техническому персоналу, и почувствовал всю его силу. Он был глуп, потерял бдительность, выковал безумные цепочки звеньев глубоко в своем сознании, такие как: продвижение по службе, деньги, изумруды, Марсия. Забежал вперед. Одна из любимых песен его матери: "Ну, Рой, не забегай вперед’. Ему нравился этот ее голос, то, как буква "у" в "Рой" вообще не была звуком, скорее текучим воздухом, дуновением ветерка.


“В любом случае, спасибо, что подумал обо мне”, - сказал Рой, вставая.


Кертис махнул ему, чтобы он садился обратно. “Вау”, - сказал он. “Забегаешь немного вперед”. Эта фраза повергла Роя в шок. “Дело в том, Рой” - буква "у" почти точь-в-точь как у его матери, еще один шок - "Билл не думает, что ты готов, но я думаю. И с тех пор - как бы это сказать? — были подняты вопросы о зрелости его предпочтительного кандидата, Билл согласился согласиться с моим выбором ”.


Рой не слишком хорошо понимал это, смысл этого, но внезапно разочарование прошло. “Ты уже сделал это?” - спросил он.


“Сделал что?”


“Твой выбор”.


“Да ведь это ты, Рой. Это то, что я пытаюсь донести здесь. Как себя чувствуешь?”


“Да”, - сказал Рой, уже думая, Повышение, деньги, изумруды, Марсия.


“Потому что обычно ты немного острее этого. Ты даже не хочешь знать, что это за работа?”


“Конечно”.


“Уверен?” Кертис улыбнулся. “Иногда ты выводишь меня из себя”. Кертис взглянул на какие-то заметки в блокноте, поставил галочку. “Знаешь, в чем наше слабое место, Рой? Где мы были слабы? Я говорю о Чемерике.”


Рой не был уверен.


“Восточная Европа”, - сказал Кертис; Рой вспомнил, что что-то слышал об этом. “Восходит ко временам холодной войны. Теперь, с Globax, мы начинаем трясти это дерево. Это потребует много моего времени. В Нью-Йорке назначается новая должность, региональный супервайзер или региональный менеджер, название еще не установлено, чтобы немного снять напряжение. Я буду проводить половину своего времени на семнадцатой, так что мы поставим здесь еще один стол для тебя ”.


“Еще один стол?”


“Это значит, что ты - это он, Рой. Новый региональный супервайзер, региональный менеджер, кто угодно.”


“Я буду здесь?”


“С включенными колокольчиками. Поздравляю. Единственная причина, по которой я не пожимаю руку, в том, что у них там, внизу, большие глаза, и мы держим все в секрете, пока Нью-Йорк не сделает все официально ”.


“Что такое ”все"?"


“Небольшая перестановка, нас это не касается”. Кертис поставил еще одну галочку в блокноте. “Теперь мы переходим к сути”.


“Что это?”


“Ну, деньги, Рой. Есть идеи, что вы собираетесь готовить? Для начала, то есть.”


Рой покачал головой.


“Угадай”.


Рой задумался. “Я просто не знаю”.


“Попробуй”.


“Пятьдесят три тысячи”.


Кертис улыбнулся. “Семьдесят два семь, Рой. И это до получения бонусов”.


Рой был ошеломлен. Его первая реакция была детской: если бы он только мог рассказать своей маме, просто чтобы увидеть выражение ее лица. Семьдесят две семерки, до бонусов. Бонусы! У него никогда не было работы, на которой платили бы премии, если не считать ящика пива, который иногда получали ландшафтные дизайнеры, когда они работали допоздна по субботам, в тот первый год, когда он перебивался после того, как уехал из Афин. “Бонусы?” Сказал Рой.


“По моему опыту, никогда не бывает меньше десяти процентов от базы”, - сказал Кертис.


Восемьдесят штук. Легкие Роя наполнились таким количеством воздуха, что он подумал, что оторвется от пола.


“Я знаю, о чем ты думаешь”, - сказал Кертис. “В чем подвох?“


Это не приходило в голову Рою.


“Никакого подвоха, дружище. Делай хорошую работу, получай вознаграждение. Все становится на свои места гораздо чаще, чем люди думают ”.


Это было то, что Рою нравилось в Кертисе, прямо здесь. Все становится на свои места чаще, чем люди думают. Рой тоже в это поверил, но не из-за этого замечательного перелома в его жизни, и не потому, что он тщательно изучил человеческое поведение и пришел к такому выводу, а потому, что он просто так и сделал.


“Спасибо”, - сказал он. “Независимо от того, какое отношение ты имел к этому, спасибо”.


У Кертиса зазвонил телефон. “Мы займемся деталями на следующей неделе или двух”, - сказал он, потянувшись за ним. “А пока просто наслаждайся этим чувством”.


Рой поднялся, быстро оглядел стеклянный офис, вскоре приоткрыв свою. Снаружи, на полу, кабинки ряд за рядом уменьшались вдаль, словно научный проект, демонстрирующий перспективу. Взгляд Роя нашел его собственную кабинку, пустую, и Гордо прямо рядом. Лицо Гордо было обращено вверх, очень маленькое с того места, где стоял Рой, но Рой мог сказать, что Гордо наблюдал за ним.


В отношении его кандидата были подняты вопросы о зрелости. Закрывая стеклянную дверь, Рой оглянулся на Кертиса. Кертис разговаривал по телефону и снова вытирал пятно на белой манжете. Рой прошелся по залу. Он издалека заметил наклейку с маленьким флагом на стене у Гордо.


“Сукин сын дал тебе пинка?” Сказал Гордо, перегнувшись через стену кабинки в тот момент, когда Рой сел перед своим экраном.


“Ботинок?” Сказал Рой. Кабинки были маленькими: он чувствовал кисловатый запах вчерашнего алкоголя в дыхании Гордо.


“Ботинок, Рой. Уволен, отстранен от должности”.


“С чего бы ему? Это первый раз, когда я ушел раньше за восемь лет ”.


“Не это”, - сказал Гордо. “Я подумал, может быть, он пронюхал о том, что произошло после”.


Рой понизил голос. “Селитра?” - спросил он.


“Чертовски правильный нитрат”, - сказал Гордо, слишком громко. “Мог бы проделать маленькую дырочку в карте Азии, дружище”.


“Как? Водонепроницаемость указана в спецификациях. Я перепроверил.”


“Вон там говорят, что этого не было. Произошла какая-то сцена - набегают дождевые тучи, поезд отъезжает на запасной путь, кули, брезент, с неба падают первые капли - вы получаете картину ”.


Рой получил представление. Это лишило его запаса воздуха, все приобрело желтый оттенок, как будто он собирался упасть в обморок. Он наблюдал, как его желтые пальцы, словно издалека, стучали по клавишам. На экране высветился заказ на нитрат аммония, все буквы были желтыми. Он не понял: вот оно, вне всякого сомнения, коды, реагирующие с водой, на месте. Рой прочитал заказ три раза, прежде чем взглянул на строку с датой и заметил ошибку: BEI. БЕЙ был Пекином. Нитрат был отправлен из Шанхай-ША, но его заказ был отправлен в Пекин. Ошибка, большая, неоспоримая, необъяснимая. Как они вообще оформили груз, погрузили его на поезд? Только не говори мне, что где-то произошел большой взрыв. Рой достал ингалятор, выдавил себе в горло укол. Перед Гордо: но он должен был. Повышение? Забудь о работе, которая у него была сейчас.


“Но эй”, - сказал Гордо. “Он не пронюхал об этом, не волнуйся. Обо всем позаботились ”.


“Обо всем позаботились?”


“Я профессионал, Рой. Кто научил тебя чертовым премудростям? А этот парень, К. С. Чен, субагент в Шанхае? Никаких проблем нет. Он даже не расстроен. Оказывается, у него даже есть чувство юмора. Я отправил ему по электронной почте ту шутку с попугаем ”.


“Что за шутка с попугаем?”


“Тот, что про Олимпийские игры по Виагре”.


“К. С. Чен - женщина”, - сказал Рой, начиная чувствовать себя лучше.


“Женщина, да?” - спросил Гордо. Выпивает после работы в Sportz. “Она прислала мне в ответ по электронной почте один из тех косых смайликов”.


“Я ненавижу все это интернет-дерьмо”, - сказал Пи Джей, направляясь к банке.


Рой заказал еще по кружке, расплатился с официанткой.


“Разве это не была моя очередь?” Сказал Гордо.


“Не сегодня”.


“Привет”, - сказал Гордо. “Ты бы сделал то же самое для меня”.


Рой чокнулся бокалами, его пиво с JD со льдом от Gordo's. “Я твой должник”.


“Не причитается”, - сказал Гордо, допивая половину своего напитка. “У меня была довольно хорошая неделя, вот и все”.


“Как тебе это?” - спросил Рой.


“Прежде всего, я спасаю твою задницу. Второе - только между нами - я думаю, что в карьере должно произойти что-то хорошее. Не могу сказать вам, откуда я знаю, так что не спрашивайте. В-третьих, Бренда больше не в восторге от полка. Дело в том, что она проводит субботнюю ночь в лагере ”.


“Лагерь?” - спросил Пи Джей, снова садясь рядом с Роем. Воздух в подушке скамейки с шипением вышел.


“Со всем полком”, - сказал Гордо.


“У них есть женщины?” сказал Пи Джей


“Гражданские реконструкторы. Совсем другое дело. Женщины носят длинные юбки и шляпки, готовят на дровяных кострах. Но это подлинно - у них были жены в лагерях, особенно в начале войны ”.


“Бренда собирается надеть шляпку и готовить на дровяном костре?” - спросил Пи Джей.


Гордо наклонился вперед. “Один из парней - пожилой парень, женатый тридцать лет - сказал мне, что в этих палатках становится довольно жарко. Как будто происходит какая-то трансформация ”.


“Есть одинокие женщины?” - спросил Пи Джей.


“Приходи и посмотри”. Гордо посмотрел на Роя. “Вы оба”.


“Мой пра-пра-пра-не могу вспомнить, сколько великих-дедушка сражался при Чаттануге”, - сказал Пи Джей.


“Мой тоже”, - сказал Рой.


Гордо замер, не донеся напиток до губ. “Ты никогда мне этого не говорил”.


Рой пожал плечами.


“Как его звали?”


“Такой же, как у меня”, - сказал Рой. “Рой Синглтон Хилл”.


“Синглтон?” - спросил Пи Джей. “Что это, черт возьми, такое?”


“Я не знаю”, - сказал Рой.


“Но тебя назвали в его честь”, - сказал Гордо.


“Мой старик тоже был таким”, - сказал Рой. “Это просто что-то вроде семьи...”


“Традиция”, - сказал Гордо.


“Да”. Он собирался что-то сказать.


Рой выпил четыре кружки пива, больше, чем выпивал за один присест за многие годы. По дороге домой он чувствовал себя довольно хорошо: Семьдесят два, семь. До получения бонусов. Эта безумная идея с изумрудом снова овладела им, и полчаса спустя он был на Фиппс Плаза, в таком месте, где он никогда не бывал, разглядывая витрину ювелирного магазина. Затем он оказался внутри. Затем кто-то сказал: “Это действительно нечто особенное”, и Рой рассматривал ожерелье, которое даже не было похоже на изумруды.


“Изумруды в камне, сэр, без огранки, с градуировкой, действительно довольно необычные. Я предполагаю, что это подарок ”.


“Да”.


“Для того, кто ценит качество, я так понимаю?”


“Да”.


“И тебе доставило бы удовольствие надеть что-нибудь, что, я бы сказал, с вырезом или двумя выше?”


“Да”.


Рой внес депозит в размере 2000 долларов, превысив лимит своих кредитных карт. Оставшиеся 6000 долларов он мог бы покрыть, дополнив кредит на покупку жилья утром. Какое это имело значение сейчас? Семьдесят два семерых, плюс бонусы.


Он пошел домой счастливым. Там, конечно, никого не было, слишком тихо, слишком одиноко, но сегодня вечером это его не беспокоило. Он спускался в подвал, чтобы поработать на полках Ретта, когда зазвонил телефон.


Гордо. “Ты не говорил мне, что он был каким-то героем”.


“Кто?”


“Рой Синглтон Хилл”.


“Я мало что о нем знаю”.


“Полковник знает”.


“Какой полковник?”


“Мой полковник. В полку. Он хочет встретиться с тобой, Рой. Он пригласил тебя на выходные ”.


“Куда наверх?”


“У нас есть лагерь девочек-скаутов, из семидесяти восьми”.


“В субботу мой день с Реттом”.


“Тогда в воскресенье”.


Рой подумал об этой чертовой аммиачной селитре. Чертова нитрат аммония и работа, которую Гордо считал своей. Как он мог сказать "нет"?


ПЯТЬ


Мама говорила что-то вроде: "Не порти мне сейчас эту улыбку", "Не забегай вперед’, "Посмотри на это небо, такое же голубое, как твои глаза, и на нем ни облачка".! Когда Рой было три или четыре, после того как ее брак распался, они вдвоем приехали из Теннесси, остановившись сначала у двоюродного брата или какого-то знакомого - у Роя почти не осталось воспоминаний об этом периоде, - а затем в своих собственных местах. Не помнил Рой и всех работ, на которых работала его мать - на кухне у Харди, затем в пекарне в Файв Пойнтс, в цветочном магазине, секретаршей в кабинете врача, помощником менеджера другого цветочного магазина, несколькими другими, затем снова на приеме у доктора Мура, и это хорошо, потому что он лично заботился о ней, когда она заболела. Сначала они думали, что это одно, потом другое; в итоге получилось сочетание.


Рой рассчитывал похоронить ее в Теннесси, но в своем завещании она указала Атланту, неважно, на каком кладбище, главное, чтобы это была Атланта. Она лежала под небольшим белым камнем на Оклендском кладбище, примерно в пятнадцати минутах от дома Роя. Он посещал их раз или два за первые несколько лет, но то успокаивающее духовное событие, которое должно было произойти, с ним не произошло. В субботу, когда он ехал на север в Бакхед, чтобы забрать Ретта, он подумал о том, чтобы нанести еще один визит. Семьдесят два семь. Сказать ей это - не для его удовольствия, для ее. Он говорил "Перед бонусами, ма", и она начинала смеяться и повторяла это несколько раз, делая ударение на разных слогах в "бонусах". Бонусы, Рой. Как будто это была самая диковинная концепция в мире. И выражение ее лица. Рой на самом деле пытался представить это. Он смог представить несколько разных взглядов: на дыхательный аппарат в конце, испуганные глаза, пытающиеся что-то сказать ему, но что?; домой после того, как провела весь день на ногах в одном из цветочных магазинов, сидя на своем вельветовом диване, пытаясь держать глаза открытыми; и годы и годы назад, сняв трубку, чтобы услышать своего отца на другом конце, единственный раз, когда Рой помнил, как он звонил, и как у нее на лбу появились всевозможные странные морщины, которые он увидел снова только за несколько месяцев до конца. Рой мог представить все эти выражения на ее лице, но как бы она выглядела, когда он сказал ей семьдесят два семь до получения бонусов? Этого он вообще не мог видеть.


Рой подошел к двери Марсии. Красный цветок, сорванный с одного из кашпо, лежал на приветственном коврике вместе с корнями и всем прочим. Рой наклонился, чтобы поднять его, и все еще выпрямлялся, когда дверь открылась. Он вспомнил, как все прошло с Барри в прошлый раз, и пожалел, что тот держит цветок.


Но выглянула Марсия, а не Барри. Ее взгляд переместился на него, на цветок, и снова на него. “Почему, Рой”, - сказала она.


“Суббота”, - сказал он, истолковав выражение ее лица как озадаченность. “Забираю Ретта”.


“Заходи”, - сказала Марсия, поворачиваясь, чтобы позвать: “Ретт. Твой папа здесь”.


Рой вошел в большой квадратный вестибюль. Там было пусто, как и раньше, за исключением люстры, все еще покореженной в углу на полу, в небольшом море разбитых кристаллов. Затем он увидел кое-что новое, красное пятно на кремовой стене. Тревожно, пока он не понял, что это был пурпурно-красный цвет вина, а не ярко-красный цвет крови.


“Что у тебя там?” Марсия сказала.


Цветок. В его голове сформировалось объяснение о том, что он не принес это для нее, а просто нашел на ступеньке, но все, что он в итоге сделал, это издал какой-то звук и передал его, крошечный комочек земли оторвался от корней и упал на полированный дубовый пол. Именно тогда появился Ретт - в тот момент, когда Рой и Марсия стояли лицом друг к другу, оба держали в руках цветок - Ретт, вошедший в дверь, которая вела в гостиную, ковыряя в носу.


Наступила тишина. Рой представил, что может чувствовать всевозможные силы в комнате, невидимые, но физические, дергающие то тут, то там. Он и Марсия немного отодвинулись друг от друга; она держала цветок.


“Все готово?” Сказал Рой.


Ретт вынул палец из носа, кивнул. Его глаз выглядел намного лучше, весь отек прошел, обесцвечивание приобрело приглушенные оттенки пасхального.


“Что вы, ребята, собираетесь делать?” Марсия сказала. Она никогда раньше об этом не спрашивала, редко появлялась даже в день смены. “Если я не слишком любопытна”, - добавила она.


“Я записался в этот новый тренажерный зал рядом с моим ... в Хайлендс”, - сказал Рой. “Мы с Реттом подумали, что могли бы потренироваться, посидеть в джакузи, потом перекусить, может быть, посмотреть фильм, если дождь будет продолжаться так же. Как тебе это звучит?”


“Тренировка?” Ретт сказал. Они никогда раньше не тренировались. Рой подумал, что небольшая физическая подготовка могла бы помочь мальчику в следующий раз, когда он столкнется с хулиганом; он также чувствовал себя как на тренировке, чего у него давно не было.


“Почему бы и нет?” Сказал Рой.


“Звучит заманчиво”. Это то, что он надеялся услышать, за исключением того, что это говорила Марсия, а не Ретт.


“Тогда собирай свои вещи”, - сказал Рой. Это то, что он сказал бы Ретту, если бы его глаза не были устремлены на Марсию, когда он это говорил.


“Да, сэр”, - сказала Марсия, поворачиваясь и выходя из комнаты. Ретт стоял там с открытым ртом. Его взгляд встретился с взглядом Роя. Рой был очень близок к тому, чтобы подмигнуть ему.


Они сели в машину Роя - Altima, пробег 103 000 миль, пыль на приборной панели, пустые кофейные чашки тут и там, с этим ничего нельзя было поделать - Рой и Марсия впереди, Ретт сзади. Рой повернул ключ. Из динамиков полилась музыка: Да, я собираюсь пройти этот молочно-белый путь, о Господи, когда-нибудь в эти дни. “Млечно-белый путь”, одна из любимых песен Роя. Он снял его.


“Что это было?” Марсия сказала.


“Э-э”, - сказал Рой.


“Звучало как Евангелие”. Марсия вытащила компакт-диск из гнезда, изучила этикетку. “Ты набиваешься на меня, Рой?” - сказала она.


“Нет”.


“Но?”


“Это музыка”.


“Просто музыка, ты имеешь в виду?”


“Да”.


“О чем вы, ребята, говорите?” - спросил Ретт с заднего сиденья.


“Большие уши”, - сказала Марсия.


Рой рассмеялся. Он чувствовал себя хорошо: свободно, естественно, непринужденно. А в его кармане - в кармане, потому что у него никогда не было такой ценной вещи, которая не прилагалась бы к рулевому колесу, и он боялся оставить ее - было изумрудное ожерелье, как козырь в рукаве.


Они пошли в спортзал Роя. Рой заплатил два гостевых взноса. “В зависимости от того, сколько вы все собираетесь этим пользоваться, вы могли бы подумать о членстве в семье”, - сказала Рою девушка за прилавком, раздавая полотенца.


Они десять минут катались на велотренажерах: Марсия с одной стороны, листала журнал, Ретт посередине, смотрел VH1, а Рой с другой стороны, почти сразу вспотел и старался не пыхтеть. Стараясь не пыхтеть, он нарушил подачу воздуха. Он пыхтел и отдувался, время от времени украдкой поглядывал на себя в зеркало, видя, насколько он не в форме, и принимал решения. Однажды глаза Марсии встретились с его взглядом в зеркале. Она улыбнулась ему. Из-за зеркала - это была единственная причина, о которой Рой мог подумать - это было похоже на улыбку незнакомца, подтянутого незнакомца в трико и майке, и очень волнующего. Разве это не самая безумная вещь? Похоже на интрижку или что-то в этомроде.


В тренажерном зале Марсия делала приседания, не с кучей железа на плечах, а настоящие приседания в хорошей форме. Когда она этому научилась? И ее форма: хороша в обоих смыслах этого слова.


“Давайте посмотрим на эти отжимания”, - сказал Ретт.


“Какие отжимания?” сказала Марсия.


“Папа сказал, что он мог бы сделать двадцать”.


“Пятнадцать”, - сказал Рой.


“Двадцать”, - сказал Ретт.


“Хорошо”, - сказал Рой. “Но ты первый”.


Ретт опустился на пол и начал отжиматься.


“Спина прямая”, - сказал Рой и: “Ты собираешься пересчитать это?”


Ретт убил девять; семь настоящих. “Теперь ты”.


Марсия опустила штангу обратно на стойку. Рой сказал: “Кто проголодался?”


“Он струсил, мам. Не дай ему струсить ”.


Марсия подняла брови, глядя на Роя, и издала кудахчущий звук, как курица, задающая вопрос. Она была забавной: учитывая, как она выглядела, и как все было в постели, и как бы он хотел быть там прямо сейчас, он упустил это из виду, забавную часть.


Он опустился на пол. Пятнадцать? Двадцать? Кого он обманывал? Ретт стоял над ним. “Раз, два, три, спина прямая, четыре, пять, ты собираешься это сосчитать?”


Шесть, семь, что, черт возьми, с ним случилось? Действительно ли было время, когда он мог отыграть сотню, выиграть бесплатное пиво на вечеринках? Трудно поверить. В одиннадцать с него было достаточно, он собирался остановиться, просто плюхнуться на мат и сделать какое-нибудь легкое замечание, хотя и не знал какое, когда подумал: "Сколько Барри может сделать?"


Рой отсидел двадцать девять.


“Папа!” - сказал Ретт.


“Давай пощупаем эти мускулы”, - сказала Марсия или что-то в этом роде, слова были нечеткими, и Рой почувствовал себя немного не в своей тарелке, как он это делал. Но рука Марсии, сжимающая его бицепс - в этом нет сомнений.


Они вместе посидели в джакузи, нога Марсии однажды коснулась ноги Роя под водой, возможно, случайно, затем приняли душ, переоделись, пошли обедать. “Я никогда в жизни не была так голодна”, - сказала Марсия. Она заказала барбекю, Ретт - бургер с картошкой фри, Рой - сэндвич с тунцом, хотя барбекю выглядело довольно аппетитно. Они втроем ели ланч в почти полном молчании, их головы были довольно близко друг к другу над столом. По окнам кафе стекал дождь.


Официантка принесла газету из бара. Они открыли его на странице фильма. “О, давайте посмотрим на это”, - сказала Марсия, указывая на рекламу. “Барри дружит с одним из продюсеров”.


Это немного изменило настроение.


“Скорее партнер по бизнесу”, - сказала Марсия.


Фильм делового партнера Барри был о монахине, которой оставалось жить месяц; она покидает монастырь и оказывается в медицинском клубе. Марсия много смеялась. Ретт съел гигантский попкорн и выпил гигантскую колу. Рой не мог вникнуть в суть, проводил время, наблюдая за мелочами на заднем плане сцен и размышляя о Барри.


“Нравится это?” Сказал Рой, когда они шли обратно к машине.


“Довольно круто”, - сказал Ретт. “У многих монахинь есть такие татуировки?”


Рой припарковался перед домом Марсии. Ретт вышел и направился к двери, не дожидаясь Марсию, как будто специально оставил их наедине. Марсия повернулась к Рою.


“Спасибо за очень хороший день”.


“Как насчет завтра?”


“Что завтра?”


“Мы могли бы что-нибудь сделать”.


“Завтра воскресенье”.


“И что?”


“Не надо, Рой”.


“Не делать что?”


“Давай просто не будем торопиться, вот и все”.


“Тратить наше время на что? Узнаем друг друга?”


“В некотором смысле”, - сказала Марсия. Она положила свою руку на его. Ее кожа была холодной. “Ты хороший человек, Рой. Даже я могу это видеть ”.


“Но?”


“Никаких но”.


В зеркале заднего вида Рой увидел "Мерседес", приближающийся по улице. “Это была правда, Марсия? Когда ты сказал, что совершил ошибку насчет Барри.”


“О, да”, - сказала Марсия. “Я совершил ошибку насчет Барри. Придурок”.


Вот и все. Что еще нужно было знать? Рой не мог представить себе другого препятствия, с которым он не смог бы справиться. Он полез в карман. “Вот”, - сказал он.


“Что это?”


“Для тебя”.


“Они прекрасны”.


“Что-то вроде изумруда”.


“Я знаю это, Рой. Но я просто не мог ”.


“Почему бы и нет?”


“Я не мог, вот и все”. Она нежно покатала изумруды в пальцах.


“Просто попробуй это в течение нескольких дней. Это всегда можно вернуть ”.


“Я не мог”.


"Мерседес" свернул на подъездную дорожку. Барри вышел, взглянул на них - он выглядел не очень хорошо, небритый, полы рубашки свисают из-под пиджака - и поспешил к дому, неся охапку бумаг. У Барри была небольшая проблема с входной дверью, он уронил два или три листа, сам того не зная. Дождливый порыв ветра унес их прочь. Изумруды издали мягкий щелкающий звук.


“Это может вернуться?” - спросила Марсия, когда дверь за Барри закрылась.


“Почему бы и нет?”


“В таком случае”. Она положила ожерелье в сумочку.


Позже тем же вечером Ретт позвонил Рою. “Можно мне завести собаку?”


Рой рассмеялся над этим, рассмеялся снова, когда чистил зубы, снова ложась в постель. Он спал как младенец.


ШЕСТЬ


Все еще шел дождь или шел снова, когда на следующий день Рой въехал в ворота лагеря девочек-скаутов. Он припарковался на стоянке рядом с грузовиком Porta Potti, надел дождевик, раскрыл зонтик и направился к ряду укрытых деревьями домиков, которые он мог видеть вдалеке. Домики были заперты на висячие замки, окна заколочены. Рой продолжал идти, мимо домиков, по тропинке, усыпанной сосновыми иголками, вглубь леса. Он подошел к развилке с тремя зубцами, где знаки на деревьях указывали на прогулку на природе, компьютерный класс и декоративно-прикладное искусство. Рой выбрал прогулку на природе.


Дорожка для прогулок на природе вела вверх по пологому склону, обсаженному соснами и деревьями с восковыми листьями, названия которых Рой не знал. Дождь усилился, издавая ударные звуки по восковым листьям, все еще ярко-зеленым и новеньким, блестящим. Если не считать дождя, было тихо. Рой поскользнулся на корне дерева, наступил в лужу, промочил ногу. Неужели никто не пришел? Они отменили мероприятие? Рой замедлил ход, почти готовый повернуть назад, когда услышал голос рядом.


“Никто не стоит таких денег”.


Другой голос: “Знаешь, в чем твоя проблема? Ты живешь в прошлом ”.


“Чушь собачья”.


“Никакого дерьма. Спорт теперь - это развлечение в чистом виде. Проезжай сто тридцать заездов, ты сам выписываешь себе билет, прямо как в фильмах, тот маленький педик-актер, как там его зовут.”


Рой огляделся, но никого не увидел. “Здесь есть кто-нибудь?” он позвонил.


Тишина. Затем раздался звук лязгающего металла о камень.


“Привет!”


“Только не "эй", ради всего святого”.


“О, да. Кто идет туда?”


Двое мужчин, одетых в форму, похожую на форму Гордо, выбрались из-за валуна в десяти или пятнадцати футах от тропинки, оба они теперь кричали: “Кто там идет?” Они увидели Роя. Один сунул фляжку во внутренний карман. Другой сказал: “Встаньте и назовите себя”. Низко нависшая ветка сбила с него шляпу, когда он подошел ближе.


“Я стою”, - сказал Рой.


Казалось, они его не слышали. Тот, что с фляжкой, сказал: “Упс”.


“Что вы имеете в виду - упс?” - сказал тот, что без шляпы.


“Мы забыли оружие”.


“Ради бога, мушкеты. Или оружие. Никогда не стрелял. Оружие есть оружие ”.


“Неважно. Разве мы не должны забрать их?”


Они оглянулись на скалу. Рой увидел, что они соорудили за ним укрытие - пластиковые мешки для мусора, натянутые на воткнутые в землю мушкеты штыком вперед.


“Возможно”.


“Но тогда нам пришлось бы поставить всю эту чертову штуковину на место снова”.


Они повернулись к Рою, ожидающему под своим зонтиком. Волосы того, кто был без шляпы, уже промокли и прилипли к черепу; козырек шляпы другого - кепи, так Гордо назвал это? — направлял крошечный водопад на кончик своего носа.


“Я ищу Горда Кокера”, - сказал Рой.


“Гордо?”


“Правильно”, - сказал Рой.


“Он в лагере”.


“В палатке, уютно и сухо”.


“Где это?” Сказал Рой.


“Везучий сукин сын”, - сказал тот, что с фляжкой.


“Третий справа”, - сказал другой.


“Третий - Джесси”, - сказал тот, что с фляжкой. “Гордо потерял еще одного”. Он повернулся к Рою. “Четвертая палатка справа”.


“Я имел в виду лагерь”, - сказал Рой.


“В лагере?”


“Я уверен, что смогу найти палатку самостоятельно”.


“А?”


“После того, как я доберусь до лагеря”.


“Ты спрашиваешь, где находится лагерь?” - спросил тот, что без шляпы.


“Я такой”.


“В ту сторону, четверть мили или около того”.


“Спасибо”.


Рой начал спускаться по тропинке. Он услышал, как один из них сказал: “Разве один из нас не должен сопровождать любого незнакомца в лагерь?”


И другой: “Незнакомец? Вы слышали его - он здесь, чтобы увидеть Гордо ”.


Пауза. “Мы должны были попросить его прислать кого-нибудь обратно с этими BLTS”.


Рой прошел мимо дерева с надписью sweetgum, другого с надписью american sycamore и третьего, похожего на дерево с восковыми листьями, хотя он не был уверен, что это тот же вид, с надписью post oak. Он вышел на поросшую травой поляну. На поляне было около дюжины белых палаток, расположенных в два ряда по обе стороны от черной пушки. Было тихо и безмолвно: ничего не было слышно, кроме стука дождя по брезенту, ничто не шевелилось, кроме флага повстанцев на шесте над первой палаткой справа. Рой остановился снаружи.


“Есть кто-нибудь дома?”


“Рой? Это ты?” Створка открылась. Гордо появился в своей униформе: ореховой куртке, серых брюках, желтых подтяжках, черных полусапожках, которые не соответствовали современной моде. Он на самом деле выглядел довольно хорошо. “Заходи”.


Рой сложил свой зонтик. Другой человек в форме подошел к Гордо сзади, выглянул. “Где пикет?” он сказал.


“Что это?” - спросил Рой.


“Как часовой”, - сказал Гордо.


“Предполагается, что это пикет, сопровождающий каждого посетителя”, - сказал другой мужчина. “Постоянные приказы”.


“Им нужны BLTS”, - сказал Рой, ныряя в палатку.


“Теперь ты знаешь, почему мы проиграли войну”, - сказал мужчина; мужчина примерно одного роста с Роем, но более худой, слегка сутулый, лысеющий. Он напомнил Рою учителя английского, который был у него в старшей школе.


“Рой, ” сказал Гордо, “ Джесси Мозес, второй лейтенант, Седьмой штат Теннесси. Джесси, Рой Хилл, о которых я тебе рассказывал. Рой Синглтон Хилл.”


Они пожали друг другу руки. “Гордо рассказывал мне о тебе”, - сказал Джесси Мозес. “Добро пожаловать в Седьмой Теннесси”.


“Я просто в гостях”, - сказал Рой.


“Рад, что ты есть. Я приведу полковника.” Он набросил на плечи серый плащ и вышел из палатки.


Рой огляделся и увидел грубый деревянный стол, какой можно найти на блошином рынке. На столе горела свеча, освещая карту, которая в тусклом свете казалась пожелтевшей от времени.


“Во время Гражданской войны были евреи”, - тихо сказал Гордо. “С обеих сторон”.


“И что?”


“Значит, это подлинник”.


“Что такое?”


“Ради Бога, Рой. Джесси Мозес - еврей. У нас еврей назначен вторым лейтенантом.”


“Но это кошерно”.


Гордо бросил на него взгляд. “Это не то слово, которое подходит для реконструкции”.


“А как насчет путца?” Сказал Рой.


Полог палатки открылся, и вернулся Джесси Мозес. Он взглянул на Роя, затем на Гордо, снова на Роя и, казалось, собирался что-то сказать - Кто сказал "придурок"? Рой был уверен в этом, когда невысокий кругленький мужчина вошел следом за ним. Его униформа была украшена множеством золотых галунов, а из-под широкополой шляпы торчал зеленый плюмаж.


“Полковник, ” сказал Джесси Мозес, “ Рой Хилл. Рой, это наш полковник, эрл Сиппенс.”


“Эрл Сиппенс?” Сказал Рой, пожимая ему руку, маленькую руку и влажную, но, возможно, это был дождь. “Не тот парень из ”Сузуки"?"


“Исузу”, - сказал Эрл.


“Исузу”, - сказал Рой. “Прости”. Sippens Isuzu был одним из крупнейших автосалонов в округе Кобб, постоянным спонсором ночных фильмов.


“Ничего особенного”, - сказал Эрл. “Одно время я продавал Suzuki. Черт возьми, я продал их все. Помнишь ”Делориан"?"


“Нет”.


“Конечно, нет - слишком, черт возьми, молод”. Эрл Сиппенс оглядел Роя с ног до головы. “Рой Синглтон Хилл. Меня пробирает озноб, теперь действительно пробирает. Кем он был - твоим пра-пра-дедушкой или кем-то еще более великим, чем этот?”


“Я не знаю”, - сказал Рой.


Эрл, казалось, не слышал этого. “Рой Синглтон Хилл”, - сказал он, положив руку на спину Роя и подталкивая его к столу. “За это нужно выпить”.


Они сидели на перевернутых ящиках. “А, ” сказал Эрл, взглянув на карту, “ Чикамога”.


“Мы с Джесси как раз обсуждали это”, - сказал Гордо, ставя оловянные чашки и наливая из глиняного кувшина.


“Чикамога”, - сказал полковник. “Что могло бы быть, а, парни?”


“Это спорно”, - сказал Джесси Мозес.


“Как же так?” - спросил Эрл, и его глаза быстро сузились. Рой почувствовал запах виски, сильный запах. Все запахи - влажной шерсти униформы, холста, травы, тающего свечного воска, виски - внезапно стали сильными.


“Если вы говорите о так называемом провале Брэгга в преследовании, ” сказал Джесси Мозес, свеча на мгновение заколебалась, отбрасывая короткую тень на его лицо, - помните, что есть разница между победой на поле боя и победой в битве”.


“Может быть, я недостаточно умен, чтобы увидеть это”, - сказал Эрл. “Брэгг преследует их ночью двадцатого сентября, разбивает их”, - он поставил свою жестяную кружку на карту, достаточно сильно, чтобы выплеснуть немного виски через край, - “тогда в ноябре не будет Смотровой горы. Без Смотровой горы не будет марша через Джорджию, Атланта не сгорит в огне. То, что мы называем поворотным моментом, похоже на гребаную маленькую круглую крышу, будь проклято это название ”.


“Это тоже спорно”, - сказал Джесси Мозес.


Эрл повысил голос. “Ты хочешь сказать, что если мы возьмем Маленький раунд, то все равно не выиграем этот бой?”


Джесси кивнул. “Это было невозможно выиграть. Ли должен был сбежать в ночь на первое ”.


Эрл откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. “И куда ушли, вы не возражаете, если я спрошу?”


“Куда он в конечном итоге все равно отправился, обратно за Голубой хребет - но до того, как они зажали ему хвост между ног”, - сказал Джесси.


“И как ты собираешься выиграть такую войну, всегда убегая?”


“Спроси Хо Ши Мина”, - сказал Джесси.


“Не начинай это дерьмо”.


Джесси бросил на Эрла недружелюбный взгляд. Эрл вернул один. Затем он моргнул и повернулся к Рою. “Извини, Рой, иногда ситуация становится немного накаленной. Природа войны, можно сказать.”


“Без проблем”, - сказал Рой; они потеряли его с самого начала.


“Был бы не прочь услышать ваше мнение”, - сказал Эрл.


“По поводу чего?”


“Чикамога”, - сказал Эрл. “Имеется в виду, в частности, неспособность Брэгга преследовать армию Камберленда после прорыва Лонгстрита в домике Бразертона”.


“Я ничего об этом не знаю”, - сказал Рой.


“Нет?” - спросил Эрл. Он поднял свою чашку; остальные сделали то же самое, Рой тоже, из вежливости. “Победа”, - сказал Эрл, осушая свой кубок одним глотком. Гордо и Джесси сделали то же самое. Рой выпил намного меньше, даже не половину, но это все равно ударило ему в голову. “ Налейте, рядовой Кокер, пожалуйста, еще, ” сказал Эрл.


Гордо снова наполнил чашки. На самом деле в своей форме он выглядел вполне прилично, и более того, казалось, двигался по-другому, почти развязно. Гордо поймал взгляд Роя и подмигнул ему. Региональный супервайзер, региональный менеджер: Гордо думал, что это его работа. “Теннесси, потягивающий виски, Рой, двенадцатилетней выдержки”, - сказал Гордо. “Подлинный”.


“За исключением роли двенадцатилетней давности”, - сказал Джесси. “Мальчики пили тухлятину”.


“Борегар, например?” - спросил Эрл. “Ты хочешь сказать, что Борегар пил гадость?”


“Борегар вряд ли был одним из мальчиков”.


Эрл и Джесси обменялись еще одним неприятным взглядом. Рой не был уверен, о чем они спорили, также его смущали все имена - кто был настоящим, а кто нет, или, скорее, кто был живым, а кто умер.


Эрл достал тонкую сигару, слегка согнул, откусил кончик, зажег деревянную спичку щелчком большого пальца. Запах дыма пробивался сквозь другие запахи, насыщенный, концентрированный, как костер на табачном поле, плотно набитый. Эрл улыбнулся Рою, из уголков его губ потянулись струйки дыма. “Мне кажется довольно забавным, ” сказал он, “ что у тебя нет своего мнения о Чикамоге”.


“Почему это?” - спросил Рой.


“Потому что, - сказал Эрл, - прямо там”, - он ткнул в карту,- “был твой дедушка. Мост Рида, восемнадцатое сентября.”


“Не мой дедушка”, - сказал Рой. “Я же говорил тебе - это было гораздо более отдаленно”.


Эрл снова осушил свой кубок. “Практически первая стычка во всей этой чертовой битве. Держу пари, у него было свое мнение. Держу пари, я мог бы даже рассказать тебе, что это было ”.


Рой сделал еще глоток виски, посмотрел на карту - увидел отметки, которые не имели для него смысла, имена, которых он не знал, такие как Томас, Криттенден, Полк, Уилер, синие прямоугольники тут и там, в основном слева, серые прямоугольники в основном справа, извилистый ручей или река дальше направо. Он не увидел ничего, что было бы похоже на мост. “О каком году мы говорим?”


Эрл поставил свою чашку. “Ты спрашиваешь, в каком году была Чикамога?”


“Да”.


Все люди в форме посмотрели друг на друга. “Тысяча восемьсот шестьдесят третий, Рой”, - сказал Гордо. “Ты, должно быть, выучил это в школе”.


“При таком качестве образования в этом штате?” - спросил Эрл. “Ни на что не рассчитывай”. Он выплюнул кусочек табачного листа.


Джесси взял кувшин, налил виски в чашку Роя. “Смотри, Рой”, - сказал он, склоняясь над картой. “Мост Рида”. Он указал указательным пальцем: длинным, изящным пальцем; Рой не мог не думать обо всех этих еврейских пианистах и скрипачах, стереотипных или нет. “И прямо здесь, - сказал Джесси, - где написано “Форрест"? Это Натан Бедфорд Форрест. Рой Синглтон Хилл - ваш предок - ехал с ним, это ясно из списков участников сбора и из того, когда он упоминался в депешах,


вот откуда мы знаем, что он, должно быть, был там восемнадцатого сентября 1863 года.”


“Речь идет об истории”, - сказал Эрл. “Мы историки. Историки в действии”.


“И 1863-й - это наш год”, - сказал Джесси.


“Что ты имеешь в виду?” Сказал Рой.


“В мире реконструкций всегда 1863 год”, - сказал Джесси. “По общему согласию, Север и Юг”.


“Почему?”


“Это был тот год”, - сказал Эрл. “Такого года, как этот, не было ни до, ни после”.


Или, может быть, он сказал ’до или после. Рой не был уверен: не из-за виски, ударившего в голову, и запахов, и дождя, барабанящего по палатке, и шипения капающего воска, и поскрипывания кожаных ремней, когда Эрл, Джесси или Гордо передвигали деревянные ящики; не из-за мерцающего света свечей, и не из-за того, что казалось, будто этот голубой ручей или река движется, совсем чуть-чуть. Внезапно Рою не хватило воздуха, но полностью. Он встал, что-то пробормотал и вышел на улицу.


Все еще идет дождь, но не такой сильный. Рой встал рядом с пушкой, сделал глубокий вдох. Он проверил свои часы, внимательно посмотрел на них, на самом деле, намного дольше, чем обычно. Обычные, утилитарные часы, не представляющие особой ценности, но цифровые. Он почувствовал себя немного лучше.


Дождь прекратился, ветер стих, но почти сразу между деревьями и вдоль линии к самым дальним палаткам сгустился туман. Солдат - реконструктор, напомнил себе Рой - появился из тумана, быстро шагая вперед с каким-то предметом под мышкой.


Мужчина кивнул, проходя мимо Роя. Кивок был сдержанным, военным, мужчина молодым и гладколицым, с двумя нашивками на рукаве и единственной серьгой в ухе. Он носил длинный изогнутый меч в ножнах.


“Полковник?” сказал он, стоя за пределами палатки. “Свет идеален”.


Эрл вышел из палатки, взял меч. У него были проблемы с его пристегиванием. Мужчина помог ему, крутанув его один раз, как волчок, который примерно соответствовал форме тела Эрла, и приведя в порядок все ремни - Эрл теперь носил три -. Солдат был невысоким - возможно, даже не таким высоким, как Эрл, - но худощавым, подтянутым, самым по-солдатскивыглядящим реконструктором, которого Рой когда-либо видел.


“Уже встретила Роя?” Эрл сказал. “Рой Синглтон Хилл, как я упоминал на собрании. Рой, пожми руку капралу Бриджесу. Извините, мистер Бриджес, из-за того, что вы так недавно перевелись, ваше христианское имя на мгновение ускользает от меня.”


“Ли”, - сказал капрал, пожимая Рою руку. Рука Ли была маленькой, меньше, чем у Эрла, но сухой, и пожатие было сильным.


Эрл двинулся к пушке. Мужчина, одетый в джинсы и желтый дождевик, пятясь, вышел из палатки, сгорбившись над камерой на штативе. Эрл приготовился перед пушкой, одна рука на рукояти меча, другая за пазухой, как у Наполеона.


“Мило”, - сказал фотограф.


Ли стоял рядом с Роем, наблюдая. “Он использует цифровые технологии, чтобы его фотографии выходили такими же, как у Мэтью Брейди”, - сказал Ли.


Рой собирался спросить, кто это? когда Эрл сказал: “Как насчет того, чтобы привлечь к делу Роя?”


Рой попал в кадр в шляпе и куртке Гордо, стоя так, что пушка заслоняла его от остального.


“Мило”, - сказал фотограф. “Теперь, почему бы нам не попробовать только вам двоим?”


“Я?” - переспросил Ли.


“И этот джентльмен”, - сказал фотограф, кивая на Роя.


“Не хочешь, чтобы я был там?” - спросил Эрл. “Я мог бы встать посередине, вот так”.


“Как насчет того, чтобы попробовать это в следующий раз?”


Эрл вышел из кадра, Ли вошел, позируя с Роем за пушкой.


“Они часто кладут руки друг другу на плечи”, - сказал фотограф.


Рой положил руку на плечо Ли; Ли завел руку Рою за спину. Рой почувствовал руку Ли, маленькую ручку, на своем позвоночнике.


“Да, именно так”, - сказал фотограф. “Мило. Очень.”


Рой вернул Гордо его шляпу и куртку. “Поздоровайся с Брендой, прежде чем уйдешь?” Сказал Гордо.


“Конечно”.


Рой последовал за Гордо к пятой палатке слева - оба часовых ошиблись - последовал за Гордо внутрь.


“Тащи сюда свою задницу сию же минуту, Джонни Ребе”, - сказала Бренда.


И затем, со своего места на чем-то вроде низкой походной кровати на полу палатки, она увидела Роя. “Боже мой”, - сказала она, натягивая одеяло на грудь; грубый край серого шерстяного одеяла на мгновение зацепился за один сосок.


В этих палатках становится довольно жарко. Происходит своего рода трансформация.


Сосок клубничного цвета. Ее лицо было таким же. “Когда-нибудь слышал о стуке?” она сказала.


“Прости”, - сказал Рой.


“Не ты, Рой. Я разговариваю с этим болваном ”.


“Как ты стучишь в палатку?” Сказал Гордо.


“Я сам выйду”, - сказал Рой и отступил через отверстие, опуская заслонку за собой. Уходя, он понял, что Бренда выглядела хорошо, возможно, лучше, чем он когда-либо ее видел. Он никогда не испытывал приступа желания к Бренде, до этого момента. Он слышал ее смех сквозь холст.


Рой пошел обратно по природной тропе, мимо безмолвного сторожевого поста - он мог видеть, что укрытие из мешков для мусора все еще на месте - и вышел на парковку. Вид его машины по какой-то причине был неприятен, вид грузовика Порта Потти - еще больше. Рой открывал дверцу машины, когда услышал легкий, приглушенный барабанный бой, оглянулся на тропинку и увидел лошадь, мчавшуюся полным галопом в его сторону. Лошадь, большая и черная, неслась прямо на него, все ближе и ближе, всадник натягивал поводья всего в нескольких футах от него.


“Полегче, парень”, - сказал он. Это был Ли. Он передал зонтик Рою. “Ты забыл об этом”.


“Спасибо”.


Ли похлопал лошадь по шее; лошадь остановилась. “Понравился визит?” Ли сказал.


“Да”, - сказал Рой. “Спасибо”.


“Что ты подумал?”


“Это было мило”.


Лошадь фыркнула. Ли пристально посмотрел на Роя сверху вниз. “Я имею в виду правду”, - сказал он. “Я хотел бы знать”.


“Что я на самом деле думаю?”


“Никакого риска”, - сказал Ли. “Я большой мальчик”.


“Это отчасти напомнило мне гольф”.


“Гольф?”


“Безобидная забава в забавной одежде”.


“Это хорошая реплика”, - сказал Ли. Но он не смеялся, не улыбался, не проявлял никаких эмоций любого рода. “Вероятно, это правда, учитывая то, что вы видели. Будучи таким, как будто это всего лишь мягкая версия ”. У Ли был самый сильный местный акцент, который Рой слышал за долгое время.


“Есть другой вид?” Сказал Рой.


Теперь Ли улыбнулся, быстрой улыбкой, сверкнув белыми зубами, маленькими и ровными, которые быстро исчезли. А потом он тоже исчез, развернув лошадь одним легким движением, без единого слова команды, и ускакал обратно в лес. Туман сомкнулся вокруг него.


Рой выехал со стоянки и вернулся на автостраду.


СЕМЬ


”Забавно, шутка о гольфе”, - сказал Гордо, входя в кабинку Роя. “Все получили от этого удовольствие”.


”Даже Эрл?” Сказал Рой.


“Особенно. Не продавайте старого Эрла за ненадобностью. Дилерский центр? Построен из ничего, и это не единственное железо, которое у него есть в огне ”.


“Нет?”


“Факт в том”, - Гордо подошел на шаг ближе, из-за чего прижался к столу, и понизил голос, - “если бы все здесь внезапно не было таким многообещающим для меня, я, возможно, захотел бы присоединиться к Эрлу в том или ином предприятии”.


“Энтерпрайз”, - сказал Рой. “Звучит заманчиво”.


“Хочешь, я замолвлю за тебя словечко?”


“Нет”.


Гордо, казалось, был немного удивлен, что Рой даже не подумал об этом. “Как так получилось?”


“Что ты имеешь в виду?”


Гордо открыл рот, закрыл его.


“В чем большой секрет?” Сказал Рой.


“Я, наверное, перегибаю палку”.


“Продолжай”.


“Дело в том, Рой, что, говоря реалистично...”


“Что?”


“Я действительно не должен”.


“Говори”.


“Просто иногда ты заходишь в тупик в жизни”.


Их взгляды встретились. У Гордо были глубокие темные круги под глазами; Рой подумал, были ли у него такие же.


“Понимаешь, что я имею в виду?” Сказал Гордо.


“Не совсем”.


Должно быть, в тоне Роя было что-то такое, какая-то резкость, которая заставила Гордо поднять руку и сказать: “Поправка, не жизнь. Я говорю о работе, вот и все. Ты когда-нибудь спрашивал себя - куда ведет меня эта работа? Не я, Рой, ты. Мне в процессе везения, и это только показывает, потому что с точки зрения выполнения работы, правда в том, что между нами не так уж много выбора ”.


Настала очередь Роя что-то сказать, но что? Нет, Гордо, ты делаешь гораздо лучшую работу. Не мог сказать этого, не с тем, что происходило. Рой ограничился словами: “Со мной все будет в порядке”. Сразу же он пожалел, что не держал рот на замке. Как бы эта маленькая фраза поразила Гордо в ретроспективе, в тот день, когда они объявили, что работа принадлежит Рою?


“Конечно, с тобой все будет в порядке”, - сказал Гордо. “Не хотел вмешиваться”.


“Ты не лезешь не в свое дело”.


Гордо наклонился и сжал плечо Роя. “Без обид?”


“Ни одного”.


Лицо Гордо было близко к лицу Роя. “Ты хороший приятель”, - сказал он, затем о чем-то подумал и подавил смешок. “Бедная Бренда”.


“Почему ты так говоришь?”


“Она смущена”.


“Не из-за чего смущаться”.


Гордо улыбнулся, доверительной улыбкой. Рой почувствовал запах кариеса. “Знаешь, чего тебе не рассказывают о жизни в то время?” Сказал Гордо.


“Что?”


Взгляд Гордо переместился. Мимо проходил Кертис. Гордо выпрямился, сказал: “Спасибо за помощь”, немного чересчур громко, положил на стол Роя конверт из плотной бумаги, что он, должно быть, счел ловким маневром, и вышел из кабинки, по пути ударившись о обитую тканью стену. Рой вспомнил, как он передвигался в форме, всего за день до этого.


Он открыл конверт. Внутри были две черно-белые фотографии и двухстраничная компьютерная распечатка, озаглавленная “Рой Синглтон Хилл - биографический очерк”. Прикрепленный Пост гласил: “Откопал это прошлой ночью. Наслаждайся-Дж. Моисей”.


Первая фотография: Рой и Эрл позируют у пушки. Было ли это похоже на настоящую фотографию времен Гражданской войны, сделанную Мэтью, как там его звали? Не для Роя. Они с Эрлом выглядели глупо, вот и все. Но вторая фотография, с Ли, была другой. Рой и Ли стояли бок о бок, обняв друг друга, как, по словам фотографа, часто позировали солдаты. По какой-то причине эта фотография не была глупой, ни фотография в целом, ни Ли, ни Рой, хотя на нем было то же, что и на первом снимке, сделанном всего за минуту или две до этого.


Рой достал увеличительное стекло, которое было у него в ящике стола, оставшееся с тех пор, как они торговали печатными этикетками. Его собственное выражение было одинаковым на обоих снимках, то лицо, которое он всегда носил на фотографиях, повернуто к камере под углом, как объект для сотрудничества, но с беспокойством. Рой был удивлен, увидев, что Эрл выглядел свирепым, его глаза были прикрыты в тени огромных полей шляпы, как будто он подавал сигнал - Шерману? Предоставить? — что с ним нельзя было связываться. Только Ли, казалось, не замечал камеры; его глаза смотрели куда-то вдаль, и когда Рой рассматривал их, ему показалось, что он уловил что-то похожее на боевую усталость, как будто Ли был ветераном кровавых кампаний, которые изменили его навсегда.


“Что у тебя там?” Кертис, в кабинке. На мгновение Рою показалось, что Кертис, возможно, разговаривает в наушники, но глаза Кертиса были прикованы к фотографиям. Рой впервые заметил флаг Конфедерации, развевающийся над палаткой на дальней стороне пушки.


“Это ты, Рой?” Он постучал карандашом по одной из фотографий.


“Не совсем”.


Кертис посмотрел на него сверху вниз, его глаза сузились. Кертис обладал чувством собственного достоинства, ему не нравилось, когда кто-то им дергал, даже если иногда это было не так. Но Рой думал не об этом: он заметил, как прищуренные глаза Кертиса напоминают прикрытые глаза Эрла на фотографии.


“Не настоящий ты?” Кертис сказал.


“Я просто был в гостях”, - сказал Рой.


“Как в "Монополии”?"


“Это был один из тех реконструкционных лагерей. Я думаю, можно сказать, что это своего рода игра ”.


“И что?” Кертис сказал.


Рой почувствовал, что его просят сказать что-нибудь негативное о реконструкторах, или лагере, или этом дурацком флаге. Он действительно думал, что все это было довольно глупо, но он ничего не сказал. Он просто не собирался этого делать.


“Что-то вроде игры”, - сказал Кертис. “Ты знал, что у них теперь есть реконструкторы Второй мировой войны? Некоторые участники наряжаются в черную форму СС.”


“Это странно”.


“Неужели?” Кертис сказал. Его взгляд переместился. Он прислушался к чему-то, доносящемуся из его наушников, нажал кнопку, сказал: “Малабар”, - и отключился. Он сосредоточился на Рое. “Слышал о реконструкторах рабов?” он сказал.


“Нет”.


“Они тоже где-то там”.


“Делаешь что?”


“Играю в рабскую игру. Это подходящий термин, Рой? Предполагалось, что большая группа реконструкторов-рабов едет в Чаттанугу на какое-то мероприятие в Лукаут Маунтин. Раньше я сам никогда не видел в этом смысла.”


“Но теперь?”


“Сейчас?” Сказал Кертис и, казалось, собирался продолжить, когда в наушниках раздался еще один звонок. Он кивал в ответ на все, что говорилось, начал пятиться к выходу из кабинки, затем что-то вспомнил, вернулся и передал аудиокассету через стол.


Его не было уже десять секунд, когда Гордо выглянул из-за стены. “Что все это значило?”


“Ты знал, что были реконструкторы рабов?”


“Не начинай”.


“Не начинай что?”


“Война не имела ничего общего с рабством, Рой. Все это знают ”.


“Например, кто?”


“Историки. Спросите любого реконструктора, с Севера или Юга. Поговори с Джесси. Или Ли. Он такой же проницательный, ты узнаешь его получше ”.


“Ты хочешь сказать мне, что если бы не было рабства, все равно была бы война?”


“Да”.


“Ты начинаешь пугать меня, Гордо”.


“Что, черт возьми, это должно означать?”


Лицо Гордо, нависшего над перегородкой, покраснело. “Мне нужно возвращаться к работе”, - сказал Рой.


Гордо не двигался. “Что это за кассета, которую тебе дал Кертис?”


Рой взглянул на этикетку: "Управление в сложном мире: известная пятиэтапная программа для менеджеров в новом тысячелетии с рабочей тетрадью, поддержкой через Интернет и круглосуточной горячей линией".


“Понятия не имею”.


“Что там написано?”


Ничего не оставалось, как передать Гордо кассету.


Гордо прочитал этикетку. “Зачем он давал тебе это?” Акцент был сделан на тебе.


“Без понятия”, - снова сказал Рой, но, возможно, на этот раз не так убедительно.


По дороге домой Рой вставил кассету в автомобильный проигрыватель.


Почему тебе не нравится заполнять новый еженедельный отчет о деятельности, Джерри?


Ну, Кэрол, это отнимает слишком много времени, да и кто вообще это читает?


Я читаю все отчеты, Джерри, и люди в штаб-квартире тоже. Сколько времени это займет?


Полчаса, Кэрол, и это время, которым я действительно не могу уделить, если хочу быть продуктивным членом команды.


В этом диалоге между Кэрол и Джерри мы видим общую реакцию на перемены, с которыми вы, вероятно, рано или поздно столкнетесь в своей управленческой карьере. Какой выбор у Кэрол? Самая распространенная реакция - это то, что мы называем "разум Роя отвлекся от маленькой офисной драмы". Его карьера менеджера. Кертис хотел, чтобы он знал кое-что о том, как обращаться с людьми, чтобы быть готовым. Продвижение было реальным и должно было скоро состояться: кассета была осязаемым доказательством. Знать наверняка, что будущее будет лучше настоящего: какое чувство! Следующее, что Рой осознал, это то, что он звонил по мобильному на домашний номер Марсии.


“Алло?” сказала она; ее голос был приглушенным, даже неуверенным, не похожим на нее.


“Готовишь что-нибудь особенное на ужин?”


Она сразу оживилась. Это тоже было приятное чувство. “Почему, нет, Рой”.


“Как насчет того, чтобы я взял три стейка и поджарил их на гриле?”


“Трое?”


“Ты, я и Ретт”.


Пауза. “Верно. Звучит заманчиво ”.


“Дай мне час”, - попросил Рой.


По дороге он зашел в магазин, купил три филейные полоски, коробку замороженного картофеля фри, бутылку Шардоне. Он знал, что Шардоне не подходит к стейку, но Шардоне было тем, чего она хотела в прошлый раз.


“Какой у тебя лучший соус для стейка?”


“Вот этот, креольский. С трудом могу держать это на складе ”.


“Я возьму два”, - сказал Рой.


Все обрело смысл. Вы работали весь день, поставили на стол вкусную еду, сели вместе, выпили немного вина, ребенок сказал что-то милое, что заставило вас улыбнуться друг другу поверх его головы, вы расслабились телом и душой. Подъезжая к дому, он начал думать о возвращении Марсии, о ее фактическом переезде обратно. Должен ли он предложить это или подождать, пока она сама заговорит об этом? Рою пришла в голову забавная мысль - что бы сделала Кэрол? Может быть, лучше думать о ней как о “Кэрол. Неся пакет с продуктами в дом, Рой решил, что это, вероятно, одна из тех проблем, которые решаются сами собой: шестой шаг пятиэтапной программы управления. Он почти смеялся про себя, когда зашел на кухню.


Запищал автоответчик. Рой дал ему пропищать, пока ставил вино в холодильник, включил духовку для жарки, вышел на задний двор и почистил гриль, натерев его после маслом - трюку, которому он научился у своей матери. Затем, выложив стейки на тарелку и полив креольским соусом, целую бутылку, он протянул руку и нажал кнопку воспроизведения.


“Сообщение для мистера Хилла. Это миссис Сирл, социальная служба регионального отделения Окои. У нас здесь ваш отец в тяжелом состоянии, мистер Хилл, по словам главного ординатора, возможно, не ожидалось, что он протянет ночь, и ваше имя указано в анкете ближайших родственников. Наш номер здесь...”


Она назвала номер в Теннесси. Звонил Рой. Миссис Сирл повторила то, что она сказала.


“Что с ним не так?” Сказал Рой.


“Я полагаю, это его печень, сэр”.


Рой тоже в это верил. Он позвонил Марсии, отложил ужин.


“Что случилось, Рой?”


“Что-то случилось”. Он не хотел вдаваться в подробности, не из-за того, как все начинало складываться между ними - возможно, лучше, чем когда-либо, это была его тайная мысль, - и не из-за странной сцены, которую устроил его отец в тот единственный раз, когда они с Марсией встретились.


“Очень жаль”, - сказала Марсия.


“Да”, - сказал Рой. “Может быть, мы могли бы...”


“Ой, у меня звуковой сигнал”, - сказала Марсия. “Пока, Рой”.


Он поставил стейки в холодильник, выключил духовку, вернулся в машину.


Рой поехал на север по 75-й.


Просто кажется, что я беру на себя весь риск и не получаю никакой награды.


Поверь мне, Джерри, я сделаю все, что в моих силах, чтобы твои усилия были оценены по достоинству. Как бы вы отнеслись к специальному упоминанию в новостной рассылке следующего месяца?


Джерри сказал что-то нейтральное, но Рой мог сказать по его тону, что он начинает приходить в себя. Появился рассказчик и сделал несколько важных замечаний об управлении, но Рой уловил не все, потому что его интересовала тема ближайших родственников. Он и его отец не видели друг друга и не разговаривали десять лет, а до этого был еще больший разрыв, в их отношениях были в основном пробелы. Возможно, его отец просто написал его имя, потому что это был правильный ответ, он никогда больше не женился, насколько знал Рой, и Рой был единственным ребенком. Иначе - что? Какое-то глубоко укоренившееся чувство вины, поднимающееся в умирающем человеке? Рой видел подобные вещи по телевизору, но не знал, происходило ли это в реальной жизни.


Он свернул на съезд 411, пересек границу штата час спустя. Джерри не согласился с отчетами о деятельности. Кэрол упомянула его в новостной рассылке, на первой странице. Джерри поблагодарил ее за все, чему она его научила. Рассказчик кратко изложил, что это было. Всего было семь пунктов, точнее, подпунктов, поскольку все это, по-видимому, было частью второго этапа пятиэтапной программы, но рассказчик все еще обсуждал третий подпункт - как заручиться поддержкой своего самого сильного противника, - когда Рой заехал на стоянку для посетителей в Ocoee Regional.


“Имя пациента?”


“Хилл”.


“Это было бы в три двадцать семь. Ты можешь идти дальше ”.


“Я могу?”


Рой поднялся и прошелся по широкому залу, ярко-синему от флуоресцентных полос над головой. Двери были открыты с обеих сторон. Рою не понравилось то, что он увидел: мужчина, читающий Библию лысому ребенку, старая беззубая женщина с широко открытым ртом, мужчина с чем-то, что трудно описать, покрывающим половину его лица. У Роя начались проблемы с подачей воздуха, он пошарил в кармане, обхватил рукой ингалятор и держался.


Дверь в комнату триста двадцать семь была закрыта. Прозрачный пластиковый пакет, полный грязного белья, лежал на полу снаружи. Рой мог видеть кровь на свернутых простынях, много крови. Он оглядел зал, ища кого-нибудь, кто мог бы задать вопрос, который он не совсем сформулировал, но никого не было. Он повернул ручку, распахнул дверь.


Комната на двоих, но старый парень без рубашки был один. У старого парня без рубашки были маленькие ручки-палочки, впалая грудь, твердый животик, несколько длинных прядей волос цвета ржавчины, пересекающих его лысую голову. Он отправлял в рот ложкой желе и наблюдал за Роем злыми глазами. Разъяренные глаза: это была выдача.


“Не похоже, что ты умираешь”, - сказал Рой. Это только что вышло. Звучало довольно плохо, но он не хотел, чтобы это вернулось.


“Я гребаное медицинское чудо, вот что они говорят”. Капля желе - зеленого цвета - задрожала на его нижней губе и упала на постельное белье. “Может быть, если бы твоя мама научила тебя хорошим манерам, ты бы знал достаточно, чтобы лучше скрывать свое разочарование”.


Глубоко укоренившееся чувство вины исчезло.


ВОСЕМЬ


Отец Роя доел желе. “Раз уж ты все равно здесь, - сказал он, - может быть, ты мог бы выполнить одно или два небольших поручения для меня”.


“Например, что?”


“Мне бы не помешало кое-что из того, что есть в этом заведении”.


“Где это?”


“У меня дома? Ты об этом спрашиваешь?”


“Да”.


“Не знаешь, где мой дом?”


“Зачем мне это?”


“Зачем тебе это? Ради бога, ты родился в этом гребаном доме ”. Его отец обратил свой разъяренный взгляд прямо на него.


“А потом?” Сказал Рой.


Они смотрели друг на друга мгновение или два, прежде чем его отец отвернулся, уставившись в окно. Или, возможно, в самом окне: теперь было совершенно темно, и в стекле отражалась его телевизионная программа, машины все кружили и кружили по грязному овалу. “В любом случае, я одурачил их до чертиков”, - сказал он через некоторое время.


“Кто?”


“Чертовы врачи - вот кто. Знаешь, что они подумали?”


“Нет”.


“Я был бы покойником, если бы мне не воткнули новую печень. Кто теперь будет спорить со старым?”


Рой не стал спорить.


“Знаешь мой номер в списке?”


“Какой список?”


“Нужно попасть в список для каждого чертова органа. Я из гребаных тысяч”. Он покосился на Роя. “Хочешь услышать, что еще более хреново, чем это?”


Рой ничего не сказал: у него была идея, что будет дальше.


“Печень, которую они тебе дают - она может принадлежать ниггеру”.


Как он и ожидал. Но Рой уже некоторое время не слышал этого слова, и это вызвало у него неприятное чувство в животе, отчасти из-за самого слова, больше из-за того, что оно прозвучало из уст этого человека, его отца. В этот момент вошла медсестра, не сказавшая: “С ужином покончено, мистер Хилл?” или “Вижу, у вас посетитель”, или любое другое любезное замечание, которого Рой ожидал бы от обычной жизнерадостности ее лица. Она просто взяла поднос и молча ушла. Она слышала, все верно.


Его отец повернулся к нему. Рой задавался вопросом, был ли он смущен. “В любом случае, - сказал его отец, - это недалеко”.


“Что недалеко?”


“У меня дома, конечно. Они не слушают, откуда ты родом? Ключ под ковриком. На чем ты едешь?”


“На высоте”.


“Один из этих маленьких японских придурков?”


Рой не ответил.


“Ты ведь работаешь, верно? Нашел какую-нибудь работу?”


Рой кивнул.


“В каком качестве?”


“Доставка”.


“Склад лесоматериалов, это природа?”


“Я из ”Глобакс"".


“Никогда не слышал об этом”.


“Раньше был Чемерика”.


“Тоже никогда не слышал об этом”.


Рой не предложил никаких объяснений.


Его отец заметил крошечный кусочек желе на его пластиковой ложке, слизнул его. “Как там с оплатой?”


“Неплохо”.


“Что это значит в долларах?”


“Это значит ”неплохо".


Отец Роя наблюдал за гонками машин изнутри своего окна. “Как поживает твоя жена?” Возможно, он сказал "твой"; Рой не был уверен.


“Хорошо”.


Отец Роя поднял брови. “Все еще вместе?”


“Это верно”.


“А ребенок?”


“Он тоже хорош”.


Его отец играл с пластиковой ложкой, вертя ее в руках. “В любом случае, зачем ты пошел и дал ему такое имя?”


И они вернулись к тому, на чем остановились десять или одиннадцать лет назад. Рой и Марсия, по настоянию Марсии, привезли Ретта повидаться с его дедушкой. Это была и первая встреча Марсии с ним: отец Роя не приехал на свадьбу. Посиделки в "Пицца Хат" у одиннадцатого выхода на 75-ю улицу длились сорок минут, минут на двадцать дольше, чем следовало.


“Почему бы тебе не дать мне указания и список того, что ты хочешь, и я пойду”, - сказал Рой.


“Что не так с именем, которое у нас уже есть?”


“Просто запиши это”, - сказал Рой, достал из кармана ручку и старый конверт и положил их на столик с подносом. Его отец написал на конверте, передал его Рою.


“Ты не ответишь на мой вопрос - что не так с названием, которое у нас уже есть?”


Рой прочитал список: брифы, 3 пакетика cheetoz, 1 бутылка (над раковиной). Он посмотрел на своего отца. “Мальчику нужно собственное имя”, - сказал он.


“Что это должно означать?”


К тому времени, как его отец повторил вопрос, на этот раз громче, Рой вышел в коридор. Врач что-то писал в карте. Рой подождал, пока он закончит, представился, объяснил о звонке на его автоответчике. “Рад, что это всего лишь ложная тревога”, - сказал Рой.


“Ложная тревога?”


“С тем, как он сидит, смотрит телевизор, ест”.


“Я немного изменил дозировку его лекарств”, - сказал доктор. “Кажется, он хорошо реагирует”.


“Так у него были проблемы с печенью или из-за предыдущего приема лекарств?”


“Я не совсем понимаю, о чем вы говорите”, - сказал доктор. В кармане его белого халата запищал телефон. “Извините меня”, - сказал он, поднося телефон к уху. Через некоторое время он спросил: “Это тот, с Джонни Деппом?” Рой вышел на парковку.


Рой следовал схеме на конверте. На восток по 40-й с небольшим движением, на север по 315-й почти без движения, второй поворот направо мимо “прайр холл” и выехал на первую асфальтированную дорогу, совсем один.


Дорога взбиралась на холм, делала поворот. Появлялись выбоины, все чаще и чаще, пока не превратились в саму дорогу. Фары Роя высветили бурлящий черный поток за высокими деревьями, неосвещенный дом с брезентом, свисающим с крыши, еще один дом с синей лампочкой телевизора, светящейся сзади. Подъем становился круче, повороты круче; дорога сузилась до одной полосы. Теперь там не было домов, только деревья, покрывающие крутые склоны с обеих сторон, а иногда и поляны, с неподвижной тенью в форме медведя посередине. Рой включил внутренний свет, взглянул на схему. Его отец пометил крестиком конец дороги, но не было никаких указаний на расстояние. Рой продолжал подниматься, все выше и выше. Это было далеко не тихо, особенно учитывая состояние глушителя Роя, но он все равно чувствовал тишину вокруг себя. Он попробовал включить радио; ничего из того, что он хотел услышать, не было слышно отчетливо. Рой остановился на своей управленческой ленте.


Будет справедливо, если я получу прибавку к жалованью, Кэрол.


Почему это, Джерри?


Потому что Тони зарабатывает на десять процентов больше меня.


Джерри прав. Тони зарабатывает на десять процентов больше. Кэрол знает, что к Тони обратился охотник за головами, пообещав более высокооплачиваемую работу в конкурирующей компании. Она повысила ему зарплату, чтобы удержать его. Она бы тоже хотела оставить Джерри, но Джерри не так ценен для компании, и она не верит, что он заслуживает повышения. Как она может отказать Джерри и в то же время сохранить его счастливым и продуктивным членом команды?


Прежде чем Рой смог узнать ответ, его фары осветили деревянные ворота, и дорога резко оборвалась. Рой остановил машину. на изношенных, неровных перекладинах ворот было написано аэрозольной краской "stay to hell OFF"; странные ворота без ограждения с обеих сторон, ничто не мешает кому-либо просто обойти их. Рой вышел из машины, обошел ворота, пересек грязный двор. Металлические предметы поблескивали тут и там в лунном свете: стиральная машина, лежащая на боку, блок двигателя, телевизор с разбитым экраном, колпаки колес. Дальше стоял дом, бесформенное сооружение с крыльцом, покоящимся на цементных блоках, с клейкой лентой на окне в гостиной, с кривой трубой, над которой нависали темные деревья. Рой поднялся на крыльцо. Она заскрипела под его весом. Неподалеку закричало животное.


Рой остановился перед дверью. Родился в этом доме, в этом гребаном доме: он ждал, когда дверь с облупившейся темной краской пробудит его память, как иногда должны были делать неодушевленные предметы. Он ничего не чувствовал, но, возможно, это была его вина: ему пришло в голову, что, возможно, он многое упускал, когда дело касалось тонкостей жизни.


Ключ под ковриком. Рой наклонился, чтобы каким-то образом отогнуть угол коврика, не запачкав его грязью. Его плечо задело дверь. Она распахнулась.


Рой вошел внутрь. Он ничего не мог видеть, но чувствовал множество запахов, ни один из которых не был приятным. Он провел рукой по стенам по обе стороны от двери, нащупал выключатель, щелкнул им. Зажегся свет над раковиной и второй, свисающий с потолка. В комнате были кухонные принадлежности - раковина, карточный столик, два стула для карточного стола, холодильник, плита; но были и вещи из гостиной - потертый диван, телевизор; и вещи из ванной - унитаз без сиденья в углу. Рой увидел искру, услышал негромкий хлопок, и подвесной светильник погас.


Трусы, чипсы, бутылка. Он уже видел бутылку - Старую дедушкину - на полке над раковиной. Под прилавком было два шкафчика. Один был пуст, другой так полон чипсов "Читос", что пакеты каскадом высыпались, когда он открыл его. Остались сводки. Рой вышел в соседнюю комнату, подошвы его ботинок пару раз прилипли к полу.


Темная комната. У Роя возникло ощущение, что он не один, у него заледенели мурашки на затылке и между лопатками. В то же время что-то мягкое коснулось его лица. Рой ухватился за это - за шнурок или бечевку - и потянул. Зажегся свет, странный красный свет, как будто в каком-то фантастическом борделе. Но это был не бордель, а просто маленькая спальня с покосившимся комодом и узкой неубранной кроватью, заваленная смятыми упаковками из-под "Читос", пустой бутылкой из-под "Олд Дед" и - и что? Что-то темное на подушке, что-то, что дернулось, подергивание длинного хвоста. Крыса, самая большая, которую Рой когда-либо видел. Он издал какой-то звук, испуганный. Крыса спрыгнула с подушки, пролетела по полу и исчезла в дыре в стене.


Когда к Рою вернулось дыхание, он подошел к комоду и открыл верхний ящик. Разве большинство людей не хранили нижнее белье в верхнем ящике? Не его отец. У его отца была баночка вазелина и журнал под названием "Похотливые черные сучки". Рой выдвинул следующий ящик, нашел груду носков и нижнего белья, в которую входили три упаковки трусов из "Уол-Март", все еще завернутые. Он поднял его, обнаружив коробку из-под сигар.


Рой сказал себе, не трогай эту коробку. Кто ты? Коробка - не твое дело. Но он не поверил в эту последнюю часть.


Рой достал коробку, откинул крышку. Внутри было три фотографии. Первым был выцветший полароидный снимок молодой женщины в летнем платье. Она стояла на каких-то ступеньках - возможно, это были церковные ступени, Рой не мог сказать - и чему-то смеялась, возможно, тому, как ветер развевал ее волосы. Привлекательная женщина с тонкими руками и стройными икрами. Сначала до него не дошло, что она была его матерью.


Она тоже была на втором снимке, более качественном отпечатке, стояла рядом с одним из тех молотковых станков для испытания на прочность на окружной ярмарке. Мужчина, который был с ней, был одет в футболку без рукавов и казался мускулистым. Она ощупывала это кончиками пальцев и говорила: “Оооо”. Его уши были идентичны ушам Ретта. В его глазах не было того раздраженного выражения, просто "Будвайзер" в свободной руке.


Третья фотография была вырезана из газеты. “ДеКалб Уиз подписывает письмо о намерениях с США, Джорджия”. На Рое была школьная форма и смешная стрижка, которую носили все старшеклассники в том году.


Рой уставился на фотографию, просмотрел ее, пытаясь правильно расставить даты. Выпускной год означал четырнадцать или пятнадцать лет после того, как они с матерью уехали из Теннесси, и девять или десять лет до встречи с Реттом, единственного раза, когда он вернулся. Он закрыл коробку из-под сигар. Что он должен был подумать о содержимом? Рой не знал. Он закрыл ящик.


И, закрывая ящик, случайно взглянул в заднее окно. Двор постепенно поднимался в гору к низкой массивной тени вдалеке. Рой знал, что это такое, хотя и не мог толком разобрать, что это: сарай, один из тех консольных сараев, которые встречаются только в этих краях. Это недолгое наблюдение сотворило с его памятью то, чего не было в доме. Чем бы ни были эти твари, что бы там ни шевелилось, не успело оно всплыть на поверхность, как Рой увидел щель света, такой узкий лучик, который мог пробиться между трещинами в сайдинге старого сарая.


Рой вышел из дома, направился вверх по наклонному заднему двору, больше похожему на поле, на самом деле, со жнивьем и остовами нескольких машин. Странный звук возник и исчез, звук, который Рой не мог определить, пока он не исчез: хлопанье крыльев какой-то тяжелой птицы, пролетевшей над его головой. Он взглянул вверх, не увидел никакой птицы, только луну, такую большую и ясную, ее каменистая природа очевидна. Он пришел в сарай. Да, один из тех сараев в восточном Теннесси, как он и думал, и да, щель между обветшалыми досками. Рой положил на это глаз.


Его взгляд скользнул почти невидящим мимо многих вещей в тени - опрокинутого трактора без одного колеса, потрепанной машины Demolition derby с надписью "Сонни Джей" на водительской двери, тянувшегося за языками пламени, набора барабанов с Сонни Джеем на басу - и остановился на человеке в центре сарая. Мужчина, крупный мужчина без рубашки, с волосами, падающими на плечи, стоял спиной к Рою и был чем-то занят перед ним. Сначала Рой не мог сказать, что это было; затем мужчина поднял руку, и Рой увидел, что это был олень, подвешенный за задние лапы к стропилам. Мужчина порезал руку вниз - только тогда Рой увидел нож - и белое брюхо оленя распоролось, брызнув кровью. Удивительное количество запекшейся крови; по крайней мере, мужчина был удивлен: он сказал: “Черт возьми”, - и развернулся. Слишком поздно: Рой увидел кровь по всей его мощной груди и пару пятен на лице. В тот же момент взгляд мужчины устремился прямо к щели в стене. Рой отпрянул, как будто испугался, но чего тут было бояться? Его память, в самом низу, в самой ранней части, уже устанавливала связи. Они были двоюродными братьями. Рой обошел сарай к большим двойным дверям, сказал: “Сонни?” и открыл их. “Сонни-младший?”


Может быть, и нет. “Кто ты, черт возьми, такой?” - спросил мужчина, нож не совсем неподвижно лежал в его руке, как будто у него был собственный пульс.


“Рой”.


“Рой?” Мгновение или два, а затем лицо мужчины расплылось в улыбке. “Сукин сын”. Он вышел вперед, почти рысцой, переложил нож - лезвие, должно быть, было длиной в фут - в левую руку, правую предложил Рою. Они пожали друг другу руки, не горизонтальное деловое рукопожатие, к которому привык Рой, а вертикальное, которое он видел на улицах, рукопожатие в позе армрестлинга. “Разве это не конец жизни?” Сказал Сонни-младший, не отпуская. “Поговорим о потрясающем событии из прошлого”.


“Сколько лет прошло?” Сказал Рой.


“Не хочу знать”, - сказал Сонни-младший, глядя на Роя сверху вниз. Сонни-младший был примерно на два дюйма выше и в лучшей форме, чем Рой в свой лучший день. “Отлично выглядишь, Рой. Выглядишь по-настоящему успешным”. Выражение его лица изменилось. “О-о”, - сказал он. “Ты был здесь ... дядя Рой ... дядя Рой ... ушел?”


“Он пошел на поправку”.


Сонни-младший покачал головой. “Крутой старый ублюдок. Дай угадаю - он заставил тебя прийти сюда за выпивкой.”


“Ты его довольно хорошо знаешь”.


“И Читос”, - добавил Сонни-младший. “Читос", с которыми тебе все сойдет с рук. Выпивку они собираются конфисковать, если ты не будешь по-настоящему умным ”.


“Я все равно не собирался приносить ему выпивку”.


Брови Сонни-младшего поползли вверх; на них обоих были шрамы. “Почему, черт возьми, нет?”


“Это его печень, Сынок”.


“И что?” Наступила пауза. Затем Сонни-младший снова сверкнул той же улыбкой, похлопал Роя по спине и сказал: “Черт возьми, ты, наверное, прав, Рой. Но теперь ничто не удержит нас двоих от того, чтобы бросить одного обратно, не так ли?”


“Я не большой любитель выпить”.


“Мы не собираемся напиваться, Рой. Это просто ”как поживаете", вот и все ".


Рой понял, что был груб. “Выпить - это звучит заманчиво”.


“Теперь ты заговорил”, - сказал Сонни-младший, кладя руку, большую, тяжелую руку, на спину Роя и направляя его в сарай. “Прости, если я был немного резок вначале, Рой. Я подумал, может быть, ты будешь одним из тех придурков из ”Рыбы и дичи ".


“Как так получилось?”


“Как так получилось, Рой? Сейчас не совсем сезон охоты, не так ли?”


Рой об этом не подумал.


“Но правда в том, что я невинен, как новорожденный младенец. Это существо стало жертвой несчастного случая на дороге недалеко от Тертлтауна. Я просто оказался первым везучим автомобилистом, оказавшимся на месте происшествия ”.


Рой поймал себя на том, что смотрит в большие глаза оленя; у него возникла безумная идея, что они пытаются ему что-то сказать.


“Много охотишься, Рой?”


“Нет”. Правда заключалась в том, что он никогда в жизни не охотился, даже никогда не стрелял из ружья.


“Тогда это может вас заинтересовать”, - сказал Сонни-младший. Он запустил руку глубоко в тушу, покопался там и вырвал окровавленный кусок размером с кулак, который Рой сначала не мог разобрать, а потом понял, что это олененок, крошечный, но идеальной формы. “Наверное, стоит несколько баксов”, - сказал Сонни-младший.


“Как это?” - спросил я.


“В колледже. Генетические исследования”. Сонни-младший поднял плод, мгновение смотрел на него, затем выбросил в мусорный бак. “Водка подойдет? У меня есть водка и, может быть, виски ”.


Рой увидел спальный мешок на голом матрасе в консольной секции. “Ты здесь живешь?”


“Время от времени”, - сказал Сонни-младший. “Мне нужно место для всех моих вещей. Хочешь посмотреть что-нибудь из этого?”


“Кое-что из чего?”


“Мои вещи, Рой”.


“Конечно”.


Сонни-младший сделал паузу, закусив губу. “Черт, Рой”.


“Что?”


“Семья. Что может быть важнее?” На мгновение Рою показалось, что Сонни-младший собирается его обнять. Вместо этого он открыл холодильник, достал бутылку водки с одним из тех мерных носиков, которые используются в барах, налил несколько мер в два бумажных стаканчика, добавил воды и несколько ложек ароматизированного порошка. “Выпьем за семью”.


Они прикоснулись к бумажным стаканчикам. “Какие именно у нас отношения, Сынок?”


Сонни-младший сделал паузу, напиток был на полпути к губам, вид у него был печальный. “При обычных обстоятельствах мы бы выросли вместе, Рой. Мы двоюродные братья, ты и я. Твой папа и моя мама были братом и сестрой.”


“Были?”


“Она умерла”.


“Прости”.


“Давным-давно”, - сказал Сонни-младший. “У нее было то же, что у дяди Роя, только хуже”.


Рой не знал, имел ли он в виду заболевание печени, проблемы с алкоголем или и то, и другое. “А как насчет твоего отца?”


“Большой Сынок? Он тоже ушел. Погиб в результате неудачной цепочки событий в Анголе ”.


“Тюрьма?”


“Что еще у них там внизу?”


Сонни-младший взял Роя за руку и повел его через зал. “Это моя последняя машина для сноса дерби. Занял в нем второе место на Waycross Fourth of July Invitational несколько лет назад ”.


“Все еще участвуешь в гонках?” Рой не был уверен, подходит ли термин "гонки", но другого ему в голову не пришло.


“В этом нет денег, Рой, хочешь верь, хочешь нет. А теперь вот эти ракеты - то, что осталось от стойки с фейерверками, которую я установил в Мэривилле. А это моя ударная установка. У нас есть группа, которая играет раз в неделю, теперь раз в месяц, в баре в Гатлинбурге ”. Он сел на табурет, взял палочки и начал что-то громоподобное. На его коже почти сразу выступил пот, пот, который смешивался с засыхающей оленьей кровью, образуя розовые капли на его груди. Грохот тарелок; тишина. Сонни-младший просиял. “Узнаешь это?”


“Я не уверен”.


“Отрыв от ‘Друзей из низов’, немного адаптированный мной”.


Рой нарисовал пробел.


“Друзья из низов’ Гарта Брукса, Рой. Мы играем все его вещи. У меня был певец, звучавший точно так же, как он, клянусь, вы не могли заметить разницы, но он ушел. По правде говоря, я и сам немного пою, просто мой собственный материал”.


“Ты пишешь песни?”


“Я пришлю тебе демо. Ты, случайно, не в музыкальном бизнесе, не так ли, Рой?”


Рой объяснил, что он сделал.


“В этом есть деньги?”


“Не так уж много”.


“Но постоянная работа. Насколько я помню, у тебя есть семья ”.


“Да”.


“Насколько я знаю, дядя Рой все время твердит об имени, которое ты дал этому мальчику”.


“Он делает?”


“Много говорит о тебе. Футбол. Но в основном это имя. Напомни, что это было?”


“Ретт”.


“Да, Ретт. Правда в том, что ему это не нравится ”.


“Я знаю”.


“Думает, что это пидорское имя”.


Рой ничего не сказал. Сначала он подумал что-то в этом роде, но Марсия настояла: это было мужское имя, о котором она мечтала с того дня, как посетила музей Маргарет Митчелл во время экскурсии в восьмом классе. Теперь реакция Роя на это имя, все чувства, которые оно у него вызывало, полностью изменились: это было имя Ретта.


“Какой он из себя?” сказал Сонни-младший.


“Хороший мальчик”.


“Он был бы моим племянником”.


“Кузен, я думаю”.


“Хотел бы с ним познакомиться”, - сказал Сонни-младший. “Может быть, немного отплатить за все, что дядя Рой для меня сделал”.


“Он что-то делал для тебя?”


“Например, позволить мне продырявиться -остаться здесь, хранить все мое дерьмо”. Он потянулся за бутылкой.


“Для меня больше не нужно, спасибо”, - сказал Рой.


“Тогда не пей это - это свободная страна”, - сказал Сонни-младший, все равно наполняя чашку Роя, но на этот раз обойдясь без микса. “Расскажи мне о футбольной звезде”.


“Я не был звездой. Один год в специальных командах в Джорджии, вот и все ”.


“Тебя порезали?”


“Вот-вот. У меня было сотрясение мозга или два, и доктор не разрешил мне играть. Закончилось тем, что я потерял стипендию ”.


“Это отстой”.


“Все получилось хорошо”, - сказал Рой. Жена, как Марсия, сын, как Ретт, дом в таком районе, как Вирджиния-Хайленд, семьдесят два года семь, до премий: стоя там, в этом сарае, Рой знал, что прошел долгий путь.


Сонни-младший наблюдал за ним поверх края своего бумажного стаканчика. “Ты вырос довольно значительным, Рой”.


Рой пожал плечами.


“Помнишь, как мы немного порезвились в этом сарае?”


“Нет”.


“Давным-давно, естественно. Мне было, наверное, около четырех, тебе, должно быть, было три ”.


“Я не помню”.


Сонни-младший кивнул. “У меня тоже от этого места мурашки по коже - все это дерьмо на стенах, ничуть не изменилось”.


Рой огляделся, увидел ржавые сельскохозяйственные инструменты, развешанные на гвоздях и крюках - мотыги, грабли, косы; что-то еще, чего он не узнал.


“Знаешь, что это такое?” Сказал Сонни-младший, сразу подхватывая это.


“Нет”.


Сонни-младший поднялся, с ворчанием снял что-то со стены и вернул это Рою. “Мяч и цепь”, - сказал он. “Шестнадцать фунтов”. Он уронил его на пол. Он издал гулкий звук, треснула одна из старых широких досок.


Рой сразу подумал об Анголе и какой-то связи с Сонни-старшим, но так ничего и не понял. “Зацени это”, - сказал Сонни-младший, усаживаясь на пол у ног Роя, очень гибкий для такого крупного мужчины, и надевая ножной зажим на лодыжку Роя. Он закрыл зажим. В нем был длинный черный ключ, который Сонни-младший повернул и вытащил. “Попробуй”, - сказал он.


Рой попытался идти. “Господи”, - сказал он.


“Злой”, - сказал Сонни-младший. “Единственный способ - поднять эту штуку и нести ее”.


Рой взял железный шар обеими руками, сделал шаг или два, цепь звякнула у него под ногами. “Я не знал, что они все еще используют это”, - сказал он.


“Что?” - сказал Сонни-младший, настолько удивленный, что выронил ключ. Он подпрыгнул раз или два и исчез под машиной demolition derby. “Ими до сих пор никто не пользуется, Рой. Насколько гуманно это было бы? Этот, несомненно, восходит к старым временам ”.


“В какие старые времена?” Сказал Рой, его взгляд был прикован к теням под машиной. Мяч становился все тяжелее. Он положил это на стол.


“Ну, я думаю, вернемся к оригинальному Рою”, - сказал Сонни-младший.


“Герой гражданской войны?”


“Не так много знаю об этой части. Но настоящий Рой владел этим местом, а также старой мельницей на Крике, которая в те времена была рабочим местом, и всем, вплоть до дома в горах.”


“Что такое дом в горах?”


“Там сейчас просто руины - весь государственный лес. Но суть в том, что с мельницей и владением всей этой землей у него были бы рабы. Логично, не так ли?”


“Наверное”.


“Так вот как он справлялся с плохими”, - сказал Сонни-младший, кивая на большой черный шар на полу. “Адская штука”. Он осушил свою чашку, налил еще. “Но знаешь, что меня заводит, Рой, сейчас, когда мы говорим об этом?”


“Что?”


“Отсюда до самого дома в горах - есть идеи, сколько это земли?”


“Нет”.


“Квадратные мили, Рой. Чертовы квадратные мили. Тогда мы были богаты, мы были властелинами всего, что видели ”. Он сделал еще глоток, все еще немного потея от барабанной дроби. “Кто отнял это у нас, вот что я хотел бы знать”, - сказал Сонни-младший.


“Я не думаю, что вопрос в этом”.


Глаза Сонни сузились. “О чем идет речь?”


“Это просто... события, вот и все”.


“События? Послушай, как ты говоришь.” Сонни-младший одарил его долгим взглядом. “Ты знаешь, что наследуешь то, что осталось, не так ли?”


“Я сомневаюсь в этом”.


Голос Сонни-младшего повысился, совсем чуть-чуть. “Я рассказываю тебе то, что знаю”. Их глаза встретились; они выдержали пристальный взгляд. Рой услышал тихое капание с того места, где висел олень.


“У тебя есть ключ, Сынок?”


“Ключ?” - спросил Сонни. “О, да”. Он заполз под машину, вылез обратно с ключом, разблокировал зажим для ног.


Рой вышел на свободу. Он взглянул на свои часы. “Лучше бы мне возвращаться. Завтра на работу, и сначала я должен отвезти его вещи в больницу ”.


“Я разберусь с этим, если хочешь”, - сказал Сонни-младший. “Все равно собираюсь в город”.


“Подниму тебя на этом”, - сказал Рой. “Спасибо”.


“Семья есть семья”, - сказал Сонни-младший. Они снова пожали друг другу руки, это рукопожатие для армрестлинга, которое так нравилось Сонни-младшему. “Кузен Рой?”


“Да?”


“нехорошо быть незнакомцами, не так ли?”


“Нет”.


Рой вышел из сарая, прошел мимо дома к своей машине, припаркованной у ворот. Теперь он мог слышать ручей, слабо журчащий в ночи. Вставляя ключ в замок зажигания, он заметил пятно на своей руке: кровь, оленья кровь, отпечаток рукопожатия. Его ладонь была горячей. Тот переполох в сарае, когда Сонни-младшему было четыре, а Рою три? Теперь это начало возвращаться к нему. По дороге домой он пытался слушать Кэрол и Джерри, но не мог уловить в них никакого смысла, пока не увидел сияние Атланты.


ДЕВЯТЬ


На следующее утро. Очередь Гордо садиться за руль. Он снова порезался, когда брился, на этот раз рана от тройного лезвия Mach-3 под подбородком.


“Имя Пеграм тебе что-нибудь говорит?” - спросил он.


“Семнадцатый этаж?” - спросил Рой.


“Правильно”, - сказал Гордо, взглянув на Роя. Машину занесло поперек полосы. Кто-то посигналил. “Откуда ты это знаешь?”


“Одно из тех названий, которые витают вокруг здания”, - сказал Рой, и этот скользкий ответ вызвал у него неприятное предчувствие в животе.


“Хороший способ выразить это”, - сказал Гордо. “Те парни на семнадцатом этаже - они настолько умнее нас, Рой?”


“Что заставляет тебя думать, что они хоть немного умнее?”


“Ты можешь прочесть их, Рой? Я не могу их прочесть ”.


“Что вы имеете в виду - прочитать их?”


“Не прикидывайся дурачком со мной, Рой”.


Они ехали молча, зажатые между восемнадцатиколесными машинами. “Извини”, - сказал Гордо через некоторое время. “Дело в том, что вчера вечером я позвонил Пеграму домой. Ты когда-нибудь звонил кому-нибудь из этих парней домой?”


“Нет”.


“Не очень хорошая идея, верно? Никогда не звони им домой, если только это не какой-нибудь большой взрыв ”. Гордо издал звук большого взрыва, но негромкий. “Разве тебе иногда не хочется?”


Рой хранил молчание.


Грузовик впереди них свернул на следующий съезд, открыв неожиданный вид на северо-запад, и вдалеке появилось здание, покрытое латунью, вывеска Globax теперь полностью на месте, слово больше и ярче, чем когда-то было Chemerica.


“Я хотел знать”, - сказал Гордо. “Это так ужасно? Конечно, у меня была пара хлопков, опять плохая идея, верно? Но я не могу выносить то, как они заставляют тебя зависать, постоянно зависать. В следующее мгновение мой палец оказался на его номере в справочнике компании. Угадай, что я услышал на заднем плане ”.


“Предыстория?”


“В доме Пеграма, пока я ждал, когда он подойдет к телефону”.


“Я не знаю”. Рой не хотел знать, просто хотел быть за своим столом, подключенным к монитору, но впереди было строительство, и они остановились.


“Звон”.


“Звенит?”


“Или звон. Звуки в одном из тех фильмов, где богатые люди ужинают? Вот так. Откуда мне было знать, что они будут ужинать - было уже больше восьми. Надо было сразу повесить трубку ”.


“Но ты уже назвал свое имя”.


Гордо повернулся к нему. “Решил воздействовать на меня как на экстрасенса, Рой?”


Движение началось, но Гордо, все еще не сводивший глаз с Роя, этого не заметил. Сердитый полицейский махнул ему, чтобы он шел вперед.


“Знаешь, когда все готово, а потом у тебя появляется чувство, что что-то идет не так?” Сказал Гордо.


“Нет”.


“Нет?”


“У меня нет такого чувства”, - сказал Рой. “То, что происходит не так, как надо, всегда застает меня врасплох”.


Гордо рассмеялся, затем сказал: “Не хотел смеяться. Я имею в виду Марсию, конечно.”


“Да, - сказал Рой, - хотя, как ни странно...”


“Что довольно забавно?”


Рой пожалел, что начал, не хотел продолжать, не хотел ничего сглазить. “Дела в этом отделе немного налаживаются”.


“У нового парня не получается?”


“Может быть, и нет”.


“Дам тебе несколько советов, Рой. Не облегчай ей задачу ”.


“Почему?”


Они спустились по пандусу под зданием, подальше от солнечного света. “Ты не слишком хорошо понимаешь женщин, не так ли, Рой?”


Служащий гаража остановил их, чего он никогда не делал, и вычеркнул их из списка. На нем не было кепки "Брейвз"; ему выдали униформу медного цвета, которая выглядела неудобно, и полицейскую шляпу с надписью "Глобакс".


Рой и Гордо вошли в лифт на пятом подуровне. Гордо нажал на кнопку, сделал глубокий вдох. Он не выпускал это из виду, пока они не остановились на первом подуровне: Рой наблюдал.


“Спасибо, хороший приятель”, - сказал Гордо, когда двери открылись.


“За что?”


“Не задаю никаких вопросов”.


6:59. Рой сел у себя дома в B27, Азия / Океания, под знаменем "иррегулярс". Он вошел в систему, увидел, что было впереди. Сначала он решил проблему фосфатов. Это означало обмен электронными письмами с Куми в Лахоре. У Куми был свой собственный подход - или ее собственный способ - к языку. “Что означает диспозитивность?” Сказал Рой.


Он услышал, как кто-то - Пи Джей или Делоуч - из-за обитой войлоком стены сказал: “Этот гребаный куми”.


Рой подумал: Продвижение отличное, но я буду скучать по некоторым вещам. Затем ему в голову пришла другая мысль, необычная, сложная для него: сам факт, что у него возникла эта первая мысль о том, что ему чего-то не хватает, в некотором роде означал, что он, вероятно, готов. Что сказал Кертис? Билл не думает, что ты готов, но я думаю. Был ли Кертис прав? Рой каким-то образом рос? Собирался ли он перейти к новому этапу в жизни? Неужели все должно было стать проще? Это уже начиналось - возвращение Марсии, повышение? Вот что значит быть в ударе? Если так, я собираюсь сделать их счастливыми, Марсия и Ретт, клянусь.


Затем он услышал, как Гордо в соседней кабинке: “Да, сэр, я уже иду”. Голова Гордо появилась над стеной, на его лице расплылась улыбка. “Привет, Рой”, - сказал он.


“Привет”, - сказал Рой.


“Ты хороший приятель, чувак”, - сказал он, поправляя узел на своем галстуке, зеленом в желтую полоску. “Прости, что вывалил на тебя все это параноидальное дерьмо раньше”.


“Привет”, - снова сказал Рой.


Гордо пару раз постучал по верхней части стены, потряс кулаком, немного наполовину качнул, и начал пересекать зал, быстро шагая. Взгляд Роя устремился вперед, к квадратному возвышению со стеклянными стенами офиса, где его ждали Кертис и мистер Пеграм.


Гордо поднялся по лестнице, постучал в дверь, что было довольно странно, поскольку Рой видел, что они смотрят на Гордо, а он смотрит на них. Гордо зашел внутрь, начал протягивать руку для рукопожатия - Рой чувствовал энергию Гордо даже из своего кабинета, - но рукопожатия на самом деле не произошло. Губы Кертиса шевельнулись, и они втроем сели: Кертис в свое кресло, мистер Пеграм на край стола, Гордо в кресло с другой стороны, спиной к Рою. Губы Кертиса продолжали шевелиться. Внезапно голова Гордо вскинулась, после чего резко повернулась в сторону мистера Пеграма. Мистер Губы Пеграма зашевелились. Гордо привстал. губы мистера Пеграма продолжали шевелиться. Гордо поднял обе руки ладонями вверх, как проситель. Мистер Пеграм поднял одну из своих, ладонью вверх, как дорожный полицейский. Гордо откинулся на спинку стула.


Рой опустил взгляд. Он услышал полушепот Пи Джей: “Что происходит?”


И Делоуч: “Разве я, блядь, тебе не говорил?”


Рой проверил свой экран. Сообщения накапливались. Два от Куми, первые длиной всего в три строки, но непонятные, с кодами маршрутов, которых Рой никогда не видел, и подчеркнутым словом prioricity, второе - непонятное исправление первого. Рой просматривал сообщения от Cesar в Майами, дочернего предприятия в Осаке, клиентов в Сингапуре, Бангкоке, Сантьяго - как это туда попало? — кто-то другой в Лахоре, не Куми, из отдела тарифов на семнадцатом этаже: все они более или менее рутинны, и все вдруг становятся такими же непонятными, как самая ужасная тарабарщина, которую когда-либо посылал Куми. Рой думала: как она может отказать Джерри и в то же время сохранить его счастливым и продуктивным членом команды? Он не услышал ответа.


Что-то заставило его еще раз взглянуть на послание из Майами. Сезар отправлял электронные письма почти каждый день, но это письмо заканчивалось словами: “Как там дела?” Задавал ли Сезар когда-нибудь подобный вопрос раньше, писал ли вообще что-нибудь личное? Рой думал о проверке прошлых сообщений в почтовом ящике, когда появилось другое сообщение, на этот раз от кого-то, кого он не узнал, - lbridges по адресу edu. Рой не знал lbridges, никогда не получал сообщений ни от одного edu, у него появилось странное чувство, что его экран выходит из-под контроля; и тут вернулся Гордо.


Лицо Гордо было красным; ярко-красным, как будто освещенным изнутри. Он переключил внимание на Пи Джея, Делоуча и, наконец, на Роя, светящегося красным в огромном приглушенном пространстве пастельных, бежевых и серых тонов.


“Что случилось?” Сказал Рой. Гордо уставился на него, или, может быть, невидящим взглядом пронзил насквозь. “Это из-за повышения?”


Взгляд Гордо усилился, стал свирепым, и не было никаких сомнений, что теперь он увидел Роя. “Повышение?” сказал он, повысив голос. “Они дали мне пинка”.


“Ботинок?”


“Ботинок, Рой, ты тупой гребаный взломщик”. Его голос становился все громче и громче. Рой думал, что Гордо может перепрыгнуть через перегородку и напасть на него. “Уволенный, уволенный с работы”.


“Но...”


“Уволенный, уволенный с работы”. Теперь Гордо кричал; его порез тройным лезвием открылся, и с подбородка закапала кровь. “Я, блядь, самый тупой взломщик из всех”. Гордо в своей кабинке, что-то пинает: сначала опустилась перегородка, целая L-образная секция, затем еще одна, и Рой увидел, что ноги Пи Джея, под его столом через две кабинки, но очень близко, были обуты в домашние тапочки. Затем монитор Гордо оказался в воздухе - он пролетел прямо над головой Роя - и мышь, волочась за ним, как хвост воздушного змея, поймала баннер "Иррегулярс" и оторвала его от полосовых огней. Грохот на открытом этаже за кабинками - некоторые из лампочек выключились слишком громко в месте, где аварий никогда не случалось, а затем вошли охранники, двое с приемной стороны, еще один из группы лифтов. Гордо резко обернулся, увидел, что они приближаются с двух сторон, сказал: “Только попробуй”, - закричал это во всю глотку, фактически, под натянутой кожей его красной шеи проступили белые, как кость, жилы, и полез в карман, как будто за пистолетом, как будто он думал, что у него там пистолет. Но, конечно, он этого не сделал. Затем Рой вскочил на ноги, обнял Гордо за плечи, отвернул Гордо от охранников, повел его к лифтам, одновременно говоря что-то успокаивающее, сам не зная что.


“Отъебись от меня”, - сказал Гордо и попытался отмахнуться от Роя. Он продолжал пытаться, пока они не подошли к лифтам, но Рой не позволил отмахнуться от себя. Двери лифта открылись, к счастью, потому что охранники были прямо позади, отдавая команды, которые мозг Роя не регистрировал. Открылись двери, и вышел Гектор из отдела снабжения. У него была охапка картриджей с тонером, которые он едва мог разглядеть, но то, что он увидел, встревожило его. Рой почувствовал руку на своей спине. Он слегка подтолкнул Гордо мимо Гектора - но не совсем аккуратно - и ввел в лифт, занятый тремя или четырьмя женщинами из горничной, их глаза расширились. Двери закрылись.


Рой повернулся обратно к комнате. Повсюду был тонер. Кертис и мистер Пеграм наблюдали за происходящим из-за стеклянной стены, издалека, их лица казались невыразительными пятнами, одно черное, другое белое.


Рой работал допоздна, в полном одиночестве на этаже, за исключением техобслуживания, которое все еще восстанавливалось вокруг него. Он нашел фосфаты, снова потерял их, просмотрел несколько новых сообщений от Куми, датированных следующим днем. Он получил длинный набор протоколов электронной почты из офиса Globax в Нью-Йорке. В нем содержалось предупреждение о личных сообщениях и напоминание о том, что электронный трафик отслеживается. Он открыл сообщение edu от lbridges.


Рой- хочешь немного пострелять черным порохом?


Ли


Мосты. Рой забыл фамилию. Он раздумывал, отвечать ли, и если да, то что сказать, поскольку не был уверен, что понял сообщение, когда вошел Кертис; прошел через отверстие, стена все еще была опущена.


“Работаешь допоздна?” Кертис сказал.


“Наверстываем упущенное”, - сказал Рой. Кертис пододвинул стул. Мог ли он читать с экрана с того места, где он был? Все зависело от его зрения; с того места, где сидел Рой, стрельба черным порохом выглядела грандиозной.


“Билл сказал убедиться, что тебя должным образом поблагодарили”.


“За что?”


“За то, как ты справился с сегодняшней ситуацией. Это хорошее предзнаменование - его слова ”.


Рой пожал плечами.


“Мы собираемся подождать сорок восемь часов, пока все уляжется, прежде чем делать объявление”.


“Какое объявление?”


Кертис огляделся; в старом помещении Гордо появилась новая стена, на этой не было наклеек с флагами. Кертис понизил голос. “Повышение по службе, Рой. Твое повышение. Иногда я сомневаюсь, интересно ли тебе это вообще.”


Рой понизил голос, подражая, отчего их разговор казался напряженным, как будто они выделили его курсивом. “Конечно, это так”.


Кертис кивнул. “Я знаю это. Иначе это не имело бы смысла.” Он посмотрел на экран Роя, восстановил нормальную громкость. “Как насчет того, чтобы выпить? Мы могли бы попробовать то новое заведение на Эджвуд”.


“Спасибо, но в другой раз”.


“Или куда угодно, как тебе нравится”.


“Я хотел вернуться домой и позвонить ему”, - сказал Рой.


“Кто?”


“Гордо”.


Веко Кертиса сделало свое дело.


“Для меня это еще не закончилось”, - сказал Рой.


Кертис наклонился вперед. “Он не был частью будущего Globax”.


Кертис дал Рою шанс ответить. Рой ничего не сказал.


“Не хочу слишком философствовать по этому поводу, Рой, но на свободе появились новые силы. Узнаешь ты их или нет, это ничего не изменит.”


Рой знал, что Кертис был прав насчет этих сил: он мог чувствовать их, как какой-то ускоритель в тесте НАСА на устойчивость к перегрузкам.


“Ты никогда никого не увольнял, не так ли, Рой?” Кертис сказал.


Парень из техобслуживания услышал это: он поднял две бочки для мусора вместо одной и с трудом выбрался.


“Нет”, - сказал Рой.


“Это скоро изменится”.


“Я знаю”, - сказал Рой, но до этого момента он этого не делал, не осознавал.


“Найм компенсирует это”.


Рой тоже об этом не думал.


“Новая территория”, - сказал Кертис. “Но у тебя есть опыт, у тебя есть инстинкты. Помните, когда сомневаетесь - всегда есть заявление о видении ”.


Рой смутно помнил заявление о видении. Он вспомнил несколько заголовков, относящихся к его отделу: "вовремя", "безопасность превыше всего", "команда".


Вернулся парень из техобслуживания, скомкал баннер "Иррегулярс" и сунул его под мышку, другой схватил стремянку, сказал: “Теперь все нормально, мистер Кертис?”


“Лучше, чем новый”, - сказал Кертис.


Рой позвонил Гордо, как только вернулся домой. Ответа нет; автоответчик не отвечает.


Рой был неспокоен той ночью. Сорок восемь часов. Почему Кертис не сказал день или два, пару дней, немного погодя? Сорок восемь часов заставляли это звучать как что-то из фильма о Джеймсе Бонде; это была всего лишь работа. Рой спустился вниз, попытался разобраться с полками Ретта, но не смог сосредоточиться. Он подумал о том, чтобы прочитать заявление о видении, но не смог найти копию. Он открыл холодильник, не от голода, просто чтобы чем-нибудь заняться, и увидел стейки, все еще мариновавшиеся в креольском соусе. Он проверил время; Марсия и Ретт, вероятно, уже поели бы, но что можно было потерять, позвонив?


Звонил Рой.


“Алло?” - сказала женщина; Рой не узнал голос.


“Марсия там?”


“Нет”.


“Ретт?”


“Он делает свою домашнюю работу”.


“Это его отец”.


“Одну секунду”.


Вышел Ретт.


“Привет”.


“Кто это был?”


“Дженни”.


“Кто такая Дженни?”


“Няня”.


“Мама куда-то ушла?”


“Вот почему Дженни здесь”.


“Думаешь, она скоро вернется?”


“Кто?”


“Мама. Твоя мама.”


“Она в Нью-Йорке”.


“Нью-Йорк?”


“Она собирается принести мне несколько сувениров”.


“Барри пойдет с ней?”


“Он здесь. Хочешь с ним поговорить?”


“Нет. Это по работе или что-то в этом роде?”


“Он торгует по электронной почте по ночам”.


“Я имел в виду маму. Твоя мама.”


“Я не знаю”.


“Когда она возвращается?”


“Завтра?”


“Что она сделала… Я имею в виду, почему все из-”


“Папа?”


“Да?”


“Я смотрю ”Симпсонов"".


Рой ответил не сразу; у него были проблемы с подачей воздуха.


“Папа?”


“Я здесь. Сделал домашнее задание?”


“Большая часть этого”.


“Ладно. Поговорим с тобой завтра ”.


“Пока”.


“Люблю тебя”.


Но последняя реплика была произнесена под гудок.


ДЕСЯТЬ


Всадник с перепачканным лицом несся на Роя, сабля сверкала под луной. Рой нащупал в кармане пистолет, но, конечно, у него его не было. Хуже того, на нем были мяч и цепь.


Рой потянулся к телефону. “Алло?” Прикроватные часы показывали три с чем-то; перед глазами у Роя все расплывалось.


“Извините, если немного опоздал”, - сказал Гордо. “Я не могу уснуть”.


“Все в порядке”.


“Я неплохо с этим справляюсь, Рой”.


“Да?”


“За исключением того, что я не сплю. Угадай, где я нахожусь?”


“О-о”.


Гордо рассмеялся, смех, который длился немного слишком долго, колеблясь на грани чего-то другого. “В лагере”, - сказал Гордо.


“Какой лагерь?”


“Наш лагерь, Рой. Седьмой Теннесси. Я разговариваю по мобильному ”.


“Ты сейчас там?”


“В патруле”.


“Я думал, лагерь только по выходным”.


“Верно. Палатки еще не установлены ”.


“Ты один?”


“Я вижу звезды. Я слышу раскаты грома ”.


“Грома нет”.


“Это из песни”. Гордо спел ее: “Я вижу звезды. Я слышу раскаты грома ’. Его певческий голос удивил Роя: Гордо сделал гораздо больше, чем просто правильно подобрал ноты.


“Какой ты великий’, - сказал Рой.


“Ты слушаешь Госпел, Рой?”


“Не совсем”. ”How Great Thou Art“ не была одной из его любимых, она не произвела на него того, что ”Milky White Way", но ему нравилось, как барабанщик издавал раскатистый звук всякий раз, когда появлялась партия rolling thunder. Мог ли Сонни-младший издавать такой гулкий звук на своей ударной установке в сарае? Рою пришла в голову безумная идея свести Гордо и Сонни-младшего.


“Все еще там, Рой?”


Рою показалось, что он слышит сверчков. “Тебе не холодновато?” он сказал.


“Взял мой плащ”.


“Плащ?”


“Регламентный плащ. Часть униформы, Рой.”


“Ты носишь свою униформу?”


“И дослужился до капрала”.


Пауза. Конечно, сверчки.


“Может быть, грома и нет, ” сказал Гордо, “ но часть о звездах - правда”.


“Должно быть, это мило”, - сказал Рой.


“Вообще никаких признаков жизни, жизни, какой мы ее знаем”, - сказал Гордо. “Небо светится на востоке - я правильно понял, восток? — но это не обязательно должна быть жизнь, какой мы ее знаем. Это мог быть отдаленный пожар. Нравится… как деревянный город, охваченный пламенем”.


Рой вспомнил долгий путь вверх от автостоянки и мимо домиков к палаткам в лесу. “У тебя есть фонарик?” он сказал.


“Нет. Только мой мушкет ”.


“Не заряжен”, - сказал Рой.


“Мы просто поджигаем порох, Рой, ты это знаешь. Хотя...”


“Хотя что?”


“Рой?”


“Да?”


“Я собираюсь сказать тебе кое-что очень важное”.


Рой подумал об окисленной пуле с горы Кеннесо и испугался. Но чего было бояться от стреляных гильз?


“Ты слушаешь?” Сказал Гордо.


“Да”.


“Это самое неебанное место, в котором я когда-либо был”.


Смех Гордо, который колебался на грани чего-то другого? Сейчас происходило что-то еще.


“Гордо?”


“Я не расстроен”.


“Бренда знает, где ты?”


“Давай не будем говорить о ней. Я не совсем персона, что бы это ни было. Она собиралась вернуться к работе неполный рабочий день, с п-п-повышением и всем прочим ”.


Тишина. Рой услышал стрекотание сверчков и еще один звук, грохот.


“Слышал это?” - сказал Гордо. “Гром”.


Рой прислушался, но на этот раз ничего не услышал.


“Знаешь, на что это похоже для меня?” Сказал Гордо. “Длинный бросок”.


“Длинная булочка?”


“То, что играл мальчик-барабанщик, Рой - призыв к битве”. Пауза. “Я собираюсь поднять телефон к небу”.


Рой прислушался, и ему показалось, что он что-то услышал.


“Ну?” - спросил Гордо.


“Скорее всего, грузовые самолеты, садящиеся ночью на длинную полосу в округе Фултон”. Рой пожалел, что не сказал что-нибудь еще, что угодно, кроме грузовых самолетов.


Приглушенные звуки. Долгое молчание, мертвое, когда ладонь накрывает трубку. Затем Гордо сказал: “Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу”.


“Что?”


“Выясни, был ли звонок тем, кто это сделал”.


“Какой звонок?”


“Черт возьми, Рой, звонок в дом Пеграма. Я рассказал тебе всю историю ”.


“Это не имело значения”, - сказал Рой и подумал: "О, Боже.


“А?”


Рой сел, включил свет. “Я имел в виду ... я не вижу, что мог изменить звонок”. Рой увидел свое лицо в зеркале над комодом. Выражение на нем - расчетливое, хитрое, нечестное - заставило его отвернуться.


“Как так получилось?” Сказал Гордо.


“Если только ты ничего не сказал”.


“Я просто спросил его, как продвигаются дела с продвижением”.


“И что?”


“Рой? Почему ты так уверенно сказал, что это не было фактором и все такое?”


Рой снова посмотрел на свое лицо в зеркале, попытался сделать его нормальным. “Каков был ответ Пеграма?”


“Он сказал, что у них скоро будет кое-что для меня”.


“Это было все?”


“В значительной степени”.


“И что? Какой вред это могло причинить?”


“Ты сбиваешь меня с толку, Рой. Был причинен вред, не так ли?”


Если и был момент рассказать Гордо правду, то это был сейчас. Рой знал это, знал, что Гордо нужно знать прямо сейчас, что ему больше никогда не нужно будет знать так плохо. Итак, Рой начал рассказывать ему; слова крутились у него в голове. Затем ему показалось, что он услышал отдаленный гром, донесшийся по телефону. “Лучше садись в свою машину, Гордо”, - сказал он. “Иди домой”.


“Почему?”


“Потому что”.


“Потому что? Что это за причина такая? Откуда ты знаешь, что звонок не был фактором? Что это были за гребаные факторы, если ты такой умный?”


“Просто иди домой, Гордо”.


Рой услышал другой звук, похожий на звук жидкости, вытекающей из бутылки. “Почему я должен?” - сказал Гордо. “Я вижу звезды. Я слышу раскаты грома ”. ’ы" начинали становиться похожими на ’ш". Линия оборвалась. Рой перезвонил, и его перевели на голосовую почту. Он выключил свет, попытался снова заснуть, оставил попытки, оставил свет выключенным.


В чем разница между заявлением о видении и планом компании, Кэрол?


Важный вопрос, Джерри. Что приходит на ум, когда вы слышите слово "видение"?


Видеть?


И что же именно мы пытаемся увидеть?


Будущее?


Верно, Джерри.


Несколько часов спустя, по дороге на работу, Рой попытался уяснить разницу между заявлением о видении и планом компании, несколько раз перематывая отрывки из записи Кертиса. Этого не потребовалось бы, по крайней мере, в это конкретное утро.


6:59. Рой сидел за своим столом. B31, старая каморка Гордо? В нем был кто-то, кто-то новый, стучащий по клавишам.


Пи Джей, опоздавший на минуту или две, борясь со своим галстуком, тоже увидел. “Черт”, - сказал он, просто одними губами произнес это слово, на самом деле.


Затем из-за стены донесся голос Делоака. “Говорил с ним прошлой ночью?”


“Да”, - сказал Рой.


“Как у него дела?”


“То, чего и следовало ожидать”.


“Черт”, - сказал Делоуч.


Но на этом все и закончилось. Была текучка кадров, парни приходили и уходили, и никто ни с кем не общался после того, как они ушли. Однако утро выдалось тихим: Рой слышал, как в B31 постукивает барабан, более легкий и быстрый, чем у Гордо.


Во время перерыва на кофе - дойти до автомата, дойти обратно, время для быстрого личного звонка - Рой позвонил Гордо домой: никто не ответил, но аппарат снова был включен. “Гордо?” - сказал он. “С тобой все в порядке?”


Он ездил туда и обратно с Сезаром в Майами на контейнеровозе из Мобила, который, по мнению Сезара, должен был остановиться в Пенсаколе. “Есть какие-нибудь новости там, наверху?” Спросил Сезар в конце своего последнего сообщения, когда они, наконец, все уладили. Что происходило с Сезаром? Это было из-за Гордо? Для Сезара Гордо был просто именем на экране. Рой подумывал о том, чтобы ответить по электронной почте: “Что за новости?” когда зазвонил его телефон.


“Это Барри”.


“Барри?”


“Да, Барри. Давайте попробуем двигаться немного быстрее. Парень снова облажался в школе, и им нужен кто-то там. Как и ты, папа ”.


“Что ты имеешь ввиду, облажался?" С ним все в порядке?”


“Не знаю подробностей. Нужно бежать ”.


“Где Марсия?”


Пауза. Затем странный смех, больше похожий на небольшой взрыв воздуха, не имеющий ничего общего с весельем. Затем нажмите.


Рой позвонил в школу.


“У нас строгая политика в отношении оружия”, - сказала мисс Штайнвассер.


“Политика в отношении оружия?” сказал Рой. “С ним что-то случилось?”


“В том смысле, который ты имеешь в виду, нет”.


“О чем ты говоришь? Он ранен? Кто-нибудь приносил оружие в школу?”


“Пожалуйста, успокойтесь, мистер Хилл. Твой сын не пострадал. Но тот, о ком ты говоришь, был он ”.


“Я тебя не понимаю”.


“Ваш сын нарушил политику в отношении оружия”.


“Это невозможно”, - сказал Рой. “У Ретта нет оружия”. Если только, подумал он, если только: Барри.


“Лучше спустись сюда”, - сказала мисс Стейнвассер.


“Но...” Рой взглянул на часы. Затем он швырнул трубку, может, и не швырнул, но положил сильно, не попрощавшись. Совсем на него не похож.


Он пересек этаж, поднялся по лестнице в застекленный кабинет, глубоко вздохнул - или попытался это сделать. Кертис сидел за своим столом и что-то писал в блокноте. Он с улыбкой помахал Рою рукой, приглашая войти.


“Все утрясается?” он сказал.


“Что я...”


“Есть секунда, чтобы просмотреть это?” - Сказал Кертис, подвигая глянцевый журнал по своему столу.


Рой взял его: каталог офисной мебели, открытый где-то посередине.


“Внизу правой страницы”, - сказал Кертис.


Рой заглянул в нижнюю часть правой страницы и увидел офисные стулья: "Кремона", "Портман", "Бенчли". Он поднял глаза на Кертиса.


“Кто-нибудь из них тебе понравился?” Кертис сказал.


“Я...”


“Потому что ты можешь сам выбрать себе кресло, Рой, это одно из преимуществ новой работы”.


Воздуха нет. Рука Роя была в кармане, сжимая ингалятор.


“Рой?”


“Я хочу эту работу, Кертис, я не могу выразить тебе, насколько сильно, но ...”


Кертис нахмурился. Это заставляло его выглядеть намного моложе, позволяло легко представить его мальчиком. “То, что я сказал вчера - иногда я сомневаюсь, интересно ли тебе вообще - это то, что тебя беспокоит?”


“Нет, я...”


“Потому что это было непродуманно. Я прошу прощения. Я скажу тебе то, что я сказал Биллу Пеграму - ты хороший парень, Рой, и иногда люди ошибочно принимают вежливость за отсутствие амбиций ”. Он сделал паузу, чтобы дать этому осмыслиться, точно так, как это делали проповедники, когда подходили к главному вопросу; пауза, которая продолжалась и продолжалась, по крайней мере, в сознании Роя. “Теперь мы с этим разобрались?” Кертис сказал.


“Я должен уйти, Кертис, сию же минуту”. Взрывная фраза, от которой у Роя перехватило дыхание.


“Прошу прощения?”


Рою не хватало воздуха. “Мой ребенок. Я не знаю, что происходит. Это временное… все действительно выглядит… через некоторое время все будет... но...


Кертис откинулся на спинку стула. На Роя внезапно снизошло озарение: это был Носильщик, он понял это по маленьким латунным штучкам на кожаных ручках.


“Еще одна проблема с вашим сыном?” Кертис сказал.


Сложное объяснение, над которым работал Рой, с оптимистичным обещанием в конце, застряло у него в горле. Он кивнул.


“У нас необычный старт, не так ли, Рой?”


Рой снова кивнул.


“Почему бы тебе не отдохнуть остаток дня”, - сказал Кертис.


Рой повернулся, чтобы уйти.


“С кем-то, кто прикрывает, конечно”.


Все было так же, как в прошлый раз, за исключением того, что теперь у Ретта была разбита губа вместо синяка под глазом. “Что происходит?” - Сказал Рой, торопливо пересекая кабинет медсестры. “Я думал, ты сказал, что он не пострадал”.


“Все не так плохо, как кажется”, - сказала мисс Стейнвассер, - “правда, Таниша?”


“Не так уж плохо, нет”, - сказала медсестра, прикладывая пакет со льдом ко рту Ретта. Ретт отбил удар, маленький жестокий поступок, который Рою совсем не понравился.


Рой опустился перед ним на колени. “Что с тобой случилось?”


Ретт избегал встречаться взглядом с Роем, опустив голову. От этого движения на краю его губы выступила дрожащая капля крови.


Рой, все еще стоя на одном колене, повернулся к мисс Стейнвассер. “Что, черт возьми, здесь произошло?”


“Выражайся, - попросила она, - пожалуйста”.


Рой встал.


“Ваш сын, ” сказала мисс Стейнвассер, отступая на полшага, “ угрожал застрелить другого студента”.


“Я в это не верю”.


“Тем не менее”.


“Застрелите его из чего, ради всего святого?”


“Я вежливо попросил тебя”.


“Выстрелить в него чем?”


“Мы доберемся до этого”, - сказала мисс Стейнвассер. “Тот факт, что у него были боеприпасы, дал нам все основания серьезно отнестись к угрозе”.


“Боеприпасы?” Сказал Рой.


“Который, по его словам, ты ему дал”.


“Никогда”.


“Он откуда-то это взял”.


“Получил что? Я не понимаю, о чем ты говоришь.”


“Это”, - сказала мисс Стейнвассер, поднимая беловатый предмет, который Рой сначала принял за что-то вроде наперстка, а затем узнал: горная пуля Кеннесо Гордо. Чего было бояться стреляных гильз?


“И это все?” Сказал Рой. “Так вот в чем дело? Сувенир?”


“Сувенир?”


“Реликвия”, - сказал Рой. “Израсходован. Безвредный.”


“Я не знаю насчет безобидной части”, - сказала мисс Стейнвассер, открывая дверь в соседнюю комнату. Другой мальчик, крупный, широколицый мальчик - Коди, вспомнил Рой, - сидел на смотровом столе, придерживая повязку на порезе сбоку носа или, возможно, на внутреннем уголке глаза. Она закрыла дверь.


“Но тебе понадобился бы мушкет, - сказал Рой, - антикварный, и здесь нет ...”


Ретт поднял глаза. “Я бросил это в него”, - сказал он. Его голос звучал жестоко и вызывающе. Капля крови скатилась по его подбородку; другая заняла ее место в рассеченной губе.


“Ты бросил это в него?” Сказал Рой.


“Он сказал, что у меня нет настоящей пули времен Гражданской войны, и даже если бы она у меня была, это было бы дерзко, и я бросил ее в него”.


“Это было после того, как он ударил тебя по губам?”


Ретт покачал головой.


“Ваш сын был инициатором”, - сказала мисс Стейнвассер.


“Я думал, это не должно было иметь значения”, - сказал Рой. “И там по-прежнему ничего не говорится об оружии или о чем-то подобном”.


“Я сказал ему, что застрелю его”, - сказал Ретт.


“С чем?”


“Он все время ко мне придирается”.


“Но выстрелить в него из чего?”


“Он тычет в это мое лицо”.


“Выстрелить в него чем?”


“Я придумал часть с оружием”.


Рой повернулся к мисс Стейнвассер, готовый привести свой аргумент о несуществовании оружия.


Затем Ретт добавил: “К счастью для него”.


Рой просто стоял там.


“Вы читали руководство для родителей, мистер Хилл?” - спросила мисс Стейнвассер.


“Руководство для родителей?”


“Экземпляр отправляется домой с каждым учеником. Политика предельно ясна. Никакого оружия. Никаких ножей. Никакого оружия.” Она подняла окислившуюся пулю. “Нет боеприпасов”.


“Но...”


“Должны ли мы привлекать к этому полицию?”


Ретт получил недельную дисквалификацию. Рой молча отвез его к Марсии. Ретт достал свой ключ, отпер дверь. Никого нет дома. Рой достал несколько кубиков льда, завернул их в кухонное полотенце. “Вот”.


Они сели за карточный стол, очень похожий на тот, что был у его отца, но чистый. Кучи - грязь на заднем дворе, почта на столе - выросли. Ретт прижимал кухонное полотенце к губам, уставившись в никуда. Рой наблюдал за ним.


“Ты мог бы выколоть ему глаз”, - сказал он.


“Ты такой же, как все остальные”, - сказал Ретт. “Принимаю его сторону”.


“Я не принимаю его сторону. Ты мог бы выколоть ему глаз ”.


“Хорошо”.


Рой принял решение, сделал это, как он понял, на основе своего видения, того, каким он видел будущее, того, как Кэрол сказала это сделать: он попросит Марсию немедленно вернуться. Ретт мог бы тогда вернуться в свою старую школу, никогда больше не встречаться с другим мальчиком, вернуться на правильный путь. Разве может быть лучшее время? Она бы поняла.


“Когда твоя мама возвращается домой?”


“Кого это волнует?”


Рой положил руку на стол. “Не смей так говорить о своей матери”.


Ретт что-то пробормотал в кухонное полотенце.


“Что это было?” Сказал Рой. Он потянулся через стол, сдернул полотенце, не грубо, но он сдернул его. “Что это было?”


“Эти ее дурацкие губы”, - сказал Ретт почти неслышно.


“Что ты имеешь в виду?”


“Ничего”.


“Я не понимаю”.


Ретт поднял глаза, встретился взглядом с Роем; да, яростный, вызывающий. Это было что-то новенькое. Рой понятия не имел, как с этим справиться.


“Ты можешь идти”, - сказал Ретт.


“Я остаюсь”.


Они сели. Кровотечение прекратилось. Ретт вышел из комнаты и не вернулся.


Рой услышал шум машины, подошел к входной двери, выглянул: не Марсия в такси, а Барри в своем "Мерсе" с номерным знаком БАРРИ. Рой достал ингалятор, распылил его себе в горло.


ОДИННАДЦАТЬ


Барри зашел на кухню.


”Въезжаешь?” - спросил он.


”Ты знаешь, почему я здесь”, - сказал Рой, стоя у стола и жалея, что ему не пришло в голову какое-нибудь саркастическое замечание.


Барри бросил свой портфель, ослабил галстук, сбросил пиджак - под обеими мышками его полосатой рубашки виднелись пятна пота - и повесил его на стул. “Уже внесла залог за ребенка?”


“Его зовут Ретт”.


“Супер”, - сказал Барри, открывая холодильник. Рой увидел то, что видел раньше - Абсолют, йогурт, лимоны - плюс несколько упаковок китайской еды. Барри достал один, сел за стол и начал есть из него - круглые шарики, возможно, куриные, в застывшем апельсиновом соусе - палочками для еды. Его мягкие, пухлые пальцы управлялись с палочками для еды с мастерством, которое застало Роя врасплох; он сам пробовал палочки для еды один или два раза, на свидании в средней школе или колледже, но так и не научился ими пользоваться. Барри быстро отправил несколько маленьких шариков в рот, внезапно подняв глаза.


“Ты из "Глобакс”, верно?"


“Да”.


“Там происходит что-нибудь необычное?”


“Необычный?”


“Вот, присаживайся. Хочешь чего-нибудь поесть?”


“Нет”.


“Ты мог бы бросить это в микроволновку”.


“Я не голоден”.


“Как насчет чего-нибудь выпить?”


“Для меня немного рановато”, - сказал Рой.


“Да? Я бы подумал, что ты немного стрелялка.”


“Стрелок?”


“Знаешь, парень, который немного отступает, знает, как немного повеселиться”.


“Никто тебя не останавливает”.


“Пить в одиночку - это не по мне. Я социальное животное ”.


Разве я не знаю.


Барри отщипнул еще один куриный комочек и снова заговорил, прежде чем тот дошел до его рта. “Ты был кем-то вроде футбольного героя? Играл за Тек?”


“Джорджия”, - сказал Рой.


“В какой позе?”


“Трудный конец”.


“Да? Ты не был на стороне слабаков?”


“Так оно и вышло”.


“Сам играл в старших классах”, - сказал Барри. “Атакующий прием. Я подвернул колено, иначе пошел бы намного дальше ”.


Рой ничего не сказал. Барри отправил куриный шарик в рот, потянулся за другим.


“Итак, теперь у нас есть кое-что общее, какова история в Globax?” - спросил он.


“История?”


“Акции вели себя странно последнюю неделю, десять дней”.


“В каком смысле?”


“Несколько больших блоков перешли из рук в руки, бах-бах-бах, миллионами - начинают двигаться, верно? Итак, я занял позицию, а когда я занимаю позицию, я не придуриваюсь. Что происходит потом? Пуф, все становится мягким ”.


Рой на самом деле не понимал, о чем он говорит.


“Что-то происходит, я узнал об этом из нескольких источников”. Он ждал, когда Рой скажет ему, что это было.


“Они сменили название с Chemerica”, - сказал Рой; он не мог придумать ничего другого.


Барри пристально посмотрел на него. “Трудно достать, да?” Он продолжал жевать, но медленнее, более вдумчиво. “Предположим, я сделал так, что это стоило твоих усилий. Допустим, к вам попала какая-то крупица информации, почему мы не могли выработать взаимовыгодное соглашение, вы и я?”


“По поводу чего?”


“Я не виню тебя за осторожность. Полная конфиденциальность гарантирована заранее. У меня есть оффшорная площадка, если это тебя успокоит.”


Рой упустил значение этого. “Какого рода информация?”


“Это может быть что угодно - что угодно, что даст мне знать, что происходит. Все дело в том, чтобы знать будущее сегодня ”.


“Это то, что говорит Кэрол”.


Барри перестал жевать. “Кто такая Кэрол?”


“Никто, кого ты знаешь”.


“Она, случайно, не занимается финансовой частью?”


“Финансовая сторона?”


“В Globax. Это было бы мило - установить контакт по финансовой части ”.


Рой покачал головой. Они наблюдали друг за другом. Рой понятия не имел, о чем думал Барри. У него самого была мысль, которую он знал, была высокомерной и недостойной, но ничего не мог поделать: я могу понять, почему она возвращается ко мне.


“Когда ты ожидаешь Марсию?” - спросил он.


Барри закончил есть, отодвинул коробку в сторону, откинулся назад, сцепил руки за головой; пятна пота расползлись. “Знаком с термином POV?”


“Нет”.


“Точка зрения. Я знаю это только по своим связям в Голливуде. Я поднимаю эту тему потому, что начинаю видеть вещи с твоей точки зрения ”.


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


“Только то, что сейчас она обманывает меня, ” сказал Барри, - так же, как она обманула тебя”.


Это потрясло Роя. Сказала ли Марсия Барри, что она и Рой снова переспали друг с другом, что они снова вместе? Рой не мог придумать другого объяснения, но зачем ей это делать? Ужасная возможность осенила Роя: заставить Барри ревновать. Зачем заставлять кого-то ревновать, если ты все еще не был заинтересован? Рой исключил это. Мужчина напротив за столом не ревновал. Он также не был зол, сбит с толку, унижен, раздавлен: ничего из того, что испытал Рой, когда узнал о Барри. Итак, Барри не знал, что Марсия покидает его, в лучшем случае что-то почувствовал и выуживал информацию.


“Откуда ты, Барри?”


“Какое это имеет отношение к чему-либо?”


“Потому что там, откуда я родом, мы бы так о ней не говорили”.


“Да?” - сказал Барри. “Где именно может быть такое место, как это?” Он подошел к холодильнику, достал еще одну упаковку.


“Я только перекинусь парой слов с Реттом”, - сказал Рой.


“Будь моим гостем”.


Рой поднялся наверх. Ретт играл в видеоигру в своей спальне, спиной к двери, пучок волос торчал у него на голове.


“Почему бы тебе пока не пойти со мной домой?” Сказал Рой. “Пока твоя мама не вернется”.


“У меня все готово”, - сказал Ретт, не оборачиваясь.


“Что ты собираешься есть на ужин?" В холодильнике ничего нет”.


“Там есть китайцы”.


“Это старое”.


“Я не голоден”. Ретт наклонился ближе к экрану.


Рой наблюдал, как он играет в игру. “Нужно продолжать учиться, даже когда тебя там нет”, - сказал он. “Не могу отстать”.


Ответа нет. На экране накачанный воин бежал по темному туннелю.


Рой поехал домой. Он проверил сообщения, их не было, почту, счета, затем спустился вниз и работал на полках, пока они не закончились. Он отнес их в старую комнату Ретта - комнату Ретта, точка - расставил их, попробовал несколько книг тут и там. Он вспомнил о трофее Ретта "Поп Уорнер Трофи" - по одному получил каждый ребенок - и о своей кассете "Поп Уорнер хайлайт", нашел их в шкафу и положил на верхнюю полку. Заходящее солнце, отражаясь от чьего-то лобового стекла на улице, сияло на фигурке трофея с дешевой отделкой - упорно атакующем мальчике с футбольным мячом, зажатым подмышкой. Рой стоял там, пока не померк свет; вероятно, всего минуту или две.


Рой включил свет на кухне, сел с кока-колой, карандашом и чистым листом бумаги. Он написал три рубрики: Проекты домов, Бюджет (с новой зарплатой), управленческие навыки. В разделе "Проекты домов" он написал "Ванная". Марсия всегда ненавидела ванную. Может быть, начать с того, что снять линолеум, уложить плитку, похожую на мрамор, затем повесить зеркало побольше, обрамленное маленькими лампочками для макияжа и зуммером. Марсии это тоже не понравилось, вспомнил Рой, подходя к телефону, чтобы ответить. Она хотела куранты. Он открыл входную дверь.


Гордо. Гордо в заляпанной грязью униформе, с затуманенными глазами, поддерживаемый мальчиком - нет, это был Ли, не в униформе, одетый в джинсовую куртку и джинсы, вероятно, поэтому Рой не узнал его сразу. Гордо покачнулся на крыльце, и Ли, такой маленький, чуть не потерял его. Рой схватил Гордо за руку. Гордо наклонился вперед, его глаза делали преувеличенную попытку сфокусироваться на Рое.


“Привет, хороший приятель”, - сказал он.


Рой затащил его внутрь. “С тобой все в порядке?” он сказал.


“Я слышу раскаты грома”.


Рой отнес его в гостиную, уложил на диван.


“Город блевоты”, - сказал Гордо.


Рой усадил его.


“У Роя есть тайная жизнь”, - сказал Гордо. Он позеленел.


“Я принесу немного воды”, - сказал Ли, направляясь на кухню.


“Какова моя тайная жизнь?” Сказал Рой.


“Слушаю Госпел. Не волнуйся ни о чем. Я унесу это с собой в могилу.” Рука Гордо резко взметнулась, рывком усадив Роя рядом с собой на диван. “Скажу тебе кое-что конфиденциальное, дружище”. Рой чувствовал запах алкоголя в нескольких состояниях, от сырого до почти полностью переваренного. “Он не гей”.


“Кто?” - Спросил Рой.


Ошибка - задавать вопрос, потому что Гордо приложил губы к уху Роя, чтобы ответить. Его дыхание было горячим, губы влажными. “Ли. Думал, что он гей, но это не так. Ты думаешь, он был геем?”


“Нет”, - сказал Рой; но он помнил ощущение руки Ли на своей спине, когда они позировали у пушки.


“Он мог бы воспользоваться мной там, не так ли?” Сказал Гордо. “Если бы он был ...”


Ли вернулся со стаканом воды.


“Не хочу пить”, - сказал Гордо.


“Пей”, - сказал Ли.


Гордо перестал качать головой. “Это приказ, капрал?”


“Да”.


Гордо выпил, но зеленый оттенок на его щеках и верхней губе не исчез.


“Где моя фляга?” он сказал. Он ощупал свой пояс, отчаянно похлопывая обеими руками. “Потерял свою флягу”. Он начал плакать.


“Столовая в машине”, - сказал Ли. “Все твои вещи в твоей машине, прямо снаружи”.


“Думаешь, меня волнует эта чертова машина?” Он повернулся к Рою. “Знаешь мой план относительно этого куска дерьма?”


“Нет”, - сказал Рой.


Гордо вытер слезы тыльной стороной рукава, пачкая лицо. “Подумай о Китае”, - сказал он.


“Китай?”


“Бум”, - сказал Гордо.


“Что это значит?”


“Если ты не знаешь, то кто знает? Большой взрыв, хороший приятель”.


“Он хочет взорвать свою машину?” Ли сказал.


Гордо снова приложил губы к уху Роя. “Нитрат аммония в багажнике, на заднем сиденье, под капотом, везде. Пятый подуровень. Бум”. Слова с жужжанием прошли через слуховые трубы Роя и проникли в его мозг.


Он встал и отошел. “Лучше проспись, Гордо”.


“Я мог бы прилечь”, - сказал Гордо, ложась, - “но ты можешь забыть о части со сном. Думаешь, я доверяю кому-нибудь сейчас и навсегда?” Его глаза закрылись. “Бум”, - сказал он, а затем замолчал.


Рой и Ли смотрели на него сверху вниз. Он дернулся раз или два. Уголки его губ изогнулись вниз. Можете ли вы выглядеть несчастным, встревоженным, обеспокоенным с закрытыми глазами и пьяным? Гордо так и сделал.


“Надеюсь, ты не сердишься”, - сказал Ли.


“По поводу чего?”


“Привожу его сюда. Он не хотел идти домой. Он хотел быть здесь ”.


“А как насчет Бренды?”


“Я позвонил ей”.


“И что?”


Ли взглянул на Роя. Рой не мог сказать, сколько ему было лет. Судя по лицу, кожа без пор, черты мелкие и четкие, Рою можно было дать лет девятнадцать-двадцать. Но глаза были как минимум на десять лет старше, как и то, как он говорил, как держал себя.


“Она расстроена. На самом деле я не хотел, чтобы он возвращался домой - ”


“Пока он не протрезвел”. Рой закончил предложение за него. Не то, что он обычно делал, если вообще делал, но он знал, что Ли собирался сказать, и это просто вырвалось.


Их взгляды встретились. “Это может занять некоторое время”, - сказал Ли.


Гордо внезапно дернулся, как будто он знал, что они обсуждали его, и ему это не нравилось. Они оба смотрели на него сверху вниз.


“Повезло, что ты был там”, - сказал Рой.


“Где?”


“В том твоем лагере”.


“Я не был. Доски для Сачмо рядом”.


Сачмо? Рой сначала не понял. Затем образы из сна о всаднике с размазанным лицом вернулись к нему потоком, такие же четкие, как когда они ему снились.


“У них там есть конюшни?” Сказал Рой.


Ли кивнул. “Я видел машину Гордо на стоянке по пути наверх”.


Гордо застонал.


“Значит, тебя нужно отвезти обратно?” Сказал Рой.


“В этом нет необходимости”.


“Собираешься вместо этого сесть в седло?”


Ли улыбнулся. “Сделал бы, если бы мог”.


Они сели в Altima Гордо, точно такую же, как у Роя, но новее и пахнущую выпивкой. Ли вел машину, Рой сидел на пассажирском сиденье. Он услышал, как сзади загремели пустые пивные банки, когда они свернули на Виргинию, направляясь к шоссе.


“Надеюсь, нас не остановят”, - сказал он.


“Я никогда этого не делаю”.


Но Рой не знал почему. Как только они оказались на разъезде, Ли поехал быстро, петляя по встречной полосе, сбивая скорость восемьдесят пять, девяносто, еще. Забавно было то, что не хотелось ехать быстро. Это было как раз то, что нужно, гладко, без усилий, безопасно. Руки Ли - не большие, но сильные на вид и прекрасной формы - держали руль в правильном положении десять к двум, расслабленно; его глаза смотрели прямо перед собой в своей обычной манере, без беспокойства. Рой даже подумал, не думал ли он о чем-то другом. Они пронеслись мимо Корвета, сбили девяносто пять.


“Ты немного повел машину”, - сказал Рой.


“Немного”.


“Я имел в виду соревновательный вид”.


Ли кивнул, или сделал легкое движение, которое могло быть кивком. “Ребята в восторге от тебя”, - сказал он.


“Я не понимаю”.


“Что с этой связью. Ты как будто история, ходишь и говоришь ”.


“Потому что у меня то же имя, что и у этого пра-пра, кем бы он ни был?”


“Это, ” сказал Ли, - и тот факт, что он был в полку, и” - Ли бросил на него быстрый взгляд; нога Роя нажала на тормоз, которого там не было, - “ты выглядишь соответственно”.


Рой вспомнил, что сказал Гордо, но также снова вспомнил прикосновение руки Ли и почувствовал себя немного неуютно. Глаза Ли снова были устремлены на дорогу.


“Что ты думаешь о биографии?” - спросил он.


“Биография?”


“Я думал, Джесси составил биографию”.


“У меня еще не было возможности прочитать это”, - сказал Рой, даже не уверенный, где это было.


“Ты получил мое сообщение о стрельбе черным порошком?”


“В последнее время у меня было мало времени”.


“Работать”.


“Да”.


“Бедный Гордо”.


Двадцать, периметр, Бэнкхед: рекордное время. Когда они пересекали реку, Рою пришла в голову идея. “А как насчет Эрла?”


“А что насчет него?” - спросил Ли, внезапно сбавляя скорость. Несколько секунд спустя они на законных основаниях проехали мимо патрульной машины, скрытой деревьями на обочине дороги. Рой проверил, установил ли Гордо радар-детектор; он этого не сделал.


“Я слышал, у него много дел. Может быть, для Гордо нашлась бы работа ”.


“Я бы об этом не знал”, - сказал Ли. “Или бизнес в целом”. Он ускорился, даже не взглянув в зеркало заднего вида. Движение стало светлее, ночь темнее. Стрелка коснулась сотни. “Прямо здесь была тяжелая перестрелка”, - сказал Ли.


“Ты говоришь о Гражданской войне?”


Ли улыбнулся; быстрая вспышка осветила датчики на приборной панели. “Это сюрприз?” - спросил он. Одна из его рук покинула руль, описав широкую дугу. “Шерман сравнял все это с землей”.


Рой выглянул наружу, увидел пригороды.


“Жаль, что он не может вернуться и сделать это снова, ” сказал Ли, - сейчас, когда это могло бы принести какую-то пользу”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Просто взгляни”, - сказал Ли. “Не может быть лучшей демонстрации того, что мы потеряли”.


“Ты действительно думаешь об этом как о "мы”?"


Ли свернул на дорогу к лагерю, сбавил скорость. “Сам факт, о котором вы можете спросить, показывает, насколько тотальным было завоевание”.


“Как же так?”


“Они заняли твой разум”.


Рой рассмеялся.


“Что смешного?”


“В твоих устах это звучит как один из тех фильмов об одержимости инопланетянами”.


“Это хороший способ выразить это”.


Они заехали на парковку. Фары пронеслись по пустому тротуару, осветили одинокий автомобиль - мотоцикл, прислоненный к подставке у начала дорожки. Ли остановился рядом с ним.


“Когда я говорю " занимал твой разум", я не имею в виду твою душу. Это другой вопрос ”.


“Вы профессор колледжа, что-то в этом роде?” Сказал Рой.


“Нет”.


“Чем ты занимаешься?”


“Это”, - сказал Ли. “Полк”.


“Я не знал, что это высокооплачиваемая работа”.


“Это не так”. Ли повернулся к нему, легко, даже грациозно, поерзав на сиденье. “Эта дихотомия разума и души - я немного подумал об этом, в связи с Гордо”.


“Да?” Рой особо не останавливался ни на одном аспекте Гордо, ни на каком аналитическом подходе.


“Это причина всех проблем, которые у него возникают. Он не может добиться успеха в этом вашем заведении - как оно называется?”


“Глобакс”.


“Ну вот и все”, - сказал Ли. “В стиле янки. Они навязали нам свой образ жизни, даже обманули нас, заставив поверить, что это и наш образ жизни тоже. Это ментальная часть. Но мы никогда не сможем сделать это должным образом, никогда не сможем по-настоящему конкурировать, никогда не будем счастливы. Это часть души ”.


“Часть души?”


“Непокоренный, незанятый, ожидающий”.


“Значит, мы как боснийцы?” - сказал Рой, не купившись на это. Зачем ему это? Семьдесят две семерки, до получения бонусов! Если это не было соревнованием, то что было?


Ли не рассмеялся над своей маленькой шуткой, не улыбнулся. “Все гораздо хуже, чем это. Они просто боснийцы. Посмотри, кем мы были ”.


“Рабовладельцы”, - сказал Рой.


Ли замер на секунду или две. Затем он протянул руку, коснулся тыльной стороны ладони Роя, легко, коротко, почти совсем. “Ты должен выбросить это из головы”, - сказал он. Затем он вышел из машины, сел на мотоцикл, с ревом умчался, низко пригибаясь, за угол.


Без шлема.


Рой открыл дверь в свой дом, почувствовал запах чего-то шипящего. Он пошел в гостиную. Гордо был там, где он его оставил, но не один. Крупный длинноволосый мужчина склонился над ним, обыскивая его карманы. Адреналин пронзил тело Роя. Возможно, большой человек тоже это почувствовал. Он развернулся: Сонни-младший.


Широкая улыбка. “Привет, Рой”. Он показал бумажник Гордо. “Просто проверяю этого чувака на случай, если он какой-то преступник”.


“Он не преступник, Сынок. Как ты сюда попал?”


“Случайно у меня оказался подходящий ключ. Повезло, что этот парень так реагирует. Что с ним?”


“Он реконструктор Конфедерации”.


“Довольно хорошо разобрался с пьян в стельку”, - сказал Сонни-младший, бросая бумажник на грудь Гордо. Он вышел вперед, пожал Рою руку, как в армрестлинге, и заключил его в объятия. “Кузен”, - сказал он. “Сукин сын”.


“Как поживает мой отец?”


“Верно. Мы должны поесть довольно быстро. Я увидела, что у тебя сегодня стейк, поэтому поставила их на плиту. На случай, если ты был голоден, когда вернулся домой, понимаешь?” Сонни-младший пошел на кухню, Рой последовал за ним. Сонни-младший поджарил на сковороде три стейка, вокруг которых пузырился креольский соус. Он достал из кармана нож, отрезал кусок от одного из стейков, проткнул его, отправил в рот.


“Ммм”, - сказал он. “Где ты взял этот соус?”


“Почему мы должны есть очень быстро?” Сказал Рой.


Сонни-младший взял две тарелки - похоже, он уже знал толк в этом деле - положил на каждую по стейку, третью разрезал пополам, чуть большую порцию переложил на тарелку Роя. Он сел на один конец стола, на самом деле на место Марсии. “Копай глубже”, - сказал он.


“Ты не ответил на мой вопрос, Сынок”.


“Это так чертовски вкусно”. Сонни-младший прожевал большой кусок во рту, поговорил об этом. “Да, твой вопрос. Это о дяде Рое. У него не слишком хорошо идут дела ”.


“У него был рецидив?”


“Рецидив, да. Я не хотел, чтобы вы думали, что это моя вина, именно поэтому я приехал лично ”.


“Почему это должно быть твоей виной?”


Вопреки здравому смыслу, я принесла ему ту старую бутылку из-за раковины. Тот, кого он хотел. Оказалось, что у него была какая-то реакция ”.


“Насколько все плохо?”


“Худший вид. Мои искренние соболезнования, кузен ”.


ДВЕНАДЦАТЬ


”Извините за ваши неприятности”, - сказал Кертис по телефону в машине той ночью. Рой узнал голоса на заднем плане: Кэрол и Джерри. “Делай то, что должен”.


“Но как насчет сорока восьми часов?” Сказал Рой.


“Какие сорок восемь часов?”


“До объявления. О моем...” Рой не хотел этого говорить.


“С каких это пор ты стал таким беспокойным, Рой?” Кертис сказал. “Ты можешь отнести это в банк. Увидимся послезавтра?”


Ровно в семь.


“Мы объявим об этом тогда. Уже выбрал это кресло?”


Могильщики были чернокожими, очень темнокожими, как чистокровные африканцы. Они прислонились к бульдозеру, ожидая, когда проповедник закончит. Проповедник был очень белым, почти без пигментации человеком, старым и истощенным, с жидкими волосами и слабым голосом. Он говорил против сильного ветра, и только несколько обрывков молитв долетели до скорбящих, стоящих перед ним по другую сторону ямы: Рой, Сонни-младший и Ретт в центре.


Когда все закончилось, каждый из них бросил по полной лопате земли, потому что именно к этому, казалось, призывал их проповедник. Рой вспомнил, как выглядел гроб его матери в такой же яме, как эта, и агонию того дня. Сейчас он почти ничего не чувствовал. Проповедник подошел к ним сбоку, осторожно обходя кучу земли с одного края могилы. Бульдозер с грохотом поднимался по дорожке, лезвие опускалось.


“Это внук?” - спросил проповедник, глядя сверху вниз на Ретта.


Ретт никак не отреагировал.


“Приятно познакомиться с тобой, мальчик”, - сказал проповедник, протягивая руку.


“Пожмите друг другу руки”, - сказал Рой.


Ретт пожал руку.


“Симпатичный мальчик”, - сказал проповедник. “Откуда у тебя такая толстая губа?”


Ретт выглядел озадаченным.


“Я задавал себе тот же вопрос”, - сказал Сонни-младший.


Рот Ретта открылся, закрылся, открылся снова. “Футбол”, - сказал он.


“Хорошая игра”, - сказал проповедник.


“Хорошая осенняя игра”, - сказал Сонни-младший, сделав ударение на "осень".


Бульдозерист завел двигатель. Проповедник взглянул на это с раздражением. “Раньше это была хорошая игра”, - сказал он. “Интересно, ребята, есть ли у вас минутка? Хотел бы показать тебе кое-что интересное, пока ты здесь ”.


Они последовали за ним через кладбище, прочь от часовни, к лесистым холмам, возвышающимся с другой стороны. Стая ворон пронеслась над ними, взлетела на деревья и исчезла. Надгробия становились меньше, проще, более изношенными. Имена повторялись сами собой: Сирл, Мактиг, Невинс, Титер, Хилл. Проповедник вышел на опушку деревьев, продолжая идти. Надгробия, торчащие тут и там из опавших листьев и веток; если бы были видны только их закругленные белые верхушки, они могли бы быть гигантскими грибами. Проповедник остановился перед одним из них, расположенным у основания высокого дерева, закрывавшего солнце.


Со стоном проповедник опустился на одно колено, расчистил кустарник, обнажив примерно половину лица камня. Он немного погрузился в землю, или земля поднялась. Проповедник копал землю рукой.


“Помоги мне здесь, парень”, - сказал он.


“Я?” - переспросил Ретт, глядя на Роя.


Рой кивнул. Ретт опустился на колени рядом с проповедником. Они соскребали грязь, влажную коричневую землю, легко царапаемую.


“Это дух”, - сказал проповедник. Он ногтями соскреб несколько комьев с камня. В нем говорилось:


Рой Синглтон Хилл


1831–1865


Герой


“Ты можешь это прочесть, мальчик?” - спросил проповедник.


“Ага”, - сказал Ретт.


“Прочти это вслух”.


“Рой Синглтон Хилл”, - сказал Ретт. “Восемнадцать тридцать одна черта восемнадцать шестьдесят пять. Герой.”


“Дэш?” - спросил Сонни-младший.


“Очень мило”, - сказал проповедник, игнорируя Сонни-младшего. “Это твой пра-пра-пра-дедушка, который лежит там в своем вечном покое”.


“Почему он был героем?” Ретт сказал.


Проповедник улыбнулся Ретту, обнажив полный рот зубов с коричневой каймой. “Смышленый юноша”, - сказал он, взъерошив волосы Ретта, оставив после себя несколько частичек земли. “Он сражался за свой народ”, - сказал проповедник. “Отдал свой последний долг по полной программе. Это то, что делает человека героем ”.


“Так он был бы моим кем конкретно?” - спросил Сонни-младший.


“Прапрадедушка, конечно”, - сказал проповедник, “такой же, как у него”. Он кивнул Рою. “Вопиющий позор, что вы, ребята, этого не знаете. Кто ты вообще такой, если не знаешь своего прошлого?”


“Никогда об этом не думал”, - сказал Сонни-младший. “Правда, что ему принадлежало много земли здесь?”


“Та самая земля, на которой мы стоим”, - сказал проповедник. “До самого ручья. И назад, - он указал в лес, - мимо старой повозочной дороги, медного завода, к тому, что они называли "Горный дом”.


“Господи Иисусе”, - сказал Сонни-младший. Глаза проповедника, поначалу узкие, сузились еще больше. Сонни-младший посмотрел на могильный камень. “Это вызывает благоговейный трепет”, - сказал он. Где-то на холме каркнула ворона.


“Больше не на что смотреть”, - сказал проповедник. “Просто помните, что они говорят о прошлом - тот, кто забывает это, обречен повторять это”.


“Это из Библии?” - спросил Сонни-младший.


“Вполне может быть”, - сказал проповедник. “Ящик для пожертвований находится с левой стороны, когда вы входите, рядом с дверью”.


Вдалеке снова прокаркала ворона. На этот раз откликнулась другая ворона, гораздо ближе, возможно, на том самом дереве, под которым они стояли.


У Роя была назначена встреча с адвокатом.


“Как насчет того, чтобы я отвез Ретта обратно на место?” - сказал Сонни-младший. “Мы можем встретиться позже”.


“Ретт?” - Спросил Рой, полагая, что Ретт захочет остаться с ним.


“Я не против”, - сказал Ретт.


У адвоката был однокомнатный офис в торговом центре неподалеку от кольцевой дороги Кливленда. Когда Рой вошел, он был внутри один, курил трубку и работал над газетной головоломкой.


“Мои соболезнования”, - сказал адвокат, жестом приглашая Роя сесть в кресло. “Когда я видел тебя в последний раз, ты был вот так высоко. Мы с твоим отцом вместе ходили в среднюю школу, или, может быть, ты это уже знал.”


“Нет”. В комнате было туманно от табачного дыма. У Роя начались проблемы с подачей воздуха.


“Конечно, он был популярным ребенком - ты веришь, я все еще помню тот его светло-голубой "Шевроле"? Белые стены. И большой старый бычий рог, установленный на капоте. Не громкоговоритель - я имею в виду настоящий бычий рог. В то время как я был тем, кого сейчас, вероятно, назвали бы ботаником, вот только тогда для этого не было слова. Нравится многое ”.


Он посасывал трубку, ожидая, что Рой что-нибудь скажет, возможно, задаст несколько вопросов о своем отце. Когда Рой этого не сделал, он забрал завещание.


“Все довольно просто”, - сказал он. “В конце у него действительно было не так уж много денег, достаточно, чтобы оплатить расходы на похороны, мой гонорар, всякую всячину. И место, конечно, но у него ипотека ”.


“Я все равно собираюсь его продать”, - сказал Рой.


Адвокат уставился в светящуюся чашу трубки. “Не возражаете против личного вопроса?”


“Продолжай”.


“На днях ты нанес ему визит в Ocoee Regional”.


“Это верно”.


“Случилось что-нибудь необычное?”


“Например, что?”


“Я знаю, что он мог быть немного сварливым. Особенно когда он прикладывался к бутылке ”.


“С ним все было в порядке”.


“Вы бы сказали, что он был в здравом уме, когда вы его увидели?”


“В здравом уме?”


“Не сумасшедший”.


“Он не казался сумасшедшим. Я пробыл там недолго. Я заехал туда за несколькими вещами, столкнулся с Сонни, и он забрал вещи обратно ”.


Адвокат кивнул, его взгляд переместился на завещание. “Причина, по которой я спросил, заключается в том, что это основание для нарушения завещания, если вы можете доказать, что не в своем уме”.


“Почему я должен хотеть это делать?”


“Дело в том, - сказал адвокат, - что на следующее утро, после того как вы нанесли тот визит, он вызвал меня, чтобы добавить дополнение”.


“Я не знаю этого слова”.


“Означает что-то вроде поправки. Имеет полную силу любого другого пункта, при условии, что он составлен правильно, и так оно и было ”. Он протянул Рою завещание, открытое на последней странице.


Рой прочитал дополнение:


Я заменяю пункт 2 (c) следующим:


(c) Право собственности на вышеупомянутый предмет переходит к моему племяннику Сонни Невинсу-младшему.


“Что это за вышеупомянутый предмет?” Сказал Рой.


“Просто законничество избавляет меня от необходимости перепечатывать текст, если появятся изменения”, - сказал адвокат. “Вернемся к двум Б.”


Рой сослался на 2 (b). Вышеупомянутый предмет принадлежал его отцу, дом и сарай в конце длинной грунтовой дороги. Его глаза переместились вниз по странице к оригиналу 2 (c): Право собственности на вышеупомянутую статью переходит к моему сыну, Рою Синглтону Хиллу.


Рой поднял глаза. Адвокат наблюдал за ним сквозь облако трубочного дыма. “Вот почему мне было интересно, не произошло ли чего-нибудь необычного, когда вы нанесли тот последний визит”.


Разве это не было необычно - всю жизнь почти не видеть собственного отца? Что было бы необычным после этого? “Не совсем”, - сказал Рой.


“Ты не сказал, что что-то могло вывести его из себя? Он разозлился довольно легко, может быть, ты не знал ”.


Рой покачал головой, но в то же время он вспоминал: "Почему ты пошел и дал ему такое имя?" Этого не могло быть, не так ли?


“Придумал что-нибудь?” сказал адвокат.


“Думаю, ты бы сказал, что мы отдалились друг от друга. Вот и все ”.


“О'кей-доук”, - сказал адвокат. Он открыл ящик стола, достал ключ. “Что касается того, что ты делаешь, то тебе достается, - сказал он, - проверь два D.”


Рой Рид 2 (d): Старый сундук под моей кроватью со всем содержимым предназначен для моего сына, Роя Синглтона Хилла. Ключ от сундука будет передан ему моим душеприказчиком.


Адвокат вручил Рою ключ. “Есть вопросы?”


“Только один”, - сказал Рой. “Сонни знает об этом?”


“Не от меня. Хотел сначала поговорить с тобой, посмотреть на твою реакцию, с точки зрения здравого смысла ”.


“Мне кажется, ты вроде как хочешь, чтобы я оспорил завещание”, - сказал Рой.


“Я бы никогда не смог занять подобную позицию”, - сказал адвокат. “Ты семейный человек, вот и все. И Сонни… Сынок.”


Но Рой знал, что он этого не сделает. Не поладил с ним, оспаривая завещание. И какие бы деньги ни были задействованы, это не имело значения - деньги не будут проблемой, не с новой работой, и они с Марсией вернутся под одну крышу. Рой Роуз.


“Желаю удачи”, - сказал адвокат. Направляясь к двери, Рой добавил: “Не думаю, что ты сможешь помочь мне с враанами”.


“Вреанцы?”


“Нужно переставить это в слово для обозначения беспорядка”.


Рой понятия не имел. Он никогда не был силен в головоломках.


Рой поехал обратно в то место, где теперь живет Сонни. Он всю дорогу держал окна открытыми, но запах трубы все еще был с ним, когда он припарковался в конце грунтовой дороги и прошел мимо стиральной машины, блока цилиндров, сломанного телевизора, колпаков колесных дисков к дому. Внутри никого не было. Рой направился через поле к амбару, был на полпути туда, когда услышал смех. Сначала он не понял, что это смеется Ретт, звука, которого он не слышал некоторое время.


Рой зашел в сарай. Ретт и Сонни-младший были далеко сзади, в затененной части, где несколько лучей света падали на их головы из окон лофта. Рой обошел машину Demolition derby, мимо барабанов, достаточно близко, чтобы увидеть, что Ретт и Сонни-младший оба были раздеты до пояса и в боксерских перчатках. Сонни-младший сделал медленный круг левой в футе над головой Ретта. Ретт зашел внутрь и отразил два быстрых левых джеба и правый кросс, которые удивили Роя своей силой, от выступов пресса Сонни-младшего. Сонни-младший что-то сказал, из чего Рой уловил только одно слово: “дерьмо”. Ретт снова засмеялся, по-настоящему счастливым смехом, безудержно. Пока он все еще смеялся, Сонни-младший нанес ему довольно хороший подзатыльник, не настоящий удар с той силой, на которую он был способен, но достаточно реальный. Ретт моргнул. Затем его нижняя губа начала дрожать, совсем чуть-чуть, но Рой увидел. Рой поднял руку - на самом деле, она поднялась сама собой, - но прежде чем он успел что-либо сказать, Ретт опустил голову, снова вошел внутрь и нанес Сонни-младшему еще один правый кросс, на этот раз даже лучше , чем предыдущий, и немного выше. Сонни-младший что-то сказал; Рой уловил “мешок с дерьмом” и “долбоеб”. Ретт снова рассмеялся, но на этот раз поднял руки. Затем они оба рассмеялись. Сонни-младший увидел Роя, помахал рукой.


“Дзинь”, - сказал он, опуская руки. Ретт тоже опустил руки. Сонни-младший нанес жестокий удар, быстрый, как удар какого-нибудь хищника на вершине пищевой цепочки, прямо мимо уха Ретта. Ретт вздрогнул после свершившегося факта. “Член, чтобы не дать им уснуть после звонка, на случай, если какой-нибудь мудак захочет застать тебя врасплох”, - сказал Сонни-младший.


Он подошел к Рою. “Быстро учишься, мой маленький племянник”, - сказал он.


“Это кузен”, - сказал Рой. “Мы обсуждали это”.


“Та же разница”, - сказал Сонни-младший. “Он хороший парень, все, что я хочу сказать”.


“Спасибо”, - сказал Рой.


“Не стоит благодарности - мне это тоже передалось”, - сказал Сонни-младший. “Как все прошло в городе?”


Рой рассказал ему, что произошло. По мере развития сюжета на лбу Сонни-младшего появились морщины, затем его глаза расширились, и, наконец, он покачал головой.


“Это чушь собачья”, - сказал он.


“Что ты имеешь в виду?”


“Это место принадлежит тебе, Рой. Все, на что я надеялся, это то, что ты позволишь мне остаться здесь, наверху, позаботиться об этом, типа.”


“Он хоть чем-нибудь выдал себя, когда ты принес ему материал?”


“Вещи?”


“Трусы, Читос, бутылка”.


“Черт, ” сказал Сонни-младший, - я забыл сводки”.


“Он проболтался?”


“Я видел его всего минуту или две. Все, о чем он говорил, было связано с названием ”.


“Какое имя?”


Сонни-младший оглянулся - Ретт наносил удары по одному из этих заполненных пылинками лучей света - понизил голос: “Имя Ретта”.


Вот и все.


“Я верну это тебе, если хочешь”, - сказал Сонни-младший. “Скажи слово”.


Рой сказал: “Нет. Я бы все равно его продал ”.


“Да?”


“Но ты собираешься здесь жить”.


“Я просто мог бы”, - сказал Сонни-младший. Он ослабил завязки своей боксерской перчатки зубами. “Без обид?”


“Без обид”.


Сонни-младший стянул перчатку. Они пожали друг другу руки в стиле армрестлинга.


Подошел Ретт.


“Дядя Сонни?” он сказал. “Могу я попробовать на барабанах?”


“Не могли бы вы попробовать сыграть на барабанах”, - сказал Сонни-младший. “Папа римский срет в лесу?”


Ретт рассмеялся. Сонни-младший помог ему снять перчатки и подвел к ударной установке.


Рой поднялся в дом, вошел в спальню своего отца, включил красный свет. На этот раз крысы на подушке не было, но в остальном все было так же: смятые упаковки от Cheetos и пустая бутылка из-под старого дедушкиного пива на неубранной кровати, плюс пара скомканных салфеток, которых Рой раньше не заметил. Старый сундук был под ним. Рой вытащил его, обтянутый кожей сундук, кожа высохла и потрескалась, сквозь нее проглядывало дерево. Ключ подошел. Он открыл крышку.


Сначала появились толстые листы того, что Рой принял за вощеную бумагу, хотя они уже почти не были восковыми. Рой осторожно снял их. Под нижней простыней лежал пистолет. Старое ружье, намного короче, чем репродукция мушкета Гордо; возможно, карабин, подумал Рой, хотя он мало что понимал в оружии. На деревянном прикладе было вырезано слово: смерть.


Под пистолетом был еще один лист вощеной бумаги, а под ним маленькая книжечка в кожаном переплете, эта кожа тоже высохла и потрескалась, с надписью RSH 1861-1865, выжженной спереди, возможно, каким-то клеймом. Рой открыл его. Пожелтевший уголок первой страницы оторвался у него в руках, улетел обратно в багажник. Рой перевернул хрупкие страницы. На первых нескольких было много надписей, очень мелких и трудночитаемых, затем их становилось все меньше и меньше. Последняя страница была вырвана.


Рой опустился на колени у сундука, снял еще вощеной бумаги, копнул глубже. В самом низу он нашел униформу, серую, выцветшую почти до белизны. Это было очень похоже на форму Гордо, или Ли, или Эрла, или любого другого, но настоящая. Рой не смог бы сказать почему. Он провел рукой по ткани куртки; шерсть, грубая на ощупь. Кончик его указательного пальца застрял в потертой круглой дыре на левой стороне груди. У Роя начались проблемы с подачей воздуха, возможно, что-то из-за вощеной бумаги. Он подошел к окну, открыл его, глубоко вздохнул. Ретт и Сонни-младший шли через поле, неся фейерверки.


Рой перепаковал багажник, запер его, вынес через переднюю дверь в машину. Когда он заносил его внутрь, он услышал грохот с другой стороны дома, затем еще один. Звук напугал птиц. Они поднялись со своих насестов - сойки и какие-то маленькие коричневые птички, названия которых Рой не знал, - и закружились по кругу. Затем прилетела ворона, большая ворона, и прогнала их с неба.


Рой обошел дом.


“Пора отправляться”, - крикнул он.


Выйдя на поле, Сонни-младший зажег спичку. Они с Реттом отпрыгнули назад. Высоко в небе просвистела еще одна ракета, взорвавшаяся зеленой вспышкой, которая ночью выглядела бы довольно неплохо.


Ретт и Сонни-младший подошли с широкими улыбками на лицах.


“Ничего, если я останусь на ночь? Дядя Сонни говорит, что с ним все в порядке ”.


“Нет”, - сказал Рой.


“Но я все равно не могу пойти в школу”.


Рой покачал головой.


“Как-нибудь в другой раз, убийца”, - сказал Сонни-младший. “Вы все очень скоро вернетесь сюда”.


Рой знал, что он никогда не будет там снова.


Сонни-младший проводил их до машины. Рой увидел, что у Ретта была коробка с петардами, отпустил ее. Сонни-младший открыл пассажирскую дверь для мальчика. Что-то выпало. Сонни-младший поднял трубку.


“Что это?”


“Каталог мебели”, - сказал Рой. “Я могу выбрать одно из этих кресел для своего офиса”.


Сонни-младший просмотрел их. “Возьми Кремону”, - сказал он.


ТРИНАДЦАТЬ


Телефон разбудил Роя на следующее утро, еще до рассвета.


”Рой?” - спросила Марсия. “Где ты был?”


”Где я был?”


“Я, должно быть, звонил тебе вчера раз пять. У тебя есть Ретт?”


“Конечно, он у меня. Разве Барри тебе не сказал?”


“Мы не разговариваем”.


“Ты ничего не говоришь?” Это звучало как реплика из какого-то подросткового фильма.


“Не говори со мной таким тоном, Рой”.


“Ретта исключили на неделю...”


“Ты шутишь. Я не могу уехать даже на два дня без...


“И мой отец умер”. Эта часть прозвучала громче, чем предполагал Рой. Тишина, которая последовала за этим, заставила это казаться еще более странным.


“Мне жаль”, - сказала Марсия.


“Все в порядке. Я взял Ретта на похороны ”.


Он услышал, как Марсия выдохнула, долгий медленный вздох, и почти почувствовал давление, под которым она находилась. Это заставило его немного пожалеть ее. Он сделает все возможное, чтобы снять это давление, и очень скоро. То, что она и Барри не разговаривали, было хорошо - еще одно подтверждение того, что с ними покончено. Рой посмотрел на часы, сел, начал выбираться из кровати. Он подумал, что этот день его повышения мог бы стать еще более важным днем, чем тот, если бы он все сделал правильно.


“Почему его исключили?” Марсия сказала.


“Отчасти это была моя вина”.


“Твоя вина?”


“Почему бы мне не привести его сюда?” Рой взглянул на кровать, увидел свою смятую подушку и другую, неиспользованную. “Мы можем поговорить”.


“Сейчас?”


“По дороге на работу”. Он подумал: "Ее голова на этой подушке сегодня вечером". А потом немного глупостей: шампанское! Кремона! “Я объясню”.


“Что объяснить?”


“То, что я имею в виду”.


Пауза. “С тобой все в порядке, Рой?”


“Конечно. Прекрасно. Не хочешь заглянуть?”


Еще один долгий медленный вдох. “Ладно”.


“Проснись, Ретт”.


“Не хочу”.


“Должен. Твоя мама вернулась. Я отвезу тебя к ней домой перед работой ”.


“Не хочу”.


“Не могу оставаться здесь один весь день”.


“Я тоже не хочу этого делать”.


“Ты хочешь пойти в школу? Это хорошо. Эта неделя закончится раньше, чем ты успеешь оглянуться.”


“Школа? Я не говорю о школе. Разве я не могу вернуться туда на несколько дней?”


“Куда наверх?”


“Наверху, у дяди Сонни. Он обещал разрешить мне водить машину для сноса дерби”.


“Нет”.


“Почему бы и нет?”


“Вставай, Ретт. У нас не так много времени.”


Рой принял душ, вымыл голову, побрился новым лезвием, оделся, тщательно завязал галстук, который считал своим лучшим, тот, что с маленькими голубыми бриллиантами, и отвез Ретта к Марсии. Пучок волос на нечесаной голове Ретта встал дыбом, как тупое перо.


Марсия открыла дверь. Она плохо выглядела, совсем не для нее: лицо опухшее, волосы в беспорядке, на скуле синяя полоска макияжа для глаз. По какой-то причине, изменения в ее губах теперь были очевидны; они напоминали губы Ретта, все еще опухшие после его последней драки на школьном дворе. На ней была футболка с большим яблоком спереди, достаточно длинная, чтобы выглядеть прилично. Марсия выглядела не очень хорошо, но все равно была очень хороша.


“Ретт”, - сказала она, протягивая руку, привлекая его к себе. Он напрягся, но не остановил ее. Через плечо Ретта она протянула руку Рою. “Сожалею о твоем отце, Рой. Как он...”


“Печень”, - сказал Рой.


Она кивнула. Ее рука была холодной. “Кофе?” - спросила она.


“Если все готово”, - сказал Рой. “Нельзя опаздывать - сегодня важный день”. Он почти рассказал ей о повышении, зарплате, бонусе, мог бы выболтать все это в следующую секунду, но где-то в доме раздался глухой стук, как будто упала книга или ботинок. Взгляд Марсии переместился.


Он пил свой кофе на кухне, стоя.


“Посмотри, что я тебе принесла, Ретт”, - сказала Марсия.


“Что это?”


“Никогда не видели ни одного из этих снежных шаров?” - спросила она. “Это Манхэттен - вот что самое интересное. Статуя Свободы, Эмпайр Стейт Билдинг, я забыл название этого, и Башня Трампа. Переверните его вверх дном, чтобы посмотреть на снег ”.


Ретт перевернул все вверх дном, но потерял интерес еще до того, как закончился снегопад.


“Удачная поездка?” Сказал Рой.


“Хорошо”.


“Тебе понравился Нью-Йорк?” Рой никогда им не был; как и Марсия, до сих пор.


“Мне пришлось уехать на день или два”.


Рой понял: Барри. “Давай поужинаем сегодня после работы”, - предложил Рой.


“Какой ужин?”


“С той прошлой ночи. Почему бы тебе не зайти около шести?”


Марсия закусила губу. Рой не помнила, чтобы она делала это раньше; было ли это началом новой привычки, которая пришла с имплантатом, или инъекциями, или чем бы они ни были? “Я попытаюсь”, - сказала она.


“Но...” Но от чего это зависело? Работа, скорее всего, решила Рой: ей придется наверстывать упущенное время. “Не обязательно, чтобы их было шесть”, - сказал он. “Всегда, когда ты можешь это приготовить, это прекрасно”.


“Я сказал, что попробую”.


Для поездки на работу Рой выбрал кассету, которая последовала за повышением Джерри.


Повышение по службе - это одно из больших изменений в жизни, Джерри, а бизнес в наши дни - это перемены. Есть опасения?


Меня беспокоит отношение моих старых коллег, Кэрол, мужчин и женщин на сцене.


Это многое говорит о тебе, Джерри, но не переусердствуй. Поначалу может быть некоторое негодование, но обычно оно проходит. В конце концов, Джерри, все понимают, что это бизнес.


Были ли снежные шары Атланты? Было бы включено здание Globax, если бы оно было? Сегодня она казалась особенно высокой, ее цвет на несколько тонов темнее медного неба, синяя вывеска Globax была ярко-синей, и, наблюдая за ней, Рой понял, что они добавили новую функцию: сверкающее изображение планеты, которая каким-то образом вращалась взад-вперед между G и X. Рой громко рассмеялся, это было так ослепительно, такой эффект наверняка превратил бы здание в снежные шары. В этот момент меня осенило: такая хорошая, такая важная компания поверила в него, Роя Хилла; знак одобрения от большого времени. Он понял, что все делает правильно, даже почувствовал некоторую гордость.


Рой свернул в гараж. Служащий сидел в своей кабинке, жуя сахарный пончик, новая бронзовая шляпа "Глобакс" сдвинута на затылок, ноги задраны на стойку. Он удивленно посмотрел на Роя. Рой посмотрел на часы: 6:55. Вовремя, удивляться нечему. Тогда Рой понял это: Кертис припарковался в верхнем гараже, S2, с парнями с семнадцатого этажа. Дежурному уже сказали, что Рой с сегодняшнего дня тоже будет парковаться там. Это был его последний день в S5. Он нашел свободное место прямо у лифта, чего никогда не случалось после 6:45. На самом деле, там было много пробелов. Его счастливый день.


6:57. Рой вошел в лифт, нажал S1. Он подъехал один, наблюдая за своим отражением на внутренней стороне бронзовой двери. Он думал, что выглядит так же, как всегда, - за исключением галстука; галстук действительно был особенным, подарок на годовщину от Марсии, не на прошлую годовщину, но на последнюю, когда они все еще были вместе. Никто, глядя на его отражение, не смог бы увидеть, каким он чувствовал себя внутри, таким готовым.


Двери открылись на S2, уровне парковки представительского класса. Никто не сел, но Рой увидел мужчину в темном костюме, идущего к внедорожнику, одному из действительно больших. Мужчина начал открывать ее, затем внезапно наклонился вперед, и его вырвало на цементный пол, на его блестящие ботинки, на манжеты брюк. Когда он выпрямился, Рой хорошо рассмотрел его лицо. Это был мистер Пеграм. Лифт закрылся.


6:58. Двери открылись. Рой вышел. Осталось получить, осталось отправить. Рой повернул направо, к сетке отсеков, выложенной наподобие огромной кремниевой материнской платы, на которой первыми были США, разделенные на секции A1, A2, B, C, D1 и D2; Канада и Карибский бассейн; Европейский союз (исключая Великобританию); Великобритания; Восточная Европа (исключая Россию); Россия; Мексика; Центральная / Южная Америка (исключая Мексику); и до конца Азия / Океания. Проблема была в том, что кабинок не было. Кабинеты, столы, стулья, мониторы, телефоны, семейные фотографии в рамках, мультфильмы "Дальняя сторона", П.Тапочки Дж.: все пропало. И люди. Рой, должно быть, издал какой-то звук, потому что он эхом отозвался в пустом пространстве - испуганный вскрик, который можно услышать в ночном лесу.


Рой внимательно посмотрел на свои часы, чтобы убедиться в том, что они показывают. 6:59. Он повернулся обратно к лифтам. Конечно, в следующую минуту прибежали бы парни из отдела доставки и команда из службы технического обслуживания, чтобы все исправить, установить новые кабины, компьютеры, соединения T-1, телефонную систему, что бы это ни было. Возможно, они решили переделать все в цветах Globax, бронзовом и синем. Но наступила следующая минута, и ничего не произошло.


Какой это был день?


Он посмотрел на часы: Ср. Подходящий день.


Можешь отнести это в банк. Увидимся послезавтра?


Ровно в семь.


Он посмотрел на часы: ровно семь.


Рою пришла в голову безумная идея. Вчера кто-то узнал о его повышении, поднялся бунт, все уволились с работы. Смешно, но ничего другого ему в голову не пришло. Затем он заметил, что был не совсем один. Кто-то стоял в стеклянном офисе, очень тихо. Рой не мог его разглядеть, потому что впервые на его памяти в стеклянном офисе не горел свет. Он возвышался как темный остров в центре всего этого пустого светлого пространства.


Рой пересек этаж, поднялся по лестнице, вошел. Стеклянный офис был лишен всего, но Кертис выглядел так же, одетый в идеально сидящий темный костюм, и на нем был галстук, заметил Рой, точно такой же, как у него, с такими же голубыми бриллиантами.


“Я знал, что кое-что забыл”, - сказал Кертис.


“О чем ты говоришь? Где все?”


Одно из век Кертиса затрепетало. “Ты в отъезде. Это вылетело у меня из головы ”. Он заметил галстук Роя и замолчал.


“Что вылетело у тебя из головы?”


“Информирую тебя, Рой”.


“Сообщаешь мне что?”


“Они отпустили их всех”, - сказал он, делая панорамный жест рукой. “Весь отдел”.


“Я не понимаю”.


“Глобакс”, - сказал Кертис. “Уволил всех грузоотправителей до единого. Плюс получение. Отправил это по электронной почте из Нью-Йорка вчера в 4:25 пополудни. В 4:30 все экраны погасли. Когда я пришел этим утром, все было вот так ”.


“Невозможно”, - сказал Рой. “Как может больше не быть доставки?”


“Конечно, есть доставка, Рой, ради бога. С этой минуты все это делается из Майами, вот и все ”.


До Сезара, должно быть, дошли слухи: теперь Рой понял те вопросы, которые были отправлены по электронной почте. “Пи Джей?” - спросил он. “Делоуч?”


“Все до единого”.


“Иисус”.


“Да”.


Роя затошнило. “Чувство вины выжившего”, - сказал он.


“Прошу прощения?”


“Теперь я знаю, что это значит”.


Кертис выглядел озадаченным; возможно, он никогда не слышал этого термина. Рой дважды был в Майами, один раз на футбол, много лет спустя на долгих выходных с Марсией. Они хорошо провели время. С Майами было бы все в порядке, возможно, даже помогло бы им начать все сначала. Он мог с этим справиться. В конце концов, это был бизнес, и перемены были его важной частью, как только что закончила указывать Кэрол. Он взял себя в руки.


“Когда мы начинаем?” - спросил он.


“Начинать?” - спросил Кертис.


“В Майами. Когда мы должны быть там?”


“Мы?”


Рой понял это. “Ты остаешься здесь?”


Кертис кивнул.


“За эту историю с Восточной Европой”.


“Эта работа пропала”.


“Ушел?”


“В рамках правильного выбора размера”.


“Какой правильный размер?”


“Вот в чем все дело, Рой. Они даже отпустили Билла Пеграма этим утром ”.


Рой почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. “Так вот почему ты остаешься?”


Веко Кертиса затрепетало.


“Ты получил его работу?”


Веко Кертиса снова затрепетало, на этот раз почти оставаясь закрытым.


Рой протянул руку. “Поздравляю”. Рукопожатие Кертиса было странно слабым; ему нужно было что-то с этим делать, ведь ему было семнадцать. “Так когда я уезжаю?”


“Куда идти, Рой?”


“Ну, Майами, конечно”.


“Чтобы сделать что?”


“Моя новая работа”, - сказал Рой. “Региональный супервайзер, управление территорией”. Названия заставили его рассмеяться. “Доставка все еще продолжается, Кертис, как ты и сказал. Что за глобальная химическая компания без доставки? Виртуальных химикатов пока нет ”. Рой удивил самого себя этим последним замечанием; у него возникло ощущение, что это замечание может однажды привести его на собственный семнадцатый этаж.


“Всемогущий Бог, Рой. Разве ты не понимаешь?”


“Видишь что?”


“Ты не включен”.


У Роя начались проблемы с соединением слов в голове. “Что это значит?”


“Они и тебя отпустили”.


“Я?”


“Я сделал все, что мог. Ты тот, за кого я сражался ”.


“Я не понимаю”.


“Как еще я могу это выразить?”


“Скажи это снова”.


“Они тебя отпустили”.


“Опять”.


“Пожалуйста, Рой”.


“Опять”.


Кертис сказал это снова.


Воздуха нет. Совсем нет воздуха. Рой едва выдавил из себя слово. “Но как насчет районного надзора, регионального...”


Кертис покачал головой. “Майами разбирается с этим. Сезар получил работу ”.


Рука Роя была в кармане, сжимая ингалятор. Потребовалось много сил, чтобы не вытащить это.


“Они бросили мне одну маленькую косточку”, - сказал Кертис. “В торговом зале в Нью-Йорке открылась вакансия. Они сказали, что ты можешь попробовать ради этого ”.


Рою представилось, как он разносит вдребезги стеклянный офис, но все, что он сделал, это сказал: “К черту Нью-Йорк”, да и то не сильно, из-за нехватки воздуха.


“Здесь нет ничего личного, Рой. Это бизнес”.


Но должно было быть что-то личное, потому что Кертис не мог смотреть ему в глаза, не мог поднять взгляд выше узла галстука Роя с голубыми бриллиантами.


ЧЕТЫРНАДЦАТЬ


7:17. Рой выехал из гаража под зданием "Глобакс". День был еще молод; свежий весенний ветерок сдувал с неба медный оттенок, окрашивая его в голубой. Кэрол и Джерри говорили о повышении Джерри и о том, как применить концепцию Джерри на его новой работе.


В своей записке ты просила меня разработать новую перспективу, Кэрол. Что ты имел в виду под этим?


Рой вырвал кассету из деки, опустил окно, почти выбросил ее. Но не совсем. Выбросить кассету было бы равносильно… что? Рой не знал, даже не знал точно, что означает "равнозначный", знал только, что каким бы ни было заявление, он не хотел его делать.


Но он хотел что-то сделать. Вся эта готовность внутри него, все это рвение все еще были там. Не в своем первоначальном виде: то, что осталось, - это бурлящая энергия, похожая на некую животную силу с отрезанной головой. Чего он хотел, так это немедленно все исправить, сесть за свой стол, новый стол или старый стол, или какой-нибудь другой, чтобы вернуться к работе. Как? Его первой мыслью было развернуться, подняться на семнадцатый этаж, сказать нужные вещи нужному человеку. Но что было правильным, кто был правильным человеком? Он никого не знал на семнадцатом этаже, даже случайно, теперь, когда мистер Пеграм ушел. И решение пришло даже не с семнадцатого этажа; оно пришло из Нью-Йорка, из штаб-квартиры, о которой Рой ничего не знал.


Майами? Правильный размер? Что это значило? Это как-то связано со сменой названия? Что сказал Делоуч в тот самый день, когда "чемерика" потерпела крах, а "Глобакс" взлетел на воздух? Рой не мог вспомнить. Все, что он помнил, был его собственный ответ: это просто смена названия. Ему следовало задать Кертису больше вопросов. Причины того, что произошло, уже ускользали от него, угрожая оставить его застрявшим в каком-то бессмысленном месте. Он не мог так жить, как один из тех людей с наклейкой на бампере “Дерьмо случается” или их ничего не подозревающие коллеги с ответом “Благодать случается”. Жизнь Роя имела смысл, обретала осмысленность. Вы работали весь день, поставили на стол вкусную еду, сели вместе, выпили немного вина, парень сказал что-то, что заставило вас улыбнуться друг другу поверх его головы, вы расслабились телом и душой. Эта мысль, вернувшись, заставила его внутренне сжаться. Марсия должна была прийти на ужин в тот вечер. Он собирался рассказать ей все о повышении, о семидесяти двух семерках, о бонусе в придачу. Рой выбросил кассету в окно.


В тот момент, когда лента все еще висела в воздухе, он осознал кое-что важное: под всем этим давлением, худшим давлением, которое он когда-либо испытывал, он думал на новом уровне, глубже, умнее. Его мозг когда-нибудь раньше придумывал такие связи, как эта дерьмовая грация? Нет. Но теперь это были гонки, и в этом гоночном режиме, возможно, был раскрыт некоторый потенциал, который всегда был там. Они были правы, повысив его. Он мог бы справиться с этой работой.


Мог бы выполнить эту работу. Это увольнение не имело к нему никакого отношения. Возможно, это имело смысл на каком-то уровне - хотя Рой не мог понять, как могло иметь смысл то, что лишило работы всех этих людей и оставило большое пустое пространство в здании, - но это не имело смысла с его точки зрения. У него были товары - по крайней мере, некоторые товары - и кто-то где-то захотел бы его. Он остановился на красный свет, огляделся и понял, что заблудился.


Не потерялся, потому что он так долго жил в городе, но в районе, которого он обычно избегал, где-то к югу от Абернати. К нему, пошатываясь, приближался большой черный парень, к такому черному парню люди все еще относились бы с подозрением, будь он белым, просто не так сильно. Рой не стал поднимать окно: он ненавидел, как поднимаются стекла в машине в подобных ситуациях.


“Что-то потерял, шеф?” сказал чернокожий парень, наклоняясь, его лицо в открытом окне, сладкий запах алкоголя уже доносился.


“Нет”, - сказал Рой.


“Тогда что это?” - спросил чернокожий парень, показывая кассету.


“Ничего”.


“Ты ни на что не похож. Похоже на музыку ”. Он попытался сфокусировать внимание на лейбле своими красными и расплывчатыми глазами, но потерпел неудачу. “Я предполагаю, что, возможно, Перри Комо или Энгельберт Хампердинк”.


“Это не музыка”.


“Тогда в чем дело?”


“Совет”.


“Ценный совет?”


“Я не знаю”.


Черный парень просунул голову внутрь, огляделся. “Не знаете, что ценно?” - спросил он.


“Все имеет какую-то ценность”, - сказал Рой.


“Кто тебе это сказал, шеф?”


“Послушай это”, - сказал Рой. “Тебе решать”.


“Конечно, будет, в моей новой блестящей встроенной системе Bose на шестьдесят три динамика с низкочастотным динамиком под полом, вы просто немного поможете мне с первоначальным взносом”.


Загорелся зеленый. В пепельнице у Роя было несколько однодолларовых купюр, он мог бы отдать одну из них, но ему пришла в голову другая идея. Он достал бумажник, нашел еще несколько монет, пятерку и десятку. Он отдал десятку: ставка на будущее.


“Мой счастливый день”, - сказал чернокожий парень. “Наконец-то натыкаюсь на мистера Бига”. Он заковылял прочь, не сказав больше ни слова. Рой пошел домой, чтобы поработать над своим резюме. Остатки энергии рассеялись. По дороге он опорожнил ингалятор.


Рой записал свое имя: Рой Хилл. В форме резюме было запрошено его второе имя. Он написал: Рой Синглтон Хилл. И остановился прямо на этом. Возможно, в этом не было бы необходимости. В старших классах он играл в футбол с менеджером по доставке в "Джорджия Кемикал" в Мариетте. Рой потянулся к телефону, его рука слегка дрожала в свете, проникающем через окно, как будто у него внезапно развилась болезнь Паркинсона или он быстро состарился.


“Не говори мне, Рой”, - сказал менеджер по доставке в "Джорджия Кемикал", свирепый полузащитник ростом пять футов пять дюймов и сто восемьдесят фунтов, который орал изо всех сил по шестьдесят минут в каждой игре, а затем безжизненно лежал на полу в раздевалке, - “Не ты тоже?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Твои ребята звонили все утро, их уже двадцать или тридцать. Только что разговаривал по телефону с настоящим мудаком. Может быть, Делоуч? Ты знаешь его?”


“И что?”


“И я сказал ему то, что скажу тебе, только мне не хочется говорить тебе. Здесь нет работы, Рой. Мы никого не нанимаем. Факт в том, что, хотя информация еще не опубликована, в следующем месяце мы лицензируем программное обеспечение Globax, V-trak, что означает повышение эффективности, а значит, и наши собственные увольнения. Иначе я бы занялся тобой через минуту ”.


Рой не знал, что сказать. Он просто стоял там, прижимая телефон к уху. Ворона пролетела мимо окна с чем-то блестящим в когтях.


“Как поживает ваш мальчик?” - спросил менеджер по доставке.


“Хорошо”.


“Играешь в футбол?”


“Поп Уорнер”.


“У меня есть дочь”.


“Я знаю”.


“Выглядит точь-в-точь как я”, - сказал менеджер по доставке. “Тот же тип телосложения. Разве это не адская штука?”


Рой вернулся к работе над резюме. Он заполнил его, написал список возможных работодателей в северной Джорджии, надписал конверты, зашел в "Кинко" и на почту. Что потом? Едва пробил полдень рабочего буднего дня. Он мог бы пойти домой. Домой, где на кухонном столе его ждала стопка счетов, почти живое существо, сложенное рядом с ним. Он мог пойти в закусочную, бар, спортзал. Он мог свернуться в клубок. Он мог бы заглянуть к Ретту.


Он заглянул к Ретту. У Роя были свои причины, веские - одиннадцатилетний ребенок не должен быть дома один в школьный день, или дома наедине с кем-то вроде Барри - и не таким хорошим - встреча с Реттом могла бы утешить не Ретта, а Роя, могла бы успокоить его. Это было какое-то использование Ретта, или просто такое случается в хороших семьях? Рой так и не принял решения по этому поводу к тому времени, когда заехал на подъездную дорожку к дому Марсии и припарковался рядом с другой машиной, уже стоявшей там, не Марсии или Барри, а черным Porsche с нью-йоркскими номерами; нью-йоркские номера с MD перед номерами. Он представил, как Барри и его друг-врач наверху, сгрудившись над экраном Барри, торгуют акциями. Но единственная машина, которую он видел через окно закрытой гаражной двери, была машиной Марсии.


Рой направился к входной двери. Ни в одном из кашпо ничего не росло; в одном из них лежало китайское меню. Рой постучал, подождал, постучал снова. Никто не пришел. Он подумал о Ретте внутри, лежащем на своей кровати, зажав руки между колен, лицом к стене. Он подергал дверь. Заперт.


Рой обошел дом. Куча грязи на заднем дворе была еще выше, чем в прошлый раз. Рой заглянул в яму, ожидая увидеть обрезанные трубы или скрученные кабели. Там внизу не было ничего, кроме футбольного мяча.


Он поднялся на палубу, приблизил лицо к раздвижной стеклянной двери, заглянул внутрь. Он увидел большую комнату с плиточным полом, пустую, если не считать погруженной в воду джакузи, в которой бурлила вода; и наложенные друг на друга его собственные отраженные глаза, окруженные тенью. Попробовал бы он и эту дверь, если бы она не была приоткрыта ни на йоту?


Рой расширил щель и вошел внутрь. Что-то красное лежало на дне джакузи, но Рой не мог определить, что это, пока не нашел выключатель и не выключил струи. Поверхность воды зашипела и замерла. Обрел форму топ-бикини с очень тонкими бретельками. Для этих ремней было название, но оно не пришло ему в голову. Рой пошел по влажным следам, которые вели от джакузи по кафельному полу, за угол, по коридору, вверх по винтовой лестнице. Они высохли к тому времени, как он подошел к третьей двери в коридоре наверху.


Дверь была закрыта. Рой вспомнил, что это была комната с телевизором с большим экраном, настольным компьютером и кроватью королевских размеров. Следующая комната принадлежала Ретту. Рой стоял за третьей дверью. Он знал, что ошибся дверью. Его бизнес был дальше по коридору. Он мог бы даже продолжать, если бы не услышал звук внутри, неясный звук, низкий и приглушенный, но напоминающий, по крайней мере, на слух Роя, звук, который издает человек, отведавший чего-то вкусного. Рука Роя потянулась к дверной ручке; одной из тех старомодных стеклянных ручек - он мог чувствовать каждую грань. Затем дверь была открыта, тихо открыта.


Телевизор с большим экраном, настольный компьютер, кровать королевских размеров: обнаженный мужчина, которого Рой никогда не видел, сидел на краю. Марсия, одетая в красные плавки от бикини, стояла на коленях на полу между его ног. Это было похоже на сцену из порнографического фильма, за исключением того, что одна из исполнительниц была матерью его сына. В следующий момент это было совсем не похоже на кино, даже не похоже на жизнь. Жизнь разбилась. Законы физики, казалось, потерпели неудачу. Части визуального мира исчезли; другие части - особенно глаза Марсии, видящие его, - предстали с ясностью, которой он никогда не испытывал. Глаза Марсии, видящие его, обнаженный мужчина, шарящий по простыням на своих мясистых бедрах, ее новые губы: все это слишком четко, словно какой-то трюк в фотолаборатории, а затем Рой оказался в комнате, через него хлынули необработанные вещи, проблема с подачей воздуха устранена, он наполнился кислородом.


Он взял Марсию за руку - он был таким горячим, что ее кожа казалась ледяной, - поднял ее.


“Эй”, - сказал мужчина, завернутый в простыню, или “Какого черта”, или что-то в этом роде, или, может быть, ему это просто показалось, а потом он распластался на кровати, отскочив от стены, на самом деле, ударившись об нее головой, откинувшись назад, его модная прическа растрепалась.


“Грант”, - сказала Марсия, пытаясь подойти к нему, но Рой не позволил ей.


“С Реттом в доме”, - сказал он.


“Его нет в доме”.


Но Рой не слышал. “С Реттом в доме”. Рой вывел ее из комнаты. Не ведомый: это было не так нежно. Выйдя в холл, он закрыл дверь, позволив всему дому почувствовать, как она закрывается, вплоть до фундамента.


“Его нет в доме”.


В тот раз Рой услышал это в тишине, последовавшей за закрытием двери, и весь дом задрожал.


“Ты отправил Барри с ним на свидание?”


“Прекрати это, Рой”.


“Ты отправил Барри с ним, чтобы ты мог, чтобы ты мог ...” Слова "минет" и другие застряли у него в горле.


“Барри в Хьюстоне”, - сказала Марсия, пытаясь высвободиться. “Ретт в школе”.


“Солгать мне в лицо?” - Сказал Рой, и его рука внезапно стала такой сильной, что смогла протиснуться сквозь ее руку. “Он отстранен”.


“Они позволили ему вернуться”.


“Что вы имеете в виду - они позволили ему вернуться?”


“Я спросил их”.


“Ты спросил их?”


“Отпусти меня”.


Он не отпускал.


“Не порти это, Рой”.


“Не испортить что?”


“Как я думаю о тебе”.


“Это должно быть смешно?”


Марсия покачала головой. “Если бы ты не отменил ужин в тот вечер ...”


“Какое это имеет отношение к чему-либо?”


“Тогда-то и позвонил Грант”.


“И что?” Но он начал вспоминать, вспоминать, как он отменил ужин со стейками, услышав сообщение из больницы, как Марсия получила звуковой сигнал, когда они прощались.


“Этого могло и не случиться, Рой. Но это произошло ”.


“Что сделал?”


“Мы поехали в Нью-Йорк”.


Все сложилось в его голове. “Он твой врач?”


“Да”.


“Тот, кто подарил тебе новые губы?”


Она кивнула.


“И теперь он пускает их в ход”.


Свободной рукой она нанесла ему сокрушительный удар по лицу. Он не остановил ее. Она начала плакать, очень некрасиво, с карканьем и сопливым носом. “У меня есть право”, - сказала она.


“По какому праву?”


“Быть счастливым”.


Рой не сказал, что мы можем быть счастливы, или я могу сделать счастливым тебя. Эта вера умирала, умирала, умирала. Он отпустил. Она прикрыла свою грудь. К нему пришло имя: бретельки-спагетти. “Тогда что ты делал со мной?” - спросил он.


“Это то, что я не хочу, чтобы ты испортил”.


“Я не понимаю”.


“То, что произошло между нами в конце, сделало это похожим на тот фильм, где всегда есть Париж. У нас всегда будет та другая ночь и тот день в спортзале ”.


“Ты думаешь, в этом есть смысл?”


“Стипендия Гранта истекает на следующей неделе. Я возвращаюсь с ним в Нью-Йорк. Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного ”.


“Ты продолжаешь это говорить. Уходи”.


“Я забираю Ретта”.


“Ты не такой”.


“Я такой. Я уже позвонил своему адвокату ”.


“Я позвоню своим”.


“Это не принесет тебе никакой пользы. У меня есть опекунство, и они заботятся о том, что лучше для ребенка. Ретт собирается жить в четырехэтажном особняке в Парк Слоуп, со всеми преимуществами. Хорошая постоянная работа вроде вашей - это не то же самое, что зарплата врача в глазах суда ”.


В этот момент дверь спальни открылась, и появился Грант в рубашке и боксерских трусах. Полный, как Барри, но гораздо ниже ростом, с инициалами в виде монограммы на груди и "Порше" на подъездной дорожке. "Хорошая постоянная работа", - подумал Рой и втолкнул его обратно в комнату. Удар. И закрыл дверь. Бах.


Рой посмотрел вниз на Марсию, прикрывая ее грудь. Синяк уже поднимался на поверхность ее предплечья. Она дрожала. Он тоже был. Он повернулся и ушел.


Рой отправился домой. Где же еще? Он мог бы пойти в закусочную, бар, спортзал : все это уныло. Он пошел домой, тоже мрачный. Он прошелся по одной комнате, затем по другой. Он сел. Он вспомнил ночь, когда Марсия переспала с ним, ночь, с которой начался их короткий роман, как она это назвала, и как Грант, доктор Нордман, позвонил ей на мобильный. Как быстро сработал он, или она, или они двое вместе: она даже не знала его имени в ту ночь. Рой встал, прошелся еще немного. Ходить было лучше, чем сидеть.


Рой попытался подумать. Он подумал: я могу смириться с потерей работы. Я могу смириться с потерей Марсии. Но Ретт? Нет. Не потому, что, если бы у него не было Ретта, последние одиннадцать лет ничего бы не значили, хотя это было правдой: но просто потому, что он должен был быть с ним, своим сыном.


Он позвонил Кертису.


“Привет, Рой. Как у тебя дела...”


“Я хочу эту работу в Нью-Йорке”.


“Не было никаких гарантий, Рой. Предлагается возможность подать заявку ”.


“Достаточно хорош”.


“Я посмотрю, что я могу сделать”.


“Я собираюсь прилететь сегодня”.


“Куда лететь?”


“Нью-Йорк. Чтобы встретиться с ними ”.


“Познакомься с кем?”


“Ради бога, кто бы ни брал интервью”.


“Я даже не знаю, доступна ли еще эта работа”.


“Узнай”. Рой смутно осознавал, что сказал это слишком громко.


Кертис заговорил более мягко, чтобы уравновесить это. “Я тебе перезвоню”, - сказал он.


Телефон зазвонил через пять минут.


“Им нравится, как ты звучишь”, - сказал Кертис.


“Спасибо, Кертис”.


“Тебе не обязательно взлетать. Они могут записать видеоинтервью ”.


“Когда?”


“В следующий вторник, в час тридцать”. Он услышал, как Кертис глубоко вздохнул. “Или сегодня, в четыре сорок пять. Но это довольно короткое уведомление, и все поймут, если ...”


“Я буду там”. Рой посмотрел на часы. Три пятьдесят две.


“Уверен, что ты не предпочел бы вторник, Рой? Может быть, уделите немного времени, чтобы собрать свои...”


“Я уже в пути”, - сказал Рой.


Рой припарковался на стоянке для посетителей, зарегистрировался на стойке безопасности в вестибюле, получил разрешение от Кертиса. Он поднялся на лифте на семнадцатый этаж, всю дорогу один. Кертис встретил его на вершине.


“Так ты одеваешься для интервью?” Кертис сказал.


Рой посмотрел на себя сверху вниз. На нем все еще были хлопчатобумажные брюки, в которых он был утром, но рубашка с воротником и пуговицами и галстук с голубыми бриллиантами, его лучший галстук, исчезли. На нем была выцветшая и потертая футболка с футболом Джорджии спереди, футболка, которую он не носил годами, забыл, что у него есть. Когда он успел это надеть?


“Пойдем в ванную”, - сказал Кертис.


Рой последовал за Кертисом в ванную комнату с мраморным полом и мраморными раковинами. Кертис снял пиджак, галстук с голубыми бриллиантами, идентичный галстуку Роя, шелковую рубашку, более изысканную, чем любая рубашка, которую Рой когда-либо носил, с французскими манжетами и золотыми запонками. “Вот”, - сказал Кертис.


Рой надел рубашку Кертиса. Он чувствовал запах дезодоранта, а под ним - запах Кертиса. Заметил ли Кертис, что он это нюхает? Может быть. Рубашка была слишком тесной на его плечах и груди, и из-за этого у него были проблемы с завязыванием галстука. Кертис сделал это за него: такой же галстук, как у него, должен был быть хорошим предзнаменованием. Он никогда раньше не носил запонки; Кертис тоже так делал. Рой надел пиджак от костюма, сшитый из самого мягкого материала, который он когда-либо ощущал, но такой же плотный, как рубашка, или даже плотнее.


Кертис отступил назад, оглядел его с ног до головы. “Это больше похоже на правду”, - сказал он. “За исключением твоего лица”.


“Мое лицо?”


Кертис указал на щеку Роя. “Что там произошло?”


Рой посмотрел в зеркало и увидел три параллельные царапины сбоку на своем лице, похожие на красную боевую раскраску. “Ничего”, - сказал он, подходя к раковине и вытирая влажным бумажным полотенцем.


Кертис, стоящий позади него в костюмных брюках и майке без рукавов, глядя в зеркало, сказал: “Почему бы нам не отложить это до вторника?”


Рой покачал головой.


Кертис усадил его за один конец длинного стола в конференц-зале. Техник поставил перед ним микрофон и сказал: “Раз, два, три, Нью-Йорк, вы меня слышите?”


“Ага”, - последовал ответ из динамиков, которых Рой не мог видеть. На экране, подвешенном к потолку, замерцало изображение: стол для совещаний, подобный этому, но более темный и блестящий. С экрана свисала камера; она поворачивалась, пока объектив не был направлен на Роя. Загорелся красный огонек.


“Видео, Нью-Йорк?” - спросил техник.


“Попался”, - сказал голос.


“Я нужен здесь?” техник спросил Кертиса.


“Позвоню тебе, когда все закончится”, - сказал Кертис. Техник вышел из комнаты. Кертис отошел к дальнему концу стола, сел. Камера на другом конце провода сфокусировалась на нью-йоркском столе, сфокусировавшись на желтом блокноте, красной ручке, зеленой банке из-под содовой от производителя, о котором Рой никогда не слышал.


В кадре появился мужчина, сидевший за юридическим блокнотом. У него была блестящая лысина, густые усы, фиолетовые мешки под глазами. Он посмотрел прямо на Роя.


“Меня зовут Ферруччи”, - сказал он. “Помощник вице-президента по техническому персоналу. У нас есть максимум пять минут на это. Ты Рой Хилл?”


“Да”.


“Говори немного громче”.


Рой не привык, чтобы телевидение разговаривало с ним лично. Он ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу слишком тесной рубашки. “Да, я Рой Хилл”.


Ферруччи пристально посмотрел на него. “У нас здесь есть вакансия, на которую ты, возможно, подходишь. Он находится на отгрузочном этаже в Джерси-Сити, в отделе Восточной Азии, что звучит довольно близко к тому, что вы уже делаете. Знаком с программой V-trak?”


“Мы только начинаем это использовать”.


“Какие-нибудь проблемы?”


“Пока ни одного”.


Ферруччи проверил юридический блокнот. “Играл в футбол за ”Джорджия Тек"?"


“Джорджия”.


“Кто был тренером?”


Рой рассказал ему.


“Говорят, он был настоящим мудаком”.


“Он хорошо относился ко мне”, - сказал Рой.


Ферруччи кивнул. “Хочешь переехать, Рой?”


“Да. Джерси-Сити - это где-нибудь рядом с Парк Слоуп?”


“Парк Слоуп? Какое это имеет отношение к чему-либо?”


“Предполагается, что это жилой район”.


“Не тот, который вы сможете себе позволить. Зарплата на этой работе такая же, как у вас, плюс поправка на стоимость жизни в два целых пять десятых. Все еще интересуешься?”


“Да, сэр”.


“Твой босс говорит, что ты можешь выполнять эту работу. Понадобится нечто большее. Нужно взяться за дело с самого начала”.


“Я обещаю”, - сказал Рой. Он посмотрел на стол. Кертис показал ему поднятый большой палец.


“Что это у тебя на лице?” - Сказал Ферруччи, прищурившись, глядя на него с экрана.


“Ничего”.


“Тогда скажу тебе, что мы сделаем”, - сказал Ферруччи. “Если ты сможешь подняться сюда по ...” Он остановился, посмотрел в сторону от камеры, прислушался к чему-то, чего Рой не смог разобрать. Кто-то протянул ему лист бумаги. Ферруччи прочитал это, его блестящая макушка смотрела с экрана. Когда он поднял глаза, на его лице появилось новое выражение. Воздух начал утекать из комнаты; легкие Роя сразу почувствовали это.


“Знаешь К. С. Чена?” Ферруччи сказал.


“Субагент в Шанхае?” Сказал Рой. Не отрывая взгляда от изображения Ферруччи, он заметил, как Кертис наморщил лоб. Он потянулся к горлу, чтобы ослабить галстук, расстегнуть пуговицу, и обнаружил, что уже сделал это.


“Правильно”, - сказал Ферруччи.


“Я работал с ней”.


“Она честный стрелок?”


“У меня никогда не было с ней никаких проблем”, - сказал Рой.


“Это не взаимно”, - сказал Ферруччи.


“Прошу прощения?” Сказал Рой. Его рука была в кармане, нащупывая ингалятор.


“Она говорит, что ты вывесил ее сушиться”, - его взгляд скользнул по бумаге в его руке, затем остановился на Рое, - “с тремя грузовыми вагонами нитрата аммония. Три открытых чертовых автомобиля, свободно разъезжающих по рисовым полям.”


“Но...” Рой не мог перевести дух. Он возился с галстуком с голубыми бриллиантами, боролся с ним, сорвал его. “Но...” Нет воздуха, совсем нет воздуха. Рой рывком снял куртку, разорвал рубашку, все еще не мог дышать. Не могла дышать, но каким-то образом чувствовала его запах и запах Кертиса, смешанные в шелке рубашки. “Минутку, я...” Затем он поднес ингалятор ко рту, распылил его в горло, сделал глубокий вдох. Он все еще снимал это, когда Ферруччи заговорил с кем-то за кадром, и экран потемнел.


“Подожди”, - сказал Рой. Он взял микрофон, встал так, чтобы камера могла лучше видеть его, наклонился прямо к нему лицом. “Я могу объяснить, мистер Ферруччи. Это просто недоразумение, из этого ничего не вышло, не было никакого вреда ...”


Кертис выхватил микрофон у него из рук. “Почему я не знал об этом?”


Рой посмотрел на Кертиса, на черный экран, снова на Кертиса. Это было окончено? Должно быть, это была какая-то техническая трудность, возможно, электрический Кертис схватил Роя за рубашку - его собственную рубашку - и притянул его ближе. “Почему я не знал об этом?”


Потому что ты просто тупой ниггер.


Но, возможно, Бог был: Рой не сказал этого вслух.


Он ушел, не сказав больше ни слова, по пути задев что-то - стол, стул. Золотая запонка упала на пол с громким звоном.


Рой сидел на своей кухне, примерзший к стулу. Наступила ночь, но он не включил никакого света. Он открыл бутылку Шардоне, единственного спиртного в доме. Он немного выпил, ему это не понравилось, он выпил еще. Чего он хотел, так это старого дедушки, а он даже никогда его не пробовал. Когда бутылка опустела, он встал и прошел через свой темный дом в свою темную спальню. Он снял футболку с футболкой Джорджии, носки, ботинки, брюки-чинос, боксеры, лег на кровать и отключился. Его разум опустел.


Рою показалось, что он слышал плач в ночи. Он сел. Это, должно быть, Ретт, дальше по коридору. Бедный ребенок. Рой встал. В тот момент, когда его нога коснулась холодного пола, он вспомнил все: Ретта, Марсию, пропавшую работу.


Рой стоял там, голый и неподвижный, долгое время. Он заметил тень в углу комнаты, приземистую фигуру, которую он не мог идентифицировать, не помнил, что был там. Он подошел, положил на нее руку. Старый сундук в кожаном переплете. Он посмотрел на это, и когда он это сделал, ему показалось, что он снова услышал плач. Невозможно: но плачет, и рядом. Рой открыл багажник. Все стихло. Он встал на колени, порылся в слоях толстой вощеной бумаги, нашел униформу, подержал ее; тяжелая в его руках.


Рой надел форму. Сложная униформа, с вещами, к которым он не привык, вроде ширинки на пуговицах, подтяжек: но у него не было с этим никаких проблем, совсем никаких, даже в темноте. Форма сидела на нем как влитой. Его палец сразу же нашел маленькую дырочку в куртке, просунулся сквозь нее, почувствовал, как бьется его собственное сердце.


ПЯТНАДЦАТЬ


Рой услышал, как зазвонил телефон, услышал щелчок включающегося автоответчика. Не все это вернулось к нему, возвращаться не нужно. Теперь все это было там, надежно закрепленное внутри, готовое стать частью его в тот момент, когда он проснется. Надежно закрепленный внутри, но, возможно, не до конца понятый, потому что он все еще мог думать: Кертис, Марсия, Ферруччи, Сезар - кто-то зовет, чтобы все исправить!


Это был Гордо.


“Проснись и пой, хороший приятель. Нам нужно заняться поисками работы. Как насчет того, чтобы начать с бекона, яиц и брюкви? Вернись ко мне ”. Звуковой сигнал. Гордо: обрадованный всей компанией, которая у него внезапно появилась.


Рой попытался снова погрузиться в сон. Он не смог этого сделать. Воспоминания ждали сейчас, их маленькие осколки, накатывающие волнами. Одних воспоминаний об одежде - галстуке с голубыми бриллиантами, шелковой рубашке с запонками, футболке сборной Джорджии по футболу, красном бикини - было достаточно, чтобы прогнать сон сами по себе. Но как он этого хотел, по крайней мере, подсознательной частью.


Рой встал, пошел в ванную и испытал шок. Там он был в зеркале, полностью одетый в унаследованную униформу. Он забыл эту часть, заключительный акт долгого дня. Он уставился на свое изображение, испытав забавный момент, когда не совсем понял, что это он, как будто он смотрел в зеркало и видел кого-то другого. На самом деле, больше, чем на мгновение; он не смог прийти в себя, не полностью. И усталый от сражений взгляд, который был у Ли на фотографии рядом с пушкой: у человека в зеркале он тоже был.


Телефон зазвонил снова. Он услышал женский голос на автоответчике, пропустил первую часть того, что она сказала, уловил: “звоню из "Глобакс". Ты можешь дотянуться...”


Рой выбежал из ванной, схватил телефонную трубку.


“Рой Хилл слушает”, - сказал он, расстегивая форменную куртку и сбрасывая подтяжки.


“О, ты там”. Она представилась. “Я из отдела кадров”, - сказала она.


“Человеческие ресурсы?” Они предлагали ему работу в отделе кадров? Он ничего не знал о человеческих ресурсах. Он разбирался в судоходстве.


“Все уволенные сотрудники имеют право на бесплатную консультацию по вопросам карьеры. Я записываюсь на прием ”.


“За что?”


“Сорокапятиминутная консультация по вопросам карьеры за счет "Глобакс". Мы передаем это на аутсорсинг нескольким компаниям, так что вы действительно можете выбрать ту, которую хотите. По счастливой случайности, двое из них оказались довольно близко к тебе.” Она назвала их. “Я могу заказать любой из них, на ваш выбор”.


“Что потом?” - спросил Рой.


“Тогда, если вы решите добавить дополнительные сеансы, Globax субсидирует стоимость по скользящей шкале в зависимости от количества сеансов”.


Не то, что он имел в виду. Он имел в виду: "Как скоро я найду новую работу?"


“Все еще со мной?” - спросила женщина. “Эта скользящая шкала увеличивается с пятидесяти до десяти с равномерным шагом. Я говорю о процентах, Рэй, в зависимости от...


“Это Рой”, - сказал Рой, и слишком громко. “Рой Хилл”. Он был очень близок к тому, чтобы сказать "Рой Синглтон Хилл".


Наступила пауза. Рой мог слышать репортаж с фондового рынка по телевизору в кабинете женщины. “Прости, Рой”, - сказала женщина. “Я просто пытаюсь проинформировать вас о возможности консультирования, вот и все. Многие люди нашли программу очень полезной ”.


“Полезен для чего?”


“Ну, резюме, переподготовка, навыки проведения собеседований, налаживание связей, поиск работы - все, чего вы только могли пожелать”.


У Роя было видение мистера Пеграма, которого вырвало на его ботинки.


“Я открою вам секрет, ” сказала женщина, “ основанный на двадцатилетнем опыте. Многие люди, оказавшиеся в одной лодке с тобой, в конечном итоге получают гораздо лучшую работу. Они оглядываются на всю эту суету как на начало положительного периода в их трудовой карьере ”.


Рой поймал свое отражение в зеркале в спальне, зеркале в полный рост рядом со шкафом, перед которым они с Марсией когда-то были - он тут же подавил это воспоминание. Он увидел, что униформа снова на месте, подтяжки на месте, пиджак застегнут на все пуговицы: когда он это успел?


“Так я могу записаться к тебе на прием?” сказала женщина.


“Что за встреча?”


“На одной из этих служб”. Она снова назвала тех двоих, что были рядом с ним.


Рой пожал плечами.


“Алло?” - сказала женщина.


“Да?” - сказал Рой.


“Что насчет этого?”


“Наверное”.


“Какой бы ты предпочел?”


Рой забрал первого.


“Все готово”, - сказала женщина. Он мог слышать скрип ее фломастера, ставящего галочку. “В три пятнадцать пополудни тебя устроит?”


“Почему бы и нет?”


Писк.


Рой снял форму, сложил ее в чемодан между слоями толстой вощеной бумаги. Он пользовался зубной нитью и чистил зубы, принимал душ, брился; приводил себя в порядок, как любой другой офисный работник. Что ты должен был надеть на консультацию по профориентации? Рой оделся так, как обычно одевался для работы, без галстука. Он пошел на кухню, открыл холодильник, снова закрыл его. Не голоден.


Рой вскипятил воду в чайнике, налил ее в чашку. Он не готовил из него кофе или чай, просто пил его как горячую воду, чего он никогда раньше не делал, даже не думал об этом.


Раздался звонок у входной двери. Рой поставил свою чашку, чуть не уронив ее в спешке, думая, что это какие-то хорошие новости, хотя он и не мог представить, какие именно. Но это не были хорошие новости, просто Ли, в его джинсовой куртке и джин, на мотоцикле, припаркованном на подъездной дорожке.


“Подумал, что ты, возможно, готов к стрельбе порохом”, - сказал Ли.


“Не сегодня”. Рою не хотелось ни с кем разговаривать, если они не были в состоянии что-то улучшить.


“Нет?” Ли сказал. “Из того, что сказал мне Гордо, я подумал, что сегодняшний день может быть хорошим”.


“Что он тебе сказал?”


“О компании "Глобакс". Прости, Рой. Не то чтобы я был удивлен ”.


“Почему бы и нет?” Сказал Рой. “Я хорош в своей работе”.


“Я уверен, что ты был. Я говорю о массовых увольнениях. Такова природа зверя ”.


“Какой зверь?” Сказал Рой.


“Скажем так, Рой, где находится штаб-квартира "Глобакс”?"


“Нью-Йорк. Но это могло быть где угодно, а работа закончилась в Майами ”.


“Образцовый южный город”, - сказал Ли. Он протянул бумажный пакет. “Я принесла тебе немного кексов”.


Рой стоял там, не беря сумку. Не голоден.


“Я сам их испек”, - сказал Ли.


Рой забрал сумку. “Чашечку кофе или что-нибудь еще?” он сказал.


“Звучит заманчиво”.


Рой вообще не думал, что у него получилось хорошо звучать. Он отошел в сторону, пропуская Ли внутрь. Ли прошел мимо него легким, пружинистым шагом. Он напомнил Рою парнишку, с которым он играл в футбол в старших классах, одного из тех слишком маленьких, но очень быстрых ребят, которые играют в "сейфти" или "вайд ресивер". В командах Роя всегда были большие ребята, такие же быстрые, так что этот был сокращен, но не раньше, чем один предсезонный ответный удар плоскодонкой на девяносто ярдов, который Рой все еще мог видеть в своем воображении.


“Растворимый подойдет?” Сказал Рой.


“Конечно”.


Но у него закончился растворимый. Все, что у него было, - это пакет с фасолью в фольге, который он купил в Starbucks, готовясь к возвращению Марсии домой. Он подумал о том, чтобы вернуть его, вернуть свои деньги: идея, которая наполнила его отвращением к самому себе, но также открыла окно в возможное будущее и его подлость. Он занялся кофемолкой, кофеваркой, корзиной для фильтра.


“Кто это сделал?” - спросил Ли. Он стоял у холодильника, разглядывая рисунки, приклеенные к дверце.


“Мой сын”.


“Они довольно хороши”.


“Да?”


“Его номер пятьдесят шесть?”


“Как ты узнал?”


“Пятьдесят шестой играет своего рода заметную роль в этих картинах, Рой”. Рой подошел посмотреть. “Мне нравится, что все шлемы слишком большие”, - сказал Ли. “Должно быть, именно так он чувствует себя внутри one. И видишь эти глаза между прутьями маски?”


Глаза выглядели испуганными. Рой раньше не замечал. “Ты думаешь, у него есть талант?”


“Я не компетентен судить”, - сказал Ли. “Как его зовут?”


“Ретт”.


Ли быстро повернулся к нему.


“Это его имя”, - сказал Рой.


“Прекрасное имя”, - сказал Ли.


“Это выбрала моя жена. Мне это тоже нравится ”.


Ли посмотрел на него на мгновение, его взгляд остановился на щеке Роя. Царапины: эту часть Рой тоже забыл. “Значит, нас трое”, - сказал Ли.


Рой услышал звуки из кофеварки. Он отвернулся, наполнил две кружки. На одном был олимпийский сувенир, на другом было написано "Глобакс". Он заметил это слишком поздно, после того как закончил наливать, взял олимпийскую кружку для себя.


Они сидели за кухонным столом.


“Это хороший дом”, - сказал Ли.


Рой смотрел, как от его кофе поднимается пар, как он изгибается маленькой струйкой, а затем исчезает. Хороший дом, с большой первой ипотекой, с максимальным кредитом на покупку жилья - изумруды! — ни сбережений, ни зарплаты.


“Маффин?” - Сказал Ли, залезая в бумажный пакет и доставая два: маленькие светло-коричневые кексы с торчащими тут и там темно-красными ягодами.


С усилием Рой оторвал взгляд от поднимающегося пара. До него донесся запах кексов. “Ты сам это испек?” он сказал; сам он никогда не пек кексы, сомневаюсь, что он знал другого человека, который это делал.


Ли кивнул.


Рой попробовал один, просто из вежливости. Совсем не голоден, хотя он ничего не ел с тех пор, как… когда? Он не мог вспомнить. Но это чувство отсутствия голода покинуло его в тот момент, когда он попробовал маффин. Пробовал ли он когда-нибудь такую вкусную булочку? Достаточно сладкий, достаточно терпкий, одновременно легкий и твердый, а ягода так близка к горчинке, но не совсем. К тому времени, как он закончил, он был зверски голоден.


“Есть еще один”, - сказал Ли.


Рой покачал головой. Ли достал из пакета третий маффин и подвинул его Рою. Он подумал о стейках и Сонни-младшем.


“Поделим это?” Сказал Рой.


“Весь твой”, - сказал Ли.


Ли смотрел, как он ест. “Вчера собирал ягоды”, - сказал он.


“Ягоды в это время года?” Рой мог слышать, как его мать задает тот же вопрос, тем же способом.


“Горные ягоды зимы. У меня дома все еще есть несколько таких ”.


“Где это?”


“Недалеко. Мы можем пострелять, пока будем там ”.


Рой доел второй маффин. Это произвело на него странный эффект: он все еще был голоден, но теперь чувствовал, что внутри у него разогревается. “У меня есть пистолет”, - сказал он.


“Какого рода?” сказал Ли.


“Я не уверен”.


“Где это?”


Рой посмотрел на Ли: у него было прекрасное лицо, открытое и честное, насколько Рой мог судить. Рой не хотел вдаваться во всю эту историю с сундуком в кожаном переплете, но и не хотел сидеть один дома весь день, ожидая возможности проконсультироваться по вопросам карьеры. “Я бы не хотел, чтобы об этом стало известно широкой публике”, - сказал он.


“Ты можешь доверять мне”.


Рой отвел Ли в спальню.


В спальне было темно, все еще пахло сном. Ли надел очки с маленькими линзами, которые у Роя ассоциировались с европейскими революционерами или хиппи шестидесятых. Ли совсем не был похож на хиппи - у него были короткие темные волосы и он был гладко выбрит, почти как мальчик, который еще не начинал бриться. Его взгляд упал на кровать, одна сторона которой не была застелена, другая в беспорядке.


“Что еще Гордо рассказал тебе?” Сказал Рой.


“По поводу чего?”


“Что угодно”.


“Только то, что они уволили всех. Единственное, чего он не понимает, это почему он ушел первым ”.


“Что-нибудь еще?”


“Например, что?”


Рой открыл обтянутый кожей сундук. “Мой отец умер”.


“Мне жаль”.


Рой пожал плечами. “Я справлюсь с этим”.


“Можно мне посмотреть?”


Рой не понимал, почему нет.


Ли наклонился, начал рыться в багажнике. “Боже мой”, - сказал он, выпрямляясь с форменной курткой в руках. Он подошел к окну, осмотрел нитки, затем прижал куртку к лицу, глубоко вдохнул.


“Это еще не все”, - сказал Рой.


Ли вернулся к багажнику, вытащил пистолет, пистолет Роя Синглтона Хилла с вырезанной на деревянном прикладе надписью "Смерть". Он осмотрел его с нескольких ракурсов, провел пальцами по стволу, проверил большим пальцем ударник.


“Это карабин?” Сказал Рой.


“О, да, один из самых лучших - карабин Sharps пятьдесят второго калибра с казнозарядом, изготовленный в тысяча восемьсот пятьдесят девятом, как здесь написано”. Ли легким, экономичным движением поднял пистолет и прицелился во что-то в другом конце комнаты; в подушку в изголовье кровати - на самом деле Марсии.


“Это все еще будет работать?” Сказал Рой.


“Нет причин, почему бы и нет. Я могу проверить это для тебя, если хочешь ”.


“Конечно, там не было бы пуль”, - сказал Рой.


“Пули легко изготовить”. Ли передал Рою пистолет, начал складывать куртку, остановился. Он пошарил в карманах, перевернул куртку вверх дном, слегка встряхнул. Выпавшие пули, восемь или десять, попали в простыни, на которых спал Рой. Они были меньше пули Гордо и не так полностью окислились, тускло поблескивая тут и там свинцом. Ли взял их в ладони и протянул Рою, как будто это были самородки, выловленные из ручья.


“Давайте немного постреляем”, - сказал он.


Рой посмотрел на часы. Он не понимал, почему нет.


Горная винтерберри, собранная вчера: Рой в своей Altima, заряжатель Sharps на заднем сиденье, следуя за Ли на мотоцикле, предположил, что они направлялись к одной из скоростных автомагистралей за городом. Но Ли проехал под разъемом, повернул на Нортсайд, въехал в Бакхед.


Тупица, но не тупица Марсии. Это была та часть, которую любили посещать воскресные водители, особенно когда к ним приезжали гости из других городов. Дома становились больше, но насколько, было трудно сказать, потому что они располагались все дальше и дальше от дороги. Ли завернул за поворот, слишком быстро, подумал Рой, и исчез из виду. К тому времени, как Рой снова поднял его, он проскакивал через столбы ворот в четверти мили впереди, низко пригибаясь.


Проезжая между ними, Рой увидел высокие кирпичные столбы ворот, соединенные кирпичной аркой. Два каменных орла стояли бок о бок на вершине арки, один лицом вперед, другой назад. Дорожка, по которой шел Рой, тоже была кирпичной, длинная дорожка, которая вела его мимо идеальных газонов, цветущих садов, снова лужайка, дом, который казался низким и массивным, но был высотой в четыре этажа в центральной части, возможно, с еще половиной этажа выше. Ли продолжал идти, вниз по извилистому склону, мимо пруда с плавающими фиолетовыми цветами, к маленькому кирпичному дому с фиолетовыми ставнями, фиолетовой дверью, окнами в свинцовых переплетах, латунной фурнитурой.


“Добро пожаловать”, - сказал Ли, подходя к машине Роя.


Рой вышел. “Это твой дом?”


“Это дом моей бабушки, Рой. Я живу в гостевом доме.” Рой бросил взгляд в сторону большого дома, почти скрытого рощей низких деревьев. Рой мог видеть блестящие красные ягоды, цепляющиеся за ближайшие ветви. “Пистолет у тебя?” Ли сказал.


Они вошли внутрь: книги повсюду, на полках от пола до потолка, на столах, стульях, на полу. На корешках и куртках Рой видел те же изображения - мушкеты, пушки, флаги - читал те же слова - синий, серый, Линкольн, Дэвис, Грант, Джексон, война.


Ли отнес пистолет на кухню, положил его на стол рядом с вазой с фиолетовыми и желтыми цветами; прекрасной хрустальной вазой - Рой вспомнил, как Марсия восхищалась похожей на витрине магазина. “Много знаешь о стрелковом оружии?” Ли сказал.


“Ничего”.


Ли опустился на колени, заглянул в ствол. “Совсем нет ржавчины - должно быть, он практически пропитался маслом. Тогда использовали китовый жир. Сначала ты отводишь курок до половины взведенного. Затем опустите рычаг вот так. Поверните булавку, нажимая на эту маленькую кнопку. И весь затвор выдвигается вот так.” Ли поднял затвор. “Это вентиляционные отверстия - все для контроля быстро расширяющегося газа”. Он продел зубочисткой две крошечные дырочки в затворе. “Как будто его убрали вчера.” Ли собрал пистолет обратно, нашел льняное масло под раковиной, втер его в приклад и рукоятку. Он замер. “Не смейся надо мной, если я скажу тебе это”.


“Что?” Сказал Рой.


“Такое ощущение, что в моих руках что-то оживает”.


Рой не смеялся.


Ли выложил патроны на стол. “Патронов нет”, - сказал он, - “что означает, что их, вероятно, подобрали с земли. Я сомневаюсь, что патроны выстрелили бы в любом случае, спустя столько времени. Вместо этого... ” Он вышел из комнаты и вернулся с маленькой пластиковой трубочкой, латунным цилиндром и красной банкой с надписью "Глобакс".


“Ты не носишь синтетику, не так ли, Рой? Статическое электричество может быть проблемой с этим материалом ”.


“Я знаю”, - сказал Рой.


Ли взглянул на Роя, затем на этикетку. Он повернул банку так, чтобы надпись была вне поля зрения, и поднял латунный цилиндр, как будто отвлекая ребенка чем-то блестящим.


“Регулируемая мера порошка”, - сказал он, закручивая винт в основании. “Для пятьдесят второго калибра требуется шестьдесят зерен, но из пятидесяти мы будем стрелять точнее”. Он насыпал порошок в пластиковую пробирку. “Тогда, конечно, не было пластиковых трубочек, но они хорошо сочетаются с этими кольцевыми хвостиками”. Он вставил одну из пуль в верхнюю часть трубки, открыл затвор, вставил трубку прямо в ствол, оставив пулю и порох внутри. “Что касается капсюлей, то подойдут мушкетные”. Он прикрепил крошечную медную полусферу к ниппелю под молотком, затем со щелчком закрыл рычаг. Само звучание было удовлетворительным.


Они зашли за дом. Было очень тихо, совсем не так, как в городе. Впереди лежал длинный, узкий участок лужайки, не намного шире проселочной дороги, с линией деревьев с одной стороны и высокой кирпичной стеной с другой. “Когда моя бабушка была маленькой, здесь были дорожки для верховой езды”, - сказал Ли. Он поднял пистолет, прицелился в низкую деревянную изгородь - прыжок верхом, заметил Рой, - на солнечном участке в сотне ярдов или больше вниз по травянистой дорожке. На заборе блестели стеклянные бутылки.


Ли опустил пистолет. “Ты первый”, - сказал он, вручая его Рою.


“Я никогда не стрелял из пистолета”, - сказал Рой.


“Тогда это еще более особенное”, - сказал Ли. “Держи это вот так”. Рой держал это вот так. “Посмотри через эту букву V правым глазом”. Рой посмотрел сквозь V правым глазом. Семь бутылок кока-колы. Средний снимок был вставлен в рамку в виде буквы V. “Отведи молоток назад до упора, Рой. Теперь выдавите так, как будто хотите выдавить совсем немного зубной пасты, но всю сразу ”. Рой сжал так, как сказал Ли. Он услышал хлопок, почувствовал удар пистолета, гораздо более сильный, чем он ожидал, достаточно сильный, чтобы причинить боль, увидел облачко сине-серого дыма, почувствовал запах сгоревших химикатов - нитратов, запах, который он знал.


Ли надел очки. “Боже мой”, - сказал он.


Средняя бутылка кока-колы исчезла.


“Новичку везет”, - сказал Рой.


Ли взял пистолет, перезарядил его, вернул Рою. “Разве ты не хочешь присоединиться?” Сказал Рой.


“Я бы предпочел посмотреть тебя - я могу подождать”.


Рой поднял пистолет, вставил бутылку из-под кока-колы левым концом в V-образную форму, сжал так, как ему сказал Ли. Хлопок - еще один приятный звук; удар - на этот раз к удару он был более подготовлен, как ему показалось, бодрый удар; пуфф: и бутылка из-под кока-колы с левого торца исчезла.


“Ты солгал мне”, - сказал Ли.


“По поводу чего?”


“Никогда раньше не стрелял из пистолета”.


“Это правда”.


Ли покачал головой. “Я могу сказать, просто по тому, как ты стоишь”.


Рой посмотрел вниз на свои ноги; он не осознавал, что стоит каким-то особым образом. “Я ничего не смыслю в оружии”, - сказал он.


Ли посмотрел на него острым и пристальным взглядом за маленькими линзами очков. Его взгляд снова переместился на щеку Роя. “Как скажешь”, - сказал Ли. Он перезарядил пистолет.


Царапины, ее новые губы, доктор Нордман. Все его тело начало трястись. Рой знал, что не возьмет еще одну бутылку. Он попытался прицелиться в следующего слева, дрожащего в V, забыл все, что сказал ему Ли, думал только о докторе Нордмане, сидящем на краю кровати. Как кто-нибудь собирался это исправить? Следующая бутылка слева разлетелась вдребезги, осколки стекла искрились на солнце, хотя Рой не осознавал, что нажимает на курок.


Управление территорией. Разбейся вдребезги.


Региональный супервайзер. Разбейся вдребезги.


Ferrucci. Разбейся вдребезги.


Ретт в Нью-Йорке.


Осталась одна бутылка. Рой осознал это, а также осознал большую проблему, которая заключалась в слезах, скопившихся у него на глазах и катящихся по лицу. Бутылка расплылась в V.


Ретт в Нью-Йорке: живет в причудливом здании, которое Рой не мог себе представить, в дорогой части города, которую он никогда не видел, растет в жизни, которую он не знал. Где-то там были силы. Некоторые люди знали, как ими пользоваться: Кертис, вероятно, был одним из таких. Некоторые люди этого не сделали: Марсия, скорее всего. А остальные вообще едва осознавали эти силы: это был он.


Ретт в Нью-Йорке.


Осколки: осколки стекла создают странный золотистый взрыв, на этот раз из-за влаги в его глазах. Ли отвел взгляд, ничего не сказав. Он медленно направился к ограждению для верховой езды, пробираясь сквозь тень деревьев в пятно света, глядя вниз на все блестящее в траве.


Рой не помнил о своем визите к профориентатору, пока не стало слишком поздно.


ШЕСТНАДЦАТЬ


Рой перевернул лист бумаги, на котором он написал заголовки: Проекты домов, Бюджет (с новой зарплатой), Управленческие навыки. На пустой стороне он написал: Счета. Затем он написал: $. Он сидел там. Стопка почты на столе обладала собственной тревожащей индивидуальностью.


Рой кое в чем признался самому себе: у него не ладилось с деньгами. У денег были ритмы, которых он не понимал. Некоторые люди слышали ритм: Барри, например, наблюдал за движением денег на своем экране, закрывал Yahoo и все такое. Барри, сгорбившись, с задницей, высовывающейся из трусов, чувствовал ритм. Рой закрыл глаза, пытаясь придумать какую-нибудь прибыльную идею. Ничего не пришло.


Ему нужна была идея для зарабатывания денег. Хотя он и признавался во всем, почему бы не признать правду о своих финансах после развода и потери дохода Марсии? Дом теперь полностью принадлежал ему, но капитал был исчерпан, и полный платеж по ипотеке теперь тоже принадлежал ему. Семьдесят два семерых, плюс бонусы. Он никогда больше не хотел, чтобы эта цифра была у него в голове. Это было следующее, о чем он подумал.


После этого появилось изумрудное ожерелье. Шесть штук на домашнем капитале, две тысячи на его кредитных карточках, теперь они превышены. Это может вернуться? Он вспомнил, как она говорила это. Разве это не означало, что она пришлет его со дня на день? Рой выглянул в окно и увидел грузовик UPS, медленно едущий по улице. Он медленно проехал мимо и медленно исчез за углом. Может ли он позвонить ей и попросить об этом? Он перевернул лист обратно. В разделе "Проекты домов" он прочитал "Ванная", а под этим - плитка, зеркало, маленькие лампочки. Он написал: "Привет, М., я хотел спросить об этом ожерелье. Он вычеркнул это и попробовал: Теперь, когда все обернулось так, как оно обернулось. И: Может быть, это вылетело у тебя из головы, но. Он не смог этого сделать.


Рой протянул руку к пачке счетов. Его рука зависла над верхней, переместилась к конверту из манильской бумаги, лежащему с другой стороны. Рой совсем забыл об этом. Он достал две фотографии старого образца - он и Эрл, он и Ли - и компьютерную распечатку: “Рой Синглтон Хилл - биографический очерк”. Он удалил объявление: “Откопал это прошлой ночью. Наслаждайся-Дж. Моисей” - и начал читать.


С домашней страницы Nathan Bedford Forrest: NBF назвал Роя Синглтона Хилла своим “Ангелом смерти”. Предки Хилла прибыли в восточный Теннесси из Северной Каролины в начале 1800-х годов, не позднее 1813 года, когда в церкви Спасителя в Дактауне, штат Теннесси, записан брак Роберта Хилла с Элизабет Синглтон. Синглтоны владели землей на территории нынешнего национального леса Чероки, но они не стали процветающими до решения Роберта Хилла построить лесопилку на ручье, который проходил через их владения, где-то в 1820-х годах. РШ родился в декабре 1831 года или Январь 1832 года, третий из шести детей, четверо из которых дожили до совершеннолетия. Мало что известно о его ранней жизни или образовании (если таковое было). Он познакомился с NBF во время поездки в Мемфис в середине 1850-х годов, возможно, в качестве клиента. Младший сержант вступил в 7-ю Теннессийскую кавалерийскую в феврале 1862 года, как раз перед отступлением из форта Донелсон. Он служил во всех крупных кампаниях Форреста и имел известную репутацию наездника и меткого стрелка, упоминаясь в донесениях после сражений при Спринг-Хилл, Брайс-Кроссроудс и Чикамоге. Его подвиг утром второго дня Чикамоги, когда он в одиночку захватил батарею янки, прежде чем развернуть пушку и обстрелять из нее ряды Союза, стал легендарным в анналах CSA. Он также присутствовал при взятии форта Пиллоу 12 апреля 1864 года, но его роль, если таковая была, в этом противоречивом действии неизвестна. РШ женился в начале 1850-х годов и имел одного сына, который, возможно, умер в младенчестве. Сам РШ был убит в конце войны или вскоре после, возможно, защищая завод от нападения перебежчиков-янки и освобожденных рабов.


Рой прочитал это еще раз. Он мало знал о Чикамоге, никогда не слышал о Спринг-Хилл, Перекрестке Брайса, Форт-Пиллоу. Все, что он знал, это то, что единственный сын Роя Синглтона Хилла не мог умереть в младенчестве, не сейчас, когда он сидит здесь и читает это. Он взял ручку, которую использовал, чтобы выписывать счета, доллары и те предисловия к "Марсии", зачеркнул все это и в пустом месте внизу начал рисовать. Рой давно ничего не рисовал, со времен начальной школы, вероятно, примерно в возрасте Ретта: он помнил, как миссис Хардауэй стояла у его стола, водя пальцем по линии какой-то картинки, которую он нарисовал. Он даже помнил рисунок - игрок в бейсбол, ныряющий за потерянным мячом - и кожу на пальцах миссис Хардауэй цвета кофейных зерен, с ярко-красным ногтем. У миссис Хардауэй был забавный смех, который становился все более и более пронзительным, пока его не стало совсем не слышно, и она беззвучно затряслась; ему нравилась миссис Хардауэй.


Рисунок, который он делал, попал в фокус. Действительно, каракули: на них был изображен человек в форме, его лицо по-прежнему ничего не выражало, приклад пистолета высоко поднят. На заднем плане была пушка, а у его ног виднелись очертания тела. Флаг - флаг повстанцев - повис в небе, словно религиозное видение.


Наступила ночь. Его рисунок, биография, пачка счетов - все исчезло. Рой не включил свет. Он не слышал, как повернулся ключ в замке и открылась входная дверь, не слышал шагов в холле. На кухне материализовалась фигура.


“Я не пойду”, - сказал Ретт.


Рой вышел из себя: Ретт, появившийся вот так, чтобы напомнить ему о том, что он должен делать, вместо того, чтобы отсиживаться в темноте. Он поднялся. “Сынок”, - сказал он. “Твоя ма... твоя мама привела тебя?”


“Нет”.


“Тогда как ты сюда попал?” Рой включил свет.


“Я не пойду”. Ретт был одет в новую одежду, или, по крайней мере, одежду, которую Рой не видел на нем раньше, рубашку поло и брюки цвета хаки с карманами-карго; его волосы были коротко подстрижены, и непослушный пучок торчащих волос исчез.


“Куда не идешь?” - Сказал Рой, выглядывая в окно и не видя ни машины Марсии, ни "Порше", ни какой-либо другой машины, припаркованной перед домом.


“Гребаный Нью-Йорк”, - сказал Ретт.


“Не говори ”трахаться".


Ретт передразнил его. “Не говори ”трахаться".


Рой отвернулся от окна. “Ты не можешь так со мной разговаривать”, - сказал он.


“Все остальные так делают”.


Это на мгновение выбило жизнь из Роя. Затем все нахлынуло обратно, и он бросился вперед, схватился руками за рубашку поло, поднял Ретта с пола, глаза мальчика расширились. Раздался звонок.


Рой застыл с Реттом в воздухе, их взгляды встретились, глаза Ретта стали испуганными, Рой понятия не имел, на что были похожи его. Он опустил Ретта на пол, не нежно, не жестко, просто опустил его и пошел к входной двери, пытаясь отдышаться.


Гордо, а Джесси Мозес и Эрл Сиппенс стоят немного позади него: Джесси в костюме и с портфелем в руках, как будто он только что пришел с работы, Эрл в розовом блейзере и курит сигару, возможно, тоже прямо с работы.


“Эй, - сказал Гордо, - тот мужчина”.


Все они как-то странно смотрели на него, тараща глаза, как парни из shipping однажды вечером таращились на Дэна Марино, когда он зашел в Sportz. “Я сейчас немного занят”, - сказал Рой. На что они таращились - на то, как дрожало его тело, последствия возложения рук на его сына?


“Отличный снимок, ради бога”, - сказал Гордо. “Кто бы мог подумать?”


“Это неправда”.


“Гребаный член с мертвым взглядом - вот что я слышу”, - сказал Эрл, протискиваясь на верхнюю ступеньку вместе с Гордо. “Ой, вот так, сынок, извини за это чертово слово, не заметил тебя”.


Рой обернулся и увидел Ретта, наблюдающего за ним из кухонной двери. Эрл прошел мимо Роя в дом.


“Это твой мальчик?” - спросил он.


“Да, но...”


“Как дела, сынок? Эрл Сиппенс.” Он схватил Ретта за руку, потряс ее вверх-вниз. “Как тебя зовут?”


“Ретт”, - сказал Ретт, но невнятно; Эрл, вероятно, не расслышал этого.


“У тебя уже есть один из них?”


“Нет”, - сказал Ретт.


“Возьми это”, - сказал Эрл, протягивая Ретту что-то, чего Рой не мог видеть.


“Спасибо”, - сказал Ретт, убирая его в карман.


Эрл просунул голову на кухню. “Отличное у тебя тут местечко, Рой”.


Рой повернулся обратно к крыльцу, посмотрел мимо Гордо, сияя так, как он делал, когда выпивал немного, но не больше, чем немного, на Джесси.


“Может быть, если бы мы могли просто мельком взглянуть на карабин”, - сказал Джесси.


Рой принес пистолет в гостиную.


“Острые ножи новой модели восемнадцать пятьдесят девять”, - сказал Джесси, - “и с латунной оправой тоже. Знаешь, сколько таких они сделали?”


“Сто тысяч?” - переспросил Эрл.


“Не в латунной оправе”, - сказал Джесси. “Три тысячи пятьсот”.


“Тогда стоит несколько шекелей”, - сказал Эрл.


Джесси сделал паузу, его длинный палец изящной формы провел по контуру этих пяти букв на прикладе. “Но кто бы захотел это продать?” - сказал он.


“С этим я промахнулся”, - сказал Эрл.


Они сгрудились вокруг пистолета, передавали его взад-вперед, целились из окна в уличный фонарь.


“Довольно круто, да, Ретт?” Сказал Гордо.


“Это выглядит старым”, - сказал Ретт.


“Конечно, он старый”, - сказал Гордо. “Принадлежал твоему пра-пра-кем бы он ни был”.


“Один из лучших стрелков на Юге, - сказал Джесси, - согласно документации”.


“И, похоже, талант перешел к твоему папочке”, - сказал Эрл.


Все они посмотрели на Роя; Ретт проследил за их взглядами, подняв их на своего отца.


“В той коробке с пластырями есть гранулы грунтовки, Рой?” Эрл сказал.


Рой не понял вопроса.


“Ли использовал мушкетные колпачки”, - сказал Джесси, открывая кусочек филигранной латуни в прикладе, который Рой считал просто украшением. Под ним была маленькая выдолбленная коробочка. Что-то выпало из него, упало на пол.


Гордо поднял трубку.


“Гранулированный праймер?” - спросил Джесси. “Интересно, целы ли соединения”.


Но это была не гранулированная грунтовка, если только гранулированные грунтовки не выглядели как ключи. Гордо держал его на ладони, латунный ключ, маленький и простой, с кольцом вместо ручки, тонкий цилиндр, два маленьких зубца на конце.


Эрл забрал его. “Что там открыто?” - сказал он, щурясь на нее под светом.


Ни у кого не было никаких идей. Джесси положил его обратно в коробку с заплатками, передал пистолет Рою.


“На этих выходных у нас мероприятие”, - сказал он. “В Чикамоге”.


“Будь там немного янки”, - сказал Гордо.


“В основном из Пенсильвании, - сказал Джесси, - но некоторые даже из Нью-Джерси и Коннектикута”.


“Мы собираемся весело провести время”, - сказал Гордо.


“ Соревнования по стрельбе и тому подобное, ” сказал Эрл, “ кроме реконструкции поля боя. Конечно, было бы неплохо показать этим янки пару вещей ”.


“Мы с Эрлом это уже обсуждали”, - сказал Джесси. “Ты мог бы разбить палатку с нами. Не обязательно вступать в полк...”


“Никаких обязательств вообще”, - сказал Эрл.


“... но получить лучшую перспективу, чем у обычного зрителя”, - сказал Джесси.


“И немного повеселимся”, - добавил Гордо.


“Эти выходные закончились”, - сказал Рой.


“Тогда, может быть, позже”, - сказал Джесси.


“Когда Смотровая гора?” Эрл сказал.


“В целом, это напряженное время для меня”, - сказал Рой.


По тому, как Эрл и Джесси смотрели на него, Рой понял, что они все слышали о Globax.


“Помоги мне кое с чем на секунду, Рой”, - сказал Гордо, увлекая его на кухню. Он закрыл дверь. “Возможно, стоит передумать насчет Чикамоги”, - сказал он. “Отвлекись от всего”.


“Какие вещи?”


“Давай, Рой. Я знаю, через что ты проходишь ”.


“А ты?”


“В моем случае было даже хуже - меня готовили к повышению”.


“Каким же ты был ублюдком”.


“А?”


“Забудь об этом”.


Гордо подошел ближе, достаточно близко, чтобы Рой почувствовал его пьянящее дыхание. “Что это значит, каким ублюдком я был?”


Рой ничего не сказал, возможно, и не сказал бы, если бы Гордо не повторил вопрос, на этот раз чуть громче, тыча пальцем ему в грудь, почти касаясь.


“Эта работа была моей”, - сказал Рой.


Лицо Гордо стало совершенно растерянным. “Тебя не уволили?”


“Ты сту...” Показался ли он сам Барри, скажем, таким, каким Гордо предстал ему сейчас - медлительным, унылым, не в себе? Он взял себя в руки. “Да, меня уволили. Но до этого ты был выбором Пеграма, я был выбором Кертиса. Кертис победил ”.


Лицо Гордо прошло еще одну или две стадии замешательства - Рой чувствовал, как он все это складывает, - затем вернулось к нормальному состоянию. “Кертис”, - сказал он.


“Не начинай”.


“Ты когда-нибудь собирался сказать мне, дружище?”


“Наверное, нет. Какая теперь разница?”


Гордо обдумал это. “Если это и так, я недостаточно умен, чтобы это увидеть”.


“Я тоже”.


Они пожали друг другу руки.


“Приезжайте на эти выходные”, - сказал Гордо.


“Марсия забирает Ретта в Нью-Йорк”.


“С этим парнем Барри?”


“Кто-то еще. Чтобы жить”.


Гордо не знал, что сказать.


После того, как они ушли, Рой позвонил Марсии.


“Ты хочешь сказать, что его нет в его комнате?” - спросила она. “Мы... я только что вернулся домой”.


“Лучше приди и забери его”.


“Но как он туда попал?”


Рой повесил трубку, повернулся к Ретту.


“Почему ты должен был это сделать?” Ретт сказал.


“Подумай об этом”.


“Я не пойду”.


Рой подошел, положил руку на плечо Ретта. Ретт отмахнулся от него.


“Будут возможности, которые я не могу тебе предоставить”.


“Почему бы и нет? У тебя хорошая работа ”.


Рой ничего не сказал: как правда помогла бы Ретту?


“Грант - мудак”, - сказал Ретт. “Не такой мудак, как Барри, другой тип”.


“Как бы вы описали разницу?”


Ретт на мгновение взглянул на него. Затем он начал смеяться, громким безудержным смехом, какого Рой никогда раньше от него не слышал. Рой мельком увидел, каким он мог бы быть как мужчина.


Снаружи подъехало такси, Марсия сидела сзади. Водитель посигналил.


“Где ее машина?” Сказал Рой.


“Продано”, - сказал Ретт. “В Нью-Йорке нас ждет BMW”.


Водитель снова посигналил. Марсия вышла. Они смотрели, как она поднимается по дорожке, слушали звонок.


“Увидимся перед тем, как ты уйдешь”, - сказал Рой.


“И что потом?”


“Это два часа на самолете”, - сказал Рой. “Туда-обратно - это легко”.


Ретт уставился в пол. Рой никак не мог привыкнуть к нему без этого пучка растрепанных волос. У детей была какая-то сила, которую они утратили в подростковом возрасте.


Снова звонок: на этот раз она держала палец на кнопке. Рой подошел к двери, открыл ее.


У Марсии тоже были новые вещи, включая кольцо с бриллиантом. Рой принял решение, по крайней мере, в ювелирном плане.


“Я надеюсь, вы объяснили, что его поведение неприемлемо”, - сказала Марсия.


“Я этого не делал”.


“Означает ли это, что ты считаешь это приемлемым?”


“Ретт”, - позвал Рой через плечо. “Иди к машине”.


Ретт вышел к машине. Марсия уставилась на него, но Ретт этого не видел. Он не смотрел ни на кого из них.


“Мы должны относиться к этому цивилизованно, ” сказала Марсия, “ ради него”.


“Какова настоящая причина?” - спросил Рой.


“Что это за замечание?”


Рой вышел наружу, так что они стояли на одном уровне, внизу, на крыльце. “Я получу это ожерелье обратно”, - сказал Рой.


“О чем, черт возьми, ты говоришь?”


Но она знала: он мог видеть это в ее глазах. “Попробуй ответить более цивилизованно”, - сказал он.


Марсия прикусила губу; эта новая привычка и последнее, что могло принести ей хоть какую-то пользу в отношениях с ним. “Это ушло”, - сказала она.


“Ушел?”


“Я был должен ему много денег”.


“Кто? Кому ты задолжал много денег?”


“Барри”.


“Ты отдал ожерелье Барри?”


“Отчасти это твоя вина. Если бы ты только направил его прямо на Глобакс, но о, нет.”


“Объяснись”. Ретт и водитель наблюдали за происходящим из такси. Рой повторил это снова, более спокойно.


“Он думал, что в компании полный бардак, и вы не объяснили ему, когда он спросил вас об этом, так что в итоге он ограничился опционами, на этот раз с максимальной открытостью. Все, что вам нужно было сделать, это рассказать ему о реорганизации, и он сыграл бы противоположную роль ”.


“Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь”.


“Ради Бога, Рой, ты что, даже не знаешь, что происходит на твоей собственной работе? Акции вышли на орбиту. Барри потерял дом.”


Дом - этот дом, дом Роя - казался забавным, когда он вернулся внутрь: как футбольное поле через час после игры, когда все ушли. Этот дом тоже был потерян.


Рой достал ключ из коробки с заплатами, попробовал его в старом багажнике. Но это был совсем не тот ключ, который у него уже был, и он не подходил. Он положил ключ на место, сел за кухонный стол, положив пистолет поперек ног.


Звонил Гордо. “Ты нравишься Эрлу”, - сказал он.


Рой хмыкнул.


“Помнишь, я говорил тебе, что у него были железные дороги в огне? Возможно, у него найдется для меня работа ”.


“Что за работа?”


“В одном из дилерских центров”.


“Ты собираешься продавать машины, Гордо?”


“Конечно, нет. Это должно быть в отделе обслуживания ”.


“Ты не механик”.


“Руковожу отделом, Рой. Он мог бы взять меня стажером на должность менеджера по обслуживанию ”.


“Сколько за это платят?”


“Мне не хотелось спрашивать сразу”, - сказал Гордо.


Наступило долгое молчание. Рой мог слышать канал о покупках на том конце провода, где сидел Гордо. Он сидел с пистолетом на коленях.


“Расскажи мне об этой штуке с Чикамогой”, - попросил Рой.


“Это мой парень”, - сказал Гордо. “Имеет смысл быть на хорошей стороне Эрла”.


Но это было не все.


СЕМНАДЦАТЬ


Пятница была его последним днем с Реттом. Рой знал, что ему не следует думать об этом таким образом. Не последний день: авиабилеты были дешевыми, если бронировать заранее, и у него скоро будет новая работа, все эти поездки туда и обратно по дешевым билетам, шутки людей по поводу арахиса в маленьких упаковках из фольги, плюс Ретт вернется на две-три недели летом, Марсия уже сказала об этом, все это складывается в не такую уж плохую картину с определенной точки зрения. И через несколько лет Ретт учился бы где-нибудь в колледже, не привязанный ни к одному из родителей в частности, проводил каникулы там, где хотел, и это тоже могло бы быть хорошо: еще одна не такая уж плохая перспектива. Так что это был не последний день или что-то драматичное в этом роде. Это был просто последний день, когда они все будут жить в Атланте. Хитрость заключалась в том, чтобы найти эти хорошие перспективы и придерживаться их. Вот как с этим справиться, без вопросов. Но, может быть, не сегодня, когда по какой-то причине Рой продолжал думать о ночи, в которую был зачат Ретт.


Последний день Ретта, или последний день, когда они все будут жить в Атланте, не длился двадцать четыре часа в сутки, а закончился в 5:45, во время вылета рейса в Ла Гуардиа. Ретт должен был идти в школу до 10:30, что-то насчет того, чтобы попрощаться и забрать свои записи. План состоял в том, чтобы Рой забрал его оттуда и доставил в аэропорт в 4: 45. Часы между ними принадлежали только им.


“Ты хотел бы сделать что-нибудь особенное?” Рой спросил его по телефону.


“Например, что?”


“Я не знаю. Что-нибудь веселое”.


Пауза. “Веди машину”.


“Какая машина?” Сказал Рой, но даже когда он это сделал, он понял, к чему клонит Ретт: он хотел получить урок вождения от старика. Он был немного молод, но почему бы и нет? Они могли бы пойти на парковку в каком-нибудь торговом центре и “Машину дяди Сонни”, - сказал Ретт.


Рой снова ошибся. “Машина дяди Сонни?”


“Машина для дерби на снос. Он сказал, что я могу ”.


Об этом не может быть и речи: это была первая мысль Роя. Но что это был за день, когда они вдвоем уже мысленно расстались, Рой пытался быть веселым, Ретт делал Бог знает что, конец дня отбрасывал тень на предыдущие часы? Что это был за день?


“Я позвоню ему”, - сказал Рой.


Рой подъехал к школе в 10:15, на случай, если Ретт придет раньше. Он посмотрел в окно на игровые площадки, на качели, все качели неподвижно висели, цепи сверкали золотом в солнечном свете на фоне весенней зелени. Прекрасный день, без сомнения. Во время поездки в Новый Орлеан в выходные, когда Марсия решила, что настало время для зачатия Ретта, лил сильный дождь; долгая поездка с запотевшим лобовым стеклом, Марсия, опираясь на его плечо, откусывала от своего бургера, они вдвоем держались за руки, а брызги от восемнадцатиколесных автомобилей налетали, как муссон. Рой не хотел думать об этом. Он нажал на воспроизведение.


“Я собираюсь сказать своей маме привет, привет, привет,


Когда я вернусь домой,


Да, я собираюсь сказать своей маме привет


Когда я вернусь домой, хорошо, хорошо, хорошо.


Я собираюсь пожать руку своему отцу


Я пожму им руки в тот день


Вот куда мы идем, о, этот млечно-белый путь


Господи, когда-нибудь”.


Он прослушал это несколько раз, больше как будто просто слушал это с собой, он так хорошо это знал, а затем боковая дверь школы открылась, и вышел ребенок, мальчик, Ретт. Рой посмотрел на часы. Десять двадцать пять: хорошо, что он пришел пораньше. Ретт бежал по наклонной лужайке, его рюкзак подпрыгивал позади него, посреди всего этого солнечного света и весенней зелени. С мальчиком все будет в порядке. Это было то, что имело значение. Рой попытался заставить свой разум запечатлеть этот момент на всю жизнь. У него был не тот склад ума, который был хорош в подобных вещах.


Ретт запрыгнул в машину. Рой боролся с желанием похлопать его по плечу или, да, поцеловать, что ему действительно хотелось сделать. “Рад выбраться, да?” - сказал он.


“Вышел?” Ретт пососал костяшки пальцев; они немного кровоточили.


“Из этой школы”.


“Это не так уж плохо”, - сказал Ретт. Он взглянул на школу. “Поехали”.


“Что там произошло?” Сказал Рой.


“Просто царапина”, - сказал Ретт. “Открываю свой шкафчик”.


Рой завел машину и уехал.


“Нам обязательно это слушать?” Ретт сказал.


Рой выключил “Млечно-белый путь”.


“Врум-врум”, - сказал Сонни-младший, приветственно поднимая бутон. Он сидел в кузове грузовика с бортовой платформой, на дверце которого были вывешены утилизационные материалы из Дактауна, а машина demolition derby уже выехала на грунтовую трассу, заброшенное поле недалеко от границы с Южной Каролиной. “Возникли проблемы с поиском места?”


“Немного”, - сказал Рой.


“Я сказал, на юг по четырем сорока одной?”


“Это не имеет значения”.


“Означало север. На юг едут из Теннесси.”


Часы Роя казались тяжелыми, отсчитывая время.


Сонни-младший перекинул пустую бутылку через плечо, соскользнул с грузовика. “Как дела, убийца?” он сказал. На нем была футболка без рукавов, и его руки и плечи покраснели на солнце.


“Довольно неплохо”, - сказал Ретт.


“Что случилось с твоими волосами?”


“Был уволен”.


“Отлично выглядишь”, - сказал Сонни-младший.


“Моя мама заставила меня. Я переезжаю в Нью-Йорк”.


“Это то, что я слышал”, - сказал Сонни-младший. “Готов прокатиться?”


Они сели в автомобиль Demolition derby, желтый с красными огнями, за исключением глубоких вмятин, где поблескивал голый металл, Сонни-младший за рулем, Ретт рядом с ним. Рой смотрел, как машина делает круг по трассе. Во время первого обхода Сонни-младший говорил и жестикулировал, а Ретт кивал. На втором Ретт сидел на коленях у Сонни-младшего, положив руки на руль, и они оба смеялись. На третьем Сонни-младший сидел на пассажирском сиденье, его рука свисала из окна, а Ретт был за рулем. Машина немного резко свернула на обочину трассы и остановилась рядом с Роем. Сонни-младший выскочил из машины. Машина тронулась с места.


“Привет”, - сказал Рой, делая шаг вперед.


Сонни-младший положил руку на плечо Роя. “Не может причинить себе вреда, кузен. Он знает, что ему не должно быть больше двадцати, и я держу его пристегнутым - там как в клетке ”.


Рой смотрел, как Ретт отъезжает, достаточно высокий, чтобы видеть поверх руля. На мгновение он немного напрягся в руке Сонни, и Сонни напрягся в ответ. Затем Ретт вошел в первый поворот, казалось, у него не возникло с этим никаких проблем, он медленно продолжил движение по овалу, мертвой точке трассы. Рой немного расслабился. Собирался ли он испортить это угощение, вести себя как старая женщина в последний день Ретта, оставить Ретту это воспоминание, с которым он улетит?


Сонни-младший подошел к грузовику, открыл еще одно пиво. “Холодный?” он сказал.


Рой покачал головой, наблюдая, как Ретт спокойно ведет машину по проселочной дороге.


“Нью-Йорк”, - сказал Сонни-младший.


“Правильно”.


“Врач по губам, что это?”


“Какой-то пластический хирург”.


“Ты ничего не мог с этим поделать?”


“Например, что?”


Сонни-младший подошел, вложил ему в руку пиво. “Я понимаю тебя, Рой. Если бы вы могли сделать что-то такое, что сработало бы, этого бы не произошло в первую очередь ”.


Рой повернулся к нему. “Что это значит?”


Сонни-младший удивленно поднял руки, реагируя на какое-то выражение, которое, должно быть, было на лице Роя. “Без обид, кузен. Я просто говорю о быстром подзатыльнике - еще одном из тех недотеп в этом обществе, которое у нас творится ”.


“Что-то вроде этого случилось”, - сказал Рой.


“Ты ударил ее?” - спросил Сонни-младший. “Никогда бы не подумал о тебе такого, учитывая, какой ты ловкий, Рой, умеешь держать себя в руках”.


Таким ли он предстал перед Сонни-младшим? “Не она”, - сказал Рой. “Он”.


“Врач по губам? Ты прихлопнул его?”


Ретт выехал из четвертого поворота, проехал по трассе в их сторону со скоростью около десяти миль в час. Он не взглянул на них, просто проехал мимо, обе руки на руле, лицо сияет. Должно быть, он заметил какие-то сорняки, растущие вдоль трассы, сорняки с цветами на конце, потому что он свернул, чтобы задавить их, захрустев под своим левым передним колесом. Рой не ответил.


“Надеюсь, ему хорошенько врезали”, - сказал Сонни-младший.


“Какая разница, что это значит?”


“В любом случае, так я чувствую себя лучше”.


“Ты?”


“За то, что они сделали”, - сказал Сонни-младший. “Как раз в тот момент, когда я начинаю узнавать его, забираю его вот так. Что бы я, блядь, сделал, чтобы... ” Он замолчал, поднес бутылку ко рту. Они наблюдали, как Ретт обогнул поворот номер два; это его рука свисала из окна? Тощая рука, но в своей небрежной позе точная копия руки Сонни-младшего. Сонни-младший похлопал Роя по спине. “Итак, я знаю, через что ты, должно быть, проходишь”.


“Через что я прохожу?” сказал Рой.


“Да. Нравится тема расставания ”.


Внезапно Рой обнаружил, что его глаза снова наполняются слезами, что было безумием происходить на глазах у Сонни-младшего. Для прикрытия, больше всего на свете, он отпил из бутылки, неожиданно обнаружил, что хочет еще, выпил еще, в конце концов выпив залпом всю бутылку. Его зрение прояснилось.


“Уи-у-у”, - сказал Сонни-младший, его брови - такие светлые, что их почти не было видно, - удивленно приподнялись. Он тоже залпом выпил свое пиво. “Это больше похоже на правду, Рой. Что вообще такое семья, в любом случае?” Он швырнул пустую бутылку через всю дорожку, разбив о ржавые трибуны с другой стороны. “Это гребаное общество”, - сказал он.


Ретт снова был на отшибе, может быть, теперь ехал немного быстрее. Странный вопрос возник в голове Роя, и он произнес его вслух; в конце концов, это был его двоюродный брат. “Это был крик повстанцев, Сынок?”


“А?”


“Тот крик, который ты только что издал”.


“Уи-у-у. Нравится это?”


“Да”.


“Черт возьми, если я знаю. Почему, Рой? Что случилось?”


Рой посмотрел на небо, темно-синее небо, которое становилось все глубже и глубже, чем дольше он смотрел, как будто он мог упасть в него и падать, и падать вечно. Он попробовал этот мятежный крик.


Не слишком хорош. У него закончилась подача воздуха, и громкость даже близко не подходила к голосу Сонни-младшего, кроме того, его голос надломился в середине, а остальное дрожание сошло на нет. В ту гребаную ночь - не говори "гребаный" — в отеле "Де как там его" во Французском квартале, где был зачат Ретт, и где потом в полутемной ванной Рой помочился в биде, не зная ничего лучшего: внезапно легкие Роя сжались, и ему не хватило воздуха, но полностью. Он порылся в карманах: ингалятора не было. Он огляделся, может быть, немного дико, хватая ртом воздух во всем этом голубом небе.


“Не ее фрости?” - спросил Сонни-младший.


Все начало меркнуть, и в этом меркнущем свете Рой услышал рев и увидел, как машина demolition derby, желтая с красными огнями, проносится по задней полосе, врывается в поворот номер три, виляя хвостом, виляя хвостом, шире и шире, затем начинает вращаться, вращаясь в облаках пыли, лицо Ретта размером с большой палец, с черной буквой "О" посередине, и, конечно, это покатилось, желто-красная пылающая штуковина покатилась и продолжала катиться, катилась через приусадебный участок прямо на него и Сонни-младшего, кувыркаясь, кувыркаясь снова, и еще раз, прежде чем приземлиться вертикально и остановиться вот так, дрожа в десяти ярдах от него.


Рой не осознавал, что его легкие снова открываются, что он бежит через приусадебный участок, что он распахивает дверь, борется с ремнями безопасности, ничего, пока он не вытащил Ретта из машины и не взял на руки.


“Отпусти меня”, - сказал Ретт, вырываясь и падая на землю.


Рой просто стоял там, переводя дыхание. Подбежал Сонни-младший. “Он в порядке?”


“Я в порядке”, - сказал Ретт. Он смотрел на это, широко раскрыв глаза, рот открыт, на нем ни единой царапины. “Это самое веселое, что у меня когда-либо было за всю мою жизнь”.


Сонни-младший снял свой ремень. “Хочешь этого, Рой?”


“За что?”


“Взбучка, которую ты ему задашь - я сказал ему, что не больше двадцати миль в час. Должно быть, ему стукнуло восемьдесят.”


“Порки не будет. Позволь одиннадцатилетнему ребенку водить машину, что бы ни случилось, это твоя вина ”.


“На мне?” - спросил Сонни-младший, поворачиваясь к Рою с ремнем в руке. Рой помнил тот сарай в Теннесси, теперь сарай Сонни, но таким, каким он был давным-давно, с этими лучами света, падающими на двух маленьких мальчиков, далеко внизу, и кровью на соломе.


“Правильно”, - сказал Рой. “На тебе”.


Рой и Сонни-младший встретились взглядами.


“Прости, дядя Сонни”, - сказал Ретт. “Не хотел повредить твою машину”.


Сонни-младший посмотрел на мальчика сверху вниз. Он начал улыбаться, улыбка становилась все шире и шире. “Черт возьми, парень, нельзя повредить машину для сноса дерби - она уже разобрана, в этом все дело”. Он начал смеяться. Потом Ретт тоже смеялся, и, наконец, Рой. Сонни-младший наклонился и ударил Ретта по затылку, не слишком сильно. “По-старому твои волосы нравились больше, убийца”, - сказал он. “Не забывай своего дядю Сонни”.


“Никогда”, - сказал Ретт.


Внизу Рой ехал в бесконечной веренице машин вдоль транспортной развязки аэропорта. В вышине самолеты поднимались в небо один за другим, все выше и выше, пока не исчезли в этом голубом небе. Это было похоже на некую автоматическую систему, некую огромную машину - сама современная жизнь, такой ее увидел бы Ли, Рой это знал - все было создано для того, чтобы отобрать у него Ретта.


“Мы просто сделаем это”, - сказал Рой.


“Мне все равно”, - сказал Ретт. “Ты думаешь, я хочу уйти?”


“Все будет хорошо. Звони домой - звони мне в любое удобное для тебя время”.


Ответа нет.


“Ты знаешь номер?”


“Да”.


“Что это?”


Ретт назвал номер.


“Сначала ты должен набрать единицу, а затем код города. Ты знаешь код города?”


“Нет”.


“Четыре-ноль-четыре. Думаешь, ты сможешь вспомнить, или хочешь, чтобы я это записал?”


Ретт не ответил. Рой оглянулся и увидел, что Ретт написал 404 на своей руке чернилами.


Марсия была там, где и сказала, что будет, стояла на обочине у вывески American Airlines и смотрела на часы. Никаких признаков доктора Гранта Нордмана, вероятно, ждущего внутри. Притормозив, Рой попытался придумать, какие последние слова он должен сказать Ретту. Я люблю тебя, наверное, или, может быть, просто люблю тебя. Не хотел нагружать мальчика излишними эмоциями, но в то же время все произошло быстро.


Ретт вышел из машины прежде, чем Рой успел что-либо сказать.


Рой тоже вышел, но к нему тут же подбежал полицейский: “Здесь нельзя парковаться”.


И Марсия была одета так, как он никогда не видел, могла бы быть какой-нибудь леди из высшего общества.


Она сказала: “Тогда ладно”, или что-то в этомроде. И затем, обращаясь к Ретту: “Да ты просто грязный”.


Коп повторил то, что он сказал, но Рой все равно обошел машину, встал на бордюр, развернул Ретта, поцеловал его в макушку, поцелуй предназначался ему в лоб, в середину лба, это было то, что он имел в виду, но не попал в цель во всей этой неразберихе.


Марсия взяла Ретта за руку. “Рейс вовремя”. Она посмотрела на Роя. “Я оставил номер телефона и адрес на вашем автоответчике”.


Рой не понимал, о чем она говорит. Ретт стоял рядом с ней, не сводя глаз с Роя.


“Пока, сынок”, - сказал Рой.


Ретт кивнул.


Марсия отвела его внутрь.


Полицейский сказал то, что должен был сказать, в последний раз.


Дома Рой прослушал сообщение Марсии на автоответчике, записал нью-йоркский адрес и номер телефона, прикрепил их на холодильник. Было еще два сообщения, оба от мисс Стейнвассер, с просьбой позвонить в школу. Рой только что закончил их слушать, когда зазвонил телефон. Рой поднял трубку, думая: "Ретт, пробует один из тех самолетных телефонов".


Но это был какой-то человек, о котором он никогда не слышал. “Ты в курсе того, что произошло сегодня в школе? Этот твой маленький подонок устроил засаду моему сыну. Коди сейчас в постели - практически без сознания ”.


“С чем?” Сказал Рой.


“Что, черт возьми, это за вопрос? Ваш сын подошел к моему сыну и ударил его прямо в лицо ”.


“Я уверен, вы знаете, что имела место провокация”, - сказал Рой, одновременно вспоминая Ретта, выбежавшего из школы на пять минут раньше, его ободранные костяшки пальцев и урок бокса в сарае перед этим. Все обрело смысл, но слишком поздно, возможно, это был единственный способ, которым все обрело смысл для него.


“Теперь я вижу, откуда это взялось”, - сказал мужчина. “Возможно, тебе будет интересно узнать, что у меня в офисе полно юристов, которые только и ждут, чтобы откусить кусочек от таких, как ты”.


“У них есть лицензия на практику в Нью-Йорке?” - Сказал Рой и повесил трубку.


У Роя не было пива, ему нечего было выпить. В любом случае, пива не хотел, хотел старого дедушку, поэтому он вышел и взял немного. Никогда даже не пробовал старого дедушкиного, но это было то, чего он хотел. Выпил немного, потом еще немного. Много позже, поздно ночью, снова сидя на затемненной кухне с пистолетом на коленях, он решил еще раз дать отпор мятежному воплю. Он встал, положил пистолет на стол, сделал глубокий вдох - по какой-то причине это не составило ему труда, он наполнил себя воздухом, как никогда раньше, - затем заорал во все горло своим мятежным воплем. На пределе своих легких, его горло свободно и открыто, вся его сила превратилась в звук. Его тело похолодело от этого. Дом содрогнулся от этого. И после, в тишине, он представил свой маленький дом высоко вверху, крошечную площадь в бесконечной сетке крошечных квадратов, вопль мятежников, вырывающийся через крышу, поднимающийся в ночь.


ВОСЕМНАДЦАТЬ


Одетый в форму с маленькой дырочкой спереди и с сундуком в кожаном переплете на плече, Рой поднялся по склону на восточной стороне поля битвы при Чикамоге. Когда солнце только взошло, он шел в тени, следуя предположению о тропинке в траве, согнутой росой. Солдаты 1863 года сражались на этом самом склоне, склоне, как объяснил Джесси, когда Рой спросил дорогу, не совсем в пределах самого военного парка, парковая служба почти всегда запрещает реконструкции на освященной земле, но на частной земле поблизости, арендованной на выходные за счет регистрационных сборов. Ветер дул в кронах деревьев, прохладный ветер для этого времени года, но кроме этого не было слышно ни звука, как это могло быть, подумал Рой, тогда.


Очевидная мысль - он знал это в то время, - но в нескольких шагах от вершины подъема Рой услышал резкий хлопок и, посмотрев вверх, увидел флаг Союза, развевающийся прямо на фоне неба. Со своего ракурса он больше ничего не мог видеть, только флаг в нетронутом синем цвете и пустое небо, каким оно могло быть тогда. Легкий озноб, возможно, от прохладного ветра, пробежал по его плечам и спине. Рой испытал еще одно чувство, когда понял, что думал о звездах и полосах как о флаге Союза.


Рой поднялся из тени в жемчужный послезавтрашний свет, голова, туловище, ноги, в три шага. Густой лес тянулся вдоль горизонта, с крон деревьев поднимался туман. Ближе лежало поле с тремя или четырьмя рядами палаток, ближайшая палатка находилась примерно в десяти ярдах, высоко над ней развевался флаг. Еще ближе стоял Porta Potti, а рядом с ним мужчина в синем, с расстегнутой ширинкой, писающий в направлении Роя. Он пристально посмотрел на Роя - бородатого мужчину с нашивками сержанта на рукаве, такого же крупного, как Сонни-младший, но с брюшком, свободно свисающим в данный момент, - и сказал: “Немного заблудился, реб?”


Тут и там открывались створки, появлялись другие мужчины, полуодетые в синее, потягивались, чистили зубы. “Я ищу ... другой лагерь”, - сказал Рой.


“Так и думал”, - сказал мужчина. “Я могу сказать, что ты уже ас”.


“Я тебя не понимаю”.


“На разыгрывании”, - сказал мужчина, отряхиваясь. “Настоящие повстанцы тоже не умели читать карты, девяносто процентов из них были неграмотны”.


“Нужно ли быть грамотным, чтобы знать, что ты мочишься на внутренности этих вещей?” Сказал Рой.


Щеки мужчины над бородой покраснели. Он начал застегивать пуговицы, у него возникли небольшие проблемы, ему пришлось опустить глаза, чтобы сделать это. Необрезанный, заметил Рой и подумал про себя, еще один штрих эпохи? когда мужчина - нет, крупный мальчик - вышел из ближайшей палатки, через плечо у него был перекинут красно-бело-синий барабан.


“Папа?” - сказал мальчик. “Где арахисовая задница...” Он увидел Роя, и его глаза заблестели. “У тебя уже есть заключенный?”


“Пока нет”, - сказал мужчина. Он посмотрел на Роя дольше, чем тот считал вежливым, как будто запоминая какой-то предмет. “Битва начнется не раньше трех”.


Другой лагерь располагался на поляне в лесу, примерно в полумиле за палатками янки. По пути Рой не встретил ни пикетов, ни часовых, и когда он прибыл, никто еще не встал. Он сидел между двумя рядами палаток на своем кожаном сундуке, лицом к солнцу, или туда, где солнце было бы, если бы его не загораживали деревья. Раз или два он находил небольшой просвет между ветвями, и Рой чувствовал дополнительное тепло на своей коже. На мгновение он был почти спокоен. Но только на мгновение: были другие вещи, которые он должен был делать. У Роя не хватило воли даже перечислить их в уме. Вкус старого дедушки все еще был у него во рту.


Рой услышал храп рядом. Крикнула птица, затем другая. Этот издал другой звук, более резкий и протяжный, не тот, который он обычно замечал, если вообще когда-либо замечал. Он не знал ни птичьих криков, ни названий деревьев, даже не был бы уверен в своей ориентации, если бы солнце все еще не вставало.


Низкий звук, почти неслышимый, донесся из палатки прямо за ним; женский звук. Затем мужчина заговорил, просто шепотом, но на поляне было так тихо, что Рой услышал его. “Только в этот раз”, - сказал Гордо.


“Не это”, - прошептала Бренда в ответ.


“Но я могу быть мертв к ночи”.


Бренда рассмеялась, тихо и приглушенно. Рой уже встал и уходил, когда услышал, как она издала другой звук, не от удовольствия, но и не совсем от боли.


Клапан палатки, которая была больше остальных, открылся, и Эрл вышел в полной форме, за исключением шпаги и шляпы с плюмажем, затыкая ухо зубочисткой. Он взглянул на Роя и просиял. “Я все еще вижу сны?” он сказал. “Или битва хороша тем, что выиграна без моего принятия единого командного решения?” Он отбросил зубочистку, похлопал Роя по спине. “Это форма?”


“Да”.


“У меня по спине мурашки бегут вверх и вниз”, - сказал Эрл. “Так, как это подходит тебе. Добро пожаловать в полк, Рой. И нет необходимости называть меня ”сэр", когда только у нас двоих есть такая личная болтовня ". Он позвал: “Привет, лейтенант”.


Джесси вышел из соседней палатки, в своих серых брюках с лампасами вдоль штанин, но все еще без рубашки, серебряная звезда Давида уютно устроилась в волосах на его груди.


“А вот и старина Рой”, - сказал Эрл. “Это точно будет наш день”.


“Мы это уже знали”, - сказал Джесси, пожимая руку Рою, - “так как сегодня суббота”.


“Вы дублируете оригинальные результаты?” Рой сказал, помня из своего первого визита в полк, что Чикамога была квалифицированной победой южан.


“Какой в этом был бы смысл, в конце концов?” Эрл сказал. “Это просто лейтенант Мозес подшучивает над своим начальником”. Он улыбнулся Джесси, как будто ему было весело, за исключением его глаз, которые стали меньше.


Джесси проигнорировал его. “Юг побеждает в субботу, Север - в воскресенье”, - сказал он Рою.


“В мире реконструкций”, - сказал Эрл.


“Или мир живой истории, как некоторые предпочитают”, - сказал Джесси.


Они смотрели мимо Роя друг на друга, выражения их лиц напомнили ему о вещах, которые он видел на работе. Он этого не понял: все они зарабатывали одинаковые деньги, которые равнялись нулю. Его разум снова погрузился в "Глобакс", собираясь прокручивать события снова и снова, когда птица, темная и быстрая, вылетела из леса и привлекла его внимание. Затем раздался легкий, бодрый звук, похожий на стук сухих палочек, звук, который становился все громче, превратился в барабанную дробь, и небольшой отряд мужчин в синем вышел из леса, пристраиваясь в шаге за мальчиком-барабанщиком. Самый крупный из них - бородатый отец мальчика-барабанщика - нес флаг. Рой замер. Они все это сделали. "Янкиз" - Рой не знал, как еще думать о них в тот момент - выглядели такими реальными.


“Ублюдки уже встали”, - сказал Эрл, - “а я даже не позавтракал, черт возьми.” Он поднял полог палатки, остановился, не сводя глаз с Джесси. “Это украшение на шее, лейтенант”, - сказал он.


“Что насчет этого?”


“Может быть, на стороне фарба?” Он повернулся к Рою. “Фарб - это наше слово для обозначения анахронизмов”.


“Хотите верьте, хотите нет, - сказал Джесси, - но это украшение на самом деле появилось до войны”.


Эрл нахмурился, казалось, собираясь ответить, но янки уже приближались к окраине лагеря. Он нырнул в свою палатку.


“Примерно на две тысячи лет”, - сказал Джесси. Тишина в палатке.


Янки остановились перед Роем и Джесси, мальчик-барабанщик закончил с небольшим росчерком, его отец возвышался над ним с флагом, солнце в этот момент показалось из-за деревьев и заиграло на его желтых полосах. Затем последовала команда, которую Рой не расслышал; солдаты выполнили обычную процедуру, которая закончилась тем, что все они замерли, держа оружие наготове. Офицер с густыми бакенбардами из баранины - должно быть, офицер, подумал Рой, потому что на поясе у него была кобура, а на плечах золотые слитки - выступил вперед и отдал честь. Джесси отдал честь в ответ, не так четко. Рой стоял рядом с ним, чувствуя себя немного глупо.


“Капитан Петершмидт из пятнадцатого Нью-Джерси выражает свое почтение полковнику Финнегану и просит аудиенции у вашего командира”, - сказал офицер.


Джесси повернулся к палатке. Все проследили за его взглядом. Брезент на мгновение вздулся сбоку, что-то металлическое упало и покатилось по земле внутри, и Эрл вышел, шляпа с плюмажем теперь на месте, но борется со своим мечом. Капитан Петершмидт снова отдал честь. Эрл что-то пробормотал, отказался от меча, протянул его Рою, который чуть не выронил его, и отдал честь в ответ, даже не так четко, как Джесси, движение, которое напомнило Рою президента Рейгана, прощающегося, когда он садился в вертолет. Капитан Петершмидт снова передал привет полковнику Финнегану.


“Где Финнеган?” Эрл сказал.


“Полковник шлет свои сожаления”, - сказал Петершмидт.


Пауза. “Ты капитан”, - сказал Эрл.


“Правильно, сэр”, - сказал Петершмидт.


“Обычно, - сказал Эрл, - полковник разговаривает с полковником”.


“К сожалению, полковник Финнеган не смог приехать из-за закрытия в последнюю минуту”.


“Закрываемся?” Эрл сказал.


“В кондоминиуме в Северном Бергене”.


Эрл выглядел настороженным, как будто подозревал уловку янки.


“Им пришлось поднять его”, - сказал Петершмидт. “Покупатель собирался потерять блокировку своей ставки”.


Эрл сразу понял. “Гребаные банки”.


“Да, сэр”, - сказал Петершмидт.


“И не заставляй меня начинать с Алана Гринспена”, - сказал Эрл. Было ли это игрой воображения Роя, или Эрл действительно произнес букву "с" в своем имени как "ш"? Лицо Джесси ничего не выражало. “Ты знаешь, во сколько мне лично обошелся этот сукин сын в прошлом году?” Эрл сказал.


“Капитан Петершмидт здесь, чтобы обсудить битву”, - сказал Джесси, и Рой понял, что он тоже это слышал.


Эрл повернулся к нему. “Тогда, может быть, вы могли бы принести нам столик и кофе, чтобы мы могли провести наши маленькие переговоры, как цивилизованные люди”.


“Конечно”, - сказал Джесси, добавив “сэр” после пары тактов. “Поможешь мне, Рой?”


Рой двинулся, чтобы вернуть меч Эрлу. Эрл посмотрел на него так, как будто они никогда не встречались. “Да, рядовой?” - сказал он.


“Ваш меч, сэр”, - сказал Рой и чуть не рассмеялся вслух, потому что был близок к тому, чтобы сказать "мой сеньор" вместо "сэр".


“Спасибо тебе, сынок”, - сказал Эрл.


Рой последовал за Джесси в его палатку. С одной стороны лежали грубые одеяла, с другой - старый стол. “У тебя есть своя палатка?” Джесси сказал.


“Нет”.


“Ты можешь переночевать здесь”.


“Спасибо”. Каждый из них сел на край стола лицом друг к другу; их глаза встретились. Рой понизил голос. “Как Эрл стал полковником?”


“Как ты думаешь?”


“Появился в форме полковника?” Сказал Рой.


Джесси кивнул. “Они были распроданы из ”Дженералз"".


Они сидели за столом, пили кофе, сваренный на костре в яме, пили из оловянных кружек, которые каждый носил на поясе, и планировали битву - капитан Петершмидт и рослый сержант, Эрл, Джесси и Рой, по приглашению Джесси. Рой ничего не сказал, просто пил свой кофе и наблюдал за их лицами, вскоре потеряв нить разговора. Землистый вкус кофе, его тепло, проникающее в него и распространяющееся через чашку, легкое жужжание, которое он создавал: кофе внезапно стал важным, благословением, и он задался вопросом, был ли этот напиток приготовлен из специальных зерен, или воды, или каким-то методом времен Гражданской войны, потому что он никогда не пробовал ничего вкуснее. Это чувство почти умиротворения снова охватило его. Все мужчины вокруг него стали выглядеть естественно в своей униформе, даже Эрл. Солнце сияло на его собственной форме; она совсем не чесалась, хотя выглядело так, будто так и должно было быть, и согревала его, как одеяло.


“Значит, это все?” Сказал Эрл, потирая руки; Рой заметил бледный кружок на его мизинце, обычно прикрытый кольцом на мизинце, без сомнения, слишком вычурным для такого случая. “Тогда давайте займемся этим, как говорят братья”, - сказал Эрл.


В последовавшей тишине Рой увидел, как изменилось выражение на всех лицах, кроме Эрла, как будто какая-то невидимая негативная волна прошла над полем. Затем все встали. Было больше приветствий. Капитан Петершмидт подошел к Рою.


“Могу я задать тебе вопрос, рядовой?”


“Конечно”.


“Ты нашел это в Интернете?”


“Получить что?”


“Твоя форма. Я не видел ничего настолько хорошего ни у кого из the sutlers ”.


“Ни хрена себе”, - сказал Эрл. “Это оригинальная форма, которую носил прапрапрадед Роя в этой самой битве. Рой Синглтон Хилл - ездил с Форрестом, Божья правда, полностью задокументировано ”. Он оторвал кусочек рукава Роя и потер его между большим и указательным пальцами.


“Это так?” - спросил Петершмидт. “Прапрадед сержанта Вандама тоже сражался здесь. Первая Мичиганская легкая артиллерия”.


Мальчик-барабанщик посмотрел на своего отца. Мускул дернулся на руке сержанта.


“Первый Мичиган”, - сказал Джесси, тыча пальцем в карту. “Захвачен Лидделлом утром девятнадцатого, примерно здесь”.


“Захват - это один из способов выразить это”, - сказал сержант Вандам, обращаясь к Джесси, но глядя на Роя. “Он получил пулю в голову”.


“Сожалею о вашей потере”, - сказал Эрл.


Рой огляделся, чтобы посмотреть, не показалось ли это кому-нибудь еще немного странным. Никто, казалось, не. Эрл и Петершмидт пожали друг другу руки.


“И выходите сражаться”, - сказал Эрл, на этот раз оставляя братьев в стороне. “Но безопасность превыше всего. В понедельник утром мне нужно идти на работу ”.


“Напомни, чем это ты занимаешься?” Петершмидт сказал.


Эрл сунул руку во внутренний карман пиджака и протянул Петершмидту свою визитку.


“Моя девушка водит одну из таких”, - сказал Петершмидт.


“Не могу превзойти это по деньгам”, - сказал Эрл. “Видели новый автомобиль с откидным верхом?”


“У них есть кабриолет?”


“Факт в том, капитан, что мы ведем дохрена дел за пределами штата. На случай, если у вас возникнет соблазн проехать обратно по линии Мейсон-Диксон с ветром в волосах ”.


Полк сформировал две роты в лесу, роту А возглавил Джесси, роту В возглавил лейтенант, которого Рой не встречал. Джесси поставил Роя рядом с Гордо в конце шеренги, прямо перед вторым сержантом.


“Есть вопросы?” Джесси сказал.


“Может, мне стоит просто посмотреть”, - сказал Рой.


“В первый раз все немного нервничают”.


Но дело было не в этом. “Я ничего из этого не знаю - строевая подготовка, построения, отдание честь”.


“Делает тебя почти идеальным”, - сказал Джесси.


“Как это?” - спросил я.


“Строевая подготовка, построение, отдание честь - это все дерьмо янки”, - сказал Джесси.


“Все, что мы знаем, это как сражаться”, - сказал второй сержант, стоявший прямо за Роем; от него пахло мятными леденцами и кариесом.


Джесси вышел из-за колонны. Все повернулись к нему. Рой впервые заметил отсутствие единообразия, хотя все они были в униформе: у всех куртки немного разного тона, нет двух одинаковых шляп.


“Проверка безопасности”, - сказал Джесси.


“Слушайте сюда”, - сказал второй сержант.


“Абсолютно никаких боевых патронов любого вида при вас или в вашем оружии”, - сказал Джесси. “Разрешается использовать только соответствующее периоду оружие, за исключением штыков. Штыки любого вида запрещены - удар голым дулом считается нанесением штыкового удара. Те, у кого есть намордники, должны всегда оставлять свои шомполы на месте. Любой, кто будет замечен в таране, будет немедленно удален с поля. Запрещается разряжать оружие в радиусе тридцати футов от врага ...


Бум.


Все они повернулись на звук. “Что, черт возьми, это было?” - спросил второй сержант.


“Первым номером должен был быть Эрл”, - сказал Джесси.


“Но еще слишком рано”, - сказал второй сержант.


“А разве янки не должны были открыть огонь первыми?” - спросил Гордо.


С ветвей высоко вверху донесся голос: “Этот засранец не мог ждать”. Рой поднял глаза и увидел, как кто-то спускается, гибкую фигуру в ореховом костюме, которая, казалось, едва соприкасалась с деревом, когда он спускался, освободившись слишком рано, но легко приземлившись на ноги, одной рукой придерживая латунную подзорную трубу, которая торчала у него из кармана. Это был Ли, его щеки и лоб почернели от древесного угля. “Мы никогда не доберемся туда на ...”


Бум: на этот раз дальше, должно быть, были Янкиз, а затем ответный бум, но не Эрл - этот был более высоким, по крайней мере, для слуха Роя. Затем еще один отдаленный грохот, затем сразу два, и еще.


“С таким же успехом можно было бы сорвать все это чертово мероприятие”, - сказал второй сержант.


“Заткнись, Дибрелл”, - сказал Джесси с резкостью, которая удивила Роя, как будто на карту было поставлено что-то важное. Дибрелл, заткнись. “В две строчки с удвоенной скоростью”, - сказал Джесси. “Марш”. Он бросился на звук боя. Остальные последовали за ним, пытаясь поддерживать две ровные линии, когда они бежали между деревьями, но потерпели неудачу, расходясь все дальше и дальше друг от друга.


“Вот как мы проиграли”, - сказал Дибрелл, тяжело дыша где-то позади Роя.


“Заткнись, Дибрелл”, - сказал Ли, легко пробегая на несколько ярдов вперед, не оглядываясь.


Дибрелл заткнулся, хотя он был выше Ли по рангу; Рой проверил двойную полоску на рукаве Ли, чтобы убедиться. Дыхание Дибрелла стало немного громче. Сам Рой не запыхался, даже слегка, тоже бежал легко, что немного странно, потому что он перестал бегать много лет назад из-за проблемы с подачей воздуха. Также странным был ингалятор в его кармане - не его присутствие, он всегда носил ингалятор с собой, - а то, что он немного беспокоил его, вместо того, чтобы приносить утешение. Он побежал быстрее, догнал Ли. Ли одарил его быстрой косой усмешкой и включил передачу, которой не было у Роя.


Они проскользнули сквозь последние деревья, вышли на поле. “В ряды”, - крикнул Джесси. “Сформируй компанию”. Ли занял место рядом с ним. Все остальные начали выстраиваться в два ряда слева от Ли, за исключением Гордо, который пошел в другую сторону, и Роя, который колебался между ними. Джесси схватил Гордо, развернул его на месте. Рой последовал за ним, встал рядом с Гордо. Вдалеке он увидел батарею янки, три черные пушки, выставленные перед их палатками. Один вспыхнул. Бум произошел секундой или двумя позже. Пехота янки, барабанщик в центре, была уже на полпути через поле, маршируя в линию, стреляя из своих мушкетов в унисон, останавливаясь, чтобы перезарядить, маршируя снова. Вдоль поля с обеих сторон стояли сотни зрителей, сидевших на шезлонгах и одеялах и целившихся в "Янкиз" своими камерами. Прямо перед Роем, в десяти ярдах от деревьев, располагалась их собственная батарея из двух пушек, ближайшую из которых обслуживали Эрл и двое часовых из лагеря девочек-скаутов. Лицо Эрла было черным от сажи, а его перо отвалилось и свисало со шляпы под поникшим углом.


“Спасибо, что пришли”, - сказал он, дергая за фал. Часовые заткнули уши. Пушка не выстрелила.


Джесси даже не взглянул на него. Он сказал: “Рота - марш вперед”. Мужчины промаршировали через поле к маршировавшему на них строю синих. Рой, шедший в конце с Гордо под локоть и сержантом Дибреллом позади, услышал, как Эрл кричит: “Какого хрена эта сука не стреляет?”


“Была ли моя очередь насыпать порох?” - спросил один из часовых.


Очередной грохот пушек янки заглушил ответ Эрла. Синие шеренги остановились и открыли огонь, передняя и вторая шеренги одновременно, клубы дыма вырвались из жерл их мушкетов.


“Где наш барабанщик?” Сказал Гордо.


“Малая лига”, - сказал Дибрелл.


Рой рассмеялся. Не слишком ли долго продолжался его смех? Именно тогда он принял решение вернуться домой так быстро, как только это будет в его силах.


“Роте -привал”, - сказал Джесси. Они остановились.


“Стрельба по файлам, слева”, - сказал Джесси.


“Это ты, Рой”, - сказал Дибрелл.


“Готов”. Рой поднял свой карабин, посмотрел через V-образный прицел, провел им вдоль синей линии.


“Целься”. Сержант Вандам вошел в V. Рой сохранял невозмутимость на своем бородатом лице.


“Пожар”. В этот момент со зрением Роя произошла странная вещь. Это обострило, не просто немного, а остро, как иногда бывает, когда капля воды из душа скользит по вашему глазному яблоку. Он мог видеть, что Вандам говорит, мог видеть его зубы, даже кончик языка, розовые в солнечном свете. Он остановился на этом маленьком розовом лоскутке и сжал его так, как сказал ему Ли. Пистолет дернулся, но не так сильно, как стрелял настоящими пулями. Вандам продолжал наступать. Несмотря ни на что, Рой был немного удивлен.


“Рота -вперед, перезарядить оружие”. Рой нажал на рычаг, наполовину взвел курок, откусил патрон, вставил его в казенник, установил на место новый капсюль и продолжил движение; сложная серия маневров, выполненных без промаха, даже не задумываясь.


Ветер стих, и в воздухе висели клубы дыма, пахнущие сгоревшим порохом. Теперь до синей линии оставалось меньше ста ярдов, две линии быстро сближались, но без каких-либо особых усилий, по крайней мере, так чувствовал Рой, как будто он шел по одному из тех движущихся пандусов в аэропорту. Барабан забил быстрее, мальчик то и дело промахивался со своими палочками, издавая резкий треск от металлического обода.


“Роте -стоять”. Рой остановился, поднял пистолет перед следующей командой.


“Увольнение по роте”, - сказал Джесси. “Готов”.


“Теперь все вместе, Рой”, - сказал Дибрелл.


Но он уже догадался, был готов к тому, что чей-то мушкет ткнется в его правое плечо из заднего ряда.


“Целься”. Рой уложил Вандама в V.


“Они должны начать падать сейчас, согласно плану”, - сказал Джесси. “Если ты явно ранен, не будь мудаком. Мы хотим, чтобы нас снова пригласили ”.


Сверхчистое зрение вернулось. Рой мог видеть, что Вандам целится прямо в него, его правый глаз был плотно закрыт. Пистолет Роя, карабин Sharps со смертельным исходом на прикладе, описал небольшую дугу. Рою так это и показалось: он не сдвинул его с места. Ствол качнулся, как будто под его собственным контролем, или под контролем кого-то другого. Он качнулся и нацелился на другую цель: мальчика.


“Пожар”.


Рой выдавил немного зубной пасты. Барабанщик продолжал приближаться, Вандам тоже, его глаза были прикованы к Рою, но другой янки пошатнулся, согнулся пополам, взвизгнул от боли, пошатнулся еще немного, развернулся, опустился на одно колено, поднял руки, держал их там, как Христос на кресте, медленно развернулся, чтобы толпа на другой стороне поля тоже получила фронтальный обзор, и медленно, медленно осел на траву.


Аплодисменты.


“Роте -примкнуть штыки”.


Две линии бросились друг на друга, бросились на полной скорости - Ли и Джесси вели повстанцев, но Рой быстро приближался - достигли предела стрельбы. Янки прицелился прямо в Гордо и нажал на курок. Бах.


“Скучал по мне”, - сказал Гордо.


Петершмидт выстрелил в Гордо из своего пистолета, теперь он уже на пределе.


“Спасен пряжкой моего ремня”, - сказал Гордо.


“Ложись на хрен”, - сказал Ли.


Гордо лег.


Две строчки сошлись воедино.


“Теперь из рук в руки. Никто не пострадал ”.


Кто-то попытался крикнуть мятежником, ничего похожего на крик Роя, просто крик. Мужчина в синем захрипел, повалился вперед и лег на землю, крича: “Хирург, хирург”. Петершмидт направил свой пистолет на Ли. Джесси бросился на Питершмидта, мягко схватил его. Ли поднял пистолет, слегка опустил приклад на землю, в футе от головы Питершмидта. Петершмидт сказал: “Отличная работа”, - и замер. Мужчина в синем закричал: “Матерь Божья, я ранен”. Мужчина в сером упал рядом с Роем и застонал: “Скажи моей жене, что я всегда ...” Он откусил, и красная жидкость потекла у него между губ. Гордо сказал: “Всего лишь плотская рана. Вэндем поднялся, направив пистолет за дуло на Роя. Рой оказался проворнее, шагнул внутрь, ткнул дулом "Шарпса" в живот Вэндэму, как будто там был штык, но едва коснувшись его.


“Ты мертв”, - сказал Рой, и в тот момент, когда он это сделал, воспоминание о давней драке в сарае с Сонни-младшим пробудилось в его сознании, готовое ожить в форме и цвете.


“Никаких штыков на карабине, тупой ребе”, - сказал Вандам, и приклад его пистолета треснул Роя чуть выше уха.


ДЕВЯТНАДЦАТЬ


”Это за то, что тебе отрезали руки и ноги, ампутировали и тому подобное”, - сказал голос южанина.


”В этом есть преимущество, я признаю это”, - сказал голос с севера.


“Чем острее грань, тем быстрее все закончится”, - сказал Южанин.


Рой открыл глаза. Было темно, газовый фонарь, висевший в тени наверху, отбрасывал мерцающий дымчатый свет на стены палатки и двух мужчин, одного в синем, другого в сером, стоящих к нему спиной. Зрение у Роя было не очень, все расплывалось, как будто нужно было отрегулировать какую-то ручку, но он мог разглядеть желтых змей на их рукавах и блестящий инструмент, который они рассматривали под фонарем. От блеска у него болели глаза. Он закрыл их.


“Есть какие-нибудь анестетики в наборе?” - спросил Северянин.


“Хлороформ, пока он действует”, - сказал Южанин. “Виски после этого, меньше, чем кто-либо увлекается им”.


Рой открыл глаза. “С моими руками и ногами все в порядке”, - сказал он.


Они повернулись к нему.


“Так что убери эту штуку”.


“Я думаю, он очнулся”, - сказал Северянин.


“Ты не спишь?” - спросил Южанин.


Рой сел. От этого боль в его глазах распространилась по голове, но он остался сидеть, даже подумывал встать.


“Ого, вот так”, - сказал Северянин. “Еще раз, как его зовут?”


“Рой”, - сказал Южанин. “Он новобранец”.


“Почему бы тебе просто не лечь обратно, Рой”, - сказал Северянин.


“Мне и так хорошо”, - сказал Рой.


“Майор хочет осмотреть вас”, - сказал южанин. Он нежно похлопал Роя по плечу. “Много слышал о тебе, Рой. Я хирург из Двенадцатой Джорджии - все зовут меня Док.”


“Ты не убрал эту штуку, док”, - сказал Рой.


Фонарь освещал желтым светом острые зубья инструмента. Док положил его в деревянную коробку у своих ног, давая Рою возможность мельком взглянуть на другие острые предметы внутри. “Я просто показывал майору кое-что из своих вещей, Рой - он врач из Второго Коннектикута”.


“Ложись обратно, сынок”, - сказал майор. “Это не займет ни минуты”.


“Не нужно”, - сказал Рой, вставая вместо этого, но свет фонаря сразу же заколебался, и Рой сел обратно, возможно, с некоторой помощью Дока.


“Полегче, Рой”, - сказал он. “Тебя там здорово потрепали”.


Рой поднял руку, нащупал бинты вокруг головы. Его первая мысль была странной: Сонни-младший. Затем он почувствовал запах мочи. Потом это начало возвращаться к нему.


“Возможно, у него легкое сотрясение мозга”, - сказал Док.


“Вы врач?” Сказал Рой.


“Что ты имеешь в виду?” - спросил Док.


“Что я имею в виду? Я имею в виду настоящего доктора ”.


“Настоящий в смысле...?”


“Чем ты зарабатываешь на жизнь - в этом смысл”.


“Когда я не с полком?”


Рой кивнул. Это было больно.


“В настоящее время я нахожусь между работами”, - сказал Док. “Но я раньше был барменом в Даунтаун Ритц”.


“Так что заставляет тебя думать, что у меня сотрясение мозга?”


“Так сказал майор”.


Рой повернулся к майору. “Вы метрдотель?” - спросил он.


Майор рассмеялся. Не может быть, чтобы он был метрдотелем. Майор был моложе Дока, который выглядел довольно изысканно, с копной серебристых, зачесанных назад волос, которые были у кинозвезд давным-давно, майор был неряшливым; небритым, со шрамами от прыщей и угрем на кончике носа. “Я невролог из Колумбийского пресвитерианского университета”, - сказал он.


“Где это?”


“Нью-Йорк”.


Рой почувствовал какой-то заговор. “Вы знаете доктора Нордмана?”


“Кто он?”


“Грант Нордман. Еще один доктор из Нью-Йорка ”.


Майор покачал головой. “В Нью-Йорке тысячи врачей”.


“Этот опередил тебя в ударе”, - сказал Рой.


“Прошу прощения?” сказал майор.


“Неважно”, - сказал Рой. Но этого было недостаточно, и, кроме того, у него болели глаза и голова. Он переделал это так: “Не обращай внимания, блядь”. Он бросил взгляд на майора.


“Может быть, вам стоит прилечь на минуту или две”, - сказал майор.


“Ты думаешь, я настолько глуп?” Сказал Рой.


“Я вовсе не думаю, что вы глупы”, - сказал майор.


“Тогда почему я должен доверять доктору-янки?”


Майор и Док обменялись взглядом. “Думаешь, он все еще в образе?” - сказал майор, понизив голос.


“Из-за удара по голове?” сказал Док, опуская свой еще больше.


“Именно”.


“Разве это не было бы чем-то?” сказал Док. “Прямо как в целом фильме”.


“Я думаю, что это было сделано”, - сказал майор. Они смотрели на Роя сверху вниз. “Когда-нибудь играл в футбол?” - спросил майор Роя нормальным голосом.


“Трудный конец”, - сказал Рой. “У меня был тачдаун против ЛГУ, но они отменили его”.


“ЛГУ?” - спросил Док. “Кто сделал тебя...”


“Когда-нибудь звонил твой звонок?” сказал майор.


“Да”.


“Сколько раз?”


“Один или два”.


“Может быть, трое или четверо?”


“Я отказываюсь отвечать еще на какие-либо вопросы”, - сказал Рой.


Он лег на спину. Фонарь начал слегка раскачиваться. А может быть, и нет: может быть, это были просто тени Дока и майора, скользящие взад и вперед по холщовым стенам. Или, может быть, что-то еще. Рой закрыл глаза. Он увидел черные тучи в оранжевом небе. Дым и огонь. Атланта.


Тишина, за исключением слабого звука горящего фитиля, похожего на рвущуюся ткань, вдалеке. Затем ухнула сова, совсем рядом. Когда он в последний раз слышал сову? Рой не мог вспомнить - возможно, никогда, кроме как по телевизору. Он внимательно слушал, надеясь услышать это снова. Это усилие - внимательно слушать - привело его к мысли о какой-то связи между ним и совой, как будто они были заодно, и сова тоже это знала. Он почувствовал, как на него находит один из тех странных новых моментов почти умиротворения.


“С ним все будет в порядке”, - сказал майор. “Время для жаркого из поросенка”.


“Динти Мур для нас”, - сказал Док. “Более аутентичный”.


“Динти Мур?”


“В любом случае, выглядит аутентично”.


“Как будто этот фонарь подлинный?” - спросил майор.


“У них было ламповое масло”, - сказал Док.


“Не в поле. Слишком тяжелый для маркитантов, чтобы его тащить. Но у них действительно были свиньи ”.


“Может быть, ты”, - сказал Док. “Мы умирали с голоду”.


Фитиль издал звук, с которым он рвется на куски.


Когда майор заговорил снова, его тон был мягче. “Сожалею о Вандаме”, - сказал он. “Он выкинул подобный трюк прошлым летом в Антиетаме”.


“В чем его проблема?”


“Он и несколько крутых парней иногда переусердствуют. Они проводят зимы, накачиваясь в баре, который он держит в Хобокене ”.


“На что это похоже?”


“Хобокен? Вроде как это происходит сейчас, по частям”.


“Интересно, нанимает ли он кого-нибудь”, - сказал Док.


Ухнула сова, долгий, протяжный звук, который закончился воркованием. Рою показалось, что после этого он услышал дыхание совы. Затем тишина.


Он почувствовал что-то прохладное у себя на лбу. Он представил руку, прохладную руку: рука его матери, когда он болел дома.


“Рой? Ты не спишь?”


Женский голос: Марсия? О, это было бы здорово. Но это была не Марсия, не была женщина, которую он знал.


“Нет”, - сказал Рой.


“Мне показалось, я слышала, как ты поешь”, - сказала она. “Что-то о Млечном пути”.


“Не я”, - сказал Рой и открыл глаза. Он сразу понял, что весь этот разговор ему приснился, потому что ни у кого не было руки на его лбу, и в палатке не было женщины, только Ли, сидящий на табурете рядом с ним, свет фонаря отражался в его глазах.


“Тебе больно?” - спросил я. Ли сказал.


“Я в порядке”.


“Мы все чувствуем себя плохо”.


“Несчастные случаи случаются”.


Форма носа Ли на мгновение изменилась, ноздри расширились, переносица заострилась: он выглядел почти свирепым. “Это то, о чем я думал”. Ли вытащил что-то блестящее из-за пояса; на мгновение, его зрение все еще было нечетким, Рой принял это за один из инструментов Дока, а не за нож с толстым лезвием, которым он был.


“На карабине нет штыков?” Сказал Рой.


“Конечно, нет”, - сказал Ли. “Карабины - для кавалерии”.


“Теперь я знаю”.


Ли положил точильный камень себе на колени. “Эрл пишет письмо в резких выражениях, - сказал он, - но я с тобой”.


“Ты кто?”


“Несчастные случаи случаются”. Ли провел лезвием ножа по камню, взад и вперед.


Рой не понял, к чему клонил Ли, просто наблюдал: камень, нож, маленькая симметричная рука Ли - все без дефектов, все работает идеально, давление, скорость и угол идеальны. Он почти чувствовал остроту лезвия подушечкой собственного большого пальца.


“Ты будешь скучать по барбекю”, - сказал Рой.


“Барбекю? Это было несколько часов назад, Рой. Сейчас два часа ночи”.


Рой огляделся. “Где Джесси?”


“Спит. Это медицинская палатка.”


“Почему ты тоже не спишь?”


“Не мог”.


“Как так получилось?”


Ли поднялся, сунул нож за пояс. “Хочешь что-нибудь, прежде чем я уйду?”


“Куда ты идешь?”


“Ты, должно быть, хочешь пить”.


Он был. Ли протянул ему флягу. Рой выпил. Хорошая вода: прохладная, с нужным количеством пыльности, кремня и металла во вкусе. Была ли это вода 1863 года, какой была вода до того, как все пошло наперекосяк? Рой не спрашивал, не хотел слышать, что это была Польская весна или что там было в холодильнике в круглосуточном магазине по дороге из города. К тому времени, как он утолил жажду и закончил обдумывать все эти мысли, Ли уже не было. Полог палатки сделал несколько волнообразных движений и замер.


Рой встал. Его немного шатало, зрение было нечетким, воздух в палатке был дымным от фонаря. Это был момент проблем с подачей воздуха, и Рой был к ним готов. Но ничего не произошло. Он поднял клапан и вышел наружу.


Полная луна освещала лагерь. Затем две луны, которые Рой сократил до полутора и, наконец, снова до одной. Палатки серебристыми рядами тянулись к лесу, словно ночной конвой под парусами. Не было слышно ни звука, и ничто не шевелилось, кроме тени за самой дальней палаткой, почти в лесу. Рой последовал за ним.


Тень слилась с деревьями, и Рой потерял ее почти сразу. Он продолжал идти; не просто шел, но шел быстро, и вскоре сам оказался среди деревьев. Это было странно - он не был ни следопытом, ни лесничим, к тому же у него болела голова, и он плохо видел, - но он мчался через лес так, как будто шел по тропе, которой шел всю свою жизнь. И не только это, но и то, что мы мчимся вперед в тишине. Он прислушался к собственным звукам, но ничего не услышал - ни своих шагов по веткам, иголкам и листьям лесной подстилки, ни шороха своей шерстяной формы, ни своего дыхания. Он действительно услышал тихий хруст, как будто твердый ком земли рассыпался под каблуком, где-то впереди, и уловил фигуру в маленьком озерце лунного света между деревьями, которая почти текла, а затем исчезла в темноте. Ли, конечно: размер, то, как он двигался, и серебристый блеск ножа с толстым лезвием у него на поясе.


Рой тоже плыл по течению, в этом нет сомнений, он стал легким на подъем, внезапно, ночью. Он знал, абсолютно знал, что сова, его сова, парила над ним, прямо над деревьями, и он также знал, что его сова была потомком сов 1863 года, сов, которые своими огромными глазами смотрели вниз на Рой Синглтон Хилл. Он был готов, несмотря на легкое головокружение в голове, немного расплывчатость по краям зрения, ко всему.


Готов, например, к тому походному костру на крошечной поляне на среднем расстоянии. Он не подкрался к нему, просто подошел к краю деревьев, невидимый. Двое мужчин сидели у огня, оба с одеялами на плечах, но Рой мог видеть, что один был одет в синее, другой - в серое. Человек в сером отпил из серебряной фляжки. Человек в синем сказал: “Пятнадцать два, пятнадцать четыре, и пара равна шести”.


“Ты самый везучий сукин сын, которого я когда-либо встречал”, - сказал человек в сером, немного пьяный - Рой мог это услышать. Мужчина в сером был немного пьян, в то время как мужчина в синем казался трезвым: это его разозлило.


Рой также слышал хлопки в костре и гораздо более слабый треск, который он принял за сгорание сосновых иголок, слышал также перетасовку карт, когда он кружил над поляной и входил на вражескую территорию; и да, слышал хлопанье тяжелых крыльев высоко в вышине. Ему пришло в голову, что именно это слышал Рой Синглтон Хилл, так ясно, так точно, и ему стало немного холодно. Но ночь была холодной, должна была быть: иначе зачем бы пикетчикам укрываться одеялами?


Рой вышел из леса. Впереди лежал лагерь янки, второй конвой в лунном свете, на пару рядов больше его собственного. Рой прошел прямо мимо палаток, в нескольких футах от них, свет был таким ярким, что он мог прочесть слова, вышитые на полковом флаге: Уайлдернесс, Антиетам, Стоунз-Ривер, Чанселорсвилл, Булл-Ран, Геттисберг, Чикамога. Он проснулся и был в их спящем лагере. Это было захватывающе: испытывал ли он когда-нибудь в своей жизни подобный трепет? Был ли Рой Синглтон Хилл? Конечно, много раз: много-много раз катался с Форрестом в такие же ночи, как эта. Поднялся легкий ветерок, и флаг ожил, задев его руку. Рой пошел дальше.


Он заметил серебристую вспышку в дальнем конце лагеря, увидел, как Ли скользит к самой дальней палатке. Луна, палатка, веревки, нож - все серебряное, все соединено таким образом, что имело смысл, поэтому он знал, что должно произойти, прежде чем это произошло, очень необычно, возможно, уникально, для него. Ли подошел к ближайшему канату внешней палатки, перерезал его одним движением, затем очень быстро обошел палатку, рубя, рубя. Палатка просела, опустилась на землю, открыв Ворота Поти в восьми или десяти ярдах за ними. Из-за упавшей палатки донесся голос, голос мальчика, дезориентированного, испуганного. Ли остановился, возможно, удивленный, спиной к Porta Potti. И из-за ворот Потти вышел сержант Вандам в нижнем белье, луна сияла на его круглом белом животе, пупок напоминал кратер.


Рой точно знал, что делать: поднять пистолет и выстрелить в сержанта Вандама; инструкции, как он понял, его инструкции были вырезаны на дереве приклада. Но он не взял с собой пистолет, и там не было пуль, только холостые патроны. Рой сделал следующую лучшую вещь, сделал это не задумываясь: он хлопнул в ладоши, всего один раз, как при выстреле, но тише.


Это привлекло их внимание: сначала Вандама, чьи глаза сразу же устремились на него, затем Ли, не столь проворного, который сначала посмотрел на Роя, затем развернулся и увидел Вандама. Вэндем уже двигался, но Рой видел, как умеет бегать Ли, и знал, что Вэндему его никогда не поймать. В этот момент из рухнувшей палатки снова донесся голос мальчика: “Папа! Папа!” И Ли, полуобернувшись, собираясь сделать первый бегущий шаг в направлении Роя, вместо этого замер.


Замер: потому что все это было притворством, все понарошку, и Ли не знал, что в той палатке будет мальчик. Это была просто шутка. Рой понял, что происходило в голове Ли, а также узнал кое-что о Ли: у него это было не совсем так.


Вэндем ударил Ли сзади - в воздухе, полностью распластавшись, его плечо протаранило середину позвоночника Ли. Ли согнулся назад, согнувшись пополам в неправильном направлении, как акробат, его ореховая куртка распахнулась спереди от силы удара. Нож вращался в лунном свете. Ли тяжело рухнул, Вандам навалился на него сверху. К тому времени Рой был уже там, хотя и не помнил, как это произошло. Он заговорил грубым, отрывистым голосом, который был не его: “Отпусти его”. Но на самом деле: “Давай я пойду”, ближе к "бэквудсу", чем он когда-либо говорил.


“Я доберусь до тебя”, - сказал Вэндем, едва взглянув на него, и занес кулак на фут над ухом Ли. Рой схватил Вэндама за запястье и оттащил его. Вот так просто, как актер обращается с чемоданом из отдела реквизита. Вандаму это не понравилось. Вместо этого он направил удар, который приготовил для Ли, на Роя, удар, который пришелся Рою в живот, вызвал у него тошноту. Но могло быть и хуже, могло быть и в голову, и в то же время Рой наносил свой собственный удар, первый удар, который он нанес с детства.


Нос Вэндама издал хрустящий звук, или, может быть, Рой просто почувствовал хруст в своей руке. Затем полилась кровь, черная в лунном свете, и Вэндем отшатнулся.


“Враг в лагере”, - крикнул он. “Враг в лагере”.


Рой оторвал Ли от земли, перекинул его через плечо и побежал в лес. Мужчина с бакенбардами из баранины - капитан Питершмидт - вышел из палатки, преградив Рою путь.


“Что, черт возьми, происходит?” - спросил он, нащупывая наушники у себя на голове.


“Разве это не в расписании?” - Сказал Рой и пошел прямо мимо него, мимо палаток, через открытое поле, к деревьям, сильнее, чем когда-либо, головокружение прошло, головная боль прошла, зрение восстановилось до новой сверхчистоты.


“Я в порядке”, - сказал Ли, когда они были в безопасности в лесу, его губы приблизились к уху Роя. “Ты можешь отпустить меня”.


“Уверен?”


“Конечно”.


Рой опустил Ли на землю. Кроны деревьев заслоняли лунный свет. Не было слышно, чтобы кто-нибудь следовал за ними, вообще никакого звука, кроме очень мягкого прикосновения кончиков пальцев к грубой шерсти. Рой знал, что это должно было быть: Ли застегивает пиджак. Это вернуло в сознание Роя образ, который он видел всего мгновение, образ, который его разум, возможно, не зарегистрировал, из-за всей этой суматохи. Что он увидел, когда подкат Вандама сзади распахнул куртку Ли? Лишь мимолетный взгляд при лунном свете, но воспоминание было четким в сознании Роя, оно было у него сейчас: груди; мягкие, бледные, узнаваемые безошибочно.


Ли ждал, что он что-нибудь скажет? Он ничего не сказал. Больше разговоров не было. Рой и Ли шли гуськом по лесу, Рой впереди. Они окружили костер, который теперь догорает, двое пикетчиков спят бок о бок, завернувшись в свои одеяла, просто соприкасаясь. Рой услышал хлопанье тяжелых крыльев над головой.


ДВАДЦАТЬ


Первое, что сделал Рой, когда вернулся домой воскресным утром - командиры обеих сторон высылали всех нарушителей из лагеря за нарушение правил безопасности USV, - это проверил автоответчик на наличие сообщений от Ретта. Четыре ноль четыре: Ретт написал код города у себя на руке. Но не было никаких сообщений, ни от Ретта, ни от кого-либо еще. После этого Рой сел за кухонный стол. Компанию ему составляла пачка счетов, которые он не мог оплатить, критическая масса тихо тикала, готовясь взорвать дом, машину, все его материальные ценности. У него также был лист бумаги с проектами домов на одной стороне и счетами и долларами на другой. Через некоторое время он скомкал его и выбросил в мусорное ведро. Он заметил там палочку от эскимо, на самом дне. Рой не ел фруктовое мороженое, Ретт ел. Рой протянул руку и достал палочку от эскимо. На конце были следы зубов, не большие. Рой положил палочку в кофейную кружку на полке.


Он снял свою форму, сложил ее, положил на кровать, пошел в душ. Он не брился. Зачем беспокоиться? Он открыл свой шкаф, который он делил с Марсией, теперь на три четверти пустой, в поисках чего-нибудь, что можно было бы надеть. Ничто не привлекало; не то чтобы Рою хотелось чего-то нового, более модного - он никогда таким не был, - но эта одежда, хлопковые рубашки от Gap, брюки цвета хаки из какого-то каталога, джинсы из другого, казалась не совсем его. В некотором смысле, это была даже не одежда, скорее костюмы из пьесы, тусклые, которые он не хотел бы видеть. Рой принял несколько таблеток аспирина от головной боли, задернул шторы и лег в постель.


Ему снилось, что он читает военный дневник Роя Синглтона Хилла, в потрескавшейся коже, с выжженными на обложке 1861-1865 годами. В нем не было никаких надписей, даже дат, только красные отпечатки пальцев, завитки и выступы четкие, страница за страницей.


Рой проснулся в своей затемненной комнате. Первое, о чем он подумал, была пропущенная консультация по вопросам карьеры. Эта мысль сопровождалась небольшим приступом беспокойства, который заставил его встать с постели. Он поднял шторы, чтобы впустить свет в комнату, чтобы начать строить планы. Но свет не проникал внутрь - была ночь, снаружи так же темно, как и внутри. Какой ночью? Ему потребовалась минута или около того, чтобы выровнять время в уме.


Рой смотрел на дома, улицу, движение. Все эти люди, смотревшие телевизор, разговаривавшие по мобильным телефонам, делавшие то, что делали все - он терял к ним чувство. Например, термин "консультирование по вопросам карьеры": почему это не сделало их больными, как это делало его?


На этот вопрос ответа нет. Затем возник еще один вопрос: что-нибудь осталось в старой дедушкиной бутылке? Был. Рой налил себе немного, затем совершил ошибку, позволив своему взгляду блуждать по холодильнику, точнее, по рисункам Ретта, изображающим футбол, приклеенным на дверцу. Номер пятьдесят шестой в своем большом шлеме: следующее, что Рой помнил, он был в комнате Ретта, совершая еще большую ошибку.


Комната Ретта с новыми полками, все еще слегка пахнущими лаком, и призом Pop Warner Trophy с фигуркой из твердого сплава на крышке. Рой оставил это там. Он охотился не за трофеем, а за кассетой с подсветкой, лежащей рядом с ним. Он ушел


внизу, вставил это в видеомагнитофон.


Музыка: тема из "Рокки".


Отступники дома, в своих красных свитерах и зеленых штанах. Номер пятьдесят шестой, на позиции крайнего полузащитника, делает два шага вправо, падает, и на него падает подающий мяч. Пятьдесят шестой, на боковой линии, слушает тренера, который стоит над ним, положив руку на его наплечники, затем поворачивается и на полной скорости бежит в толпу.


Отступники, в дороге, в своих белых свитерах и зеленых штанах. Пятьдесят шестой, пробежав двадцать пять ярдов, помогает догнать отбегающего соперника, занимает второе или третье место в подкате. Отбегает назад, встает, говорит пятьдесят шестой что-то, что пятьдесят шестой не нравится. Рой может сказать это по тому, как "пятьдесят шестой" на мгновение замирает, прежде чем присоединиться к обороне; он не заметил этого в тот единственный раз, когда смотрел запись, через несколько недель после окончания сезона.


"Ренегаты" дома против команды в коричнево-золотой форме. "Браун-энд-голдс" держат мяч на своей собственной линии в шесть или семь ярдов. Какая-то путаница между центром и защитником, а затем квотербек нащупывает защелку. Пятьдесят шестой, на позиции крайнего полузащитника, хотя он неправильно выстроен, зажат слишком близко к центру - на самом деле, Рой помнил, как думал: "Выходи на улицу, выходи на улицу, они тебя сожгут, потому что он видел, как защитник начал тянуть", - хватает мяч в одном прыжке. Точнее, она прыгает прямо в его объятия. Наступает пауза, которая кажется очень длинной, ни один из реагирующие игроки, включая пятьдесят шесть. Затем - еще одна вещь, которую Рой не уловил раньше, - с боковой линии доносится голос, очень слабый: “Беги”. Пятьдесят шестой оживает, вбегает в конечную зону, пробегает прямо через нее, как будто не совсем уверен, где находится, почти сталкивается с женщиной, проходящей мимо с хот-догом, затем медленно поворачивается как раз вовремя, чтобы его окружили празднующие товарищи по команде. Они все падают. Камера совершает дикое движение вбок и вверх к табло, ненадолго фиксируя Роя на боковой линии. Тема из "Рокки" достигает кульминации, экран гаснет.


Рой перемотал пленку на снимок своего собственного лица, заморозил его там. На его лице не было абсолютно никакого выражения, что не могло быть правильным - он помнил, что чувствовал внутри. Он помнил это, хотя не помнил, чтобы кричал "Беги", хотя на пленке это был его собственный голос. Его голос не вызывал сомнений, несмотря на то, что он имел отношение к родителям, которые выкрикивали указания своим детям на поле. Рой выключил звук, просмотрел запись еще раз, с самого начала.


И снова. Еще раз. И еще раз после этого. Лучшей частью был момент, когда пятьдесят шестой, держа футбольный мяч в обеих руках, как нечто драгоценное, начинает поворачиваться в задней части конечной зоны. Женщина с хот-догом теряет равновесие, хот-дог высоко поднят, аппетитный комочек разлетается в стороны, а солнце проникает сквозь тень огромного шлема "пятьдесят шестого" достаточно, чтобы показать начало улыбки. Я поднял эту проблему. Рой тут же погасил улыбку, подошел ближе к экрану, чтобы проверить это. Улыбка превратилась в набор пикселей.


Позже, когда дедушка ушел, Рой вернулся в постель. Сон не приходил, даже близко. Сна не было, но сон все равно начался, сон о красных отпечатках пальцев в дневнике, страница за страницей. Рою это не нравилось, бессонные сны. Это был не он. Он встал, пошел на кухню, выпил воды. Чудесная вода, которую он пил из фляги в Чикамоге, почти как еду, вода 1863 года? Все было совсем не так. Он открыл сундук, порылся в нем в поисках дневника, открыл его.


Дневник был поврежден, кожа потрескалась и отслаивалась, прошитый переплет местами расшатался. Теперь, присмотревшись повнимательнее, Рой увидел, что несколько страниц спереди, казалось, оторвались и выпали целиком; сзади последняя страница была вырвана, оставив узкое пустое поле, все еще прикрепленное к переплету. Сама бумага была хрупкой и желтой, чернила выцвели до коричневого цвета. Запись началась с середины предложения на первой оставшейся странице.


Зик говорит, но я сказал ему другое. Дождь и гром прекратились навсегда.


спустя 3 дня после возвращения домой на Ферлоу Рейнин


23 января - последний день Ферло Райнина. Зик Бак с Боддименом посадили Годбиса, и мы добрались до Монтана, как туда добраться с годбисом. наполните фляги из магазина "Крик".


14 февраля Фитин утром тоже выстрелил, может быть, 3. Зику очень идет моя старая красная футболка.


2 дня спустя сурендин из ft. Донельсон, но Форест перенес нас через реку в Нит Зик вен кульчин, но я не стал с ним по-другому


3 марта шел дождь, и больше никто не звонил, пока не зазвонил телефон. Ретт, в этот час, что бы это ни было? Рой схватил его.


“Кузен?” - спросил Сонни-младший. “Слишком поздно звонить?”


“Я встал”.


“Я тоже”, - сказал Сонни.


“Забавно, что ты позвонил сейчас”, - сказал Рой, думая о доме в Горах.


“Смешно? Я звонил тебе все выходные.”


“На автоответчике нет сообщения”.


“Я не оставляю сообщений”.


“Почему бы и нет?”


“Не слишком задумывайся о том, чтобы записать мой голос на машинах. Зависаешь там, когда меня нет рядом, ты понимаешь, о чем я говорю, Рой?”


Рой, который оставил сотни, может быть, тысячи сообщений на автоответчиках и в голосовых сообщениях, был удивлен, обнаружив, что он вроде как это сделал. “Никогда особо не задумывался об этом”, - сказал он.


“Ты выпивал, Рой?”


“Нет”.


“Я чертовски уверен в этом. Как поживает мой маленький племянник?”


“Он уехал в Нью-Йорк, Сынок. Ты знал это ”.


“Я знал это. Просто интересно, слышали ли вы что-нибудь.”


“Нет. Сонни?”


“Да?”


“У меня звуковой сигнал”.


“Может быть, это он”.


Рой ответил на другой звонок. Не Ретт: он мог сказать это по вдоху.


“Рой?” Это был Ли. “Я тебя разбудил?”


“У меня другой звонок”.


“Мне подождать?”


“Я тебе позвоню”.


Он вернулся к Сонни, услышал негромкий булькающий звук, как будто кто-то пил.


“Это он?” - спросил Сонни.


“Нет”.


“Кто в такой час?”


“Просто кое-кто, кого я знаю”.


“У нее есть имя?”


Рой не ответил.


“Разве ты не проворная маленькая пчелка-труженица?” - сказал Сонни.


“Ты сбился с пути”.


“Как скажешь”. Затем раздался еще один булькающий звук. “Рой?”


“Да?”


“Почему так забавно, что я звоню сейчас?” Тон Сонни изменился. “Кто-то говорил обо мне, не так ли?”


“Я просто думал о доме в горах, когда зазвонил телефон, вот и все”.


“А?”


“На что это похоже?”


“Дом в горах? Это то, о чем ты спрашиваешь?”


“Да”.


“Разваливающиеся руины. Я не был там годами ”.


“Опиши это немного”.


“Я только что сделал. Рушатся руины.” Еще один булькающий звук. “Вот что я тебе скажу, Рой. Почему бы тебе не выйти, и я отведу тебя туда?”


“Когда?”


“Теперь все в порядке. В моем расписании появилось небольшое отступление ”.


“Между чем и чем?” Сказал Рой.


Пауза. Затем Сонни-младший рассмеялся, громким смехом, от которого телефон завибрировал в ухе Роя. “Семья”, - сказал он. “О чем это все”.


Рой изменил приветствие на своем телефоне: “Если это ты, Ретт, то я у кузена Сонни в Теннесси”. Он дал ему номер. Проигрывая это снова, Рой обнаружил, что сказал "дядя" вместо "кузен". Он не потрудился это исправить.


Движение было таким легким, как никогда. Рой ехал сквозь ночную неразбериху, его форма была сложена рядом с ним на сиденье, карабин в багажнике. Шерман сравнял все это с землей. И что еще сказал Ли? Часть души - непокоренная, незанятая, ожидающая. Смысл сказанного ускользал от него. Он нажал на воспроизведение.


“Я собираюсь сказать своей маме привет


Когда я вернусь домой


Я собираюсь пожать руку своему отцу


Я пожму им руки в тот день


Когда мы идем по этому млечно-белому пути


На днях.”


Это было так громко, и Рой был так увлечен этим, он и его мать гуляли по звездам, что он почти пропустил тот факт, что бежал вхолостую. Он заправился в ночном заведении недалеко от границы штата. Заправщик отклонил его кредитную карту, поэтому ему пришлось зайти и заплатить наличными. Продавец не говорил по-английски. Рой сделал то, чего никогда не делал, купил наклейку на бампер в магазине у кассы. Это был боевой флаг, не очень большой, без надписей на нем. Он прикрепил его к середине своего заднего бампера и уехал. В зеркале заднего вида он увидел, что клерк наблюдает за ним через стекло. Он сам начал присматриваться к проезжающим мимо вещам - антеннам сотовых телефонов, вывескам мотеля "Супер 8", золотым аркам - так они выглядели бы в обрамлении маленькой буквы V на стволе "Шарпс пятьдесят два", который лежал у него в багажнике.


ДВАДЦАТЬ ОДИН


”Похоже, ты немного похудел, кузен”.


”Я так не думаю”.


”Скоро буду пить упаковку пива, как у меня, и ты это знаешь”. Сонни-младший похлопал себя по твердым выпуклостям живота; мышцы вздулись на груди. “Девчонки будут увиваться за тобой, они еще этого не сделали”.


Они стояли в солнечном пятне на полпути к вершине горы, сняв рубашки и завязав их на талии, час или два назад на долгом подъеме от того места, где заканчивалась последняя грунтовая дорога. Тропинки не было, только деревья, камни, подлесок, звук бегущей воды и случайные солнечные просветы, некоторые из них, как этот, с видом.


“И ты еще даже не пыхтишь, - сказал Сонни-младший, - что довольно странно для городского парня”.


Это было правдой. У Роя не только не было пыхтения, но и возникло странное ощущение, что в его легких еще много чего припасено. Он чувствовал тяжесть ингалятора в кармане, но не мог вспомнить, когда в последний раз им пользовался.


“Неплохой вид, а?” - сказал Сонни-младший.


“Да”.


“Настоящий - какое слово я ищу?”


“Понятия не имею”.


“Начинается на ”п", - сказал Сонни-младший. Он достал фляжку, отпил из нее, передал Рою.


“Водка с табаком?” Сказал Рой.


Сонни-младший бросил на него взгляд. “Ты смеешься надо мной, кузен?”


“Нет”.


“Вот это хороший материал”.


Рой взял его, выпил: хорошая штука. “Панорама”, - сказал он.


Глаза Сонни-младшего расширились. Затем он хлопнул Роя по спине, достаточно сильно, чтобы немного сбить его с ног. “У тебя есть и внешность, и мозги, не так ли, Рой? Панорама. Сукин сын”. Он окинул взглядом пейзаж, весь зеленый и золотой под небом, таким густо-синим, что казалось, он сделан из чего-то материального. “Отсюда видно семь штатов”, - сказал он.


Рой окинул взглядом далекие перспективы.


“В любом случае, двое или трое”, - сказал Сонни. “Знаешь, что выводит меня из себя, Рой? Этот взгляд принадлежал нам ”.


“Взгляды не принадлежат никому”.


“Черт возьми, они этого не делают. Ты когда-нибудь был в Малибу?”


“Нет”.


“Каждый хороший просмотр на планете куплен и за него заплачено. Что я хочу знать, так это кто забрал наших?”


“Это не имеет смысла, Сынок”.


“Почему бы и нет?”


“Что бы ни случилось, это было ... очень давно”.


“И что?”


Рой не ответил.


“Я прав, и ты это знаешь”, - сказал Сонни. Одинокая птица, ястреб или орел, поднимаясь все выше и выше на термальном излучении, уменьшилась почти до нуля. Сонни сделал еще глоток из фляжки и передал ее Рою.


Рой выпил. “Этот старый дедушка?”


“Из бутылки, которую я нечаянно принес туда дяде Рою в конце, у него не было возможности допить ее по понятным причинам. Хочешь еще хита?”


Рой этого не сделал.


Они полезли дальше, на некоторое время вернулись в густой лес, затем поднялись по крутому участку, где деревьев было меньше, но повсюду были полевые цветы, красные и белые. Крутой участок поднимался к возвышающемуся гребню, весь покрытый мхом, с просачивающейся водой. Они обошли его, пару раз на четвереньках, и на вершине хребта перешагнули через узкий ручей, который с журчанием вытекал из отверстия в скалах несколькими футами выше. Сонни-младший наклонился, отпил из сложенных чашечкой ладоней.


“Это хорошая идея?” Сказал Рой, вспомнив страшную статью о микробах, или паразитах, или что-то в этом роде.


“А?” - сказал Сонни.


Рой опустил руку в ручей. Как быстро вода бежала сквозь его пальцы, ледяная и энергичная. Он сложил ладони чашечкой и выпил. Это ошеломило его: лучшая вода, которую он когда-либо пробовал, даже лучше, чем вода из Чикамоги. Дегустация - не то слово. Дегустация означала, что дегустатор был мастером, а попробованное - вещью. Эта вода была непревзойденной: лучшая вода, которую он когда-либо наливал в себя, очищающее доказательство того, что все эти эко-люди были правы насчет того, что земля - живое существо.


“Вот здесь источник кризиса”, - сказал Сонни-младший.


“Какой крик?”


“Ну, наш, Рой, это когда-то было нашим, крики, которые заправляют мельницей, далеко внизу”.


“У этого есть название?”


“Конечно, у этого есть название”, - сказал Сонни. “У каждого ручья есть имя. Это Кристалл”.


“Кристал?”


“Что в этом такого странного?”


“Я разбил лагерь у ручья с таким названием много лет назад”. С Марсией, но Рой не упомянул это. “Это не мог быть тот самый”.


“Конечно, могло. Эта крошечная штука уходит прямо в реку Теннесси ”.


Помнишь то время в Теннесси? Как звали того крика? Кристал: обнаженная Марсия сидит на бревне, немного откинувшись назад, слегка расставив ноги, босые ступни в полевых цветах, ее глаза прямо на нем, когда он выходит из купания. Как они могли сделать то, что сделали в следующие двадцать минут, полчаса, а потом закончить вот так, Рой не понимал.


Они обогнули горный хребет и оказались на пологом лугу с травой по колено и множеством цветов, красных и белых. В конце луг резко поднимался, затем резко выравнивался, переходя в широкое плато. Недалеко на плато стояла темно-зеленая роща чего-то похожего на фруктовые деревья, и в зеленых тенях Рой уловил пятнистые очертания каменных стен, дверной рамы, колеса фургона.


“Смотреть особо не на что”, - сказал Сонни, когда они подошли ближе.


Смотреть особо не на что: каменные стены, но осыпающиеся, а крыши нет; дверные и оконные рамы, но дверей и окон нет; колесо от фургона, но не повозка. Рой вошел в парадную дверь, почувствовал запах сырости и гнили, посмотрел на Сонни-младшего, наблюдавшего за ним через дверной проем.


“Как я уже говорил тебе, разваливающиеся руины”.


“Как ты думаешь, для чего они это использовали?”


“Кто?” - спросил Сонни-младший.


“Рой Синглтон Хилл. Я знаю, что он поднимался сюда ”.


Сонни уставился на него. “Ты получаешь одно из этих экстрасенсорных ощущений?”


“Он говорит об этом”.


“О-о”, - сказал Сонни. “Ты начинаешь меня пугать”.


“В этом нет ничего экстрасенсорного”, - сказал Рой, но даже когда он это сделал, он вспомнил тот плачущий звук, который услышал как раз перед тем, как впервые открыл сундук в кожаном переплете. Он достал дневник из кармана, вышел наружу, открыл его, чтобы Сонни мог видеть.


Сонни пробежал глазами вниз по странице, его губы шевельнулись раз или два. “Гребаный неграмотный”, - сказал он. Он перевернул страницу; половина ее оторвалась, упала, как лист.


“Полегче”, - сказал Рой.


Взгляд Сонни размеренно поднялся и остановился на Рое. “Что это, кузен?”


“Это устарело, Сынок. Нежный.”


“Не доверяешь мне это, Рой?” Сонни вернул дневник.


Рой не принял это. “Как дела, Сынок?” он сказал.


“Не доверяй мне, потому что думаешь, что я лишил тебя наследства”, - сказал Сонни.


“О чем ты говоришь?”


“О чем я говорю?” Между ними пролетела пчела; Сонни сбил ее в воздухе тыльной стороной свободной руки. “Чертово заведение дяди Роя, и ты думаешь, что я тебя оттуда выгнал, вот что”.


“Не говори так”.


“Это не то, что ты думаешь?”


“Это не то, что я думаю, но я имел в виду, не говори ‘еврейский“.


“Не поспеваю за тобой там, Рой”.


“Ты не выставил меня из заведения, оставь все как есть”, - сказал Рой.


“Он сделал все это сам”.


“Я верю тебе”.


“Я зашел туда с бутылкой и этими чипсами "Читос". Забыл сводки, я упоминал об этом? Он сразу же начал сыпать всем этим негативным дерьмом о тебе ”.


“Например?”


“Я уже говорил тебе. О том, что ты никогда не был ему хорошим сыном, из-за того, что назвал малыша Реттом и все такое. Я не сказал ни слова, Рой, клянусь - просто держал рот на замке и отдал бутылку, когда он был хорош и закончил ”.


“Спасибо”, - сказал Рой.


“Так ты не злишься?”


“Я получил свое наследство”, - сказал Рой.


Сонни-младший одарил его долгим взглядом. “Ты имеешь в виду это в каком-то глубоком смысле, верно?”


Рой улыбнулся и поднял руку. У них было одно из тех рукопожатий в стиле армрестлинга.


“Ты глубок, Рой, вот что я начинаю понимать”, - сказал Сонни-младший, когда они все еще были заперты в этом.


“Это впервые”, - сказал Рой.


Солнце внезапно пробилось сквозь скалистое пространство, где когда-то было окно, осветив сложную паутину, сначала сделав ее видимой, а затем окрасив золотом. “Единственная вещь на земле, которая меня пугает”, - сказал Сонни-младший.


“Пауки?”


“Я туда не пойду”.


Они сидели под цветущей яблоней рядом с домиком в Горах, прислонившись спинами к стволу, и просматривали дневник.


“Он был нашим кем, опять?” - спросил Сонни-младший.


“Пра-пра-дедушка”.


“Имеешь в виду отца моей мамы и дяди Роя по отцовской линии?”


“Еще один”.


Сонни рассмеялся. “Какая заноза в заднице”. Он пробежал глазами страницу или две. “Все, о чем он говорит, это о дожде. И гром”.


“Гром - его конь”. Рой перевернул страницы. Он прибыл 18 сентября 1863 года.


“Даже не могу это прочесть”, - сказал Сонни.


“Зик порезал меня бритвой’. Я думаю, что это razor”, - сказал Рой. “Нет времени изображать его другим. Мы нашли янки на Ридс-Бридж, показали им, клянусь Богом“.


“Что все это значит?” - спросил Сонни.


“Мост Рида - это начало битвы при Чикамоге, где он в одиночку взял батарею”.


“Откуда ты это знаешь?”


“По-моему, так и было на следующий день”. Рой прочитал запись следующего дня. “Весь день в лесу, и жарко. Воды нет“. Он просмотрел следующие несколько строк, ища слова вроде "батарея" или "пушки". Купил мне три чашки для. Один из них говорил, когда я одолжил дона, но я здесь не из-за нойза. Забрал у него Воду. Сильная, невыносимая жажда весь день.


“Что-нибудь с батареей?” - Сказал Сонни-младший.


“Я не уверен”.


Он прочел дальше: "20 сентября фитин на Лафайет-роуд". Разрази гром всю войну в Блоде, но не предупреждай его. Янки бегут, а Форест зол как черт. воды нет.


“Я ничего из этого не понимаю”, - сказал Сонни-младший.


“Форрест был их командиром. Он хотел преследовать "Янкиз" после "Чикамоги", но Брэгг вынес решение против этого. В итоге мы потеряли Чаттанугу. Это дало Шерману контроль над железными дорогами, подготовив марш к морю ”.


Сонни-младший удивленно повернулся к нему. “Откуда ты знаешь?”


“Я проводил время с полком”.


“Какого полка?”


“Полк Роя Синглтона Хилла - Седьмой Теннессийский кавалерийский”.


Пауза. “Как в твоем воображении или что-то вроде того?”


“Это переформированное подразделение для реконструкторов”.


“Играть в драки, типа дерьма?”


“Это один из способов выразить это”.


“Или просто пьющий, как тот твой приятель?”


Рой закрыл дневник.


“Я тебя беслю, Рой?”


Рой встал, посмотрел на Сонни сверху вниз. “Ты когда-нибудь думал, что было бы, если бы мы победили?”


“Если бы мы выиграли что?”


“Война. Как ты думаешь, о чем мы говорили?”


“Гражданская война?”


Голос Роя немного повысился. “Какая еще война уготована нам?”


Сонни-младший снова бросил на него этот удивленный взгляд. Рой тоже был немного удивлен. “Ты глубок, Рой. Что такой мыслитель, как ты, делает в такой семье, как эта?”


Рой чуть не рассмеялся вслух над абсурдностью этого ярлыка. Сонни поднял руку. Рой взял его, поднял на ноги, почувствовал силу Сонни-младшего. Сонни, должно быть, слегка задел дерево, стоя, потому что в следующий момент облако цветов опустилось вниз, кружась вокруг них, запутавшись в длинных волосах Сонни и в волосах Роя, все еще близких к длине Globax.


“Мы как пара чертовых детей-цветов”, - сказал Сонни.


“Это хорошая песня”, - сказал Рой.


Сонни-младший смахнул соцветия со своих волос, как будто это были мошки. “Думаю, я понимаю, к чему ты клонишь”, - сказал он. Он махнул рукой в сторону семи штатов, или двух, или как там это было. “Это все равно было бы нашим, верно?”


Не то, что имел в виду Рой.


Сонни-младший повел его в бар на полпути между Дактауном и старым домом отца Роя. Снаружи стояла пара пикапов и мотоциклов; внутри - музыкальный автомат, узловатый сосновый бар, мужчины, облокотившиеся на него, выглядели так, словно могли бы подружиться с Сонни, и две женщины за круглым столом с деревянными бочонками вместо стульев.


Рой и Сонни пошли в бар. “Два пива, два старых дедушки”, - сказал Сонни. “На льду, Рой?”


“Конечно”.


Они стояли у бара, пили "Старый дедушка" и пиво. Один или двое мужчин в баре взглянули на Сонни; они знали его, все верно, но, возможно, не как друга.


“Есть что-нибудь поесть?” Сонни сказал.


“Читос”, - сказал бармен.


“Читос, Рой?” - спросил Сонни.


“Не для меня”.


Сонни купил себе пачку "Читос". Он жевал целую пригоршню, посыпая губы оранжевой пудрой, когда одна из женщин подошла к ним сзади.


“Где ты себя держал, Сынок?”


Рой и Сонни повернулись к ней. На ней был короткий топ, открывающий верхнюю половину татуировки, которая обещала разрастись во что-то замысловатое ниже.


“Там, где ты не сможешь меня найти”, - сказал ей Сонни.


“Это не очень мило, Сынок”, - сказала она.


“Не знаю, что на меня нашло”, - сказал Сонни, запивая Читос пивом. Женщина больше не обращала внимания: ее глаза были прикованы к Рою.


“Хочешь познакомить меня со своим другом?” она сказала.


“Никто не мешает тебе делать это самому”, - сказал Сонни.


“Привет, ” сказала женщина Рою, “ я Тайла”.


“Рой”, - сказал Рой.


“Мне нравится это имя. Откуда ты, Рой?”


“Атланта”.


“Большой город”. Она оглянулась на столик, за которым наблюдала другая женщина, тоже в коротком топе, тоже с татуировкой. Какой-то едва заметный жест бровями прошел между ними. “Как насчет того, чтобы присоединиться к нам и выпить?” Сказала Тайла. “У нас есть большой кувшин бада, который мы никогда не смогли бы допить сами”.


“Ставлю пять баксов, что ты мог бы”, - сказал Сонни.


Рой и Сонни присоединились к женщинам за их столиком. По дороге Сонни сказал на ухо Рою: “Хочешь сегодня потрахаться, кузен?”


Рой покачал головой.


“Ты слишком глубок для меня, Рой”, - сказал Сонни, наблюдая за Роем, когда они садились.


“Насколько глубокий?” - спросила Тайла, наливая пиво. “Рой, передай привет Тоне; Тоня, Рой”.


“Не вижу никакого кольца на твоем пальце, Рой”, - сказала Тоня.


“Глубокий смысл в том, что у него в голове есть мозги, в отличие от некоторых”, - сказал Сонни. “Рой, это мой двоюродный брат”.


“Ты никогда не упоминал ни о каком двоюродном брате, Сонни”, - сказала Тайла.


Сонни замер, не донеся стакан до губ. “Ты сомневаешься в моей правдивости?” он сказал.


“Насколько я знаю, это не так”, - сказала Тайла. “Ты никогда не упоминал о нем, вот и все. Я вижу, что вы двоюродные братья своими собственными глазами ”.


“Ты сможешь?” - спросил Сонни.


“Кто из них красивее, Тон?” - спросила Тайла.


“Они оба довольно симпатичные”, - сказала Тоня. “Но мы все знаем Сонни-младшего, а этот, ” она похлопала Роя по колену, - неизвестная величина”.


Тайла рассмеялась, расплескав совсем немного пива. “Неизвестная величина - в человеке нет такого животного”.


Тоня держала руку на колене Роя, под столом; фактически, слегка сжала его. Это было не первое колено, которое она сжимала: в ее прикосновении было что-то экспертное, дающее понять, что она уже знала больше, чем он, о каждом его телесном порыве. Он подумывал убрать колено, но ничего не сделал. “У тебя есть какие-нибудь татуировки, Рой?” - спросила она.


“Нет”.


“Я верю”.


“Если ты так говоришь”.


“Если я так скажу? Ты слепой или что-то в этом роде? Разве ты не видишь этого?” Она толкнула его грудью.


“Я могу просто разобрать это”, - сказал Рой.


“И это только половина дела”, - сказала Тоня.


“Дай ему взглянуть на остальное”, - сказала Тайла.


“Хочешь взглянуть, Рой?” - спросила Тоня.


“Не утруждайте себя из-за моего...”


Тоня, положив руку на колено Роя, наклонилась к нему. Он почувствовал ее вес. В этот момент он подумал об изумрудах, зеленых, как ее татуировка, и все пошло наперекосяк. Но затем ее груди поднялись из-под топа на бретельках, и небольшая сцена мужчины и женщины - возможно, двух женщин - начала обретать форму. “Ты можешь видеть все донизу, Рой?” - спросила Тоня, еще больше наклоняясь вперед, ее рука скользнула вверх по бедру Роя, чтобы не упасть, ее грудь оказалась всего в нескольких дюймах от его носа. “Это лучшая часть”.


“Это так”, - сказал он и услышал твердость в своем голосе. Он предвидел ночь со старым дедушкой и плотью этой женщины, и не нужно было думать ни на секунду дальше этого; бурную ночь с незнакомкой, такой ночи у него на самом деле никогда не было, за исключением, может быть, того единственного кемпинга на Кристал Крик, и это была не незнакомка, а его будущая жена.


“Не стесняйся”, - сказала Тоня. “Это искусство. Полюбуйтесь своими глазами”.


Рой, вероятно, внезапно увидел бы в такой ночи, как эта, или, может быть, во многих из них, способ покончить с изумрудами, с Марсией, со всем раз и навсегда, и выебал бы себе мозги, выражение, которое он теперь понял, но в этот момент дверь открылась и вошел Ли. Ли сразу увидел Роя, оценил все и замер.


ДВАДЦАТЬ ДВА


”Это похоже на гей-бар?” - спросил Сонни-младший негромко, но это и не обязательно было громко, чтобы все услышали в таком маленьком заведении, как это.


“Полегче, Сынок”, - сказал Рой. Его голос звучал не совсем правильно. Был странный подтекст, почти жужжание, угрожающего рода. Рой не подумал: должно быть, это из-за выпивки; или стресса; или выпивки поверх стресса. Это было намного глубже, чем это: Этот ген во мне.


В зале было тихо, мужчины в баре наблюдали. Глаза Тайлы и Тони были широко открыты в тревоге; их ресницы были густо покрыты косметикой, брови почти полностью выщипаны. Сонни-младший сказал: “Как скажешь, кузен”.


Рой встал и подошел к Ли.


“Я кое-чему помешал”, - сказал Ли.


“Наверное, это хорошо”, - сказал Рой.


“Я видел твою машину снаружи”, - сказал Ли.


“Просто проходил мимо?”


Ли покраснел. “Я снова позвонил тебе домой, услышал сообщение на автоответчике и поднялся сюда”.


“Значит, это должно быть важно, ” сказал Рой, “ что бы у тебя ни было на уме”.


“Я хотел поблагодарить тебя, вот и все”.


“За что?”


“Той ночью”.


“Товарищи по оружию”, - сказал Рой. “В благодарностях нет необходимости”. Он огляделся вокруг, увидел, что все смотрят. “Иди познакомься с моим кузеном”.


Рой подвел Ли к столу, взял еще один бокал, представил всех. Ли кивнул женщинам, пожал руку Сонни. Сонни не сжимал сильно, Рой наблюдал, но все, что он увидел, это оранжевый порошок от Cheetos, растекающийся от пальцев Сонни к пальцам Ли. Ли сел между Роем и Тоней. Кто-то налил. Кто-то налил еще.


“Это твой велосипед снаружи?” - спросила Тайла.


“Да”, - сказал Ли.


“Выглядит как хороший мотоцикл”.


“Спасибо”.


“Какого это сорта?”


“Харлей Спортстер”.


“Ах да?” сказала Тоня, поворачиваясь к Ли. “Восемь восемьдесят три или тысяча двести?”


“Тысяча двести”.


“Покатаешь меня?” - спросила Тоня.


“Когда-нибудь”.


“Мне нравится это имя - Ли”, - сказала Тоня. “Откуда ты?”


“Атланта”.


“Так вот откуда ты знаешь Роя?”


“Мы в одном полку”.


“Полк? Не приняла бы тебя за военного, ” сказала Тоня.


“Полк гражданской войны”, - сказал Ли.


“Звучит круто”, - сказала Тоня. “У тебя есть какие-нибудь татуировки, Ли?”


“Нет”.


“Я верю”. Она выпятила грудь перед Ли.


Тогда Ли сделал то, чего Рой никак не ожидал, вытянув палец, коснулся груди Тони, проследив начало рисунка татуировки, осторожно, как будто проводил научную полевую работу. Рот Тони открылся и остался открытым, обнажив кривые зубы с одной или двумя щелями.


“Было больно?” Сказал Ли, глядя Тоне в лицо.


Тоня облизнула губы. “Было больно?” Появился еще один кувшин пива и два свежих стакана старого дедушкиного. “Ни один парень никогда не спрашивал меня об этом раньше. Нет, это было не больно - я был так загружен, что ничего не чувствовал ”. Взгляд Тони остановился на лице Ли. “Знаешь что? Ты самый красивый из всей компании ”.


“Я поддерживаю это чувство”, - сказала Тайла, поднимая свой бокал и осушая его наполовину.


“Не слишком ли он тощий для двух таких больших малышей, как ты?” - сказал Сонни.


“Тощий?” - спросила Тайла.


“Большая разница между костлявым и худощавым”, - сказала Тоня.


Сонни улыбнулся Ли через стол. “Какого ты роста, малыш?”


“Пять футов четыре дюйма”, - сказал Ли.


“Сколько ты весишь?”


“Сто двадцать пять фунтов”.


“Я получал дерьмища и покрупнее этого”, - сказал Сонни.


В баре было тихо, и Ли тихо заговорил. “Это просто делает тебя особенно большим мудаком”.


Сонни-младший напрягся: Рой почувствовал это, как будто в комнате включили какой-то мощный ток. Затем Сонни вскочил и перешел на шаг, протиснувшись мимо Роя, стул для бочонка опрокинулся назад. Но не совсем мимо Роя: Рой тоже встал на его пути. “Полегче, Сынок”, - сказал Рой.


Сонни схватил Роя, поднял его прямо с пола. “Ты уже трижды говорил мне это”, - сказал Сонни.


Рой посмотрел в глаза Сонни - у Сонни были светлые глаза с красными крапинками в синеве - и понял, что Сонни уже однажды держал его таким беспомощным, давным-давно в сарае. Глаза не меняются. Когда воспоминания всколыхнулись, Рой отключился, но внутри был туго укупорен; так туго, что его голос звучал почти нормально, когда он заговорил: “У меня тоже есть этот ген”.


“А?” - сказал Сонни.


Рой ударил Сонни локтем в плечо, прямо там, где оно соприкасается с шеей. Сонни издал какой-то рычащий звук, отпусти его. Затем Тоня или Тайла пролила свое пиво, стакан разбился, бармен выпрямился за стойкой с бейсбольной битой в руках. Сонни немного откинул голову назад, угол почему-то убийственный. Рой выглядел так же? Он знал, что это возможно. Чего не было, сейчас?


Ли встал между ними.


“Этого достаточно”.


Рой и Сонни посмотрели на Ли сверху вниз. Сонни был первым, кто нашел это забавным. Когда он начал смеяться, Ли положил руку каждому из них на грудь и раздвинул их. Сонни сделал несколько преувеличенных шагов назад.


“Без обид, крутой парень”, - сказал Сонни.


“Не обижайся”, - сказал Ли.


“Мне просто не понравилось, как ты тогда трогал грудь Тайлы”.


“Это была грудь Тони”, - сказал Ли.


“Я не возражала, Сынок, честно”, - сказала Тоня.


“Это не тот способ, которым мы привыкли чувствовать себя в этих краях”, - сказал Сонни.


Ли пристально посмотрел на него. “Мои извинения”.


“Это был хороший способ почувствовать себя”, - сказала Тоня. “Почему никто меня не понимает?”


Ли бросил на стол несколько купюр, взял Роя за руку и вывел его на улицу.


Взошла луна, но не совсем полная. И снова две луны, которые Рою пришлось сократить до полутора, и одна.


“Это второй раз, когда ты спасаешь меня”, - сказал Ли. “Я решил, что мне это не нравится”.


“Это больше не повторится”, - сказал Рой; и в тот момент понял, что, несмотря на обострение чувств и прекращение драк, глаза не обманули его в Чикамоге: ни один мужчина не сказал бы такого.


“Я упоминал, что у нас есть небольшая группа внутри полка?” Ли сказал. “Более жесткий?”


“Что-то в этом есть”, - сказал Рой.


“Интересно?”


“О чем это?”


“Тактика. Что-то вроде "За чертой". По сути, они живут в 1863 году”.


“Когда вода была хорошей”, - сказал Рой.


Ли поднял на него глаза. “Это было, Рой?”


“Я могу это доказать”, - сказал Рой.


Две машины с номерами Нью-Джерси свернули на стоянку, когда Рой и Ли выехали.


Рой подъехал к тому месту, где заканчивалась последняя грунтовая полоса, Ли следовал за ним на велосипеде. Ли пнул ногой подставку, заглянул внутрь Altima, увидел форму.


“Почему бы тебе не надеть это, Рой?”


Рой кивнул.


“Мой в седельной сумке”, - сказал Ли.


Облако в форме стройной птицы скользнуло по Луне. Они переоделись в свою форму в темноте.


“У тебя есть оружие?” Ли сказал.


“В багажнике”.


“Принеси это”.


Рой услышал приглушенный звон, знал, что это звук пуль, тяжелых пуль, падающих в патронташ Ли. Затем взошла луна, и появился Ли, самое естественное зрелище в мире, в полной униформе с дульнозарядным автоматом "Энфилд", похожим на Гордо, намного длиннее карабина Роя, перекинутым через одно плечо в походном положении, а на другом - сверток с мулине. Рой достал карабин из багажника и начал подниматься в гору. Позади него Ли двигался так тихо, что Рою пришлось оглянуться на залитые лунным светом участки - солнечные участки днем, - чтобы убедиться, что они все еще вместе. Они были каждый раз.


Показался хребет, черная выпуклость в ночи, которая, казалось, медленно опускалась на них. Рой услышал, как наверху журчит вода, исток Кристал-Крик, и поднялся к нему. Хребет перестал падать, теперь отступал, отступая с каждым шагом. Эта внезапная эластичность физического мира могла бы выбить из колеи, но не стала, могла даже привести к проблемам с подачей воздуха, но не стала. Рой продолжал идти, почти так же быстро, как и днем, дыша ровно. Он прислушался к дыханию Ли, но ничего не услышал. Они были хороши. Это был способ проникнуть в тыл врага, проникнуть ночью в его лагерь, зарядить пушки, угнать лошадей, взорвать порох. Он обогнул вершину хребта; лунный свет отразился от воды, льющейся со скал - звук был похож на пенящуюся воду, но зрелище было похоже на алмазы, разбрызгивающиеся по земле.


Они опустились на колени у ручья и пили. Затем произошло нечто странное: не говоря ни слова, все как один они окунули лица в воду. Чистая, холодная, жестокая вода: она проникла прямо сквозь кожу Роя, в его кровь, подготовила его ко всему. Он открыл глаза под водой, наблюдая за проплывающими мимо бриллиантами. Он повернул голову и увидел, что глаза Ли тоже открыты - серебристые овалы, черные в глубине.


Они поднялись по гребню холма, вверх по пологому лугу, луна была достаточно яркой, чтобы теперь различать цвета: серебристо-зеленую высокую траву, серо-зеленые цветоносы, угольно-серые белые лепестки, свекольно-красные красные. Только дальние деревья оставались черными, и даже их кроны отливали серебром, когда дул легкий ветерок. Ли подошел к нему. Рой почувствовал запах свежего пота и горячей шерсти, ни в коем случае не неприятный.


На вершину луга, к яблоневым деревьям на плато, и разве луна, теперь уже низко, не светила сквозь тот же грубый каменный прямоугольник, который когда-то был окном, не окрашивая сложную паутину серебром? Паутина слегка дрожала, как крошечный батут под крошечным спортсменом. Рой услышал, как Ли глубоко вздохнул.


“Дом в горах Роя Синглтон-Хилл”, - сказал он.


Ли зашел внутрь, осмотрелся, затем прислонил "Энфилд" к стене, снял рулон с ошейником для мула и положил его на землю.


“Голоден?”


“Немного”.


Ли достал сверток и вручил Рою маленький плотный квадратик.


“Что это?”


“Крепкий орешек”.


Рой вгрызся в это. “Это еда?”


“Ты можешь жить на это бесконечно”.


“Мне больше нравятся твои кексы”.


Они стояли в Горном домике, лунный свет играл на металле их оружия и пряжек, паутине, глазах Ли. “Маффины не настоящие”, - сказал Ли.


Ли наклонился, разложил рулет на земле: шерстяное одеяло с сухариками внутри, фляга, свеча и несколько мелких предметов, которые Рой не смог идентифицировать.


“Одеяло подлинное, - сказал Ли, - но не настолько подлинное, как отсутствие одеяла вообще”.


Ли отодвинул сухари, флягу, свечу и другие вещи в сторону, лег на одеяло, пристально глядя на Роя.


“Мы будем спать здесь?” Сказал Рой.


“Есть идея получше?”


Рой покачал головой. “Но у меня нет собственного одеяла”.


“Это тоже подлинно”.


Рой сел на одеяло Ли. От него пахло шерстью, свежим потом и мятой. Воздух был насыщен ароматом мяты. Он набрал воздуха в легкие, взглянул на Ли. Глаза Ли были закрыты. Рой лег на дальнюю сторону одеяла.


Луна опустилась за верхушки деревьев, и каким-то непонятным образом воздух стал холоднее, как будто произошла какая-то небесная неразбериха. По всему небу высыпали звезды, больше, чем Рой когда-либо видел, и не только белые, но и синие, красные, желтые. Это была реальность, осознал Рой, все эти звезды присутствовали все время, все время вспыхивали, никуда не уходили. Дневная часть была ложной.


Лежа на спине, наблюдая за той далекой реальностью, Рой остывал после подъема. На какое-то время он почувствовал себя в самый раз. Но его шерстяная форма пропиталась потом, не давая ему полностью высохнуть, и он начал дрожать. Дрожал ли Рой Синглтон Хилл тоже, в этой форме, на этой горе, в 1863 году? Рой сомневался только в самой страшной части.


“Сверху есть одеяло?” - спросил он, не уверенный, что Ли проснулся.


“Почти никогда не случалось”, - сказал Ли, находясь ближе, чем он думал. “Они ложились спать холодными ночами”.


“Облажался?” - переспросил Рой.


“Перевернись”, - сказал Ли.


Рой перекатился на бок. Оттуда он мог видеть паутину, больше не освещенную луной, просто слабый узор в ночи, все еще дрожащий. Он почувствовал, как Ли прижался к нему, приспосабливаясь к его фигуре спереди назад.


“Нет ничего более аутентичного, чем это”, - сказал Ли, голосом, близким к уху Роя. Рой вздрогнул, может быть, из-за холода, может быть, из-за голоса в его ухе. Он почувствовал дыхание Ли, тот же мятный запах ночи, и задрожал сильнее.


“Ты холодный”, - сказал Ли.


Рой почувствовал, как рука, маленькая рука, коснулась его бока, переместилась к груди, нежно прижала его. То, на что ему пришлось пойти - то единственное женское замечание о том, что он не хочет, чтобы его спасали, плюс образ, который он мельком увидел после того, как удар сержанта Вандама оторвал пуговицы на куртке Ли, - в данный момент казалось не очень существенным. Замечания были открыты для интерпретации, и он никогда не был лучше среднего в такого рода вещах, обычно хуже; и ночное изображение могло быть ошибочным или не более чем принятием желаемого за действительное.


Рой перевернулся на спину. Ли наблюдал за ним, слегка приоткрыв рот, маленькие ровные зубы освещались звездами. Рой просунул руку под высокий пояс брюк Ли, спустил его ниже, устранив все сомнения.


“Подлинный”, - сказал Ли.


Рой переместил руку вверх, под куртку Ли.


“Если тебя разогрели сиськи Тайлы и Тони, “ сказал Ли, ” то это будет разочарованием”.


“Ты меня не знаешь”, - сказал Рой.


Он поцеловал ее в губы. Они двигались вместе, наполовину в своей грубой шерстяной униформе, наполовину без нее. Что бы он ни представлял, что происходит с Тоней, или то реальное время с Марсией дальше по Кристал-Крик? Они не шли ни в какое сравнение. Дневная часть была ложной.


ДВАДЦАТЬ ТРИ


Рой почувствовал запах дыма, подумал, что Дом в горах горит и все в нем погибнут. Он открыл глаза: день, и он один; в униформе, лежит на боку на одеяле, в ящике стола одинокая ложка. На половине одеяла Ли лежали два пистолета, бок о бок.


Рой встал, пошел на запах гари из задней части дома, нашел небольшое кострище, вырытое в земле, с ржавым грилем над ним и горящими дровами под ним. Неподалеку стояли еще одни руины, которые он не заметил раньше, на этот раз сделанные из выцветших досок барнвуда, большинство из которых исчезло. Рой подошел ближе, позвал: “Ли”. Никакого ответа. Он заглянул внутрь, увидел сорняки, пробивающиеся сквозь земляной пол, и то, что он сначала принял за почерневший баскетбольный мяч, затем понял, что это была часть мяча, облупленная и ржавая, от мяча и цепи.


Рой вернулся через Горный дом, мимо яблоневой рощи, к краю плато. Он увидел Ли, или, по крайней мере, кого-то в форме повстанцев, в дальнем конце скошенного луга, размахивающего цветами, отмечающими маршрут, как кильватерный след парусника. Вскоре после этого фигурка, теперь уже крошечная, исчезла за вершиной хребта. Рой начал спускаться по лугу. Ярко-синяя стрекоза с жужжанием взлетела у него из-под ног и затерялась в небе.


Рой прошел через луг, пересек склон хребта, подошел к отверстию в скалах, откуда вытекал ручей. Он осмотрел гору в поисках признаков движения, но ничего не увидел за деревьями. Что-то плеснуло в ручье, неподалеку. Рой подошел, посмотрел вниз и увидел маленькую рыбку, не продвигающуюся против течения. Он пошел вдоль ручья.


Это повело его по склону горы, прочь от гребня. Вскоре он услышал звук, похожий на шум ветра, сначала слабый, затем громче, хотя воздух был неподвижен. Рой продрался сквозь заросли, вышел на скалистую полку: на самом деле это был обрыв, с которого ручей падал прямо вниз.


Рой стоял на вершине. Он никогда не стоял на вершине водопада, не знал, приходилось ли всем, кто стоял, бороться с желанием, с которым он боролся сейчас. Внизу лежал пруд, пенившийся под водопадом, спокойный на другом конце, где он сужался, ручей продолжал спускаться с горы. Плоские камни выстроились вдоль узкого прохода, и на одном из них неподвижно лежал Ли, в униформе с закатанными рукавами, руки в воде.


Рой наблюдал. Он начал думать, что Ли грезит наяву, медитирует, возможно, даже спит, когда произошло внезапное движение, и Ли вскочил с рыбой в руках. В ее руках. Большая коричневая рыба: секунду или две она отчаянно извивалась, а затем затихла. Выражение лица Ли, когда это произошло, немного напугало Роя. Он направился обратно к Домику в Горах.


Форель: с ясными карими глазами, плавниками и хвостом, все еще розовыми по краям, без признаков повреждения. Ли приготовил его целиком на костре.


“Где ты нашел гриль?” Сказал Рой.


“На заднем дворе”, - сказал Ли, кивая в сторону остатков барнвудской хижины.


“Где жили рабы”, - сказал Рой.


Ли, сидя на корточках у огня, пристально смотрел на Роя, сидящего, скрестив ноги, с другой стороны, тепло мерцало в воздухе между ними. “Рабство было почти повсеместным на протяжении всей человеческой истории”.


“И что?”


“Итак, ты должен решить, позволишь ли ты этому все разрушить”.


“Что ты подразумеваешь под словом "все”?"


Ли достал нож, нарезал форель, положил несколько кусочков на широкий лист и подал их Рою. “Для начала, мы”.


“Мы?”


Она опустилась перед ним на колени, на листьях дымилась форель. “Я тебе вообще небезразличен, Рой?”


“Да”.


“Я влюблен в тебя”, - сказал Ли. Ее лицо пылало, возможно, от жара камина.


Был ли это момент, когда он должен был сделать какое-то подобное заявление? Рой знал, что между ними происходит что-то важное, но не был готов назвать это любовью. “Я не знаю, что Гордо сказал тебе, но я только что прошел через ...”


Она прервала его. “Все это не имеет значения”.


“Ничего из чего?”


“Мне не нужно знать о твоей ситуации. Не нужно, не хочу ”.


“Что это значит, моя ситуация?”


“Твоя нынешняя жизнь, Рой”. Ли Роуз. “Доедай”.


Рой поел. Блестящая мякоть рыбы, ее соленость, ее жар - он никогда не пробовал ничего подобного. Произносить молитву - привычка, от которой отказалась его мать, когда он был еще совсем маленьким: внезапно он понял, откуда взялась эта идея; ответ на вопрос, который он никогда даже не рассматривал.


“Тебе нравится?” Ли сказал.


“Да”.


Она достала что-то из кармана своей ореховой куртки, подняла это. “Знаешь, что это такое?”


“Птичье перо”.


“В частности, перепелиное перо. Я нашел это на хребте. Тоже видел следы оленя. А в ручье полно форели. Добавь несколько цыплят, и ты мог бы жить здесь вечно ”.


Безумная идея: список возражений был таким длинным, что было бессмысленно даже перечислять их по пунктам. В любом случае, у Роя был талант перечислять детали. Первым, конечно, был Ретт. И следующий? И что после этого? На него ничего не нашло.


“Мы искали место, подобное этому”, - сказал Ли.


“Кто?”


“Прогрессивный элемент в полку, о котором я вам рассказывал. Надеюсь, я не слишком тороплю события, Рой, но ты не будешь возражать, если кто-нибудь из них подойдет взглянуть?”


“Какое это имеет отношение ко мне?”


“Мне просто кажется правильным, Рой, просить тебя”.


Этот разговор навел Роя на мысль о Сонни-младшем и их потерянных землях, но он подумал, что сейчас неподходящий момент для упоминания Сонни, поэтому он молча съел форель, запив ее водой из ручья, которую Ли принесла из своей фляги. Мимо пролетел шмель размером с один из патронов пятьдесят восьмого калибра, не очень быстро. Затем еще один, еще медленнее, и желтая бабочка, еще медленнее.


“Хочешь спать?” Ли сказал.


“Теперь, когда ты упомянул об этом”. Но он не был.


Они лежали на одеяле.


“Джесси знает?” Сказал Рой.


“Знаешь что?”


“Или любой из других - о тебе?”


“Конечно, нет”, - сказал Ли. “Насколько аутентичным это было бы?”


“Я не понимаю”.


“Женщины сражались переодетыми - ужасное слово, - но никто никогда не знал, пока их не приводили в палатку хирурга или в могильную яму. Поэтому рассказывать людям - это не достоверно ”.


“А как насчет меня?”


“Ты”, - сказал Ли.


Она обняла его, поцеловала в губы. Ему всегда нравились поцелуи Марсии, но этот был другим: у него возникло ощущение, что Ли отдает каждую частичку себя в этом поцелуе, как будто не было "до" и "после". Ему захотелось сделать то же самое в ответ, но все же, когда взошло солнце и он был трезв, Рой знал, что не имеет права ожидать чего-либо подобного прошлой ночи. Но это было как прошлой ночью, или лучше; и поэтому, если не право, то что? Привилегия? Он думал об этом после, с него стекал пот, глаза были закрыты, день был ярко-розовым сквозь веки.


“С тобой, должно быть, иногда случалось”, - сказала она.


“Значит, я тоже настоящий?”


“О, да”, - сказал Ли. Он почувствовал ее губы на своей щеке, сбоку на шее, возле уха. “В этом весь смысл”.


Рой остыл. Должно быть, от их тел исходил жар. Ему показалось, что он слышит шум водопада.


Когда Рой проснулся, Ли сидел у одного из окон и читал дневник. “Выпал из твоего кармана”, - сказала она. “Надеюсь, ты не возражаешь”.


Рой не возражал. “Кто такой Зик?” он сказал.


“Его телохранитель - разве он где-то так не говорит?” Ли перевернул страницы.


“Это что-то вроде телохранителя?”


Ли посмотрел на него поверх дневника. “Не совсем”.


“Что потом?”


“Больше похож на личного слугу”.


“Наемный слуга?”


“Нет”.


Рой подошел, прочитал: "беру Зика Бака с боддименом, сажаю годбиса и отправляюсь в Монтан, как туда добраться с годбисом.


“Уровень грамотности довольно типичен для того периода”, - сказал Ли.


Роя это не волновало. Зик был аскульцином, но я не видел в нем ничего другого.


Он мог чувствовать, как глаза Ли следят за ним. На этот раз ей нечего было сказать. Рой вышел из задней части Горного дома, мимо все еще дымящегося очага, и вошел в помещения для рабов. Он внимательно огляделся вокруг и увидел то, что уже видел: ржавый железный шар, лежащий в сорняках, которыми зарос земляной пол; растительный мир восстанавливает все, но, возможно, недостаточно быстро.


Каркнула ворона, поднялась из леса за кварталами рабов, сгорбилась, яростно хлопая крыльями. Рой вышел на улицу, перешел на заднюю часть плато, где гора снова начала подниматься, нашел то, что могло быть тропой, а могло быть и случайным рядом просветов между деревьями, начал подниматься. Воздух был тихим и теплым, полным звуков насекомых. Рой вспотел и немного хотел пить к тому времени, когда земля выровнялась и он вышел на поляну размером с бейсбольное поле.


Рой думал об этом как о поляне, потому что там не было деревьев, но повсюду росли растения высотой по грудь. Мужчина, стоявший спиной к Рою, усердно рубил их мачете и запихивал в пластиковый мешок для мусора. Его туго завитые волосы блестели от пота, а футболка с изображением Боба Марли на спине промокла насквозь. Он напевал песню себе под нос, но Рой был достаточно близко, чтобы расслышать ее.


“Да, я собираюсь пройти этот млечно-белый путь


О Господи, когда-нибудь в эти дни.”


Рой перестал дышать. Мужчина, должно быть, почувствовал это, потому что он немедленно прекратил петь и развернулся. Он увидел Роя, бросил мачете, высоко поднял руки.


“Не стреляй”.


Рой не осознавал, что у него был пистолет, даже не помнил, как поднял его с одеяла. Он чуть было не сказал: "Не волнуйся, это не по-настоящему", но, конечно, это было неправдой. “Зачем бы мне делать что-то подобное?” - сказал он.


“Видел, как вы, типы из УБН, становитесь раздражительными после одного из этих долгих восхождений”, - сказал мужчина. Он больше походил на Чака Берри, чем на Боба Марли, хотя у него была более светлая кожа, чем у обоих. “Я бы тоже, в такой жаркий день, как сегодня, особенно учитывая деньги, которые они тебе платят”.


“Я не из отдела по борьбе с наркотиками”.


“ФБР? БАТФ?” Мужчина слегка покосился на него; Рой все еще был в тени. “Не могу сказать, что узнаю этот наряд”.


“Со мной ты в безопасности”, - сказал Рой.


“По какой-то причине я не чувствую себя в безопасности”, - сказал мужчина.


“Опусти руки”.


Мужчина опустил руки, но медленно, и продолжал держать их открытыми в сторону Роя. “Не мог быть охотником, сейчас не сезон охоты”, - сказал он. “Если только ты не против нарушить одно-два правила, которые в любом случае не имеют никакого смысла. В таком случае, у нас с тобой есть кое-что общее ”.


Рой вышел на поляну, огляделся, потрогал лист одного из растений. “Как давно все это здесь растет?”


“Со времен Адама и Евы. Это природа ”.


“Я имел в виду организованный таким образом. Заговор.”


“Никакого сюжета”, - сказал мужчина, его голос повысился и стал немного ворчливым. “Я думал, ты не из правоохранительных органов”.


“Я не такой”.


Мужчина все еще выглядел обеспокоенным. “Не думаю, что ты мог бы это как-то доказать”.


“Показывая значок с надписью ‘не из полиции”?" Сказал Рой.


Мужчина рассмеялся, обнажив полный рот грязных зубов. “Вот в чем проблема с этим… хобби, ” сказал он, оглядывая поляну. “Иногда начинаешь думать не совсем правильно. Это расслабляющее хобби, не поймите меня неправильно, но часть мышления может потерять свою прямоту, вы понимаете, что я имею в виду ”.


“Да”, - сказал Рой.


“Кстати, меня зовут Иезекииль”. Он протянул руку.


Рой пожал ее. “Рой”.


“Рад познакомиться с тобой, Рой. По правде говоря, я испытываю облегчение от того, что ты оказался тем, кем ты оказался, ведь на самом деле еще даже не пришло время сбора урожая, а начало сбора урожая такое многообещающее ”.


“Я сохраню твой секрет”.


“Мило”, - сказал Иезекииль. “Сладкая, сладкая музыка для моих ушей”. Он достал косяк размером с сигару. “Ненавижу трубить в наш собственный рожок, но мы делаем прекрасный продакшн здесь, в Восточном Теннесси. Ты из здешних мест, Рой?”


Рой покачал головой. “Атланта”.


“Конечно, хотел бы однажды побывать там. Часто видел Теда Тернера?”


“Нет”, - сказал Рой. “Ты откуда-то отсюда?”


“С незапамятных времен”, - сказал Иезекииль. Он чиркнул деревянной спичкой о ноготь большого пальца, поджег косяк; клуб дыма поднялся вверх, как первая фраза в племенном сигнале. Иезекииль сделал большую затяжку, передал косяк Рою.


Рой пробовал марихуану в старших классах, один или два раза в колледже, с тех пор - нет. Ничего из этого не было у него на уме. Его единственной мыслью было: подлинно ли это? Почему бы и нет? Почему бы не было подобных расчисток, если не во времена Адама и Евы, то хотя бы в 1863 году? Он сделал большую затяжку и сразу почувствовал себя хорошо, большим и сильным, единым целым со своей униформой, уютным в своей двойной коже. Затем он осознал деревянную рукоятку пистолета в своей руке, да, живое существо, как и сказал Ли, само по себе это ощущение было еще одним утешением. Он хотел снимать с его помощью разные вещи, находящиеся на расстоянии, летающие штуки, прячущиеся штуки.


“Качественная продукция, Рой?” - спросил Иезекииль.


Рой посмотрел на Иезекииля и сразу не смог преодолеть непохожесть. Их взгляды скользнули друг мимо друга, сфокусировавшись на чем-то другом.


Но Рой услышал, услышал после того, как звук исчез, то, как прозвучала буква "у" в его имени, когда Иезекииль произнес ее, почти как чистый воздух, дуновение ветерка, так же, как когда это произносила его мать или Кертис. Кертис: которого он чуть было не назвал тупым ниггером. И так что насчет этого почти? Ему пришла в голову эта мысль, и это было то, что имело значение, и, что еще хуже, он боролся с болезненным желанием произнести это слово вслух, прямо сейчас. Он вернул косяк.


“Ты что-то сказал, Рой?”


“Нет”.


“В любом случае, не расслышал. Видишь тех птиц там, наверху?”


Рой поднял глаза и увидел высоко в небе V-образный строй птиц.


“Означает дождь к полуночи”, - сказал Иезекииль.


“Не похоже на дождь”, - сказал Рой.


Иезекииль рассмеялся, смех его в конце стал хриплым. “Чувствую себя как под дождем”, - сказал он. “Это хорошая песня. Как будто мы соприкасаемся кожа к коже с погодой ”. Он сделал еще одну затяжку, передал косяк Рою. Рой тоже взял один.


“Ты женат, Рой?”


“Я был”.


“Я тоже. Был, и был, и был. Ты разбираешься в женщинах, Рой?”


“Я даже не понимаю вопроса”.


Иезекииль засмеялся, захрипел, посмеялся еще немного. “Это был мой день, когда я вот так наткнулся на тебя”, - сказал он, похлопывая Роя по спине. “Так и не узнал твою фамилию, Рой. Должно быть, по фамилии, теперь мы становимся друзьями ”.


“Хилл”, - сказал Рой.


“То же, что и я”, - сказал Иезекииль.


“Такой же, как ты?”


“Конечно, распространенное имя”, - сказал Иезекииль. “Теперь скажи, что это был Шварценеггер, разве это не было бы странно?”


Рой не ответил.


“Видеть себя Шварценеггером - не совсем распространенное имя. В этом и есть шутка. Конечно, ты должен объяснить шутку, это не смешно ”. Он взглянул на свое запястье; часов на нем не было. “От трудовой этики никуда не деться, не так ли, Рой?” Он поднял мачете. “Не думаю, что вы хотели бы сделать оптовую покупку с неожиданной скидкой?”


Рой покачал головой.


“Тогда, я думаю, это аста-ла-виста”, - сказал Иезекииль. “Осторожнее на спуске, сейчас. На пути вниз происходит девяносто целых девять десятых процента несчастных случаев.”


Появились облака, сначала маленькие и пушистые, затем большие и темные. Ли застегнула ремень, поправила волосы, взяла пистолет, стала больше похожа на мужчину. Они начали спускаться с горы. Шел дождь, когда они пересекали ручей, дождь усилился, когда они спускались через густой лес, тропинка теперь местами превратилась в ручей. Не было слышно ничего, кроме дождя и хлюпанья их ботинок.


“Вот на что это было похоже”, - сказал Ли.


“Не так уж плохо”, - сказал Рой.


После этого действительно полился дождь. Примерно через час они остановились у валуна в два раза больше их, чтобы попить из фляги. Когда Ли передавала ему это, Рой взял ее за запястье, думая о том, чтобы притянуть ее ближе для поцелуя, думая, если не сейчас, то когда? Когда будет следующий? В этот момент они услышали хлюпающий звук, похожий на те, что издавали они сами, и Сонни-младший обошел валун почти трусцой. Рой слегка подпрыгнул; Ли тоже, или, может быть, это была просто сила, с которой она высвободила руку.


“Привет”, - сказал Сонни-младший, переводя взгляд с Роя на Ли и обратно на Роя. “Ты напугал меня”. Он не выглядел испуганным. “Увидел твою машину, Рой, и подумал, что приготовлю этот сюрприз. Как я выгляжу?”


Сонни сделал небольшой пируэт, в сравнении с которым мужчина его габаритов мог бы выглядеть глупо, но не стал. Он был в полной форме конфедерации, с сержантскими нашивками на рукаве.


“Что все это значит?” Сказал Рой.


“Это то, что я собираюсь выяснить”, - сказал Сонни. “Я подписываюсь”.


“Где ты взял снаряжение?” Ли сказал.


Сонни улыбнулся ей сверху вниз. “Надеюсь, мы сможем быть друзьями, малыш”, - сказал он. “Особенно теперь, когда я выше тебя по званию. Купил это у моего приятеля, который уезжает ненадолго и которому это не понадобится ”.


“Все выглядит нормально, ” сказал Ли, “ за исключением оружия”.


“АК?” - переспросил Сонни. “Черт возьми, я это знаю. Мой приятель завтра привезет свой мушкет. Но пока я не хотел приходить сюда ни с чем. Что бы это был за солдат?”


“Мы должны согласовать всех новобранцев с командиром, ” сказал Ли, - но я уверен, что проблем не будет. Добро пожаловать в Седьмой Теннессийский кавалерийский полк ”.


“Премного благодарен”, - сказал Сонни, с его широкополой шляпы стекали капли дождя. “Фейерверк, шоу змей, даже дерби на снос - все это ничто по сравнению с этим. Я это уже знаю ”.


“У тебя было шоу со змеями?” Сказал Рой.


“Я это опустил?”


Они спустились вниз вместе. Сонни-младший по дороге подстрелил оленя. Они нашли его подвешенным на ветке, с него капала кровь, которую дождь покраснел и смыл.


“Я в полном восторге”, - сказал Сонни-младший. “На этот раз мы собираемся победить”.


ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ


Вернувшись домой, Рой не мог заснуть, когда лежал в постели, не мог спокойно сидеть, когда вставал, не мог пить воду из-под крана, не мог есть еду из буфета. И название "дом" было неправильным.


Он ходил из комнаты в комнату в нижнем белье, не брился, не принимал душ. Во всех пришедших письмах на конвертах были такие сообщения, как "окончательное уведомление", "требуется немедленный ответ" и "не игнорировать". Рой выбросил все это в мешок для мусора, смел туда же почту с кухонного стола, выбросил пакет в переулок за домом. Кухонный стол остался чистым, за исключением дневника, Старой дедушкиной бутылки и еще одной бутылки, которая была следующей.


Воздух? Он не мог этим дышать. Он использовал свой ингалятор, сначала понемногу, потом много. Через несколько дней он пошел в аптеку, чтобы купить еще. Продавец вернулся с его кредитной карточкой.


“Извините, сэр. Лучше позвони в Visa ”.


“Оставь это себе”, - сказал Рой и вышел.


Он позвонил: Ли, но не получил ответа; Гордо, и получил автоответчик; Ретту, и получил какую-то женщину с акцентом.


“Они ушли”, - сказала она.


“Ушел? Ретт ушел?”


“Круиз по Бермудам”, - сказала она. “Скоро вернусь”.


Круиз по Бермудам. Рой не мог заставить фразу сложиться в его голове. Он что-то сказал, что-то, что, вероятно, тоже не имело смысла.


“Я могу перевести вас на его голосовую почту”, - сказала женщина.


“Чья голосовая почта?”


Звуковой сигнал. “Привет, это Ретт Хилл. Не могу ответить на твой звонок прямо сейчас, но если ты оставишь сообщение, я тебе перезвоню ”. Звуковой сигнал.


Рой открыл рот, чтобы оставить сообщение. Послание было таким: я скучаю по тебе. Он не сказал этого, ничего не сказал. Он перезвонил через несколько минут, может быть, всего на одну минуту, чтобы снова попасть на голосовую почту. На этот раз он тоже ничего не сказал; он хотел услышать голос Ретта. Дело было не в том, что он вдруг зазвучал так по-взрослому - это был минус, если уж на то пошло. Это было для того, чтобы услышать, как он говорит: “Ретт Хилл”.


Рой чуть не сделал это снова.


Он ходил по дому, бутылка "Олд Дед" болталась у него в руке. Он открыл несколько ящиков, нашел набор для шитья, фен, свадебный альбом. Она оставила это позади. Но почему бы и нет? Логичнее было бы задаться вопросом, почему она оставила набор для шитья и фен. Рой перевернул страницу или две свадебного альбома, посмотрел на несколько фотографий, открыл ближайшее окно и выбросил его. Что это было, день или ночь?


Спокойной ночи.


Ночь была хорошим временем для просмотра ленты поп-Уорнера снова и снова. Пятьдесят шестой сделал все, что делал он: на полной скорости вбежал в толпу, помог догнать подающего мяч, подобрал шарящий мяч, сделал это на шесть, почувствовал радость. Мужчина на боковой линии наблюдал за происходящим без всякого выражения на лице. В тот раз он действительно крикнул “Беги”, но тогда камера была направлена не на него, так что невозможно было сказать, как он выглядел. Наверное, глупый - человек, лучше многих знающий, что игроки ничего не слышат за пределами игры.


Снова и снова.


Затем настал день. Как долго длились круизы на Бермуды? Не повредит посмотреть, вернулся ли Ретт. Рой поднял трубку, несколько раз безуспешно набрал номер, прежде чем понял, что линия отключена. Он попробовал другие телефоны в доме: все тоже разрядились. Со своего мобильного телефона он позвонил в телефонную компанию и сообщил о проблемах с обслуживанием. Затем он использовал это, чтобы покушаться на Ретта. На этот раз никто не ответил. Записанный голос сказал ему нажать один для Гранта, два для Марсии, три для Ретта. Он нажал три, а может, и нет, потому что следующим голосом, который он услышал, был голос Марсии:


“Вы дозвонились до Марсии. Пожалуйста, оставьте сообщение ”.


В этом нет ничего необычного, за исключением того, как она произносила свое имя. Теперь в нем было три слога вместо двух-Мар-си-а - и звучало по-европейски, или как что-то из MTV или, может быть, Голливудское, Рой не мог вспомнить, что именно.


“Где ты?” - спросил он; причем сердито, хотя вообще не собирался оставлять сообщение. Может быть, не сердито, он надеялся, что не сердито, позвонил еще раз, чтобы проверить. Но, конечно, он не слышал своего собственного голоса, не мог слышать сообщения в чужой голосовой почте, это было не так, как это работало. Там он на секунду запутался с голосовой почтой. Он расхаживал по подвалу - что он там делал внизу? — пытаюсь разобраться в элементах голосовой почты у него в голове. Там была голосовая почта, распознавание голоса, электронная почта, электронная коммерция, цифровая, аналоговая, широкополосная связь, вирусы, спам и маленькая выпуклая корзина для мусора в нижнем углу экрана. Все они были одинаковы, просто кучка электронов, организованных кучкой электронных организаторов, которые знали все то, чего не знал он. Роя тошнило от электронов. Вот что было хорошего в старом дедушке - отсутствие электронов. Он выпил немного, чтобы убедиться; только для пробы. В этом нет сомнений: они удалили электроны, возможно, секрет всего процесса дистилляции, прямо здесь.


Он немного успокоился, теперь, когда он достиг этого понимания, он получал контроль над основными силами глубоко внутри. Пока он успокаивался и разбирался в физике своих трудностей, если таковые имелись, зазвонил сотовый телефон, который по какой-то причине все еще был у него в руке.


“Ретт?” он сказал.


Но это был кто-то из телефонной компании, отвечающий на его звонок по поводу проблемы со связью. “Ваша линия была отключена из-за отсутствия оплаты”.


Ну и что? У него был его мобильный телефон. Над ними подшутили. Для каждой технологической проблемы существовало технологическое решение. Он узнал это по пути, где именно, он не мог вспомнить. Это сказал Джерри? Или Кэрол? Он вроде как скучал по ним, задавался вопросом, поженятся ли они в конечном итоге, возможно, на последней записи. Это напомнило о свадебном альбоме "из окна". И в этом свадебном альбоме были бы фотографии его матери. Они были ему нужны, хотя у него их почти не было, его мама была из тех, кому не нравилось, когда ее фотографировали, и она всегда говорила: “О, нет, только не я.”Она также сказала: “Ты только посмотри на это небо, такое же голубое, как твои глаза, и на нем ни облачка!” Но он никогда не следовал ее совету, никогда по-настоящему не смотрел на небо до Чикамоги.


Рой подошел к ближайшему окну, посмотрел на небо: мутно-коричневое, как будто из пустыни дул шторм. Рой никогда не был в пустыне, у него не было желания. Ему нравилось это пышно - только сейчас он осознал это в себе. Между тем, было ли это тем окном, где он выбросил за борт свадебный альбом? Рой открыл его и выбрался наружу.


Плохое планирование.


Он забрался обратно, забрал старого дедушку, снова вылез.


Рой был в маленьком дворике перед своим домом. Он прошел по нему несколько раз, увидел, что траву нужно подстригать, пропалывать, известковать, удобрять, не увидел свадебный альбом. Это хождение взад-вперед вызвало у него жажду. Глоток старого дедушкиного вина позаботился об этом. Мимо прошла бегунья трусцой, бросила на него взгляд, потом другой, ускорила шаг. Ускоренная часть, возможно, была плодом его воображения, но мусорные баки, выстроившиеся в ряд на тротуаре, были реальными, мусор всех, кроме него. День встречи: у него была проблема. Не нужно было уметь заполнять пробелы - а Рой знал, что он не умел, - чтобы собрать воедино то, что произошло: свадебный альбом вылетел из окна, его подобрал какой-то прохожий и бросил в пластиковую бочку.


Но который из них?


Имело смысл начать с ближайшего, не так ли? В этом есть смысл. Рой подошел к ближайшему мусорному баку, снял круглую пластиковую крышку, заглянул внутрь. Пустые банки из-под собачьего корма, обрывки "Джорнал-Конститьюшн", смятые коробки из-под молока; Рой отодвинул все это в сторону, порылся под белыми пластиковыми пакетами размером с кухню - нет смысла заглядывать в них, никто бы так не упаковал свадебный альбом - все ниже и ниже, до уровня, который был липким и влажным. Рой отдернул руку: красный, красный, красный. Но не кровь: один быстрый вкус доказал это. Кетчуп. Он мельком увидел погнутые бумажные тарелки, картофель фри, кусочки гамбургеров, мясо, покрытое застывшим белым жиром. Под бумажными тарелками лежал многообещающий белый уголок чего-то. Рой поднял мусорную корзину, выбросил ее. Был небольшой взрыв, но это был просто проезжающий автомобиль, наехавший на пустую бутылку из-под кока-колы эконом-размера, которая по какой-то причине каталась там. Многообещающий белый уголок? Должно быть, это был каталог более четких изображений, которые теперь разваливаются на куски прямо на улице.


Рой перешел к следующему бочонку. И разве вы этого не знали? Первое, что он увидел на самом верху: свадебный альбом. Он огляделся, увидел, что другие были свидетелями этого маленького триумфа, покачал головой от иронии всего этого, разделив печальный момент со своими соседями, хотя на самом деле никого не узнал, прежде чем пересечь двор и забраться обратно через окно.


Рой просмотрел свадебный альбом. Он нигде не видел свою маму. Минуту или две он рассуждал о ее застенчивости перед камерой. Затем он вспомнил кое-что важное: его мама умерла за несколько месяцев до свадьбы. Как он мог забыть подобный факт? Он разбил бутылку старого дедушкиного о стену. Удача была на его стороне: у него был еще один, хотя как это произошло, было неясно.


Никаких фотографий его мамы, зато много Марсии, улыбающейся с каждой страницы. Рой скомкал несколько газет, бросил их в камин, навалил несколько поленьев, а может, и не поленьев, а кусков сломанной мебели, которые случайно оказались у него под рукой, развел ревущий огонь. Он перевернул свадебный альбом сверху. Пламя затрещало и поднялось выше. Рой смотрел, как это горит, чувствовал жар, думал: Атланта.


Конечно, не время года для пожаров, в комнате было слишком жарко. Рой спустился в подвал, там было намного прохладнее. Должно быть, это произошло из-за перепада температуры, вызвавшего проблемы с подачей воздуха. Рой достал из кармана ингалятор, выдавил его в рот. Пусто. Разве у него не было новых? Он перебирал воспоминания о аптеке, ничего не добился, запустил пустой ингалятор через комнату, не сильно, просто размахнулся, но он попал в одно из окон на уровне улицы. Разгром. Звон.


В подвале было ковровое покрытие внутри и снаружи, цвета лужайки для гольфа. Рой прилег на нее отдохнуть. Он сразу начал видеть сны. Он был на вершине водопада; Ли была внизу, на скале, ловила рыбу руками, как она это делала. Она внезапно вскочила со своим уловом, на этот раз не коричневой рыбой, а коричневой человеческой головой. Затем раздался тихий крик ужаса, и Рой проснулся, весь в поту.


Что-то впивалось ему в ногу. Еще один ингалятор? Он достал его. Мобильный телефон.


Не успел он опомниться, как уже звонил Ли.


“Я дома”, - сказал он.


“Да?”


Рой не придумал, что сказать. “Я подумал, не захочешь ли ты зайти”. Тишина. “Или сходи куда-нибудь выпить кофе или еще чего-нибудь”.


“За пределами 1863 года?” Ли сказал.


“Прошу прощения?”


“Встречаться друг с другом не в контексте 1863 года, ты это имеешь в виду?”


“Думаю, да”, - сказал Рой.


“Я не думаю, что это хорошая идея прямо сейчас”, - сказал Ли.


“Почему бы и нет?”


“Я думаю, ты знаешь”.


“Я не знаю”, - сказал Рой. Вслед за этим он сказал то, что пристыдило его, когда он это сказал, то, чего он, вероятно, никогда бы не произнес, если бы этот сон не потряс его: “Я думал, ты любишь меня”.


“Я верю”.


Рой ждал, пока она уточнит. Она ничего не сказала. Он ждал. Она тоже ждала? Зачем? Он отключился.


Телефон тут же зазвонил. Она собиралась все прояснить. Но это был Гордо, а не Ли.


“Привет, Рой, пытался до тебя дозвониться. Ты знал, что твой домашний телефон не работает?”


“Должно быть, это какая-то ошибка”.


“Рой? С тобой все в порядке?”


“Как дождь”.


“Звучит не слишком хорошо”.


“Батарея садится”.


Пауза. “Угадай, откуда я звоню, Рой?”


“Чикамога”.


“С чего бы мне быть там сейчас? Я в ”Сиппенс Исузу".


“Торгуешь Altima?”


“Нет, Рой, хотя я мог бы, скорее раньше, чем позже, заключить выгодную сделку сейчас. Я начал с сервисной службы.”


“В твоих словах не так уж много смысла, Гордо”.


“На работу, о которой я тебе говорил, меня нанял Эрл”.


“Он паршивый лидер, черт возьми”, - сказал Рой.


“Ты шутишь?” сказал Гордо. “Сиппенс Энтерпрайзиз" получила прибыль после уплаты налогов в размере трех миллионов долларов в прошлом году - Эрл показывал мне бухгалтерские книги”.


“Кому какое дело?” - сказал Рой. “Я говорю о работе в поле”.


Пауза. “С тобой все в порядке, Рой?”


“Что я сказал, когда ты спрашивал в последний раз?”


“Как по маслу, что-то в этом роде”.


“Я говорю это снова”.


Рой услышал, как Гордо глубоко вздохнул; возможно, у него тоже были проблемы с подачей воздуха. “Дело в том, Рой, что у меня есть достаточно веские основания полагать, что если бы ты позвонил Эрлу, он, возможно, согласился бы сделать что-нибудь и для тебя”.


“Потерял меня”.


“Позвони Эрлу”, - сказал Гордо. “Он даст тебе работу в службе поддержки”.


“И кого бы я обслуживал?”


“Кого бы ты обслуживал? Я тебя не понимаю, Рой. Клиенты, те, кто привозит свои машины бесплатно? Что это?”


“Что есть что?”


“Звучит так, будто это исходит с твоей стороны”.


“Я ничего не слышу”.


“Возможно, тревога”.


Рой услышал это сейчас. Он пошел наверх. Пронзительный звук. Рой последовал за ним в гостиную, которая была в огне.


“Рой? Рой? Все в порядке?”


Или какая-нибудь другая неприятность. Рой бросил сотовый телефон в огонь. Гори, подумал он, гори, пока не останется ничего, кроме пепла, и из-под обломков восстанет… что? Рой не смог найти хорошего ответа на этот вопрос. Затем пришло небольшое видение из будущего: лицо Ретта, когда он слушал историю о том, как сгорел дом, в котором он вырос.


Следующее, что помнил Рой, это то, что он просунул садовый шланг через окно и направил на огонь, форсунка повернута на максимальное давление. Это разозлило пламя; оно раздулось, приняв индивидуальные черты. Рой тоже разозлился. Он прошел среди них, первым атаковав самых воинственных, сбивая их водой, пока все они не замерцали и не исчезли. Поднялся дым, заполнивший комнату. Рой выдернул детекторы дыма, чтобы остановить отвратительный шум, закрыл все двери и окна, пошел в ванную.


Он глотнул воды из-под крана, плеснул немного на лицо, мельком увидел какого-то отвратительного неудачника на блестящем серебряном кране. Могло ли это быть? Рой выпрямился, посмотрел в зеркало, увидел шокирующее зрелище: позор униформе, наследию, памяти.


Рой снял свое прокуренное, грязное нижнее белье, долго стоял под горячим душем, побрился, принял еще один душ, более долгий и горячий, затем вытерся, причесался, немного попудрился, снова посмотрел в зеркало. Лучше, но далеко не так, как надо. Он надел форму: гораздо ближе. Отвратительный неудачник исчез; лицо, такое странное раньше, затвердело, превратившись во что-то, с чем он мог жить. Рой вышел из туалета - уже двигаясь так свободно и непринужденно, как это было у него в форме, - и почувствовал запах дыма в коридоре. Интеллектуальная часть его знала, что это все, что осталось от огня, который теперь потушен. Часть души, используя выражение Ли, узнала дым его личной Атланты, сгоревшей дотла. Он почуял этот пожар заранее, там, в Горном домике. Рой засунул палец в маленькую дырочку на куртке, беспокоясь о нитках. Что еще она говорила о части души? Непокоренный, незанятый, ожидающий.


Кто-то стучал в дверь. Рой пошел отвечать, готовя замечания по поводу чего-то, что осталось в духовке. Сейчас он чувствовал себя лучше, лучше с каждым ударом сердца.


“Не о чем беспокоиться”, - начал он, открывая дверь.


Это был Кертис.


Кертис ранним утром или, возможно, ранним вечером. Рой не мог оторвать глаз от этого костюма, этого галстука, этой рубашки, все это было так идеально, как будто это был костюм принца из захватывающей эпохи, которую он никак не мог вспомнить. Кертис тоже уставился на него. Рой поправил свой кепи.


“Может быть, сейчас не самое подходящее время”, - сказал Кертис.


“За что?”


“Я пытался дозвониться до тебя, Рой”.


“Проблемы с телефоном”, - сказал Рой. “Очень плохо”.


“Я тоже не смог связаться с тобой по электронной почте”.


“Нет”.


“С тобой все в порядке, Рой? Похоже, ты немного похудела.”


“Жировая ткань”, - сказал Рой. Он собирался добавить что-то о боевой отделке, но передумал.


“Я не могу перестать задаваться вопросом о том, что на тебе надето”, - сказал Кертис.


“Взаимно”, - сказал Рой.


“Могу я войти?” Кертис сказал. “Я хотел бы поговорить”.


Рой уже собирался сказать "нет", сославшись на проблемы с духовкой, когда случайно заметил мусор на своей лужайке. Это сбило его с толку. “Почему бы и нет?” Сказал Рой. “Ты хороший собеседник”. Он жестом пригласил Кертиса внутрь.


Кертис не двигался. Его веко затрепетало, как это иногда бывало. “Что ты хочешь этим сказать?”


“Мне всегда нравилось слушать, как ты говоришь”, - сказал Рой. Это было правдой. Кертис имел смысл, и когда он начал сниматься, он звучал как проповедник. Рой задумался, знает ли он “Млечно-белый путь”.


“Немного грязновато”, - сказал Рой, когда Кертис последовал за ним внутрь. “Не хватает женского прикосновения”.


“В наши дни так везде, ” сказал Кертис, “ женщины или нет”.


Рой прекрасно понял. “Это стиль янки”, - сказал он.


“Прошу прощения?”


“Ничего”.


Они сели за кухонный стол. Кертис понюхал воздух.


“Проблема с переваркой”, - сказал Рой.


“Причина, по которой я хотел поговорить с тобой, ” сказал Кертис, “ одна из причин, заключается в том, что я получил сообщение о том, что ты не воспользовался программой профориентации”.


“Ты знаешь о чем-то подобном?”


“Я делаю это своим делом, чтобы.”


“Это проявление доброты”, - сказал Рой, впервые в жизни используя одну из любимых фраз своей мамы. “Но обо мне не нужно беспокоиться”.


“Значит, ты приземлился на ноги?” Кертис сказал.


“Все готово”.


“В каком качестве, Рой, если ты не возражаешь, что я спрашиваю?”


Рой понюхал воздух. Он тоже почувствовал запах дыма. “Сейчас вернусь”, - сказал он. Он прошел по коридору, открыл двери гостиной, заглянул внутрь. Теперь дым не казался таким густым, но тут и там мерцали маленькие огоньки, совершенно безобидные. Рой затоптал их и вернулся на кухню. Кертис просматривал дневник Роя Синглтона Хилла.


Рою это не понравилось. Рой во множественном числе.


“Это военный дневник моего предка, Роя Синглтона Хилла”, - сказал Рой. “Почерк типичен для того периода”.


“Возможно, лучше, чем у меня”, - сказал Кертис.


“Твой?” Рой этого вообще не понимал: Кертис был известен качеством своих заметок.


“Почерк моих предков”, - сказал Кертис. “Они тоже были... на сцене”.


“Один из таких жизненных фактов”, - сказал Рой.


“Определенно”.


Они уставились друг на друга через стол. Рой понял, что если разговор пойдет определенным путем, они могут подраться. Теперь он знал себя, знал Роя внутри: у Кертиса не было бы ни единого шанса. Очень жаль, потому что он нравился Рою, всегда нравился. Но почему Кертис так давил на него?


“Ты теперь реконструктор, Рой?” Веко Кертиса затрепетало. “Как Гордо?”


“Нет”. Ему не понравилось, как Кертис произнес имя Гордо.


“Есть реконструкторы-рабы”.


“Ты упоминал об этом”.


“Большая группа собирается в Чаттанугу на соревнования в Лукаут Маунтин”.


“И это”, - сказал Рой. “Ты думаешь присоединиться к ним?”


“Я не видел в этом необходимости”.


“Какая необходимость?” Сказал Рой.


“Чтобы убедиться, что пробелы заполнены”. Кертис перешел к концу дневника. “Вы заметили, как вырвана последняя страница?”


“Похоже на то”.


“Ты сделал это, Рой?”


“Это мое наследство”, - сказал Рой. “Зачем мне это портить?”


“Может быть, тебе не понравилось то, что там было написано”, - сказал Кертис. “Вы читали эти последние записи?”


“Просканировал их”, - сказал Рой.


“Просканировал их?”


“Просмотрел их”.


Кертис кивнул. “Это история, такой дневник, как этот”.


“Часть этого”.


“Живая история - разве не об этом говорят реконструкторы?”


“Не знаю об этом”.


“Ты знаешь о Форт-Пиллоу?”


“Я слышал об этом”.


“Что ты слышал?”


“Что там написано. Это был форт Союза на Миссисипи”.


Кертис прочитал: “Двенадцатого апреля 1864 года, Форт Пиллоу. Лучший день в этом


... “ Кертис изо всех сил пытался разобрать слово. “‘... пока конфликт. Форрест просит безоговорочной’ - я думаю, так там сказано - ’капитуляции, но они отказываются ’. Кертис прочитал эту часть своим нормальным, образованным голосом. Но по мере того, как он продолжал, он все больше и больше походил на тупого взломщика. “И они насмехаются над нами из-за стен. Итак, мы атакуем с востока, и Гром получает пулю в затылок. Я зажал пальцем кровеносный сосуд и продолжаю кататься, пока не прогремит гром. Мы перелезаем через стены, стреляя и крича. Теперь они дважды подумывают о том, чтобы не сдаваться, но у нас есть приказ от Форреста, и они должны были...’ Кертис поднял глаза. “На этом дневник заканчивается”.


“Правильно”.


“Что произошло после этого?”


“Они взяли форт. Я не знаю подробностей ”. Рой обнаружил, что смотрит на темный почерк Кертиса на последней оставшейся странице дневника. “А ты?”


“Я не эксперт”, - сказал Кертис. Он закрыл книгу. “И я пришел не для того, чтобы говорить об этом”.


“Вы пришли по поводу консультации по вопросам карьеры”, - сказал Рой. “И я сказал тебе - у меня все готово”.


“Есть еще одна вещь, некоторые потенциально хорошие новости, которые я на самом деле не уполномочен обсуждать”.


“Тогда не надо”.


“Относительно новых разработок в Globax”.


Рой пожал плечами.


“Я понимаю твою горечь, Рой, но это не поможет ...”


“Я не озлоблен. Совсем наоборот”.


Кертис положил дневник на стол. “План состоит в том, чтобы выделить несколько менее прибыльных подразделений в ближайшие несколько месяцев, возможно, с привлечением сотрудников, но вы не можете произнести ни слова ”.


Побочные эффекты, Globax - для Роя это были бессмысленные слова, едва ли вообще слова. “Без проблем”, - сказал он. Он просто хотел, чтобы Кертис ушел.


Кертис смотрел на него, как будто пытаясь передать какое-то сообщение. Что бы это ни было, оно не прибыло. Он оттолкнул дневник.


“Спасибо, что заглянул”, - сказал Рой.


Кертис Роуз. Момент для рукопожатия наступил и прошел. Рой проводил Кертиса до двери, Кертис пару раз шмыгнул носом по дороге. “Оставайтесь на связи”, - сказал Кертис.


“Пока”, - сказал Рой. Он заметил, что снова наступила ночь, или все еще.


Рой прошел в гостиную, затоптал камин. После этого, зная, что он, должно быть, устал, он лег на свою кровать, приготовленную для двоих. Он подумал о том, чтобы позвонить Ли снова, теперь, когда тот был в форме, но не сделал этого. Он не собирался умолять, с попрошайничеством было покончено или что-то близкое к этому. Умолял ли Рой Синглтон Хилл? Нет. Рой Синглтон Хилл вопил, как мятежник, стрелял из карабина "Шарпс", пальцем затыкал пулевое отверстие в своей лошади, пока тот скакал все дальше и дальше, все время атакуя.


Чтобы он не умолял, или что-то близкое. Это было бы позором для униформы. Это базовое понимание немного успокоило его, но не принесло сна, каким бы уставшим он, должно быть, ни был. Он попытался поставить “Milky White Way”, но проигрыватель в спальне не работал. Ни один из проигрывателей не работал; фактически, электричества вообще не было. Рой собрал свой набор конфедерации - пистолет, дневник, флягу - вышел на крошечный задний двор и улегся под звездами.


За исключением того, что не было звезд, и ничего, что хоть как-то напоминало ночное небо. Город издавал звуки вокруг него, звуки янки. Воздух над головой бурлил от них. Плюс те коричневые головы, которые ждали внизу. Рой знал, что сказал бы Ли: они оккупировали твои мечты.


Рой встал. Он вышел на улицу, положил свои вещи конфедерации в багажник Altima и уехал. В зеркале заднего вида горел крошечный огонек. Позже вдали послышался вой сирен. Рою не нужно было слушать их или какие-либо другие надоедливые звуки. “Млечно-белый путь” все еще отлично работал в машине.


ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ


Рой шел через высокий луг, через плечо перекинут карабин "Шарпс" с надписью "Смерть" на прикладе, слово, вырезанное на нем Роем Синглтоном Хиллом, и, таким образом, часть его наследства, хотя точное послание все еще было неясно. Рой также носил ошейник мула со всем необходимым, свернутым внутри. Издалека, но очень отчетливо, его глаза работали так же, как при просмотре через V, он увидел что-то новое. Красный фон, синие полосы, белые звезды: флаг теперь развевался над яблонями вокруг Горного дома.


Разве флаг не был сигналом, кодом? Этот флаг говорил с ним, и он понимал каждый слог: Непокоренный, незанятый, ожидающий. От вида этого, развевающегося на ветру, у Роя внутри его униформы поднялся дух. Он чувствовал себя сильным, сильнее, чем в свой самый сильный день, и намного сильнее обычных мужчин, его легкие были мощными, насыщая каждую клеточку его тела кислородом, чистым и непорочным. Он вдохнул этот нетронутый воздух, почувствовал, как прекрасные полевые цветы касаются его ног. Полевые цветы Теннесси: не нужно срывать эти цветы, чтобы завладеть ими - разве они уже не принадлежали ему во всех отношениях, которые имели значение? Он родился недалеко отсюда, владел этой землей, этим самым уголком Теннесси, ныне потерянным; потерянным в узком смысле из-за неудачи Брэгга в преследовании Чикамоги, потерянным в более широком смысле из-за более широких вещей, которые он, вероятно, был недостаточно умен, чтобы понять. Проиграл, в этом нет сомнений, но он все равно был здесь, все еще в форме, все еще вооружен, все еще марширует к этому флагу, этот флаг все еще развевается.


Три палатки теперь стояли на ровной площадке между Горным домом и помещениями для рабов. В стороне, на краю плато, где возобновлялся спуск, Ли и Джесси копали траншею, Джесси без рубашки, на груди у него блестела серебряная звезда Давида, Ли застегнут до шеи. Они оба подняли глаза, оба уставились на Роя. Ли кивнул ему, возможно, даже более отстраненно, чем следовало, и вернулся к раскопкам. Рой услышал ее тихое ворчание - его тихое ворчание, поправил он себя. Так должно было быть в лагере, должно быть, так было тогда, если никто не знал, пока не пришло время для мертвых и раненых. Джесси выпрыгнул из траншеи, поспешил к ним, пожал руки.


“Я хочу поблагодарить тебя, Рой”.


“Для чего?”


“Предлагаешь свое место вот так. Мы копаем уборные там, внизу, прямо там, где, должно быть, были первоначальные, судя по тому, как густо растет растительность. Надеюсь, все в порядке ”.


Рой бросил быстрый взгляд на свою руку, слегка запачканную после рукопожатия. “На самом деле это не мое место”, - сказал он.


“Твой и Сонни”, - сказал Джесси.


“Сонни здесь?”


“Спустился по нескольким делам. Он скоро вернется ”.


Рой бросил взгляд на луг. Все полевые цветы внезапно склонились в одном направлении, унесенные порывом ветра, который не достиг плато. “Какого рода вещи?” Сказал Рой.


“Сонни не уточнил”, - сказал Джесси. “Он очень поможет, твой кузен”.


“На что?”


“Все, что мы можем сделать сейчас, Рой. Мы выводим это на совершенно новый уровень, и ты - большая часть этого ”.


“Это не моя земля”, - сказал Рой. “Ни то, ни другое не принадлежит Сонни”. Он так и сказал: "Ни то, ни другое не принадлежит Сонни"? Не мог, не так он говорил. Он вообще знал кого-нибудь, кто так разговаривал?


“Насколько я могу судить, ” говорил Джесси, “ лично и как старший офицер этой подгруппы, это ваша земля”.


Рой посмотрел на вершину горы, возвышающуюся за кварталами рабов. Он не спорил, ничего не сказал. Он не знал, как это выйдет, у него или у этого другого голоса.


“У нас есть люди”, - сказал Джесси, потирая руки так, что это напомнило Рою о первобытных людях, разжигающих костры. “У нас есть сайт. Все, что нам сейчас нужно, - это имя.”


“Имя?”


“Не могу назвать нас подгруппой”, - сказал Джесси. “Они так не говорили”.


“Как насчет иррегулярных войск?” Сказал Рой.


“Они так говорили”.


Название: Нерегулярные.


Сайт: Дом в горах.


Солдаты (гражданским лицам вход воспрещен в лагерь строгого режима): Джесси, старший лейтенант. Сержант Дибрелл, старший сержант. Ли, капрал. И трое рядовых, Рой, Сонни и Гордо; Гордо с возможностью попробовать это в течение долгих выходных, Бренда помогает с новорожденным у своей сестры. Гордо упомянул выходные, так Рой узнал, какой сегодня день.


Отхожие места вырыты, припасы сложены под навесом, который они соорудили в углу Горного дома, нерегулярные солдаты сидели снаружи в тени дерева, которое уже перестало цвести, все, кроме Сонни, который все еще отсутствовал в отпуске. Они пили воду из ручья из своих фляг и грызли "Слим Джимс", который заменял вяленую говядину.


“Это отвратительно”, - сказал Гордо. “Я буду пердеть всю ночь”.


“Подлинный штрих”, - сказал Ли.


Гордо, глядя прямо на Ли, громко пукнул. Лицо Ли покраснело, но так незначительно, что нужно было внимательно наблюдать, чтобы заметить это. Рой был, и хотел врезать Гордо. Ему нравился Гордо, они были друзьями, но Гордо не собирался этого делать. Забавная мысль: пройти через что?


“Еда была плохой”, - говорил Джесси. “Мы не жалуемся. Я подумал, что после того, как все немного остынет, мы попробуем атаковать более высокую позицию. Если вы хоть что-нибудь читали, то знаете, что они избегали этого, по возможности, с обеих сторон. Но нападения на более высокие позиции случались - Литтл Раундтоп был очевидным примером, Лукаут Маунтин - другим. Командиры обычно отправляли солдат с оружием через правое плечо, заряженными пулями, но без мушкетов. Есть идеи, почему?” Джесси огляделся. Рой понял, что может слушать Джесси весь день. У него была мысль, возможно, не очень приятная: если бы у нас было больше евреев, мы бы победили.


“Ты учитель, Джесси?” Сказал Гордо.


“Я лейтенант в CSA”, - сказал Джесси. “И ваше членство здесь является испытательным”.


“Черт возьми, ” сказал Гордо, - я член-основатель “Иррегулярных войск". Скажи ему, Рой.”


Рой ничего не сказал. Шутки были для победителей, а не для проигравших. Проигравшим приходилось отбиваться, вот и все. Не только это, но и то, что не очень умные люди были обязаны слушать то, что говорили умные. Странно было то, что, несмотря на то, что он был одним из не очень умных, у него был ответ на вопрос Джесси. Ответ Роя был основан на мысленном образе, который он обычно называл воспоминанием, что в данном случае невозможно, потому что какие воспоминания у него могли быть о нападении на более высокие должности? В этом "без памяти" он с трудом поднимался по склону вместе с сотнями других мужчин. Должно быть, это, конечно, показалось, хотя Рой знал, что у него не очень богатое воображение, он вообще никогда не представлял себе никакой сцены, а эта была такой ясной.


“Слишком медленно”, - сказал он.


“Что это, Рой?” - спросил Джесси.


Они все наблюдали за ним. Рою это не понравилось - он никогда не был из тех, кто поднимает руку на уроке. “Не могу остановиться, чтобы пострелять”, - сказал он.


“Почему бы и нет?” Джесси сказал.


Ответ был очевиден для Роя, там, на склоне, с сотнями других мужчин. Что может быть более очевидным, чем пули, жужжащие, как пчелы, и как дрожат руки, а пальцы неловко пытаются перезарядить. “Нет времени”, - сказал он, услышав, как его голос немного изменился, замедлился, превратившись в чей-то другой, не слишком отличающийся от его собственного. “Они стреляют вниз, а ты стреляешь вверх. Нужно добраться туда первым ”.


Джесси кивнул. “В значительной степени это”, - сказал он. “Стреляя в гору, вы с большей вероятностью попадете в спину своим людям, чем во что-либо другое. Лучше действовать быстро, сражаться на равных условиях ”. Он снова огляделся. “Есть вопросы?”


У Роя был единственный. “Почему мы ждем, пока он остынет?”


Они начали подниматься в гору по небольшой полоске утрамбованной земли, которая вела от задней части помещений для рабов и вскоре исчезла в густом подлеске. Джесси пошел первым, нанося удары тупыми краями своего штыка, Ли сразу за ним, затем Гордо, Рой и Дибрелл последними. Подъем почти сразу стал круче, иногда им приходилось вставать на четвереньки, что было нелегко с их оружием и снаряжением. Рой слышал затрудненное дыхание Гордо впереди себя, Дибрелла с хрипом позади. Его собственный молчал. Расстояние между Ли и Гордо увеличивалось, пока Ли не скрылся из виду. Гордо прислонился к дереву, на его щеках выступили розовые пятна. Рой проходил мимо него, услышал, как он сказал: “Нам уже весело?”


И Дибрелл отвечает: “Я отчасти жалею, что не спросил об этом своего ЗО”.


“ПО?” - переспросил Гордо.


“Надзиратель по условно-досрочному освобождению”, - сказал Дибрелл. “Нужно его разрешение, чтобы покинуть штат. Может быть, он бы сказал ”нет "."


Рой подошел к скалистому выступу и впервые увидел вершину, примерно в двухстах футах над ним. Джесси и Ли сидели на краю полки, болтая ногами в пространстве. Рой сел рядом с ними. Он мог видеть всю дорогу до Лукаут Маунтин на горизонте - большая излучина реки Теннесси слабо поблескивала - даже разглядеть высокие здания центра Чаттануги на горизонте; единственное, что было не так с видом.


“Что произошло на Смотровой горе?” Сказал Рой.


“Битва над облаками”, - сказал Джесси. “Ты никогда не видел фотографий Янки, позирующих на том мысе наверху?”


“Не хочу”, - сказал Рой.


Когда Дибрелл и Гордо наконец прибыли, Джесси сказал: “С этого момента мы разделяемся. Я возьму Дибрелла и Гордо с этой стороны, вы двое найдите обходной путь сзади. Всегда стремись выглядеть многочисленнее, чем ты есть на самом деле, Рой - один из любимых приемов Форреста ”.


Рой был на ногах. “Поехали”.


Но Гордо и Дибрелл тоже хотели сесть, болтая ногами, начать жаловаться на жару, насекомых, шиповник. Джесси позволил им. Рой этого не понимал. Это был не тот способ победить Янкиз.


Ли и Рой стартовали на минуту или две раньше остальных, Ли первым, Рой за ним. Они обошли гору с другой стороны, прижавшись к склону, иногда подтягиваясь по корням и ветвям.


“Что сделал Дибрелл?” Сказал Рой.


“Никаких разговоров”.


Остаток пути они преодолели в молчании. Прямо перед вершиной они распластались на животах, привалившись к стволу упавшего дерева. Впереди лежала вершина, небольшая поляна, окруженная лесом. Небольшая поляна, но не пустая: посередине стоял набор инструментов, окруженный забором из колючей проволоки. Табличка на заборе гласила: "посторонним вход воспрещен". национальная служба погоды США. нарушители будут привлечены к ответственности.


Ли нахмурился, выглядел более по-мужски нахмуренным, но сердце Роя билось быстрее, и он на самом деле не думал об этом, на самом деле не думал. Он прислонил карабин к стволу дерева, взвел курок, убедился, что на нем надет колпачок. Он был. Инструмент наверху, прямо над маленькой спутниковой тарелкой, был одним из тех вращающихся устройств с чашками на конце, Рой не мог вспомнить название. Он поднял свое оружие, посмотрел через V, подождал, пока одна из этих чашек развернется, увидел это с такой гиперсветлостью, что даже перфорации внутри были сжаты.


Щелчок пистолета, вспышка, удар, запах дыма : все это захватывает. И не менее захватывающим было то, что произошло дальше. Вращающаяся чашка разлетелась на куски. На конце механической руки, там, где она была раньше, потрескивали искры. Маленькие искры, но внезапно появилась огромная, похожая на толстый жгут молний, дугообразно спускающаяся к коробке в основании массива. Затем последовали вспышка и грохот, и большой огненный шар взмыл в небо, ослепив Роя.


Когда к нему вернулось зрение, он увидел инструменты, все почерневшие и искореженные, языки пламени, лизавшие тут и там, и трех мужчин в сером на другой стороне поляны, с открытыми ртами. За исключением редких звуков хлопающего металла, было тихо, птицы и насекомые смолкли, в лесу ничего не шевелилось.


“Кто-нибудь стрелял боевым патроном вон там?” - Крикнул Джесси через поляну.


“Это неправильно?” - спросил Рой.


Он начал вставать, и в этот момент почувствовал руку Ли на своей промежности, сжимающую его, украдкой, нежно, скрытую от глаз стволом дерева. Он взглянул на нее: лицо, исцарапанное ежевикой, почерневшее от взрыва, что-то властное в ее глазах, глазах женщины, вне всякого сомнения, - как другие упустили это? — это могущественное нечто, возможно, не любовь, возможно, ближе к обожанию.


“Что мы собираемся делать?” - спросил я. Сказал Дибрелл.


“О чем?” - спросил Гордо, и широкая улыбка расплылась по его лицу. Рой знал почему: наконец-то он добился своего.


“Ради всего святого”, - сказал Дибрелл. “Открой глаза”.


“Это был удар молнии”, - сказал Джесси. “Мы все отрицаем”.


“Зачем кому-то вообще узнавать?” Ли сказал. “Мы уже высоко здесь”.


Это тоже заставило Роя улыбнуться.


Джесси начал ходить взад и вперед по поляне, опустив голову.


“Что ты делаешь?” Сказал Гордо.


“Не смогут ничего отрицать, если найдут пулю”.


Джесси был одним из тех умных людей, к которым неумным следует прислушиваться, в этом нет сомнений. В то же время, Рой совершенно не заботился о том, чтобы найти пулю. Ты выпускал пули в бою, а не охотился за ними после. Он все равно помогал искать это из чувства долга - они все это сделали, кроме Ли, который лежал на бревне с закрытыми глазами, - и ничего не нашли.


“Наверное, растаял”, - сказал Гордо. “Никто другой его тоже не найдет”.


“А как насчет ДНК?” Сказал Дибрелл. “Мы, должно быть, оставили ДНК повсюду. Вот так они меня достали в прошлый раз ”.


“За что?” - спросил Гордо.


Дибрелл покачал головой. “Просто сумасшедшая цепочка событий”.


“Никогда не слышал об этом преступлении”, - сказал Гордо, все с той же ухмылкой на лице.


Дибрелл встал перед ним. “Что означает этот споста?”


Джесси встал между ними. “Солдаты”, - сказал он. “Формируй отряд”.


Никто не пошевелился. Рой видел, что они не собирались этого делать. Им было жарко, они устали, разозлились, растерялись; даже Гордо больше не улыбался. К тому же они не были солдатами, странное наблюдение для Роя, но он знал, что это правда. У Дибрелла были задатки солдата, но внутри он был слишком испорчен. Гордо никогда не стал бы солдатом: он был маменькиным сынком, а Бренда была мамой. Рой даже думал, что понимает суть анального секса, все это было частью ребячества Гордо.


Рой сказал: “Да, сэр”, и занял свое место рядом с Джесси, неподвижно стоя с пистолетом поперек груди. Он ничего не сказал, но голос внутри него, тот, что с сильным акцентом и без всякой неуверенности в себе, говорил: Формируй чертову команду.


Они сформировали команду.


Внизу земля подернулась дымчатой синевой и медленно потемнела, но солнце все еще освещало Горный Дом. Нерегулярные солдаты сидели снаружи своих палаток, поедая "Слим Джим" и сухари. Гордо разослал по округе фляжку, и Дибрелл тоже, но что бы у них ни было, это был не Старый дедушка. Рой сделал по глотку из каждого и не более. Он этого не хотел. Даже еда не была необходимостью. Вода из ручья - это все, что ему было нужно. Туманная темнеющая синева поднималась вверх по горе, но без всякой спешки. Наблюдать за наступлением вечера и дышать было для Роя достаточно. Не то чтобы он устал, хотя и видел, что остальные устали. Сам он чувствовал себя таким же сильным, как и утром, может быть, даже сильнее. Время растянулось, просело, приняло форму чаши, приспособилось к нему. Короткая продолжительность жизни не означала, что жизнь была короткой; длинная продолжительность жизни не означала, что она была длинной. Рою нравился 1863 год. Он чудесно глубоко вдохнул ее воздух.


Туманная синева наползла на половину луга, когда Рой что-то услышал. Он поднялся, посмотрел вниз с края плато.


“В чем дело, Рой?” Ли сказал.


“Этот звук”.


“Я ничего не слышу”.


“Послушай”.


Никто из них этого не слышал.


“Копы?” Сказал Дибрелл. Гордо сунул свою фляжку в задний карман, как будто это могло что-то изменить.


“Разве ты не слышишь это?” Сказал Рой.


“Что? Слышал что?” За исключением Ли, все они смотрели на него как-то странно, как будто он сходил с ума, или, может быть, уже сходил. Ли вообще не смотрела на него; она держала пистолет наготове.


Он что, сходил с ума? “Это”, - сказал он. “Барабанный бой”.


“Играешь на барабанах?”


Но Ли сказал: “Да”.


Рат-а-тат-тат, рат-а-тат-тат, мягко и размеренно, откуда-то из темноты. Звук становился громче, резче. Ли зашел за дерево, нацелив мушкет на луг. Рат-а-тат-тат, рат-а-тат-тат, и из темно-синей дымки в мягкий наклонный свет заходящего солнца вышел Сонни-младший в форме, с длинным ружьем через плечо. Мальчик-барабанщик, тоже в сером, маршировал рядом с ним. Рат-а-тат-тат, рат-а-тат-тат: четкий и устойчивый. Широкополая шляпа барабанщика была немного великовата, немного надвинута на лоб, возможно, поэтому Рой не узнал его, пока они с Сонни почти не достигли вершины луга. Должно было быть наоборот, эта слишком большая шляпа, должна была стать подсказкой, напоминающей ему о слишком большом шлеме на номере пятьдесят шесть.


ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ


”Я поступил неправильно?” - спросил Сонни-младший.


Огонь ярко горел в его глазах, более тускло отражаясь на пряжках и штыках нерегулярных войск. Они сидели вокруг костра под небом, скорее звездным, чем черным, Рой по одну сторону от Ретта, Сонни по другую. Вопрос - как и все подробности, которые срывались с уст Ретта и Сонни, - на самом деле не дошел до меня. Все, что проникло внутрь, было тем первым и единственным объятием с Реттом, который на самом деле сидел немного ближе к Сонни прямо сейчас.


А подробности? Эта часть напомнила Рою его последний год испанского языка в старшей школе, год, когда на уроках не говорили по-английски и ему приходилось строить догадки, перепрыгивая острова через мутные моря. Рой высказал свои предположения: предположил, что Ретт ненавидел нового мужа, его школу, репетиторов по английскому и математике после уроков; ненавидел Бермуды или круиз на Бермуды, где ненавистные галстуки надевали за ужином даже одиннадцатилетние; ненавидел Парк Слоуп, Нью-Йорк, детей и то, как они разговаривали; ненавидел свою мать. Затем появилось неясное сообщение со звонком Рою, где на автоответчике был оставлен номер Сонни; звонок Сонни; и после этого: действие.


Поступок, на который решился Сонни: билет на автобус? билет на самолет? Сонни пошел и забрал его? Истории, которые они рассказали, не совсем совпадали. И что касается решающего вопроса о том, сказали ли Марсии что-нибудь, и если да, то что, Рой выяснил, что Ретт оставил записку, или Сонни разговаривал с ней, или была установлена какая-то другая не очень правдоподобная связь. Рою было все равно: значение crucial менялось. Даже в старом значении, какой от этого может быть вред? Это было только на выходные, или чуть дольше.


“Ты поступил правильно”, - сказал Рой.


Сонни-младший ухмыльнулся и похлопал Ретта по спине. Ретт, уставившись в огонь, казалось, ничего не заметил.


“Хочешь еще поесть?” Ли сказал.


Ретт кивнул.


“Хардтэк или Слим Джим?”


“Слим Джим”.


Ли передал ему один. Все они смотрели, как он ест это, даже Гордо и Дибрелл, оба полупьяные. Мальчик в форме, откинувшийся на спинку барабана, его гладкая кожа казалась золотистой в свете камина: они не могли оторвать от него глаз.


“Он от природы”, - сказал Сонни-младший. “Выучил практически все барабанные партии по пути наверх”.


“Ты знаешь, как звучит барабанный бой, Сынок?” Сказал Рой.


“Парень в магазине показал мне основные вещи”.


“Сколько я тебе должен за снаряжение?”


“Не оскорбляй меня, кузен”.


Фляжка снова пошла по кругу. Гордо, Дибрелл и Сонни выпили; остальные - нет.


“Я серьезно”, - сказал Рой.


“Я тоже”, - сказал Сонни, делая вторую затяжку, затем еще одну.


“Привет, новенький”, - сказал Дибрелл. “Прибереги немного этого для своего начальства”.


Сонни пристально посмотрел на Дибрелла по другую сторону костра. Он сделал еще один глоток, дольше, чем остальные. “Начальство?” он сказал. “По моим подсчетам, у нас с тобой одинаковое количество полос на руке”. Он перебросил фляжку через пламя Дибреллу, который не сделал попытки поймать ее.


“Вы собираетесь вправить ему мозги, лейтенант?” Сказал Дибрелл.


“Вопрос не в том, чтобы исправиться”, - сказал Джесси. “Сонни никак не мог знать, что за изменения в звании голосует весь полк, и все новобранцы поступают как рядовые, за редким исключением”.


“Я рядовой?” - спросил Сонни-младший.


“Как Рой и Гордо”, - сказал Джесси.


“А этот маленький парень здесь?”


“Ли - капрал”.


“И я рядовой?”


“На данный момент”.


“Это отстой”.


“Война означает жертвы”, - сказал Джесси. Его куртка была расстегнута, Звезда Давида оторвалась и теперь свисала снаружи, отбирая отблески огня. Это привлекло внимание Сонни. Рой увидел, что он собирается что-то сказать, но в этот момент Ретт резко повернулся боком в сторону Роя, крепко спящий. Рой поймал его, поднял на руки и отнес в Дом на горе.


Где-то вверху ухнула сова. Рой уложил Ретта на свое одеяло, укрыл его дополнительным, которое кто-то принес, и некоторое время смотрел, как он спит. Сова ухнула снова, протяжное у-у-у-у, которое смешивалось с барабанным боем "рат-а-тат-тат", звучавшим в голове Роя, создавая что-то вроде песни. Рой снял шляпу, ремень, броганы, лег рядом с сыном. От костра доносились голоса, но Рой не мог разобрать слов. Через некоторое время он тоже перестал слышать звуки. Ретт вздохнул во сне.


“Все в порядке”, - сказал Рой.


Ретт перевернулся. Его рука коснулась плеча Роя, замерла, слегка надавила на него, как будто проверяя что-то. После этого он замолчал.


Лежа на спине, Рой увидел Млечный Путь. Что-то скользнуло по нему, заслоняя звезды в птичьих узорах, которые продолжали меняться, крылья поднимались и опускались. Песня в его голове подхватила ритм. Слова и мелодия просочились из “Milky White Way”. Все сошлось. Песня была о путешествии во времени, чтобы все исправить. Это объясняло, почему мы были так счастливы. Это имело смысл. Он тоже был счастлив.


Рой услышал топот ног в ночи. Возможно, он был не более чем рядовым, но он сразу понял, что происходит: янки пришли, чтобы забрать его сына. Разве они уже не сбежали с его женой? Он почувствовал, что Ретт все еще рядом с ним, когда открыл глаза. Темная фигура нависла над ним. Они не хотели заполучить Ретта. Рой ударил ногой, услышал стон боли, перекатился, поднялся с карабином в руках.


На земле лежал мужчина. “Не стреляй’, ” сказал он. Безоружный мужчина, не янки, вообще не в форме, а Иезекииль, в футболке с Бобом Марли и джинсах.


Рой опустил пистолет, почувствовав, как жажда убийства внутри него утихает, но медленно, как будто в его собственной голове шло состязание желаний.


“Мне все время приходится просить тебя не стрелять в меня, ” сказал Иезекииль, “ как будто один из тех снов повторяется снова и снова”.


“Никто ни в кого не собирается стрелять”, - сказал Рой низким голосом. “Что ты здесь делаешь?”


“Ты повредил мне колено”.


“Чего ты ожидал, вламываясь в чей-то дом посреди ночи?”


“Ты называешь это домом? Ты называешь это взломом, когда почти нет стен?”


“Да”.


“И как там твой дом? Ты сказал, что ты из Атланты, тусовался с Тедом Тернером.”


Рой не ответил.


Иезекииль встал, еще раз негромко крякнув от боли.


“Тихо”, - сказал Рой.


“Твои корни здесь, не так ли? То, о чем я думал с самого начала ”.


Рой кивнул: он был дома, не отрицая этого.


“Нам с тобой нужно поговорить”, - сказал Иезекииль.


“По поводу чего?”


“Устные предания”, - сказал Иезекииль.


“Как-нибудь в другой раз”.


“Должно быть, сейчас”, - сказал Иезекииль. “Силы находятся в движении”.


Ретт издал во сне какой-то пронзительный звук, почти хныканье.


“Какие силы?” Сказал Рой, еще больше понизив голос.


Иезекииль взглянул на Ретта сверху вниз и тоже заговорил тихо. “В горах. Кто лучше меня соприкасается с силами в горах, чем я, каждый день вдыхающий это в свои легкие, ощущающий это на своем языке?”


“Я не понимаю”.


“О том, что я попробовал гору?”


“Я понимаю эту роль”.


“Ты делаешь?”


“Я не понимаю, о чем ты хочешь поговорить”.


“Твое имя и мое имя”, - сказал Иезекииль. “Рой и Зик. Должно быть, это отправная точка ”.


“Зик?”


“Всем моим друзьям. И у меня много друзей, Рой, благодаря моему хобби и тому подобному ”.


Иезекииль взял Роя за руку и вывел его через заднюю дверь Горного дома. Рой не хотел расставаться с Реттом, а хватка Иезекииля была легкой, ей легко было сопротивляться, но Рой не сопротивлялся. Они шагнули между провисшими досками помещений для рабов, вошли внутрь.


“Чувствуй себя как дома”, - сказал Иезекииль, садясь на пол. Рой тоже сел. Иезекииль зажег свечу, воткнул ее в утрамбованную землю. Свеча осветила коробку, лежащую рядом с ней, шкатулку в кожаном переплете, по форме напоминающую унаследованный Роем сундук, но крошечную, почти карманного размера.


“Рой Хилл и Зик Хилл, ” сказал Зик, “ если вы видите направление впереди”.


“Что в коробке?” Сказал Рой.


“Семейный пепел, брат”, - сказал Иезекииль.


“Ты под кайфом?”


“Излишне спрашивать. Не хотите попробовать что-нибудь за счет заведения?”


“Нет”.


“Я присоединюсь к вам в этом”, - сказал Иезекииль. “Ни в чем не участвую”. Он опустил взгляд на гроб. “Рой и Зик. Знаешь, где мы сейчас находимся, в этот самый момент времени?”


“Старые помещения для рабов”.


Иезекииль кивнул. “Квартал рабов в Горном доме, где старина масса - ты знаешь это слово, масса? — люблю приходить по воскресеньям, проводить время в обществе, в соответствии с устными традициями. Пока со мной, или ты будешь возражать против того, чтобы устные традиции стали историей?”


“Я не такой”, - сказал Рой.


“Тогда как насчет того, если я скажу вам, что этот семейный прах был земными останками моего прапрадеда Роя Синглтона Хилла?”


“Я бы сказал, что ты полон дерьма”.


Иезекииль, казалось, не слышал этого. “Рой Синглтон Хилл, герой Конфедерации, лучший из старых добрых парней”, - сказал он. “Его земные останки передавались в моей семье - по моей линии семьи - из поколения в поколение”.


“Может быть, ты передал коробку”, - сказал Рой. “Но почему ты думаешь, что его прах внутри?”


“Устные предания”, - сказал Иезекииль. “То, с чем вы уже согласились, было историей. Нужно быть более внимательным, Рой. Силы находятся в движении”.


“Я не говорю, что пепла нет”, - сказал Рой. “Только то, что они не его”.


Иезекииль покачал головой. “Вы люди отрицания”, - сказал он.


“Что это за люди?” - спросил я.


“Из тех людей, которые все отрицают”. Иезекииль протянул обнаженную руку к Рою, в нескольких дюймах над пламенем свечи. “Ты видишь это?”


“Сердце со стрелой?”


“Не из-за татуировки, чувак. Я говорю о цвете моей кожи ”.


“Что насчет этого?”


“Как бы ты... какое слово нам здесь нужно?’ опиши-опиши мою кожу?”


“Опиши это?” - спросил Рой. “Человеческая кожа”.


Глаза Иезекииля встретились с его. “Ты хороший человек”, - сказал он. “Ты просто будь осторожен сейчас, чтобы не позволить доброте встать на пути правильного видения”.


“Ты меня теряешь”.


“Последнее, чего я хочу”, - сказал Иезекииль. “То, что я пытаюсь донести - выглядит ли это в твоих глазах как черная кожа?”


“Что ж, - сказал Рой, - ты черный”.


“Я черный, но это не тот черный цвет. Ты когда-нибудь ходил в детский сад, Рой? Вы когда-нибудь смешивали краски? Как бы ты пришел к такому цвету, начав с чистого дагомейского черного?”


Рой вспомнил, как миссис Хардауэй водила по его школьному рисунку пальцем цвета кофейных зерен, отполированным красным на конце, и не ответил.


Иезекииль покачал головой. “Ты плохо все отрицаешь, чувак. Смешайте с белым - любой ребенок в детском саду скажет вам это”.


“Я этого не отрицаю”, - сказал Рой. “Я говорю, что его праха там нет”.


“Это высокомерие идет рука об руку с отрицанием”.


“Если бы я показал вам, где он был похоронен, - сказал Рой, “ это тоже было бы высокомерно?”


Тихая ночь на кладбище, с одной стороны возвышается темная гора, с другой - силуэт креста над часовней. Иезекииль вел свой пикап по дорожке, по которой ездили катафалки, мимо всех надгробий, которые становились все меньше и более изношенными, к лесу у подножия горы.


“Остановись”, - сказал Рой.


Иезекииль остановился. Его фары осветили камень:


Рой Синглтон Хилл


1831–1865


Герой


Иезекииль замер.


“Ты никогда этого не видел?” Сказал Рой.


“Как бы я вообще стал это делать? Мы на белом кладбище, чувак ”.


Они вышли из пикапа, подошли к камню. Иезекииль опустился на колени, провел кончиками пальцев по запавшим буквам.


“Я вижу камень”, - сказал он. “Я прочитал написанное. Это не значит, что он там, внизу ”.


“Кто теперь отрицает?” Сказал Рой.


“Не я, чувак. История заговора на нашей стороне ”.


Рой пропустил это. “Зачем он тебе вообще нужен?” - спросил он.


“Хочешь его?”


“Если бы он спал с женщинами, у которых не было выбора?”


“Забавный способ сказать ’изнасилование”, - сказал Иезекииль. “Я не хочу его, Рой. Это просто факт - он и женщины-рабыни, все мои предки ”. Иезекииль пошел к пикапу, вернулся с лопатой на длинной ручке.


“Почему я должен позволять тебе это делать?” Сказал Рой.


Иезекииль сделал паузу, пристально посмотрел на Роя, они вдвоем стояли над надгробием. “Ты хороший человек”, - сказал Иезекииль. Он надавил на камень, крякнул, опрокинул его. Камень упал с глухим стуком, и земля слегка задрожала. Рой почувствовал это подошвами своих ног.


Иезекииль вонзил лопату в середину голого почерневшего прямоугольника, где раньше стоял камень. Он легко погрузился, легко поднялся с комком земли, который Зик отбросил в сторону. Он копал некоторое время, вначале быстро, затем медленнее, копание и перекидывание становились все более трудными, пот стекал с его подбородка. Иезекииль спустился всего на два или три фута, трудно сказать, потому что стены продолжали прогибаться под ним, прежде чем он оперся на лопату и сказал: “Доволен?”


“Доволен?” сказал Рой, глядя на него сверху вниз. Могильная пыль вскипала в лучах фар. В голове Роя возник образ, совершенно безумный, Иезекииля, лежащего в яме, которую он только что выкопал.


“Что его здесь нет”, - сказал Иезекииль.


“Продолжай копать”, - сказал Рой.


Иезекииль покачал головой. “Нужно принимать вещи такими, какие они есть, Рой”.


Рой шагнул в яму, схватил лопату. Иезекииль не сразу отпустил меня. В тот момент, когда Рой и Иезекииль держались за длинную деревянную ручку, свет фар падал на их руки, окрашивая их обоих в желтый цвет - на самом деле, даже больше, чем в желтый, почти в позолоту, - Рою показалось, что он заметил странное сходство в их размере и форме, в руке Зика и его собственной. Зик тоже уставился на их руки; он отпустил их и выбрался из ямы.


Рой был готов копать всю ночь, но при первом же ударе лопаты он на что-то наткнулся, что-то подалось с тихим треском. Рой наклонился в темноте, нащупал гнилое дерево, которое разваливалось, как толстая мокрая бумага, и нащупал твердую форму, круглую и затвердевшую. Он ухватился за это, засунув пальцы в два удобных отверстия, как в шаре для боулинга, и поднял человеческий череп в кружащийся свет.


Иезекииль сделал быстрый шаг назад, чуть не упал. “Что за трюк ты пытаешься выкинуть?” он сказал.


Его взгляд был направлен не на Роя, когда он задавал этот вопрос; он был устремлен на череп. Таким был и Рой. Он вынул пальцы из глазниц - это казалось неправильным - положил череп на кучу земли рядом с могилой. Сохранились ли на его останках какие-либо признаки мужского характера? Будет ли даже череп святого казаться чем-то меньшим, чем угрожающим? Вероятно, нет; так что угроза, исходящая от этого человека - Рой мог это чувствовать - ничего не значила.


“Может быть, кто-нибудь еще?” Иезекииль сказал.


“Например, кто?” Сказал Рой.


Иезекииль обдумал это. “Тогда что в моей коробке, передаваемой из поколения в поколение?”


“Твой настоящий пра-пра-дедушка”, - сказал Рой.


Иезекииль помолчал минуту или две. “Правда в том, - сказал он, - что я никогда не смотрел своими глазами”.


“О чем ты говоришь?”


“Я так и не открыл коробку”.


“Тогда откуда ты знаешь, что внутри есть пепел?”


“Устные предания”, - сказал Иезекииль.


“Почему бы не открыть это сейчас?”


“Ключа нет”, - сказал Иезекииль. “Было бы неправильно врываться с применением насилия, не так ли?”


Рой ничего не сказал.


“Вы не согласны с частью о насилии?” Иезекииль сказал.


Но дело было не в этом. Рой вернулся к грузовику Иезекииля. Маленькая шкатулка лежала на центральной консоли, пистолет Роя - на полке за сиденьями. Он открыл филигранную вставную коробку в прикладе пистолета, достал латунный ключ. Слишком большой, чтобы пролезть в замочную скважину маленькой шкатулки Иезекииля, на этот счет беспокоиться не о чем.


Но ключ действительно подошел, идеально подошел, скользнул внутрь, как будто коробку открывали каждый день. Рой взглянул на Иезекииля, все еще стоящего у открытой могилы, возможно, набираясь смелости, чтобы действительно поднять череп. Рой повернул ключ, почувствовал, как замок поддается, открыл крышку.


Никакого пепла, в коробке ничего, кроме одного хрупкого листа бумаги, левый край которого порван и зазубрен. Рой узнал надпись на странице, сунул ее в карман, закрыл коробку.


“Что у тебя там?” - спросил Иезекииль, внезапно оказавшись рядом с грузовиком.


“Твоя коробка”. Рой передал ее Иезекиилю.


“Есть ли вред в том, чтобы сейчас врываться с применением насилия?” Иезекииль сказал. “Да или нет?”


“Нет”.


Иезекииль поставил коробку на капот грузовика, ударил по крышке ребром ладони. Она раскололась на части, открылась. Внутри ничего не было.


Иезекииль долго смотрел в коробку. Он даже поднял его, перевернул вверх дном, потряс. Ничего не выпало.


“Я не понимаю шуток такого рода”, - сказал Иезекииль. Его глаза были влажными, возможно, из-за всей пыли, которую они подняли.


Они перезахоронили останки Роя Синглтона Хилла и установили надгробный камень на прежнее место, оставив все так, как они это нашли.


Рой Синглтон Хилл


1831–1865


Герой


ДВАДЦАТЬ СЕМЬ


Иезекииль знал старую лесовозную тропу на обратной стороне горы, по которой Рою предстоял более короткий подъем к Горному дому. Старая лесозаготовительная тропа - достаточно широкая для пикапа, лес всю последнюю часть царапал лакокрасочное покрытие, как ногти, - закончилась на небольшой поляне. Фары Иезекииля пронеслись мимо трех уже припаркованных там машин, двух с номерами Нью-Джерси, одной из Коннектикута.


“Туристы, - сказал Иезекииль, - приезжают, чтобы прогуляться вверх и вниз по прекрасному штату Теннесси, поддерживая экономику сильной”.


Он протянул Рою руку; рукопожатие в стиле армрестлинга, точь-в-точь как у Сонни-младшего. Это было одно. Затем их руки, Иезекииля и Роя, так похожие - это было еще одно. “В моем сознании все еще много загадочного, ” сказал Иезекииль, “ но это может быть побочным эффектом от моего хобби. Ты был откровенен со мной, Рой. Большое спасибо. У тебя всегда есть друг на этой горе”.


Рой чувствовал свет фар Иезекииля на своей спине, когда шел через поляну в лес, деревья смыкались вокруг него. Впереди его тень - голова, туловище, руки, ноги, пистолет - становилась все длиннее и, наконец, скользнула в темноту, Рой последовал за ней. В темноте, в ночном лесу и невидимый: но Рой чувствовал фары Иезекииля на своей спине долгое, долгое время.


Рой взобрался на обратную сторону горы, такую же крутую или еще круче, чем передняя, деревья были такими же густыми или еще гуще, но он знал дорогу, знал ее, не задумываясь и даже не обращая особого внимания. Он знал, когда ему придется опуститься на четвереньки, чтобы ноги не ослабили хватку, знал, когда он выйдет на открытое место и увидит звезды, знал, когда склон выровняется и приведет его на грядку с марихуаной Иезекииля. Он даже знал, что его сова летит над головой, задолго до того, как услышал хлопанье ее тяжелых крыльев, похожее на шлепанье ковра высоко вверху. Это было только на выходные, или чуть дольше. Все должно было быть хорошо. На горе росли яблони, в ручье плавала жирная коричневая рыба, по лесу бродили олени; здесь был хардтэк, Слим Джимс, сама вода была божественной: человек - особенно сильный человек, и теперь он был таким, сильнее, чем когда-либо, даже сильнее, чем был бы, если бы все в его жизни было золотым на всем пути - мог жить здесь вечно.


Ухнула сова. “Не обязательно этого делать”, - сказал Рой. “Я знаю, что ты там”. Он засвистел снова, громче, звуча немного недовольно, даже сердито, возможно, из-за того, что его не включили в мысленный список щедрот горы Роя. Но, конечно, сова, потомок сов 1863 года, была включена. Рой поднял глаза, пытаясь найти его очертания на фоне ночного неба. Но даже с его новым сверхчистым зрением он не мог, и, кроме того, ночное небо внезапно исчезло, а вместе с ним исчезли звезды и Млечный Путь. Сквозь листву над головой, все еще черную, Рой увидел, что небо было совсем бесцветным, просто слабый полог неяркого света, но становящийся все более интенсивным, как будто кто-то медленно поворачивал диск. Он прислушался к сове, ее хлопанью крыльев, ее зову, но ничего не услышал.


Рой прошел через заросли марихуаны Иезекииля, сделал первые шаги вниз по склону, который вел к задней части плато. “Млечно-белый путь” всплыл в его голове. Он был счастлив, так счастлив, за исключением одной неприятной вещи. Что это было? Хрупкая страница в его кармане, последняя страница дневника Роя Синглтона Хилла. Сейчас достаточно света для чтения, нет оправдания, чтобы не читать; или он мог просто разорвать это и разбросать клочки непрочитанными, без оправдания, чтобы заглушить это нытье. Рой остановился на лесистом холме над плато, сунув руку в карман, кончиками пальцев поглаживая старую бумагу, испытывая какое-то предчувствие. В тот момент, когда он пытался прийти к решению, что-то, лежащее на обочине тропы, частично скрытое корнем дерева, привлекло его внимание.


Рой подошел, поднял это: кепи, один из распространенных видов солдатских головных уборов времен Гражданской войны, такого же фасона, который носил он, но с серебряным рогом на макушке, обозначающим пехоту. В остальном такой же во всех отношениях, за исключением того, что этот был голубым.


Рой попытался разобраться в своих мыслях: была ли битва здесь, на его горе? Проходили ли янки этим путем при отступлении из Чикамоги в Чаттанугу? Или Шерман позже прошел маршем с другой стороны? Это как-то связано с расположенными неподалеку медными карьерами, откуда поступают капсюли практически для всего Юга? Были ли медные рудники в опасности? Он выполнил бы свой долг.


Рой поднес шляпу к лицу внутренней стороной. Он почувствовал запах пота; пота и клубничного аромата австралийского мега шампуня, знакомого, потому что он пользовался им сам. Он запутался.


Рой шел по тропинке с синим кепи в руке, обогнул поворот и вышел к просвету между деревьями. Прекрасное зрелище развернулось на востоке, должно быть, это был восток, потому что горизонт представлял собой полосу огня, купол неба становился перламутровым, пока он смотрел. Внизу лежал прекрасный штат Теннесси, как и говорил Иезекииль, мягкий, как Эдем. Розовый туман поднимался с верхнего луга, перетекая на плато, в нескольких сотнях футов под ним. Туман затуманил разрушенный дом в Горах, сделал его розовым, сделал все правильно. Рой посмотрел вниз на спящий лагерь, неподвижные палатки с розовыми краями, флаг, удобно свисающий с древка, и был близок к слезам. Это была земная слава, конец путешествия во времени, чтобы все исправить. Остановись здесь. Время остановилось, остановилось на этом красном восходе солнца весенним днем 1863 года. Рой знал это точно. Ему не нужно было дышать. Балансируя на тропе над плато, с пистолетом на боку, Рой наконец почувствовал внутренний покой. Не было необходимости, чтобы часы отсчитывали еще одну секунду.


В тот момент, когда Рою пришла в голову эта мысль, время снова пошло. Сначала внизу, в помещениях для рабов, началось движение, которое Рою было трудно разобрать, потому что верхушки деревьев закрывали ему обзор. Но человеческое движение, он был уверен в этом, и синий: он был уверен и в синей части тоже. Рой отбросил синюю кепи в сторону и направился вниз по склону, с каждым шагом все быстрее и небрежнее, чем предыдущий, как он думал, такой поздний и глупый: Номерные знаки, кепи, синий. Лес загораживал ему обзор на каждом шагу.


Но звуки доносились, приглушенные, настойчивые, поднимающиеся с плато. Бег, кряхтение, грохот: теперь Рой тоже бежал и, возможно, издавал все звуки сам. Он размышлял об этом, задаваясь вопросом, насколько это было игрой воображения, сколько из того, что он считал своей жизнью, он представлял, возвращаясь к двум маленьким мальчикам в том консольном сарае, когда он поскользнулся на корне дерева. Рой тяжело упал на спину, поскользнулся, скатился с крутого подъема, разбил голову, покатился к остановке в облаке поднявшейся пыли. Когда в неподвижном воздухе медленно прояснилось, он обнаружил, что находится на выступе в пятидесяти или шестидесяти футах над плато. Мирная сцена внизу исчезла, сменившись чем-то близким к своей противоположности, что трудно воспринять гражданскому.


Но Рой не был гражданским, и все это сложилось в его голове четким военным образом: атака превосходящих сил на спящий лагерь. Рой насчитал десять фигур в синем - считать не пришлось, число пришло автоматически - некоторые были активны в Горном доме, остальные, пригнувшись, бежали к палаткам. Затем в руках некоторых из них сверкнул металл, и все палатки начали рушиться, фигуры боролись под брезентом. Янки засмеялись, звук нарастал, почти незаметный для Роя, но их смеющиеся позы были очень четкими. Он ненавидел этот смех. Это внезапно прекратилось; все застыли в позах. Рой проследил за взглядом "Янкиз" и увидел одинокую фигуру в сером, выскочившую из-за кучи брезента, вскочившую на ноги, длинные волосы растрепались и развевались в первых лучах солнца: Сонни-младший.


Некоторые янки подняли руки, как бы в объяснение, которого Рой вообще не понял, это была война. Сонни-младший не стал ждать, чтобы услышать. В следующий момент у него в руке тоже что-то было, не металл, не нож или штык, а длинный деревянный шест - шест для палатки. Он взмахнул им быстрее, чем Рой мог предположить, и янки упал. Затем другой, наотмашь, все еще падал, когда Сонни опустил шест, воткнул его кому-то в живот - крик боли отчетливо донесся до Роя, как будто он раздался прямо рядом с ним - и развернулся, чтобы добраться до кого-то еще. Из-за этого поворота Сонни не заметил крупного мужчину - бородатого, с нашивками сержанта, Вандама, - который приближался сзади. Вэндем поднял свой мушкет, как дубинку, и обрушил его на голову Сонни, точно так же, как он сделал с Роем. Но Сонни не сдался. Он немного пошатнулся, пришел в себя, начал поворачиваться, все еще сжимая шест от палатки. Вандам ударил его снова, в то же место.


Это уронило Сонни, но только на колени. Каким-то образом у него все еще был шест, каким-то образом он тыкал им в Вандама. Вандам отступил назад - Рой уловил блеск его зубов посреди всей этой бороды - отступил назад, но прямо на пути другого реба, прыгнувшего к его ногам, как ... как полузащитник. Вандам пал. Второй рэб сразу же набросился на него. Вандам легко сбросил его с себя - второй рэб был очень маленьким - и начал подниматься, когда Сонни-младший, все еще стоя на коленях, нанес ему хороший удар под ребра. Вандам снова пал. Сонни поднялся, поднимался медленно, весь в крови, но поднялся и встал над Вандамом, подняв шест, как забиватель свай. Капитан янки -Петершмидт, с бакенбардами "баранья отбивная" - подбежал сзади, опустил приклад своего пистолета на голову Сонни, и второй раз, очень быстро, когда Сонни затих. Рой был настолько уверен, что Петершмидт не сделал бы ничего подобного, что пропустил то, что было дальше.


Что-то связанное с другим маленьким возрождением, чуть больше первого. Синий круг смыкался вокруг них, закрывая их от взгляда Роя. Рой вскарабкался наверх, лихорадочно искал свой карабин, нашел его воткнутым в ствол дерева несколькими ярдами выше. Он поспешил обратно вниз по склону, открывая затвор, проверяя, заряжен ли он - да, - закрывая, поднимая пистолет, глядя через это V на сцену внизу.


Внизу и далеко отсюда. Рой понятия не имел о дальнобойности пистолета. В V он увидел, как синий круг расступился, и Петершмидт двинулся на самого маленького реба, который теперь лежал на земле, свернувшись в клубок. Второй рэб встал между ними, пытаясь оттолкнуть Питершмидта. Другой янки сбил его - ее, Рой знал это - с ног.


Итак. Если бы это можно было сделать, Рой смог бы это сделать. Он был смертельно опасен, это было несомненно. Он поместил голову Питершмидта в центр буквы V, видел его ясно, мог даже разглядеть сигару у него во рту, вплоть до тлеющего кончика. Сигара привела Роя в ярость. Он прицелился в ближний глаз Питершмидта, начал сжимать.


“Теперь вы понимаете, почему мы держим силы в резерве?” сказал кто-то позади него.


Рой резко обернулся. Двое янки стояли над ним на склоне, лейтенант с пистолетом и рядовой с мушкетом, оба были направлены на него.


“Да, сэр”, - сказал рядовой. “Очень мудро”.


“Брось свой пистолет”, - сказал лейтенант. “Мы берем тебя в плен”.


С Роя было достаточно.


“Собираешься умереть?” - спросил он.


“Это очень хорошо”, - сказал лейтенант.


Рою не нужно было это слышать: он знал, что это хорошо - так они говорили, его отец, его дедушка, его прадедушка, его пра-пра-прадедушка; и он сам.


“С точки зрения подлинности?” сказал рядовой.


“Ты что-то сказал, солдат?” сказал лейтенант.


“Сэр. С точки зрения достоверности, сэр, то, что он сказал, было очень хорошо ”.


“Больше похоже на это”, - сказал лейтенант. “Да, этот рэб особенно аутентичен. Так что он должен знать, что правильный ответ здесь - бросить пистолет. То есть просто отложи это аккуратно - я знаю, чего стоят эти вещи ”.


“Прочь с моего пути”, - сказал Рой.


“О чем вы забываете, - сказал лейтенант, - так это о том, что у вас один выстрел против наших двоих. Это то, что облегчает принятие решения, оружие диктует тактику ”.


“Достаточно легко даже для тупого повстанца”, - сказал рядовой, добавив: “Сэр”.


С плато донесся крик, очень слабый, но Рой знал, чей это был. “Последний шанс”, - сказал он.


“Это проблемы со слухом?” - спросил лейтенант. “Или ДОБАВИТЬ?”


Рой выстрелил ему между глаз.


Без сомнения: Рой был смертельно опасен, и как он мог промахнуться с такого расстояния? Лейтенант сказал “Ой”, когда бумажный комок ударил его по лбу со звуком, похожим на звук резко захлопнувшейся книги.


Бумажный комок? Оу? Что это было? Рою потребовалось мгновение или два, чтобы понять, что он выстрелил холостым. Но как? Он знал, что у него был боевой патрон в той камере. Рой открыл свой патронташ: холостые патроны, все холостые, там, где раньше были боевые патроны. Его предали. Война была проиграна.


“Иисус Христос”, - говорил лейтенант. Он почувствовал, что его лоб - на котором уже проступал красный рубец - снова сказал “Ой”.


“Мог бы выбить ему глаз”, - сказал рядовой. “Разве ты не знаешь правил?”


“А я преподаватель фотографии, ты, придурок", ” сказал лейтенант, поворачиваясь к Рою, “что твоему адвокату ни капельки не понравится”.


Все эти янки были краснолицыми и разъяренными, но насчет чего именно, Рой не был уверен. Это не имело значения: удар, еще удар, и они оба оказались на земле, Рой мчался вниз по склону к плато.


И да, вопль повстанцев, такой мощный, что мог бы быть голосом самой горы.


ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ


У Роя был пистолет, но ни патронов, ни штыка не было ни того, ни другого, сейчас его предок думал прямо с ним в его голове. Никакого штыка, потому что его оружием, с выгравированными на прикладе инструкциями предков, был карабин; теперь он знал это и больше не подведет дело из-за невежества. Никакой стрельбы или поножовщины было невозможно, но у Роя действительно было сильное тело, еще более сильное благодаря этим новым источникам свирепости, поднимающимся в нем, и у него было знание, пришедшее так поздно, о том, кем он был рожден, если не воспитан, быть: бойцом.


Он спустился со склона, действительно сорвался с места, его скорость была почти тошнотворной, хотя и странно бесшумной, вся природа прикрывала его, и врезался в яблони за плато, деревья, посаженные его предком для комфорта его нисходящей линии, их питания, даже их укрытия, если это необходимо. Ясный рассветный свет заставил крошечные молодые яблоки ярко-красного цвета поблескивать, как тщательно раскрашенные украшения. Цвет подбадривал его.


Рой пробежал через помещения для рабов в Горный дом. Через дыру в стене, где раньше была входная дверь, Рой увидел янки за рухнувшими палатками, стоявших над конфедератами, а конфедераты стояли на коленях. На колени!


Никто не видел Роя. Это означало, что у него была не только его грубая сила, но и элемент неожиданности, элемент, который он не особо учитывал в своей жизни, знал только с принимающей стороны. Это должно было быть намного лучше. Он выскочил из Горного дома, держа пистолет за ствол, смерть на прикладе, такой готовый, такой способный, как никогда, почувствовал внезапную острую боль в голени и закружился в воздухе. Затем он мельком увидел двух янки, присевших позади него, удерживая тонкую линию поперек дверного проема, и земля быстро поднялась ему навстречу, как начало какого-то взрыва из глубины, один из горных отрядов Иезекииля в движении. Рой попытался выставить руки вперед, чтобы защитить голову, но не смог, пытаясь защитить и пистолет тоже. Затем он снова увидел две луны. Прежде чем он смог свести их обратно к одному или вообще ни к одному, поскольку было светло, синие тела окружили его.


Рой заставил их заплатить, одного локтем, другого кулаком, а затем он был на ногах, размахивая своим оружием так сильно, что оно свистело в воздухе, как кнут. Все янки попятились, вытаращив глаза - Вандам тоже, его нос распух и обесцветился от Чикамоги, - когда Рой стоял на пороге дома в Горах.


“Убирайся с моей земли”, - сказал он. Его голос эхом отразился от горы. По крайней мере, он думал, что это так, и так внимательно прислушивался к эху, как будто еще одна из тех сил на свободе, гора и он говорили как одно целое, что он почти пропустил более мягкие звуки позади него. Он начал поворачиваться, услышав неприятный шум внутри своего черепа.


Они сидели возле дома в горах, Блу и Грей вместе, только Блу сидела в тени яблонь, а Грей на солнце; горячее белое солнце, первое по-настоящему жаркое в этом году, прямо над головой. Рой испытывал сильную жажду, осознавая сначала только это и высасывающее его досуха солнце, его тело было источником воды для требовательного хозяина; затем, через некоторое время, осознав, что голубое и серое вместе, за пределами Горного дома. Он задавался вопросом, закончилась ли война, когда заметил, что все в сером были связаны, руки за спиной, включая его.


Рой огляделся. Все попало в фокус: маленький упрямый пучок волос, уже отрастающий на голове Ретта; подсыхающая струйка крови, стекающая из одного уха Сонни по шее; куртка Ли, две или три верхние пуговицы которой опасно расстегнуты; разнообразные выражения на лицах игроков "Иррегуляриз", все это Рой видел раньше в перерыве матча в раздевалке футбольных команд, когда им надирали задницы. Он знал, что именно там видел эти взгляды, но тот мир был таким далеким, как будто он сталкивался с ним только в книгах. Это было по-настоящему, когда ты начал понимать, что можешь проиграть не игру, а все, когда врагом были не "Аллигаторы" или "Желтые куртки", а Шерман и Грант. Когда это случилось, некоторые осознали и уволились, как Дибрелл; некоторые были сбиты с толку, как Гордо; некоторые продолжали просчитывать шансы и стратегии, как Джесси; некоторые не могли быть прочитаны, как Ли; некоторые не потрудились осознать и не хотели уходить, как Сонни-младший; некоторые осознали и не хотели уходить, как он сам.


Капитан Петершмидт вышел вперед, пересекая линию между тенью и солнцем. Его бараньи отбивные на свету имели ржавый оттенок. “Чикамога был счастливой случайностью”, - сказал он, положив руку на свой меч. “Полагаю, вы, ребятишки, уже знаете это”. Говорил ли он об успешной атаке на палатку Ли и последующем спасении Роя или о прорыве Лонгстрита в домике Бразертона? Для Роя не имело значения: в любом случае, этот янки говорил, что они не могут сражаться, и это была проклятая ложь. Рой проверил веревку, связывающую его запястья, толстую, жесткую веревку с тугими узлами, но ничего не добился.


“Согласно правилам ведения войны, вы все являетесь пленниками Соединенных Штатов”, - сказал Петершмидт. “Не пугайтесь. Там, откуда мы родом, нет Андерсонвиллей ”.


“И никаких подушек ”Форт", - сказал капрал-янки.


“Может быть, так и должно быть”, - сказал лейтенант-янки, с которым Рой сцепился на склоне, его глаза, во всяком случае, те, что были открыты, смотрели на Роя. Рядовой рядом с ним, с окровавленной тряпкой вокруг головы, начал кивать, поморщился и остановился.


“И поскольку транспортировка заключенных в этом случае была бы затруднена, ” сказал Петершмидт, “ мы намерены взять только одного, в качестве страховки за ваше хорошее поведение в будущем”.


Джесси не без труда поднялся на ноги, заложив руки за спину.


“Кто сказал что-нибудь о том, чтобы встать?” - спросил Вандам, подходя к Питершмидту.


Джесси проигнорировал его. “Я старший офицер”.


“Говори”, - сказал Петершмидт.


“О каком хорошем поведении ты говоришь?” - спросил Джесси.


Петершмидт и Вандам возвышались над Джесси. “Как вас зовут, лейтенант?” Петершмидт сказал.


“Лейтенант Джесси Мозес, CSA”, - сказал Джесси. “Мы встретились в Чикамоге”.


“Это отличается от Чикамоги”, - сказал Петершмидт. “Ты все испортил своей обычной недисциплинированностью”.


“О чем ты говоришь?”


“Когда мы узнали о вашем присутствии здесь, мы подумали, что это позитивное событие”, - сказал Петершмидт. “Мы надеялись на что-то подобное в течение долгого времени. Но ты заходишь слишком далеко ”.


“Ты начал это”.


“Ты сделал”.


С того места, где он сидел, Рой мог слышать их довольно хорошо, но ему было трудно следить, он застрял на "Когда мы узнали о вашем присутствии". Он остановился прямо там. Как они узнали? Кто-то, должно быть, рассказал им, шпион или предатель. И тут Рой вспомнил: войска в движении. Почему он первым делом не подумал о вооруженных силах? И, как дурак, он чувствовал эти фары на своей спине, хотя все это время Иезекииль работал на врага; тогда он был шпионом, а не предателем, хотя Рой чувствовал себя преданным.


“Это был ты”, - говорил Петершмидт.


“Ты”, - сказал Джесси.


Они смотрели друг на друга под палящим солнцем, пятна пота выступили в подмышках их униформы. Рою показалось, что он слышит шум водопада.


“Но теперь все кончено”, - сказал Петершмидт. “И чтобы убедиться, что наша кампания закончится без чего-либо подобного, мы возьмем с собой одного заключенного, гарантируя ваше хорошее поведение, заключенный будет освобожден по завершении завтрашней ночи”.


“В этом не будет необходимости”, - сказал Джесси. “Даю тебе слово”.


Сонни-младший поднял свою окровавленную голову. “Пошел ты”, - сказал он, ни на кого конкретно не глядя.


“Сержант Вандам”, - сказал Петершмидт. “Выбери подходящего заключенного”.


Выбери меня, сукин ты сын. Этот голос глубоко внутри Роя: у него уже был какой-то план.


Вэндем прошел вдоль строя конфедератов, все они сидели на солнышке у дома в горах со связанными за спиной руками. Он посмотрел на Гордо, который попытался встретиться с ним взглядом, но моргнул, затем на Дибрелла, который даже не пытался; прошел мимо Ретта, не взглянув на него; остановился на Ли.


“Вот симпатичный маленький ребекка”, - сказал Вандам. Он присмотрелся повнимательнее, его взгляд скользнул по вырезу в верхней части куртки. Выражение его лица изменилось. Он наклонился, просунул руку в это отверстие, осмотрел все вокруг. Что-то внутри Роя стало кипяще-красным; в другой части его самого температура была намного ниже. Крутая часть зафиксировала простой факт, что на тот момент Вандам был мертв.


“Вандам”, - сказал Петершмидт. “Какого черта ты делаешь?”


“У него есть...”


“Ограбления заключенных не будет”.


“Но...”


“Я отдал тебе приказ”.


“Сэр”.


Вандам перешел к Сонни. Рой мельком увидел лицо Ли - искаженное тем, что происходило внутри, - прежде чем Вандам закрыл ему обзор.


“Это тот, кто доставил больше всего неприятностей”, - сказал Вандам, стоя над Сонни.


“Он нам не нужен”.


“Нет, сэр. Но могу я немного привести его в порядок?”


“Если ты поторопишься с этим”.


“Я буду быстр”. Голос Вэндама был низким и хриплым, как у собаки, которая чем-то возбудилась. Он снял с пояса нож, схватил Сонни за длинные волосы, откинул их назад и одним ударом отрезал.


Сонни издал рычащий звук, пытаясь подняться. Рой на самом деле не видел, что случилось с Сонни после этого, потому что он тоже был на ногах, бодаясь с Вандамом, как животное. Затем повсюду был синий цвет, и он снова упал. Синий цвет сменился красным. Рой уставился на Вэндама сквозь красную дымку.


Вандам наблюдал за ним, казалось, наблюдал за ним долгое время. Рой видел по его глазам, как Вандам принимает решение о заключении, знал, что он добьется своего, что он будет единственным; решение, о котором Вандам пожалеет. Вандам слегка улыбнулся ему, повернулся и сказал: “Мы заберем ребенка”.


“Ребенок?” Петершмидт сказал.


Рой не был уверен, что правильно расслышал, пока не заметил, что все смотрят на Ретта. Взгляд Ретта был прикован только к одному человеку, его отцу. Он пытался не говорить, пытался удержать что-то внутри, но не смог.


“Папа”, - сказал он.


Рой натянул веревку, бесполезно.


Из “Янки" в тени раздался насмешливый голос: "Да-ад”. Это был другой мальчик, сын Вандама.


Голова Ретта резко повернулась. Взгляды мальчиков встретились друг с другом. Сын Вэндама встал, вышел из тени, остановился в нескольких футах от Ретта.


“Да-ад”.


“Капитан Петершмидт”, - сказал Джесси, - “контролируйте этого мальчика”.


“Я не подчиняюсь твоим приказам”, - сказал Петершмидт.


“Твой барабанщик - наш пленник”, - сказал Вандам.


Заговорил Гордо. “Когда-нибудь слышал о похищении?”


Вандам пнул Гордо подошвой своего ботинка, очень легко. “Никто не упоминал о похищении”, - сказал он. “Мы берем пленного, на что имеем полное право”.


Рой знал, что он был прав; он просто хотел, чтобы это был он, и Ретт в последнюю очередь. Гордо опустил голову. Вандам дал ему еще один пинок, еще легче.


Петершмидт облизал губы. Он взглянул на Гордо, затем на Ретта, жестом подозвал Вандама. Они вместе отошли, Петершмидт сказал что-то, что сначала заставило Вэндама нахмуриться, но к тому времени, как он закончил, улыбнулся. Они вернулись.


“Мы предложим вам альтернативу, лейтенант”, - сказал Петершмидт.


“За что?” - спросил Джесси.


“За взятие мальчика в плен, за взятие любого в плен”, - сказал Петершмидт. “Вместо этого мы уладим это раз и навсегда, согласившись придерживаться результата, каким бы он ни был, и прекратить все военные действия после”.


“Уладить как?” - спросил Джесси.


“В рукопашной схватке без оружия между чемпионами с каждой стороны”.


“Я возьму любых троих из вас”, - сказал Сонни-младший.


“И поскольку нет никакого смысла в том, чтобы кто-то пострадал, теперь, когда кампания почти закончена, - сказал Петершмидт, “ мы выберем барабанщиков в качестве чемпионов”.


“Об этом не может быть и речи”, - сказал Джесси.


“Тогда вы вынуждаете нас вернуться к альтернативе ”заключенный"", - сказал Петершмидт.


“Пусть мальчик сражается”, - сказал Сонни-младший. “Он хорошенько побьет его для нас”.


“Нечто подобное произошло”, - сказал Петершмидт.


Джесси, собиравшийся повторить то, что он сказал, сделал паузу. “Здание суда Спотсильвании”, - сказал он. “Но это были не барабанщики”.


“Достаточно близко”, - сказал Петершмидт.


Джесси молчал. Рою показалось, что он слышит хлопанье тяжелых крыльев. Джесси повернулся к нему. “Что насчет этого?”


Было три возможных ответа: нет; это зависит от Ретта; да. Рой сказал: “Да”.


“Да?” - сказал Джесси.


“Ты не ослышался, раввин”, - сказал Сонни.


“Заткнись, Сынок”, - сказал Рой.


“Я разберусь с тобой позже”, - сказал Джесси.


“Как?” - спросил Сонни.


Джесси проигнорировал его. “Мы согласны”, - сказал он Петершмидту.


“И вы согласитесь с результатом, как офицер и джентльмен?”


“Да”.


“Ты ничего не забыл?” Ли сказал.


Все выглядели озадаченными.


“Ты не спросил мальчика”, - сказал Ли.


Ретт встал. “Я буду сражаться”, - сказал он, не сводя глаз с Роя.


Янки перерезал веревку, связывающую запястья Ретта. Странный момент для воспоминаний, которые пришли тогда к Рою: больничный браслет на одном из этих запястий, день рождения Ретта.


Они стояли в кругу на плато, синие, спиной к солнцу, серые, руки все еще связаны за спиной, солнце светило им в глаза. Два мальчика, раздетые по пояс, стояли лицом друг к другу внутри круга. Рой забыл о своей жажде и боли в голове, едва замечал лица, потные и напряженные, наблюдающих солдат, смотрел только на двух мальчиков. Он увидел вещи, которые ему не понравились, некоторые из них он, возможно, должен был увидеть раньше: что сын Вандама был на голову выше его, возможно, на дюйм или два больше; что у сына Вандама была толстая шея, толстые запястья, мускулы под его детским жирком; как он мог бы даже быть немного старше, определенно более развитым, с волосами под мышками и несколькими отростками, уже проступающими на груди. Ретт выглядел тощим, как будто он действительно похудел с тех пор, как переехал на север, из-за чего у него были видны ребра, а эти суставчатые кости в плечах выделялись больше, чем раньше. Руки сына Вэндама уже были сжаты в кулаки; руки Ретта неподвижно свисали по бокам, слегка подрагивая. Все, что ему было к лицу, - это этот дикий пучок волос, торчащий прямо вверх.


“Покончи с этим, Грифф”, - сказал Вэндем.


Его сын кивнул и замахнулся кулаком, длинным, медленным, вращающимся ударом, который у Ретта было достаточно времени заблокировать, уклониться или уклониться от него, но он ничего из этого не сделал, вообще не пошевелился, даже не поднял одну из своих трясущихся рук. Удар пришелся ему сбоку в голову, раздался звук, похожий на попадание фастбола в перчатку кэтчера.


“Да”, - сказал Вандам, и то же самое сделал кто-то еще.


Ретт все еще не двигался. Сын Вэндама сделал шаг вперед, обнажив верхние зубы, и снова ударил Ретта, тем же способом, в ту же точку. Чмок.


“Да”, - снова сказал Вандам, теперь громче, и зазвучали другие голоса: “Иди и приведи его, Грифф. Поймай его снова ”.


Грифф снова попал в него, на этот раз немного выше, невозможно сказать, пытался ли он попасть в ту же точку или нет. Этот удар, или совокупный эффект, рассек Ретту щеку, но не слишком сильно. Не так уж плохо, сказал себе Рой; может быть, сказал это вслух, трудно сказать, когда все остальные голоса повышаются.


“Да”.


“Опять”.


“Достань его”.


“Опять”.


И Ли, выглядящий бледным, и Джесси, выглядящий больным, и Сонни: “Помни, что я тебе сказал, ради всего святого”.


Рой взглянул на Сонни. Что его поразило, так это не столько кровь, сочащаяся из уха Сонни, или его разбитая губа, или мышцы и вены, выступающие повсюду, но то, как его волосы были срезаны, сделало сходство лица с отцом Роя внезапно очевидным. Он воспринял это как хорошее, что они были практически братьями, все в этом вместе, и поэтому Ретт справится. Он должен был.


Помни, что тебе сказал Сонни, ради всего святого. Я хотел, чтобы это была безмолвная мысль, но, возможно, она вырвалась наружу, и если это произошло, то это было не похоже на футбол, где игроки не могли слышать, потому что Ретт посмотрел в его сторону, и в его глазах появилось выражение, которое Рою было трудно вынести, и пока он смотрел в его сторону, его снова ударили, на этот раз в рот, бац.


Ретт пошатнулся.


“О, да”.


“Ударь по гребаному лицу”.


“Теперь он у тебя в руках”.


“Снова, снова”.


Губа Ретта теперь тоже была разбита. Он сплюнул, и показался маленький белый зуб, возможно, молочный, подумал Рой. Это вывело его из себя. Он сделал шаг вперед и крикнул: “Дерись, парень. Сражайся как сукин сын ”.


Но Ретт ничего не сделал. Сын Вандама, Грифф, бросил еще одну из своих тяжелых медленных правок, и Ретт просто позволил ей снова попасть ему в боковую часть лица, рассек эту щель немного шире. Теперь кровь лилась рекой, и ноги Ретта подкосились. Он упал, почти растаяв, в пыль, лежа у ног Сонни.


“Молодец, Грифф”.


“В гребаное лицо”.


Сонни опустился на колени, склонился над Реттом, заговорил с ним. Рой почти ничего не слышал из того, что он говорил, уловил только “мешок с дерьмом“ и ”горшок с мочой", но он видел, все видели, что Сонни сделал дальше: он слизал кровь с рассеченного лица Ретта. Что еще он мог сделать, со связанными за спиной руками?


Ретт встал. Он выплюнул еще один зуб, на этот раз за ним в пыльном воздухе тянулся розовый шлейф. Затем он посмотрел на старшего мальчика и сказал: “Я собираюсь убить тебя”.


“Да?” сказал Грифф, и он ударил его снова, в то же место, должно быть, это был его естественный угол или что-то в этом роде, открывая рассечение шире, чем когда-либо. “Да?” сказал он, на этот раз более высоким тоном, его рот растянулся в застывшей усмешке, но глаза были дикими, и сделал это еще раз.


“Опять”.


“В гребаном...”


Ретт шагнул внутрь и отбил быстрый левый джеб от носа Гриффа, показав каждый мускул на его маленькой руке. Грифф откинулся назад, удивленный. Ретт, казалось, раздулся; все в нем изменилось, его поза, его манера держаться, но больше всего его глаза, внезапно ставшие бесстрашными - и пугающими в том смысле, в каком не были у Гриффа, какими бы дикими они ни были, Ретт стал намного холоднее. У него был ген.


“Ты позволишь ему сделать это с тобой, парень?” - спросил Вандам. “Раскроил его гребаное лицо надвое”.


Грифф согнул колени, отвел кулак назад, крякнул, выбросил еще одну из своих вращающихся правых рук, на этот раз самую тяжелую из всех. Но это не сработало. Ретт пригнулся, приблизился, отклонил лицо Гриффа назад другим ударом левой, а затем сделал что-то, намеренно или нет, Рой не мог сказать: правым кулаком Ретт ударил Гриффа по открытой шее, прямо в кадык.


Грифф упал, корчась, схватившись за горло.


“Да”.


“Поймал его, Ретт, ты поймал его”.


И Сонни сказал: “Теперь прикончи его”.


Ретт набросился на Гриффа, нанося удары, нанося, нанося. По всему лицу Гриффа появились красные рубцы, красная кровь пропитала синее и серое, Грифф выкрикнул что-то о том, дышит он или не дышит, Рою было все равно. Он просто кричал, они все кричали, все нерегулярные войска, все конфедераты, кричали над своим героем-бойцом.


Затем Петершмидт, Вандам, другие янки оказались в круге, теперь уже не в круге, слишком тесно, оттягивая Ретта, Ретт продолжал наносить удары, когда Вандам поднял его в воздух. Один из его ударов пришелся Вандаму в живот. Вандам издал негромкий звук "уфф". Затем он ударил Ретта по голове, очень сильно. Ретт упал на землю, лежал неподвижно.


После этого Рой взбесился. Они все это сделали, синие и серые, обе стороны пинались, плевались, бодались, стояли на коленях, янки тоже использовали кулаки и приклады винтовок. Дикие: как змеи, медведи, гиены, но более опасные; и они издавали дикие звуки, бессловесные, но человеческие. Один за другим конфедераты, руки которых все еще были связаны за спиной, падали, на ногах оставались только Рой и Сонни; Ли упала, куртка снята, руки лапают ее, шум становится все громче и громче, теперь уже не совсем человеческий, невыносимый, а затем над хребтом взмыл вертолет.


Сначала Рой даже не понял, что это такое, не смог разобрать надпись на его боку: Национальная служба погоды. Машина, подняв ослепляющее облако пыли, взмыла в гору. Рой ничего не мог разглядеть. Он почувствовал скользящий удар по затылку, не сильный, но этого было достаточно.


Искусные маленькие пальчики работали на его запястьях. Рой открыл глаза и увидел яблоко, лежащее в траве, примерно в футе от него. Крошечное, идеальное красное яблоко; пока он смотрел, уродливый жук подкрался с другой стороны, как эсминец, появляющийся из-за горизонта.


Ли развязал его. Рой встал. Янки ушли, и Ретт тоже.


Ли, теперь застегнутая на все пуговицы, но воротник недостаточно высок, чтобы скрыть синяк на ее шее, сказала: “Они все равно забрали его”.


“Сказал, что мы жульничали”, - сказал Дибрелл.


Все они - Рой, Сонни, Ли, Джесси, Гордо, Дибрелл - были избиты и окровавлены.


“Это моя вина, Рой”, - сказал Гордо. “Они нашли нас здесь, наверху”.


“Нет, это не так”, - сказал Рой. Какая связь может быть между Гордо и Иезекиилем?


“Это так”, - сказал Гордо, начиная плакать. Борьба с усталостью, подумал Рой - нечего стыдиться. “Я сказал Эрлу, что мы будем здесь, - сказал Гордо, “ попросим дополнительный отпуск и все такое”.


“И что?” - спросил Рой. “Какое отношение к этому имеет Эрл?”


“Петершмидт купил у него машину”, - сказал Гордо, вытирая глаза. “Заряжен LX с пакетом "Комфорт и удобство". Эрл, должно быть, рассказал ему.”


Рой не совсем понял, но он снова почувствовал эти фары на своей спине.


С вершины горы донесся шум спускающейся машины.


“Поехали”, - сказал Джесси.


Рой вскинул ружье на плечо.


ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ


К тому времени, как наступила ночь, нерегулярные войска были в безопасности в сарае Сонни-младшего, приводя себя в порядок. У Роя было плохое, очень плохое предчувствие, что он больше не увидит своего сына. У него также было чувство, что он никогда не вернется в Горный дом.


Они пили воду, не божественную воду из ручья, а ржавую воду из насоса во дворе. Они поели сухарей, Слим Джимс совсем пропал. Солнце село, но оставило оранжевый отблеск на оконных стеклах; внутри две или три свечи оставляли золотистые дыры во мраке, не дотягиваясь до наклоненного трактора, ударной установки Сонни, машины demolition derby. Высоко на стенах, тут и там, на косе, граблях, мяче и цепи, проступали тлеющие угли.


Дибрелл снял свою форму, порванную и окровавленную, надел джинсы и футболку.


“Какого черта ты делаешь?” сказал Сонни.


“Я ухожу отсюда”, - сказал Дибрелл.


“Сказать еще раз?” - спросил Рой.


“Не могу быть здесь, когда приедут копы”, - сказал Дибрелл. “Ты знаешь мою ситуацию”.


“Но не преступление, из-за которого ты в это ввязался”, - сказал Гордо; у него были багровые круги вокруг обоих глаз, один опухший больше другого.


“Все это недоразумение, ” сказал Дибрелл, “ что означает, что они могут снова неправильно понять, запросто”.


“Что заставляет тебя думать, что копы придут?” Ли сказал.


“Лейтенант говорит, что мы им позвоним”.


“Я сказал, что мы обсудим это”, - сказал Джесси.


Они все посмотрели на Джесси. Его лицо было не так уж плохо, но левое плечо, казалось, висело ниже правого; он сгорбился на табурете, опираясь свободной рукой на левый локоть.


“Обсудить что?” - спросил Сонни-младший.


“Вызываю полицию, чтобы вернуть Ретта”, - сказал Джесси.


“Ты что, с ума сошел?” Сонни сказал. Он набросился на Дибрелла. “Надень эту форму обратно”.


Дибрелл покачал головой, медленно продвигаясь к большим дверям сарая.


Рой Роуз. С ним все было в порядке, он видел только одного из того, из чего должен был быть один, даже несмотря на то, что все дрожало по краям. Рой никогда не был лидером, на самом деле не знал, что такое лидер. Теперь он положил руку на бицепс Дибрелла. “Ты можешь идти”, - сказал он. “Но твоя форма останется здесь”.


Дибрелл высвободился, или попытался. “Ты переходишь границы, рядовой”.


Рой слегка сжал мышцы Дибрелла, просто чтобы показать ему, что к чему. “Тот или другой”, - сказал Рой.


Дибрелл посмотрел на Джесси. Джесси ничего не сказал. “Эта форма обошлась мне в триста баксов”, - сказал Дибрелл.


Рой освободил Дибрелла. “Это не делает его твоим”, - сказал он.


Дибрелл был крупным мужчиной, почти такого же роста, как Сонни. Он сдулся под пристальным взглядом Роя, повернулся и вышел из сарая, оставив форму позади.


“Копы”, - сказал Сонни-младший.


“Мы поговорим об этом, вот и все”, - сказал Джесси.


“Разговор не повредит”, - сказал Гордо. “Не думаю, что где-то здесь есть такая вещь, как пакет со льдом?”


“Что ты имеешь в виду, не повредит поговорить?” сказал Сонни.


Гордо пару раз облизнул губы. “Как мы должны найти его сами?”


Сонни нахмурился, не ответил.


“Хороший вопрос”, - сказал Джесси.


“Неужели?” Сказал Рой.


“Я тебя не понимаю”, - сказал Джесси.


“Я думаю, вы понимаете, лейтенант”, - сказал Рой.


Ли подошла, встала у него за спиной, положила руки ему на плечи. Они все видели, но только Гордо поднял брови, имея в виду, что Сонни и Джесси знали.


“Продолжай”, - сказал Джесси.


“Янки" проводят кампанию, они сами так сказали”, - сказал Рой. “Это может быть только одна кампания”.


“Что это?” - спросил Джесси.


“Кампания в Чикамоге”, - сказал Рой. “Все, что нам нужно знать, это что будет дальше”.


“После битвы при Чикамоге?” Джесси сказал.


Рой кивнул. Это принесло немного боли, немного головокружения, но он учился важным вещам, и очень быстро. Учиться руководить, это было одно. Узнав, что битва при Чикамоге стала поворотным моментом в его жизни, а 1863 год - самым важным годом, это были другие. Подобного года не было ни до, ни после. Кто сказал ему это? Эрл? Эрл. Он взглянул на Джесси. Возможно ли, что им было бы лучше под командованием Эрла?


“Брэггу не удалось продолжить, как вы знаете”, - сказал Джесси. “И, вполне возможно, правильное решение, учитывая его потери. Янки отступили к Чаттануге, в итоге взяв Лукаут Маунтин в битве над облаками. Шерман использовал Чаттанугу как свою базу для марша к морю.”


“Значит, Брэгг ошибался”, - сказал Рой.


“Все гораздо сложнее”, - сказал Джесси.


“Не знаю, к чему вся эта чушь, - сказал Сонни, - но, похоже, они заполучили Ретта на Лукаут Маунтин. Это все, кузен?”


“Да”, - сказал Рой. “Мне просто интересно, собирался ли лейтенант рассказать нам, если бы мы сами до этого не додумались”.


“Разве там не происходит какое-то большое событие?” Сказал Гордо.


“Просто еще одна причина привлечь власти”, - сказал Джесси.


“Что ты сказал?” Сказал Рой.


“Из-за реконструкции Лукаут Маунтин, которая сейчас является пригородом Чаттануги, ради Бога, мы должны вызвать полицию”.


“Нет”, - сказал Рой. “Это слово”.


Рука Ли напряглась на его плече.


“Власти?” сказал Джесси.


“Мне не нравится это слово”, - сказал Рой.


“Чертовски верно”, - сказал Сонни.


“Так ты в деле или нет?” Сказал Рой.


“Это не тот вопрос, который вы можете задать старшему офицеру”, - сказал Джесси.


“У нерегулярных войск все немного по-другому”, - сказал Рой. “Я спрошу в последний раз”.


Взгляд Джесси переместился с Роя на Сонни, мимо Гордо остановился на Ли. “Что вы думаете, капрал?” - спросил он.


Ли посмотрел ему в глаза. “Мужчины мы или нет?” - спросила она.


Тишина. Затем Сонни рассмеялся. “У маленького парня, девочки, кем бы она, черт возьми, ни была, больше яиц, чем у всех нас, вместе взятых”.


После этого они все начали смеяться. Это причинило им боль, но они все равно рассмеялись.


“Значит, все решено”, - сказал Рой.


Никто не говорил, что это не так.


Окна из оранжевых стали черными, коса, грабли, мяч и цепь высоко на стене потеряли свои тлеющие блики, исчезли из виду, свечи оплыли и погасли. Нерегулярные игроки устроились на ночь: Сонни-младший на сиденье машины demolition derby, Джесси и Гордо на соломе за ударной установкой, Рой и Ли на голом матрасе в задней части консольной секции.


Они услышали стон Джесси, позже более высокий звук, почти как хныканье ребенка ночью, должно быть, Гордо, после этого храп Сонни и, наконец, тишина. Рой прошептал на ухо Ли.


“С тобой все в порядке?”


“Не беспокойся обо мне”.


Они не прикасались друг к другу. Затем они были, Ли делал первый шаг. Они держали друг друга. Рой не хотел большего, чем это. Ли так и сделал. Это не заставило его чувствовать себя иначе, поначалу. Она начала что-то предпринимать по этому поводу, и Рой мог видеть, что все идет очень плохо, когда один из ее пальцев зацепился за маленькую дырочку на левой стороне его куртки. Все изменилось. Что, если он погиб в битве Над облаками, что, если он потерял Ретта там тоже? Эти яблони, цветущие год за годом на протяжении поколений, вода, текущая из источника, почти святая: Рой вошел глубоко в нее, так глубоко, как только мог, может быть, даже немного жестоко.


“Это было самое лучшее”, - сказала она после, тихим голосом, но не шепотом. По какой-то причине ему больше всего понравилась та часть, в которой не говорится шепотом.


Они дышали вместе, все тише и тише. Рой прислушался к хлопанью тяжелых крыльев, но не услышал их. Она могла назвать его, ребенка, как ей заблагорассудится.


Рой открыл глаза. Все еще ночь, ночь перед битвой. Неудача Брэгга в преследовании: они бы не повторили эту ошибку снова. Рой прибыл к месту назначения в путешествии во времени, нашел точный момент, когда он мог наконец все исправить, исправить ошибку Чикамоги. Силы были на свободе, как и сказал Иезекииль. И не только Иезекииль: Рой внезапно вспомнил, что Кертис использовал именно эту фразу после того, как они уволили Гордо. Почувствовали ли черные люди эти силы первыми? Если да, то почему?


Рой не мог снова уснуть. Он подумал обо всех повстанцах, которые лежали без сна в ночь перед битвой, подумал: "Помоги мне, отец. Это не означало его биологического отца или какого-либо сверхъестественного, но его настоящего отца, героя со многими великими именами до его имени, Роя Синглтона Хилла. Лежа на голом матрасе в консольной части сарая Сонни, рука Ли безвольно лежала на его боку, Рой вспомнил страницу дневника. Он пощупал в кармане: все еще там.


Рой встал. Он выскользнул из консольной секции, тенью, такой же тихой, как и все остальные в сарае. Большие двери были слегка приоткрыты, обрамляя узкую колонну звезд. Рой вышел на улицу.


Было круто, почти холодно. Внезапное понижение температуры удивило его; так же, как и мерцающий желтый свет, который он сначала принял за светлячка с дальней стороны колодца. Рой обошел его и обнаружил Джесси, сидящего спиной к грубому каменному устью колодца, в земле горел огарок свечи. Рой сел рядом с ним.


“Не мог уснуть”, - сказал Джесси.


“Плечо?”


“Я в порядке”.


“Это никак не повлияет на твою стрельбу?” Сказал Рой.


“Не для стрельбы холостыми”.


Рой улыбнулся. “Это ты забрал мои пули?” он сказал. “У меня был один в патроннике, еще несколько в сумке”.


“Это был я”.


“Почему?”


“Ты спрашиваешь, почему я не хочу, чтобы ты стрелял боевыми патронами?”


“Если бы ты этого не сделал, мы бы выиграли там, и у меня все еще был бы Ретт”.


“Не могу быть уверен”.


“Мы можем”, - сказал Рой. “Я смертельно опасен”.


“Я знаю это, Рой. Я сожалею об этой части, о Ретте ”.


“Не беспокойся о себе. Завтра все будет по-другому”.


“Они будут?”


“У Ли есть пули - если только ты их тоже не забрал”.


“Я этого не делал”, - сказал Джесси. “Не был в курсе”. Он взглянул на сарай, массивную тень в ночи, открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но остановил себя.


“Тогда у нас все будет хорошо”, - сказал Рой. “Ты хороший офицер”.


“Посмотрим”.


Они сидели у колодца, ночь была тихой, небо усыпано звездами. Рой пытался найти Млечный Путь, потерпел неудачу. Через некоторое время он достал страницу из дневника из кармана. “Что произошло в Форт-Пиллоу?”


“Почему ты спрашиваешь?”


Рой представил темный почерк Кертиса на последней странице дневника: "Теперь они дважды подумывают о том, чтобы не сдаваться, но у нас есть приказ от Форреста, и они должны были - “Просто скажи мне”, - сказал Рой.


“Это не так просто”, - сказал Джесси. “Форрест взял крепость. Внутри было около шестисот солдат Союза, половина из них чернокожие. Это была бойня, но было и много сражений. Есть споры о том, продолжались ли убийства после капитуляции, споры о том, были ли выделены чернокожие солдаты. Доказательства неубедительны. Имеет ли это значение?”


Рой поднес газету поближе к свече. убей последнего, черт возьми, одного из них. Так сказал Форрест. Они сбегают с утеса на своих унифермах, бросают оружие, руки в воздухе, падают на колени. Слишком поздно. Мы подняли их на ноги и снова сбили с ног. Я тоже снял несколько заплывов в Ривре, одного под дождем в форхуннерт-ярде, может быть, больше, ниггера в его униферме. Зика мне тоже пришлось пристрелить для дезертина в батле.


Там было еще что-то, но Рой этого не читал. Он поднес бумагу к свече Джесси. Он подрумянился, свернулся, вспыхнул, сгорел дотла. Рой раздавил пепел каблуком.


“Что все это значит?” Джесси сказал.


“Ты был прав”, - сказал Рой, вставая. “Это не имеет значения”.


Он вернулся в сарай, лег рядом с Ли. Он продолжал говорить себе, что это не имеет значения. Но для кого-то это имело значение, возможно, для какого-то Блэк Хилла, имело значение настолько, чтобы передавать этот гроб из поколения в поколение. Возможно, Иезекииль был прав с самого начала: возможно, в гробу был прах Роя Синглтона Хилла. И эта строчка из биографии, которую Джесси прислал ему, о его единственном сыне. Какова была формулировка? Который, возможно, умер в младенчестве. Что-то вроде этого. Рой задавался вопросом, где была проведена грань между белыми холмами и черными холмами.


“Млечно-белый путь”, наконец, всплыл в его голове, сразил его наповал, его последняя мысль о сыновьях, умирающих в младенчестве.


ТРИДЦАТЬ


Сонни-младший разбудил его перед самым рассветом. Визуальный мир начал материализовываться, но Рой знал, кто это был, просто по силе.


“У меня проблема, кузен”.


Рой сел. Сонни стоял у матраса. Он держал Джесси за его больную руку.


“Застал его у машины, Рой, когда он шел за телефоном”.


“Не могу допустить, чтобы ты стрелял настоящими патронами”, - сказал Джесси.


“Настоящие патроны, черт возьми”, - сказал Сонни. “Я беру АК”.


Ли пошевелилась во сне. Рой Роуз. “Отпусти его”, - сказал он. Сонни отпустил руку Джесси. Они прошли в основную часть сарая, встали у окна. Свет становился ярче, но Рой не мог разглядеть даже дом; из-за перепада температуры появился туман, самый густой, какой Рою доводилось видеть.


“Кому ты звонил, Джесси?” - спросил он.


“Полиция Чаттануги”.


“Ты справился?”


Джесси покачал головой.


“Ты лжешь мне сейчас?”


“Зачем мне это? Если что, я бы солгал по-другому, чтобы остановить тебя ”.


Рой обдумал это. Это был трюк? Он не был достаточно умен, чтобы знать, и никогда не будет. Это не означало, что он не мог руководить.


Рой позвал Ли к себе.


“Сколько у нас патронов?”


“Трое”.


“Не забудь автомат”, - сказал Сонни. “Плюс у меня до хрена другого оружия, если уж на то пошло”.


“Капрал, ” сказал Рой, “ возьми свое оружие и выведи лейтенанта наружу. Не спускай с него глаз. Нам с Сонни нужно поговорить ”.


“Почему я должен за ним присматривать?” - сказал Ли.


“Лейтенант уходит в отпуск”.


Ли вывел Джесси на улицу. Рой и Сонни стояли у окна. “Придется пристрелить его, Рой?”


“Где его телефон?”


“О нас позаботились”.


Рой пристально посмотрел на своего кузена. Его губа была опухшей, но уже заживала, кровь вокруг уха засохла и покрылась чешуйками: он выглядел не так уж плохо, даже немного отдохнувшим. К эффекту обрезанных волос нужно было привыкнуть, так как это делало Сонни похожим на огромную версию своего отца. Рою стало интересно, выглядели ли глаза его отца так же - красные крапинки в синеве.


“АК остается позади”, - сказал Рой.


Красные пятна, казалось, становились ярче, как будто у них была какая-то отдельная связь с источником энергии. “Ты говоришь мне, что теперь делать, кузен?”


Сонни, казалось, подошел немного ближе, хотя, возможно, он вообще не двигался. Позади него в фокусе возник странный узор из сучков на стене барнвуда, похожий на солнце с двумя лунами. Зрелище вернуло не все, но достаточно. Это случилось у этого окна, двое маленьких мальчиков ссорились, но Сонни был больше и намного сильнее, они удерживали его, пока Рой кричал, чтобы тот вставал. Там также было что-то о кукурузном початке, забытом в памяти. Не имело значения: он не боялся Сонни, не боялся никого сейчас.


“Ты будешь делать то, что я говорю, или ты не придешь”, - сказал Рой.


Их взгляды встретились. Рой знал, как Сонни набросится на него, прямо в горло, также знал, как он будет противостоять, как он уложит Сонни. У него совсем не было страха. В этот момент что-то появилось в поле зрения сверху: черный паук, спускающийся на своей нити, изящный черный паук, совсем маленький, пробирающийся между ними. Сонни с тихим криком отскочил назад.


“Иисус Христос”, - сказал он. “Я терпеть не могу, когда это происходит”.


Рой взял паука в руку, открыл окно, выпустил его. Он повернулся обратно к Сонни; красные пятна почти исчезли.


“Всегда есть "Глок" с помповым приводом...” - начал Сонни.


“Ничего из этого”, - сказал Рой. “Мы добрались туда, Сынок. Теперь мы должны сделать это правильно ”.


“Добрался куда?” - спросил Сонни.


“Там, где мы хотим быть”.


Сонни кивнул. “Имеет смысл. Безумно рад, что у тебя есть такой глубокий кузен, как ты, Рой. Я чувствую себя немного неловко из-за того, что забираю ферму и все такое. Это было не совсем так ясно, как, возможно, я представлял, рассказывая вам раньше, the Cheetos и все такое. ”


“Мне было наплевать меньше”, - сказал Рой.


Они вышли на улицу. Сонни огляделся. “Где Гордо?”


Никакого Гордо. Они нашли его форму рядом с ударной установкой, аккуратно сложенную.


“Значит, мы пристрелим лейтенанта и отправимся в путь?” Сонни сказал.


“Очень смешно”, - сказал Рой.


Они оставили Джесси удобно сидеть в сарае, настолько удобно, насколько это было возможно с его плечом в том виде, в каком оно было, и ногой, прикрепленной к мячу и цепи, с шипом, вбитым через одно из звеньев глубоко в пол. У него под рукой было большое ведро с водой и все сухари, которые у него оставались.


“Увидимся вечером”, - сказал Рой.


Джесси ничего не сказал, бросив на Роя взгляд, который, как сказал себе Рой, вообще не произвел никакого эффекта.


Они отправляются в путь на пикапе Сонни, проезжая сквозь узкий туннель тумана, почти ничего не видя. Внизу, на шоссе, ведущем в Чаттанугу, они мельком заметили две машины, двигавшиеся в противоположную сторону, полиция штата Теннесси первой, полиция штата Джорджия сразу за ними. Женское лицо на заднем сиденье второй машины показалось Рою знакомым. Проехав несколько миль, он понял, что это Марсия.


Указатели на Смотровой горе гласят "Битва над облаками", они были голубыми в одну сторону, серыми в другую, но нужно было находиться близко, чтобы увидеть их из-за тумана, все, что находится в стороне от дороги - дома, гаражи, машины на подъездных дорожках - невидимо. Солдаты были на марше, их были сотни, может быть, тысячи, синих и серых, они проскальзывали в тумане и выныривали из него, когда подъезжали нерегулярные войска. Они припарковались на стоянке Конфедерации на полпути в гору, найдя свободное место между двумя задними дверями. Ли раздал боеприпасы, по одному патрону каждому. Рой зарядил свой карабин.


Они вышли из машины. Генерал с большим количеством золота на шляпе поднял взгляд от своей плетеной корзины для пикника.


“Вы, ребята, отлично выглядите”, - сказал он. “С кем ты?”


“Мы нерегулярные”, - сказал Рой.


“Нерегулярные войска”, - сказал Сонни. “Я сержант”.


“Я вижу это”, - сказал генерал. “Великолепно, просто великолепно. Вы, крутые ребята, действительно показываете нам, как это делается. Для нас большая честь, что вы выступаете с нами. Мы формируемся в доме Крейвенов, штурм вершины запланирован на одиннадцать, специальное разрешение NPS ”.


“Они уже на вершине?” Ли сказал.


“Парковая служба?” сказал генерал.


“Янкиз”, - сказал Ли.


“А, точно, "Янкиз". Я понимаю, к чему ты клонишь. Мы делаем все немного наоборот, капрал, что-то вроде сценария ”что, если бы произошла контратака повстанцев".


“Совершенно верно”, - сказал Рой.


“Вы можете сказать это еще раз”, - сказал генерал. “С этим туманом и всем прочим - кто мог желать большего?” Оно сгущалось, пока он говорил, растворяя образ генерала. В тумане хлопнула пробка.


Бригады повстанцев шли двумя рядами по тропинке, которая вилась к Лукаут-Маунтин от дома Крейвенов. Огромная сила, но Рой мог видеть только нескольких солдат спереди и сзади, все остальные скрыты в тумане. Возможно, именно поэтому его не успокаивало их количество, он даже чувствовал себя странно одиноким.


Рой слышал затрудненное дыхание вокруг себя, но для него это был легкий подъем - неторопливо идти внутри облака, с карабином, почти невесомым на плече. Ощущение этих букв, вырезанных на прикладе, делало его нетерпеливым, вызывало желание мчаться на полной скорости к вершине, что, как он знал, он мог бы сделать почти без усилий, учитывая, каким сильным он стал.


Турист с поясной сумкой вышел из-за дерева, сказал “Сыр” и сфотографировал их. Ли, шедший рядом с Роем, отвернулся.


“А теперь иди, настрели нам немного голубиков”, - сказал турист.


Сонни-младший, сидевший чуть впереди, повернулся, чтобы подольше посмотреть на ее голые ноги.


Повстанцы обогнули поворот, поднялись по длинной диагонали, пересекая лесистый склон. Туман вокруг них стал золотистым, как рай детства. Затем впереди раздался выстрел из мушкета, затем другой.


“Снайперы янки”, - крикнул кто-то.


Недалеко от линии повстанец захрипел и упал, откатившись в сторону от тропы. “Я ранен”, - простонал он, - “Я ранен. Скажи моей дорогой жене... ”


Рой заметил одного из снайперов, каким-то образом сразу понял, где его искать: одетая в зеленое фигура на низкой ветке дерева, почти теряющаяся в золотистой дымке. Он указал на него Сонни. Сонни поднял свой мушкет, прицелился.


“Ради бога”, - сказал Рой, дергая стволом вниз.


“А?” - сказал Сонни.


“Не сейчас”, - сказал Рой.


Сонни кивнул, вскидывая оружие на плечо.


“Он нужен не тебе, а мне”, - сказал кто-то позади них. Затем раздался мушкетный выстрел, и снайпер вскрикнул, осторожно соскользнул с дерева и затих.


Серая колонна промаршировала мимо умирающего повстанца, минуя корчащуюся сцену и готовясь встретиться со своим создателем.


“Сдохни сейчас, и ты пропустишь все веселье наверху”, - сказал ему кто-то.


Его глаза открылись. “Возможно, ты прав”.


“Тогда в меня тоже не попали”, - крикнул снайпер, сидя в лесу.


Впереди снова мушкетный огонь, сначала спорадический, затем почти постоянный. Туман становился все более золотистым, люди маршировали все быстрее и быстрее, теперь в два раза быстрее, хотя Рой не слышал команды, просто делал то, что делали все вокруг, и внезапно он вышел на солнечный свет, ослепленный над облаками. Рой больше не мог сдерживаться, он побежал при таком ярком дневном свете, что у него заболели глаза. Он взобрался на вершину, Сонни с одной стороны, Ли с другой. Янки выбили из него все дерьмо только вчера, и посмотрите на него сейчас. Вокруг поднялись крики мятежников. Заиграл длинный ролик, который не прекращался.


Армия Союза ждала на поле битвы: странное поле битвы, больше похожее на парк, с гравийными дорожками, скамейками, информационными табличками и даже высоким памятником в центре. Для Роя ничего из этого не складывалось, но у него не было времени разбираться. Янки были готовы, огромная синяя армия в идеальном порядке, ряды ровные, мушкеты направлены под одним углом, единая синяя машина из бесчисленных деталей. Армия повстанцев выглядела не так. Мужчины, затаив дыхание, поднимались с трассы по двое и по трое, озираясь во внезапно вспыхнувшем свете, отвлеченные вещами, которых Рой не видел, пока не проследил за их взглядами: зрители, сидящие на трибунах вдоль поля, фотографы в "сборщиках вишни" высоко вверху, тележки, торгующие мороженым, хот-догами, тако.


Теперь Рой видел все это, но по-настоящему не проникся. Он нашел место в первой линии, окинул взглядом ряды янки, мог легко различать отдельные лица, но никого не узнал.


Помоги мне, отец.


Конфедераты построились в шеренги. Стрельба из мушкетов, где-то ниже по склону, стихла. Барабанный бой прекратился. Армии стояли друг против друга в тишине. Генералы скакали взад и вперед, размахивая своими великолепными шляпами, единственным звуком был стук лошадиных копыт, биение земного сердца. Затем Рой услышал голос.


“Масса”.


Он посмотрел вдоль очереди, увидел приближающихся мужчину, женщину и ребенка. Они все босиком и в лохмотьях. Мужчина нес на плечах шест с двумя большими жестяными ведрами на обоих концах, достаточно тяжелыми, чтобы согнуть шест, согнуть человека. Женщина несла еще одно ведро на голове. Ребенок, не намного больше малыша, держал оловянный ковшик.


“Хочешь пить, масса?”


Они подошли ближе, разливая воду примерно через каждые десять ярдов, мужчина опускал ведра на землю, ребенок передавал ковш, мужчина изо всех сил пытался поднять вес, не расплескав воду после того, как солдаты выпили. Рой понял, что хочет пить. Он снова потянулся за своей флягой. Не там. Он вспомнил, как в последний раз пил его в домике на горе, до краев наполненном водой из ручья. Неужели он никогда больше не попробует эту воду? Жажда росла очень быстро, как будто внутри него прорвало какую-то плотину, сдерживающую сухость.


“Воды, масса?”


Теперь они были прямо перед ним, мужчина и женщина, потеющие под своей ношей, глаза ребенка расширились от страха.


Боишься меня? Я бы не причинил тебе вреда.


Взгляд мужчины встретился со взглядом Роя. “Воды, масса? Утолить твою жажду?”


Порванная одежда, кротость, усталость, уничижение: Рой почти не узнал его. Это был Кертис. Рой покачал головой, даже яростно. Веко Кертиса затрепетало. Они оба отвернулись. Рабы двинулись дальше.


Слева от Роя прогремел выстрел. Генералы - их было четверо в сером и еще несколько с другой стороны - подняли свои мечи.


“Готов”.


“Каков сценарий?” - спросил кто-то в рядах. “Я застрял в пробке”.


Сонни-младший взглянул на Роя. “Что это, блядь, за армия такая?”


“Выражайтесь, пожалуйста”, - сказал кто-то еще. “Это семейное мероприятие”.


“Целься”.


Генералы опустили свои мечи, не совсем в унисон, но каждый красиво взмахнул. Первые ряды открыли огонь. Какая-то выкрикнутая команда потонула в оглушительном грохоте. Две армии двинулись друг на друга, перезаряжая, стреляя, перезаряжая и стреляя снова. Нерегулярные войска держали оружие на прицеле, продвигаясь вместе с остальными, но не стреляя. Некоторые мужчины падали рядом с ними, умирали эффектно; другие были бессмертны. Дым висел в неподвижном воздухе, становясь все гуще и гуще. Запах ударил Рою прямо в мозг, как наркотик для него.


Справа от Роя хлынула волна мятежников, какой-то маневр, которого он не понял. Это толкнуло его влево, к пушке, которая выстрелила, чтобы начать сражение, пушке, теперь окруженной янки. За ним Рой мог видеть зеленый флаг H, развевающийся над палатками лазарета. Между палатками он мельком увидел высокую фигуру, очень высокую фигуру, одетую в черный сюртук и шляпу с дымоходом. Высокая фигура наклонилась и, возможно, заговорила с гораздо меньшей фигурой, стоящей перед ним. Эта маленькая фигурка была одета в серое.


Рой сломал строй и побежал, попытался бежать, к этой маленькой фигурке, но путь ему преградила колонна его собственных людей, маршировавших поперек его пути. Рой протиснулся сквозь них, отталкиваясь локтями, возможно, сбив одного или двух из них с ног. Кто-то обругал его. Рядом с его ухом прогремел мушкетный выстрел. Появился краснолицый сержант с порезом от бритья на подбородке, закричал на него, на его шее натянулись жилы, но Рой не слышал ни слова, даже звука из его рта. Он оттолкнул сержанта в сторону, продолжая идти.


Янки вокруг пушки увидели его приближение, подняли мушкеты и дали залп. Рой бросился в атаку. Офицер-янки направил на него пистолет и выстрелил.


“Эй, герой, ты мертв”.


Рой побежал дальше. Подошли еще янки, прицелились.


“Прекратить огонь. Он за гранью дозволенного”.


Рой прошел мимо них.


“Ты из тех, кто разрушает это для всех остальных”.


Мимо пушки, Ли внезапно оказался рядом с ним, а Сонни вырвался вперед с диким выражением лица; пробиваясь сквозь замедленную толпу синих и серых в легкой рукопашной схватке; в облако мушкетного огня и наружу; мимо палаток лазарета; и там, на мысе, стояло что-то вроде частокола высотой чуть больше колена. Янки загоняли внутрь конфедератов, безоружных повстанцев с высоко поднятыми руками. Высокий мужчина в шляпе-дымоходе обратился к заключенным, каждому протянул руку. Он повернулся, чтобы что-то сказать людям, сидящим на садовых стульях сразу за частоколом, и там, прямо за ним, был Ретт. Ретт увидел приближающегося Роя, подбежал к забору, который он мог легко перепрыгнуть, но не сделал этого.


“Помоги мне, папа”. Он был всего лишь маленьким мальчиком.


Вандам вышел из толпы синих мундиров, схватил Ретта, оттащил его назад, что-то крикнул своим людям. Нерегулярные войска продолжали наступать, теперь уже бегом. Петершмидт и остальная часть его отделения перешагнули через забор, подняли мушкеты, прицелились и выстрелили. Шум и большое облако дыма, конечно, но ничего не произошло - кроме того, что это было? Кровавый кусок, вырванный из плеча Сонни? И где был Ли? Она больше не рядом с Роем, а лежит на земле, красное пятно расползается по одной штанине ее брюк цвета сливочного масла.


“Эти парни хороши”.


“Как они это делают, часть с кровью?”


Маленький мальчик Роя, и Рой поставил его там, где он был. Ген взял верх. Рой почти не осознавал, что произошло дальше, как он замедлился, не совсем остановился, но замедлился настолько, чтобы держать карабин ровно, увидеть гиперсветимость Петершмидта в V, даже заметить маленькую родинку у него на верхней губе, а затем нажать на спусковой крючок.


Чудесное ружье уперлось ему в плечо. Во лбу Питершмидта появилась красная дыра. Глаза Питершмидта стали пустыми, вот так просто. Его люди смотрели на него, когда он падал, затем все как один побросали оружие, развернулись и побежали.


Аплодисменты.


Рой проломился через забор, Сонни прямо за ним, издавая дикий рычащий звук из своего горла. Рухнул весь частокол. Вандам отступал с другой стороны, на мыс. Одной рукой он держал Ретта, в другой был пистолет. Сын Вэндама с барабаном на шее сказал: “Не делай мне больно”.


Человек в шляпе с дымоходом встал у них на пути.


“Может быть, вам, ребята, стоит немного смягчить это. Ты пугаешь детей ”.


Сонни поднял на него глаза, пару раз моргнул. Затем понимание озарило его лицо. Он поднял свой мушкет и в упор прицелился в человека в шляпе с дымоходом.


“Что ты делаешь?” Сказал Рой.


“На этот раз я собираюсь победить, кузен”, - сказал Сонни.


Рой отбил мушкет в сторону как раз в тот момент, когда он выстрелил. Взрыв почти заглушил звук выстрела из пистолета Вандама, так что сначала Рой подумал, что Сонни упал без причины. Но потом он увидел, что у Сонни во лбу тоже была красная дыра.


Рой бросил свое разряженное оружие и бросился на Вандама. Вэндам направил на него пистолет, но Рой знал, что у него не было времени перезарядить. Вандам все равно нажал на курок, и пистолет удивил Роя, выстрелив. Пистолет, не винтовка: конечно, у них были шестизарядные, он это знал. Знал это наверняка из-за острой боли в груди.


Рой бросился на Вандама, когда тот выстрелил снова, пуля прошла так близко от Роя, что он почувствовал ее легкое дуновение на своей щеке. Рой, Вандам, Ретт упали вместе, катаясь по твердому камню мыса. Рой схватил Вандама за руку, ту, которой он обнимал Ретта, сгибал ее назад и разгибал, пока Вандам не вскрикнул и не отпустил мальчика.


Рой и Вандам продолжали катиться, сцепившись друг с другом, каждый держал руку на зажатом между ними пистолете, пытаясь вытащить его. Рой держался, но Вандам был силен, и огромная сила Роя внезапно исчезла. Последним движением Вандам вырвал пистолет из рук Роя. У Роя даже не осталось сил, чтобы удержать его, держать слишком близко, чтобы направить пистолет. Вэндем перекатился на свободу, начал подниматься, поднимая пистолет. Начал подниматься, но одна из его ног уже была над краем мыса, и Вэндем шагнул вниз по воздуху. Он опрокинулся и упал навзничь со Смотровой горы; падал, падал, становясь золотым, затем исчезая в облаке.


Рой сел, попытался. Он приложил руку к груди. Кровь сочилась через дыру в его куртке, дыру, которую он унаследовал. Кровь, но не льется и даже не течет, скорее просачивается.


“Воды, Рой?”


Рой поднял глаза и увидел Кертиса в его лохмотьях, протягивающего жестяной ковш.


Рой выпил. “Спасибо тебе”.


Кертис кивнул.


Рой встал. Кертис помог ему снять куртку, они двигались как один. Рой сбросил куртку с края. Он тоже исчез, в том золотом тумане.


Рой притянул Ретта к себе, прижал его к себе.


“Честный Эйб думал, что я притворяюсь”, - сказал Ретт. “Он дал мне немного конфет”.


Рой похлопал его по спине. Мышцы вдоль позвоночника Ретта расслабились. Рой ощутил еще один из тех моментов совершенного покоя, но на этот раз он был в настоящем.


В настоящее время появились мигалки и полицейские машины, одна за другой. Мужчины в форме современной эпохи, с автоматическим оружием и бронежилетами, выбежали на мыс, Марсия и Джесси с рукой на перевязи были среди них.


“Я хорошо сражался в Горном доме, не так ли, папа?” - Сказал Ретт, прижимаясь губами к груди Роя, вопрос вибрировал в теле Роя.


Рой посмотрел вниз, увидел свою собственную кровь, совсем немного, окрашивающую в красный цвет этот пучок волос. “Ты хорошо сражался, и я горжусь тобой”, - сказал он. “Все будет хорошо”.


ТРИДЦАТЬ ОДИН


Возможно, Рой не имел права делать это последнее замечание, но на этот раз ему повезло.


Во-первых, ему просто повезло, что он не умер, даже не успев произнести это. По какой-то причине, возможно, Рой повернулся в последний момент, пуля вошла ему в грудь под острым углом, раздробив ребро, куски которого должны были выйти, но не задев ничего жизненно важного. Он провел неделю в больнице.


Тогда ему повезло, что он не попал в тюрьму. Сыны Конфедерации собрали достаточно денег, чтобы нанять лучших адвокатов, но Рой отказал им, наняв государственного защитника. В конце концов, прокуроры в двух штатах не смогли пройти мимо проблем с похищением и самообороной. На станции Национальной метеорологической службы так и не нашли ни одной пули, а ее разрушение приписали удару молнии. Рой признал себя виновным по одному пункту обвинения в нарушении общественного порядка, мелком правонарушении, и заплатил штраф в размере 250 долларов, денег, которых у него на тот момент не было; банк уже забрал почерневшие остатки его дома в Атланте. Ли, незадолго до выписки из больницы, одолжил ему деньги.


Дибрелл отсидел три месяца за нарушение условий условно-досрочного освобождения, в частности за выезд из штата без разрешения своего офицера. Первоначально он был осужден за магазинную кражу, хотя неясно, как это было связано с его страхом перед доказательствами ДНК. Рой узнал все это в неловком телефонном разговоре с Гордо, их последнем.


Расследование пожара на метеостанции действительно обнаружило грядку с марихуаной Иезекииля, которая была стерта с лица земли. Иезекииль получил пятнадцать лет.


Сонни-младший не оставил завещания. Как его ближайший живой родственник, Рой унаследовал старую ферму с тем консольным сараем, какие до сих пор встречаются в восточном Теннесси. Он продал ее руководителю нью-йоркского издательства и ее мужу, которые увлекались ловлей рыбы нахлыстом. Рой использовал то, что осталось после выплаты ипотеки, чтобы нанять хорошего адвоката для апелляции Иезекииля. Отчасти потому, что ему не понравился контраст между пятнадцатью годами за выращивание марихуаны и штрафом в 250 долларов за убийство двух мужчин. Но главным образом потому, что он и Иезекииль были семьей, а семья - это то, что имело значение: Сонни-младший был прав насчет этого.


"Глобакс" выделил несколько небольших подразделений, как и предсказывал Кертис. Кертис стал генеральным директором одной из них, небольшой компании с офисом в Нью-Джерси и патентом на устройство, в котором Рой не разбирался, но которое будет продаваться миллионами, если все пойдет как надо. Кертис предложил Рою работу главы отдела доставки, заплатив более чем в два раза больше, чем Рой когда-либо зарабатывал. Это означало переезд в Нью-Джерси.


Рой брал Ли на долгие прогулки, чтобы помочь с ее реабилитацией. В жаркие дни она надевала платье. Они мало разговаривали, возможно, им было особо нечего сказать. Однажды они наткнулись на кладбище конфедерации. Маленькие боевые флажки развевались тут и там; Рой ничего не почувствовал.


“Я не беременна”, - сказала ему Ли.


Рой ничего не сказал, не понимал, к чему все это клонится.


“На самом деле я не могу забеременеть, Рой, то есть это невозможно”. Они держались за руки. Она отпустила. “Ты собираешься взяться за эту работу?”


“Я хочу, чтобы ты пошел со мной”, - сказал Рой.


“В Нью-Джерси?”


“Нам не обязательно жить в Нью-Джерси. Нью-Йорк и Коннектикут совсем рядом”.


“Я подумаю об этом”.


В итоге Рой поехал один. Марсия позаботилась о том, чтобы Рой лишился всех прав на посещение, кроме права под присмотром. На данный момент этого было достаточно. В самом первом из них Марсия случайно упомянула, как хорошо Рой выглядел. На практике часть с надзором начала отходить на второй план.


Осенью Ретт записался в "Поп Уорнер", а Рой вызвался стать помощником тренера. Ретт теперь рос, становился больше и сильнее. Он играл без страха, не заботясь о своем теле, руководил командой в подкатах и попал в "олл-старз".


После игр они всегда ходили на барбекю, которое нашел Рой. Начала появляться старшая группа поддержки, Рой сначала удивился, что Ретт не отговаривал ее, что просто показало, что ему еще предстоит пройти долгий путь, когда дело доходит до быстрого понимания вещей. Она думала, что маленький пучок волос Ретта был дурацким. Когда Рой увидел его в следующий раз, оно исчезло.


Ли приехал в гости, остался еще на три дня. “Мне нужно привыкнуть к тебе”, - сказала она.


“Что ты имеешь в виду?”


“Ты. Это подарок тебе”.


“Это единственный”, - сказал Рой.


Она заказала еще один визит на День благодарения. К тому времени Рой уже получил свое первое повышение. Это была хорошая компания с дружелюбной атмосферой, гибким графиком работы и щедрым медицинским планом. Ингаляторы Роя были бесплатными.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


1


Не следует избегать своих испытаний, хотя они, возможно, являются самой опасной игрой, в которую можно играть, и в конечном итоге являются испытаниями, которые проходят перед самими собой и ни перед каким другим судьей. (По ту сторону добра и зла, раздел 41)


— Введение в учебный план по философии 322, Супермен и человек: Ницше и Кобейн (профессор Узиг)


Свернутая газета закружилась в воздухе, определяя место. Что это за место? Место, часто описываемое как зеленое или даже идиллическое, где мальчик на велосипеде все еще разбрасывал газету по газонам и верандам, иногда через настоящие заборы из штакетника, где газета все еще приносила новости.


“Нат”, - позвал голос внутри одного из домов, простой коробки с крышей 1950-х годов, очень похожей на все остальные.


“В чем дело, мам?” - спросил я.


“Приезжай скорее”.


“Это не могло случиться с лучшим мальчиком”, - сказала миссис Смит, школьный консультант в средней школе Клир-Крик. “Или мне следует сказать ”молодой человек"?"


Она подняла руку, розовую и короткую. Собиралась ли миссис Смит ущипнуть его за щеку? Нат старался не вздрагивать; он многим ей обязан. В последнюю секунду ее рука отклонилась в сторону и вместо этого сжала предплечье.


“Что за вопрос!” - сказала мисс Браун, директор школы, с раздражением глядя на миссис Смит. “Молодой человек, конечно, что должно быть совершенно очевидно для любого”. Миссис Смит и мисс Браун были идентичными сестрами-близнецами, хотя их легко отличить: у мисс Браун были волосы цвета блестящих пенни, у миссис Смит были седые; миссис Смит тряслась, когда смеялась, мисс Браун не тряслась, смеялась редко.


Шипение и хлопок: жирный сок капает на открытый огонь. Мисс Браун повернулась к маме Нэт, которая выкладывала еще один ряд котлет на гриль. “И из всех молодых людей, с которыми я сталкивалась за свои тридцать два года обучения, некоторые из них действительно очень замечательные молодые люди, этот - ну, я не буду этого говорить, сравнения ...”


“... быть отвратительным”, - сказала миссис Смит.


“Я закончу свои предложения сама, если вам все равно”, - сказала мисс Браун тихим голосом, но не настолько тихо, чтобы Нат не услышал.


Несмотря на то, что сравнение не было сделано, к облегчению Нэта, и хотя он подозревал, что использованная ими поговорка могла быть непонятна его маме, ее лицо, и без того розовое от полуденной жары и тлеющих углей, стало еще розовее. “Спасибо”, - сказала она, убирая тыльной стороной запястья влажную прядь волос - почти таких же седых, как у миссис Смит, насколько Нат мог разглядеть в ярком солнечном свете, несмотря на то, что она была намного моложе. Затем она моргнула, тем единственным медленным морганием, которое она всегда делала, когда стеснялась, но верила, что от нее все равно что-то требуется; по крайней мере, так интерпретировала Нат. Люди не понимали, какой она была храброй. “Я обязана вам обоим, - сказала она, - за то, что вы привели его в такое место”.


“Не благодарите нас”, - сказала мисс Браун.


“Он это заслужил”, - сказала миссис Смит.


“Это прекрасная возможность”, - сказала мисс Браун.


“И все, что из этого выйдет”, - сказала миссис Смит. “Его собственных рук дело, от А до Я.” В качестве доказательства она подняла журнал County Register - специальное издание от четвертого июля, с красно-бело-синим баннером вверху первой страницы и эссе-победителем конкурса DAR на сумму 2000 долларов “Что я должен Америке”, открытого для выпускников средней школы по всему штату, напечатанным под ним буквами из четырнадцати пунктов. "Былая слава", эссе на приз и фотография победителя: Нат на фотографии в ежегоднике, одетый в блейзер, позаимствованный у мистера Бимана, босса его мамы, плотно облегающий плечи. Миссис Смит взмахнула газетой на фоне неба - как оружием, подумала Нат, как будто бросая вызов врагу.


Но какой враг? Здесь, на этом крошечном заднем дворе на западной окраине их маленького городка, не было врагов, а вдалеке простиралась плоская земля. Расстояние: где в некоторые дни, при определенном освещении - как в этот день, Четвертого июля, при таком освещении - вершины Скалистых гор проплывали в небе белые и безосновательные, напоминая ему о… что? Какая-то метафора, которая не совсем пришла на ум.


Прибыл сам мистер Биман. Сдернув фартук, мама Нэта поспешила к нему, привлекла его к Нэту. Мистер Биман был адвокатом, единственным в городе, кроме мистера Бимана-старшего. Мама Нэта была его секретарем в приемной.


Он пожал Нэту руку. “Я слышал, вас можно поздравить”.


“Ну, я ...” - сказал Нат.


“Немалая сумма денег”, - сказал мистер Биман, крепко сжимая руку Нэта, прежде чем отпустить.


“Кругленькая сумма”, - сказала мисс Браун.


“Два больших, Джуниор”, - сказала миссис Смит. “В этом вся разница”.


В чем разница: по указанию миссис Смит Нат подала документы в три колледжа - Гарвард, потому что он был номером один в рейтинге университетов U.S. News and World Report; Инвернесс, потому что он был номером один в их списке небольших колледжей; и штат Арапахо, в тридцати милях отсюда, на случай, если что-то пойдет не так.


Результаты: поступление в Гарвард, что делает Ната первым учеником, когда-либо взятым из средней школы Клир-Крик, и, возможно, из всего округа. Но Гарвард не предложил достаточно денег, даже близко. Поступление в Инвернесс, тоже первое, с большим количеством денег, но все равно недостаточно. Арапахо заплатил бы по полной программе. Это было так: Арапахо. До сегодняшнего утра. Теперь, с 2000 долларами, добавленными к ссуде на покупку жилья, сбережениями, которые Нат накопила тем летом на фабрике, и работой в кампусе в Инвернессе, они могли бы раскошелиться. Просто. Нат и его мама нарисовали фигуры, которые покрывали два листа желтой блокнотной бумаги, все еще лежащие на кухонном столе.


Мистер Биман достал бутылку розового вина. Солнечный луч заставил его светиться, как волшебное зелье. Розовый день: вино, мамино лицо, руки миссис Смит. Розовый - цвет, который отделял девочек от мальчиков. Инвернесс был далеко. “Очки, Эви?” - сказал мистер Биман.


Долгое медленное моргание. “Ты хочешь сказать, бокалы для вина?”


“Все, что у тебя есть, Эви. Подойдут бумажные стаканчики ”.


Мистер Биман открутил крышку бутылки, наполнил пять чашек. Нат почти ничего не знал о вине, но внезапно ему в голову пришла странная мысль: "Возможно, с этого момента мне придется это знать". Он проверил этикетку, увидел розовый зинфандель, написанный большими буквами, также прочитал предложения по подаче - холодный, со льдом, с содовой водой, с изюминкой.


“За большие деньги”, - сказал мистер Биман. Его глаза встретились с глазами Нэт. Нат не мог не вспомнить, что его мать попросила прибавку к зарплате - с 8,50 до 9,00 долларов в час - после того, как прибыл пакет финансовой помощи из Инвернесса, и получила отказ. Взгляд мистера Бимана скользнул в сторону.


“За Нат”, - сказала мисс Браун.


“За Нат”, - сказали все.


“И четыре замечательных года в Инвернессе”.


Они выпили. Вино было холодным и сладким. Нат уже несколько раз пробовал вино, но ничего вкуснее этого. Он запомнил название винодельни.


“Итак, - сказал мистер Биман, - что за история с этим знаменитым местом?” Сказать по правде, я никогда не слышал об этом ”.


“Нет?” - спросила мама Нэт; немного вина выплеснулось через край ее чашки.


“Чушь”, - сказала миссис Смит. Она достала из сумочки номер "Новостей США и мирового отчета", пролистала и сунула ему под нос нужную страницу. “Видишь?” - сказала она. “Инвернесс первый, Уильямс второй, Хаверфорд третий”.


“Элита”, - сказала мисс Браун.


“Крем-де-ля-крем”, - сказала миссис Смит. “Представь людей, с которыми он собирается встретиться”.


“Просто странно, что я не слышал об этом, вот и все”, - сказал мистер Биман.


Мисс Браун и миссис Смит обе поджали губы, как будто что-то держали внутри. Мисс Браун преуспела, миссис Смит - нет. “Ты был неплохим учеником, младший”.


“Неплохо?” - спросил он с раздражением. “Я закончил девятым в своем классе”.


“Так высоко?” - спросила миссис Смит. “Нат был первым в этом году, о чем мне, вероятно, не нужно упоминать”.


“Но в наши дни это не просто вопрос оценок и результатов тестов”, - сказала мисс Браун. “У Нэта был свой баскетбол, и его тренерская младшая лига, и работа на фабрике”.


“Мельница? Это считается?”


“Все сходится”, - сказала мисс Браун. “Мы говорим о ...”


“... весь комплект”, - сказала миссис Смит. Мисс Браун прищурилась, глядя на миссис Смит, но ничего не сказала.


Мистер Биман осушил свою чашку, изучая Ната поверх ее края. На мгновение стало очень тихо, один из тех моментов в маленьком городке, когда вообще не слышно никаких звуков, кроме гула реактивного самолета, почти неслышного. Нат заметил, что его мама тоже изучает его, как будто она пыталась понять какого-то незнакомца. Он ухмыльнулся ей, и она ухмыльнулась в ответ. Ее верхний левый передний зуб был слегка сколот, точно так же, как у него.


“Почему бы тебе не принести брошюру, чтобы показать мистеру Биману, Нат?” - сказала она.


Нат вошел в дом, один из соседей похлопал его по спине, когда он поднимался по ступенькам крыльца. “Иди и достань их”.


Брошюра из Инвернесса лежала на кухонном столе рядом с листами расчетов. На картинке спереди были хорошо одетые студенты и профессор, сидящие под деревом с красными листьями. Нат пристально посмотрел на это, красивая фотография, очень четкая. У профессора на мокасинах были кисточки, как и у двух мальчиков и одной девочки. Он услышал, как миссис Смит через сетку на окне: “... лучший мальчик в этом городе”. Нат оставил брошюру на столе, вышел из дома через парадную дверь.


Он стоял у запрещенной линии на подъездной дорожке. Сама линия нарушения была невидимой, исчезла много лет назад, но его ноги шли в нужное место; точно так же он мог ходить по дому в темноте. Он подобрал мяч, посмотрел на заднюю часть бортика, висящего на щитке над дверью гаража, и пробил. Промахнулся. Пару раз отбил мяч. Выстрел. Промахнулся. Нэт получал сто штрафных бросков в день, каждый день. Выстрел. Промахнулся. Даже в тот день, когда ушел его отец. Выстрел. Промахнулся. У него был хороший удар, если он был открыт, и он неплохо открывался. Он был стрелком-охранником в школе Клир-Крик со второго курса. Выстрел. Удар. И в этом году стал второй командой всех звезд Лиги трех округов и удостоен почетного упоминания в регионе. Выстрел. Промахнулся. Достаточно хорош, чтобы играть за "Арапахо Стейт" - тренер уже позвонил. Вероятно, достаточно хорош, чтобы выступать и за "Инвернесс": это был всего лишь третий дивизион. Он несколько раз отбил мяч; не глядя на него, больше не отбивая его по-настоящему. Мяч более или менее отскочил сам, почти самостоятельно пролетев между его рукой и тротуаром. Теперь, когда Нат поднял глаза, он почувствовал невидимый поток воздуха в форме трубки, поднимающийся от его руки к корзине. Все, что ему нужно было сделать, это согнуть колени и направить мяч в это течение. Стреляй. Удар. Стреляй. Удар. Стреляй. Удар. На соревнованиях он на 81% выполнял штрафные, а здесь, на подъездной дорожке, однажды пробил сто раз подряд. Забыв о пикнике, брошюре, эссе, осознавая только невидимый поток воздуха и мяч, который нужно было в него бросить, Нат наносил удар за ударом. Они называли это бессознательным. Он стал винтиком в машине, состоящей из мяча, его самого, воздушного потока, корзины. Другие части машины сделали большую часть работы, оставив его разум свободным для блужданий. Он вернулся к тем безосновательным горным вершинам в небе, и внезапно у него появилась метафора: они были похожи на паруса кораблей, корпуса которых скрылись за горизонтом. Не то чтобы Нат когда-либо видел парусные корабли на горизонте - он видел океан только однажды, с самолета, когда сестра его матери, которая жила в Сан-Бернардино, была в больнице, - но он помнил описание этого эффекта из своего чтения.


Нат совершил двадцать пять штрафных бросков подряд, прежде чем преждевременно очнулся от бессознательного состояния, очнувшись в тот момент, когда вспомнил, что не будет играть в Инвернессе, даже если сможет попасть в команду: ему придется работать после занятий. Он пропустил следующие шесть, затем попал в нескольких, пропустил одного, ударил еще немного, пропустил еще немного. Невидимый поток воздуха исчез или тек в другом месте. Он набрал шестьдесят восемь очков из ста, самый низкий показатель за многие годы, а может быть, и за всю историю. Когда он делал последний выстрел, ему в голову пришла цитата: Амбиции должны быть сделаны из более прочного материала. Речь Антония на похоронах Цезаря, акт 3, сцена 2. Мяч с грохотом отлетел от бортика. Позади него хлопнула дверца машины.


Он повернулся к улице и увидел Патти, выбирающуюся из пикапа своего отца. Ее отец просигналил и уехал. Нат увидел, что на заднем стекле у них уже есть наклейка штата Арапахо; Патти начинала там осенью. Мяч покатился к ней по подъездной дорожке. Она выпустила это из рук, что было совсем на нее не похоже, возможно, даже не заметила этого; обычно она бы подобрала это и попыталась обвести его вокруг пальца.


У Патти в руке была бумага. Она приподняла его, но совсем чуть-чуть. Он хлопнул обратно у нее под боком, как будто был очень тяжелым. “Нат?”


“Привет”.


“О тебе пишут в газете”.


“Да”.


“Круто”.


“Спасибо”.


“Ты всегда был хорошим писателем”.


“Я не знаю об этом”.


Нат услышал смех миссис Смит на заднем дворе. Лицо Патти побледнело на несколько тонов.


“Всего хорошего”.


“Эй, давай”.


“Прости”, - сказала она. Пауза. “Нат?”


“Да?”


“Означает ли ... означает ли это...?”


“Похоже на то”, - сказал Нат.


Патти кивнула. “Поздравляю... поздравляю...” Она начала плакать, прежде чем произнесла слово полностью.


Нат подошел к ней, обнял ее. “Все будет хорошо”, - сказал он.


Она дрожала в его объятиях. “Нет, этого не будет. Ты совсем забудешь обо мне”.


“Этого никогда не случится”.


Патти плакала. Поверх своей головы Нат увидела разносчика газет, теперь уже не на дежурстве, он ехал на велосипеде по улице, бейсбольная перчатка висела на руле. Нат знал его, второго игрока с низов в своей команде Младшей лиги, самого маленького игрока и лучшего. Малыш ухмыльнулся, начал махать рукой; затем увидел, что происходит, встревожился и быстро отъехал, опустив голову.


“Ты встретишь самых разных девушек, красивее меня”.


“Нет”.


“Красивее и умнее”.


Нат покачал головой. Патти намочила его рубашку слезами. “И богаче”, - сказала она. “Я ненавижу миссис Смит”.


Нат прижал ее к себе. Его разум скормил ему вид с высоты: он и Патти на подъездной дорожке, баскетбольный мяч на траве, люди на заднем дворе, городок, почти скрытый деревьями, все крошечное. Он не знал, что ей сказать.


Той ночью Патти впервые легла с ним в постель. Они и раньше были близки к этому, но она всегда сдерживалась, не совсем готовая. После - в своей спальне, у ее отца в Денвере, у его брата - она вообще не плакала. Она сказала: “Чего мы ждали?” Нат почти сказал ей, что любил ее тогда. Вероятно, это было правильно, но он все еще не был уверен, что действительно сделал. Вместо этого он закончил тем, что крепко обнял ее.


В последующие недели было много слез.


О, забавная вещь в этом мысленном взгляде с высоты птичьего полета. В конце лета, когда Нат вылетал из Денвера - во второй раз на самолете, - он выглянул в окно и увидел свой город таким, каким он представлял его Четвертого июля. Мельница, поля средней школы, главная улица, даже его улица, даже его дом и крошечный задний двор: он видел все это. На заднем дворе, конечно, никого. Его мама, Патти и миссис Смит едва успели бы выбраться со стоянки в аэропорту. Нат думал о том, на что будет похожа эта поездка, когда далеко внизу проплыло озеро. В его городе не было озера. Он смотрел куда-то еще.


2


Все путешествия делятся на одну из двух категорий: домой или из дома, каждое по-своему неудовлетворительное.


— Из приветственного слова профессора Узига, Философия 322


Фриди услышала мужской голос из глубины дома: “Лучше надень свой купальный костюм. Парень из бассейна на заднем дворе.”


Фриди уставился на дом, не видя ничего, кроме своего отражения в стеклянных ползунках. Он выглядел накачанным, рваным, дизельным, гребаным животным (за исключением разума на его лице, не видимого в отдаленном отражении, но он знал, что он там был). Интеллект на его лице - по словам его матери, у него были глаза, как у актера, имя которого в данный момент ускользнуло от внимания, который играл Шерлока Холмса в старых черно-белых фильмах - этот интеллект был тем, что отличало его от всех остальных гребаных животных и делало его большим дамским угодником. Женщинам нравились мозги, от этого никуда не денешься. Мозги означали чувствительность. Например, в воде рядом с фильтром плавало маленькое пушистое существо. Бедный маленький парень, вы могли бы сказать какой-нибудь женщине, которая случайно оказалась у бассейна. Это было все, что требовалось: чувствительность.


Соедините это с разорванной частью, частью цвета баффа, частью дизеля, столь очевидной в витрине - этот чувак с голой грудью, в обрезанных джинсах и рабочих ботинках, скиммер, который он свободно держал в руках, был им самим, в конце концов - и что у вас получилось? Тот тип парней, по которым женщины сходили с ума, абсолютно не отрицая этого. Фриди слегка сжал ручку скиммера, и в отражении его предплечья вздулась вена. Удивительные. Он был удивительным человеком. Но парень из бассейна. Ему это не понравилось, ни капельки. Сказали бы они это, если бы он был черным? Ни за что. Это было бы проявлением расизма, и никто из этих людей в их больших домах на холмах над Тихим океаном никогда не произносил расистского слова. Они были политкорректны. Ну, на панели фургона, которым он управлял, было написано: Проектирование бассейна А-1, инжиниринг и техническое обслуживание. Так что это сделало термин "инженер бассейна" правильным, не так ли? Инженер бассейна на заднем дворе. Это то, что он должен был сказать, придурок в доме, доктор Голдштейн или Голдберг, или как там его звали. Фриди погрузил маленькую пушистую тварь в скиммер и перебросил ее через гребень.


Стринги. Он повернулся обратно к дому и увидел миссис Голдштейн, Голдберг или как там ее, идущую через патио в одном из этих бикини-стрингов. Какое замечательное изобретение! Около сорока, может, даже старше, у него такое острое лицо и опущенный рот, но тело: все эти люди с их бассейнами, домами, машинами тренировались как сумасшедшие, возможно, усерднее, чем он. За исключением того, что у них не было бутылки андро в кармане. Или, может быть, они это сделали. Его больше ничто не удивляло. Это была одна вещь, которую он усвоил почти сразу же, как приехал в Калифорнию, три или четыре года назад, точное число было на мгновение недоступно. Он был в баре в Венеции, когда парень, куривший сигару рядом с ним, снял трубку своего мобильного телефона, некоторое время слушал, а затем сказал: “Меня больше ничто не удивляет”. Прямо на деньги. Фриди сам впервые употребил это выражение в тот самый день.


Женщина в стрингах разговаривала с ним.


“Прошу прощения?” он сказал.


Она подняла руки, чтобы прикрыть глаза, задействовав свои груди. “Я спросил, ты новенький?”


Новый? Что? Он занимался этим бассейном шесть месяцев. По крайней мере, трое. “Нет”, - сказал он.


“Прости, я тебя не узнал. Не рановато ли ты пришел?”


“День Колумба. Движение было небольшим.”


Она кивнула. “Еще раз, как тебя зовут?”


“Фриди”.


“Приятно познакомиться, Фриди. В это время я обычно делаю свои круги ”.


В стрингах? Ты плаваешь на коленях в стрингах? Тогда он понял: Надень свой купальный костюм. Она купалась в них обнаженной.


“Хочешь, я зайду как-нибудь в другой раз?” Пауза. “Миссис...”


“Шерман. Блисс Шерман.” Из передней части дома донесся звук закрывающейся дверцы автомобиля, отъезжающий автомобиль. Должно быть, муженек уехал на работу на Порше; Бенц не издавал такого хриплого звука.


“Я тоже рад с тобой познакомиться, Блисс”. Но Шерман? Это было совсем не похоже на Голдберга или Гольдштейна. Фриди вытащил из кармана расписание: Голдман, 9:00 утра. Он огляделся вокруг, заметил знакомо выглядящий домик с бассейном на вершине следующего холма, примерно в десяти минутах езды. Голдманы. Он пришел не в тот дом. Этих "Шерманов" вообще не было в списке. Был ли он когда-нибудь здесь раньше? Он так не думал. Они даже не были клиентами. Какая-то ошибка.


“Сколько времени это займет?”


“Взять?”


Она присмотрелась к нему поближе; наконец-то увидела тело. Сейчас был момент поразить ее своей чувствительностью. Фриди проверил бассейн на наличие еще дохлых грызунов, но ничего не нашел.


“Чтобы закончить”, - сказала Блисс.


“В бассейне?”


“Именно”.


Он пожал плечами, приятным медленным пожатием плеч, чтобы показать ей эти дельты, на случай, если она их пропустила. “Пятнадцать, двадцать минут”.


“Полагаю, мне придется подождать, пока ты закончишь”. Она повернулась и пошла обратно в дом, закрывая задвижку. Фриди смотрел, пока она не скрылась из виду: как ты мог не смотреть на такую женщину в таком купальнике? Затем он принялся за работу, снимая пену, проверяя рН, добавляя хлор, смазывая насос. Все это время его разум играл с изображением ее задницы, когда она уходила; не совсем все время - раз или два он был занят пушистой штукой, кружащейся над хребтом. Ему это точно не понравилось, не понравилось, что, я полагаю, мне придется подождать.


Фриди собрал пылесос, шумовку, коробку для принадлежностей, постучал по ползунку. “Все готово”, - крикнул он. Он прислушался к ответу, но ничего не услышал. Он постучал еще раз, крикнул “Finito” и обошел дом спереди. Финито, будучи каким-то другим языком, пошел с чувствительностью.


Фургон был припаркован рядом с "бенцем" на подъездной дорожке. Он открыл боковую дверь, уложил снаряжение. Делая это, он заглянул в "Бенц" и случайно увидел немного денег, лежащих на сиденье. Это были они. Однажды он был бы таким же, с его интеллектом. Он бы сам занимался дизайном, обслуживанием и проектированием бассейнов класса А-1. Или, может быть, целая сеть бильярдных компаний, вверх и вниз по побережью. Бассейны и Калифорния, они пошли вместе. Там, откуда он родом, он не помнил ни одного бассейна во всем городе - за исключением одного в колледже, который не считался. Какая возможность была для такого человека, как он, в подобном месте? Нет. Он знал это, о, так хорошо.


Но здесь. Еще одна история. Он захлопнул дверцу фургона, достал "андро", осушил одну. Он собирался разбогатеть, настолько разбогатеть, что никогда бы не согласился на такой паршивый "Бенц" 300-й серии, как этот. Была ли она открыта? Он попробовал открыть дверь. Ага. Невероятно.


И этих шерманов даже не было на простыне. Он почистил их чертов бассейн ни за что, даже закончив после того, как понял это, как какой-нибудь святой или Мартин Лютер Кинг-младший. Чистил их бассейн, как Мартин Лютер Кинг младший, в то время как эта голозадая сучка сказала именно так. Даже не на простыне. Забавным образом это означало, что ничего из этого на самом деле не происходило. Какая потрясающая мысль: это напомнило ему "Секретные материалы". Ничего из этого на самом деле не происходило. Это означало, что это было похоже на бесплатную игру в футболе, где они бросают флаг против защиты, в то время как квотербек все еще отступает назад, давая ему шанс бросить бомбу без риска. Бесплатная игра. Его даже там не было. Шерманов даже не существовало, не с точки зрения A-1. Фриди залез в "Бенц" и схватил деньги.


Брось бомбу. Это было так просто. Он чувствовал себя лучше, чем за последние месяцы, лучше, может быть, чем когда-либо с первых нескольких дней после того, как он приехал в Калифорнию. Здесь, на вершине этого холма, под огромным голубым небом, он тоже чувствовал себя огромным, так же, как чувствовал себя тогда, до своего паршивого наезда на Линкольна, на драндулет, который, блядь, половину времени не заводился, на арендную плату, которую он задолжал, на авансы к зарплате, которые он уже получил, вплоть до Дня Благодарения. На вершине холма, с одной стороны которого была долина, а с другой - океан, он знал, каково это - быть одним из тех конкистадоров, которые открыли это место; испанцы - не те спецы, с которыми ему приходилось работать, даже сейчас работать на них.


Что касается денег, он их заработал, если вы хотите быть техническим специалистом; он выполнил работу. Фриди засунул его в карман своих обрезанных брюк, туда, где андро. Он глубоко вздохнул, чувствуя себя великолепно. Трезвый, не накачанный и отличный. Когда в последний раз выпадала такая комбинация? И какими острыми внезапно стали его чувства, даже острее, чем обычно. Он почувствовал приятный растительный запах, который не смог определить, увидел какую-то летящую высоко птицу, услышал отдаленный всплеск.


Может быть, не такой уж далекий. Может быть, с другой стороны дома, где кто-то, возможно, плавает на своих коленях туда-сюда в зоне и, возможно, все время мечтает о так называемом парне из бассейна.


Так называемый бильярдист прокрался обратно вокруг дома.


Это было то, что должно было произойти. Он снимал свои рабочие ботинки, носки, обрезанные джинсы, пересекал внутренний дворик, пока она плыла в другую сторону, опускался в бассейн и просто стоял там на мелководье, ожидая, когда она столкнется с ним на обратном пути. Сюрприз. Но приятный сюрприз. Она смотрела вверх, широко раскрыв глаза и рот, затем видела, кто это был. Выражение ее лица менялось каким-нибудь захватывающим образом, и она говорила: “Я только что думала о тебе”, или, может быть, что-нибудь более утонченное, например: “Какое совпадение”. Да, должно быть, так: она была утонченной, образованной, богатой. Фриди вспомнил о деньгах в кармане и почувствовал себя немного нехорошо. Нет причин, по которым он не мог бросить его обратно в бенц позже.


Фриди дошел до угла дома и остановился. Он услышал ритмичные звуки плеска и одно мягкое женское ворчание. Он выглянул из-за края стены. Именно так, как он себе представлял. Блисс - подходящее название, с точки зрения того, что должно было произойти ... Не экстрасенс, но что-то вроде этого о будущем - голая в бассейне, плавает на коленях, вся загорелая. Это происходило. Это было совсем как порно, за исключением того, что в нем был он. Фриди сразу же начал возбуждаться, по-настоящему сильно, андро сильно. У него была важная мысль: "это будет лучший опыт в моей жизни на данный момент". Это означало, что он должен продлить это, ценить это, смаковать это. Вкус: какое прекрасное слово, слово, которое большинству людей не пришло бы в голову в такое время, но он хорошо знал его по кулинарному каналу. Он был умен. По словам его матери, у него были глаза, как у того, как его звали, который играл Шерлока Холмса.


Его мать была бы на пять или десять лет старше Блисс Шерман. Было ли у нее когда-нибудь такое тело? Даже в ее лучший день. Но хватит о ней. Какого черта он делает, думая о своей матери прямо сейчас? Лицо его матери, задница Блисс Шерман, вращающееся пушистое существо: он тряхнул головой, чтобы избавиться от всего этого замешательства, и бесшумно пересек патио. Тихо, не для того, чтобы напугать ее или что-то в этом роде; он просто не хотел портить сюрприз.


Фриди соскользнул на мелководье. Вода была прохладной и чистой, отчего у него по всему телу побежали мурашки. Конечно, там было чисто: он сам все вычистил. Другими словами, он застелил свою кровать, и теперь ему придется в ней лежать - выражение, которое любил использовать по отношению к нему один из школьных учителей. Посмотри на меня сейчас, учи.


Он стоял на мелководье, по пояс, не сводя глаз с задницы Блисс Шерман, выгибающейся из воды, когда она коснулась дальнего конца, повернулась. Он увидел, что на ней очки; он не представлял себе очки, но они каким-то образом делали это лучше, как высокие каблуки на стриптизерше. Еще один признак его интеллекта, чтобы установить эту связь. И теперь, когда Блаженство почти настигло его, всего в двух или трех ударах, он вспомнил фрагмент странного мультфильма, который он видел по телевизору, по ночному мексиканскому телевидению, и его, возможно, немного подправили метамфетамином, вероятно, поэтому это был не более чем фрагмент. Какое-то мультяшное животное, утка или кошка, плавало в бассейне, похожем на этот, когда внезапно из выходного отверстия фильтра выскользнула рука гигантского кальмара, обвившаяся вокруг маленького существа кольцами, из которых торчали только перепончатые лапки. Тогда, должно быть, это была утка.


Фриди упер руки в бедра. Блисс сделала последний штрих, затем коснулась. Но она не почувствовала холодную плитку в конце бассейна, о нет. Вместо этого ее пальцы коснулись его члена. Не могло быть более совершенного. Жизнь была полна увлекательного дерьма, если ты просто приложил немного усилий. Забудь о порно. Это было лучше любого порно, которое он когда-либо видел: и он был в нем!


Затем ее голова дернулась вверх, и, как он и представлял, ее глаза за защитными очками широко открылись, и рот тоже широко открылся, и с ее лицом произошли захватывающие изменения. Все, как он и предвидел. Фриди начал улыбаться, дружелюбной, мужественной улыбкой, как будто они обменивались какой-то общей шуткой. Типа: эй, ты был в разгаре мечтаний о старом мистере Дике здесь, а теперь - абракадабра. Такого рода шутки. Утонченный.


Но она забыла сказать, какое совпадение, или даже менее стильное, я как раз думал о тебе. Вместо этого она быстро прыгнула обратно в воду поглубже, достаточно глубоко, чтобы ее груди плавали на поверхности, и звучала почти раздраженно или что-то в этом роде, когда она сказала: “Какого черта ты думаешь, что делаешь?”


“Разделяю твои мечты, детка”. Теперь, если это не было гладко, если это не было круто, что было? Фриди очень хорошо знала, что это было замечание такого рода, которое заставляло женщин таять. Что-то подобное он сказал Эстрелле на их свидании на прошлой неделе, и она растаяла, клянусь Богом.


Но Блисс не растаяла, по крайней мере, в том смысле, о котором он знал. Она повысила голос, не самый приятный голос с самого начала, как он теперь понял, и сказала: “Убирайся нахуй с моей территории”.


Женщины были сумасшедшими, а мужчины глупыми - где он это слышал? Печатная копия, может быть. В этом была доля правды, но не все мужчины были глупы. Некоторые были прямо противоположны, некоторые знали, что женское сумасшествие можно контролировать с помощью правильного физического ... чего-то. Он не мог подобрать правильного слова, но он знал, что в данном случае нужно использовать что-то физическое. Кроме того, ему нравилось, когда женщины говорили "трахаться".


Блисс быстро отступила, но это было не то, что можно было бы назвать быстрым с точки зрения того, что мог сделать кто-то вроде Фриди. Он был быстр в масштабах высшей лиги, быстр, как один из тех охранников НБА. И, в конце концов, он был мужчиной - с андро и кристаллическим метамфетамином в запасе - а мужчины, во-первых, были явно проворнее женщин, не так ли?


Они были. Или, по крайней мере, этот мужчина был быстрее этой женщины. Прежде чем она осознала это, даже прежде, чем он осознал это, по правде говоря, Фриди сократил расстояние между ними и схватил одну из этих плавающих грудей. Не схватил. Не то слово - это было намного мягче, больше похоже на полусухое пойло, которое, например, сводило с ума Эстреллу.


Сначала Фриди подумал, что это оказывает такое же воздействие на Блисс, судя по тому, как она кричала. Это была странная особенность Эстреллы, или той другой девушки из Риверсайда, ее имя в данный момент ускользает от него. Они вопили от удовольствия. Но этот крик, крик Блисс, продолжался слишком долго, и в нем не было ничего приятного. У нее действительно был раздражающий голос. И что это было? Она укусила его за руку или что-то в этом роде? Укусил его? Укус не сексуального характера, а причиняющий боль. Как будто она сопротивлялась. Как будто ей не приснился тот сон.


А также этот забавный вкус. Кровь у него во рту? Это значит, что он укусил ее в ответ? Да, ее грудь кровоточила, но не сильно, не намного больше, чем у Эстреллы, когда они немного повеселились той ночью после платного просмотра Мэрилина Мэнсона.


Но эта женщина, эта женщина с именем, которое не подходило, не была Эстреллой, и этот крик был ужасен. Фриди сделал то, что всегда должен был делать герой, чтобы остановить истерику, отвесив ей хрустящую затрещину по лицу.


Не сработало. Блисс продолжала кричать, все громче и громче, заставляя его хотеть немедленно отключить ее, как он сделал бы, если бы щелкал пультом и наткнулся на одну из тех оперных певиц с визгливыми голосами. Фриди попятился, чтобы нанести ей еще один удар, и сделал бы это, но кто-то крикнул: “Остановись”.


Третье лицо. Женщина, также с раздражающим голосом. Фриди огляделся и заметил ее на балконе второго этажа дома, женщину помоложе, его ровесницу или даже на несколько лет младше, одетую в боксеры и футболку без рукавов. Динамичное тело, лучше, чем у Блисс, но в то же время очень похоже на нее. Волосы все взъерошены, как будто она только что встала с постели. И часть, которая не подходила: пистолет в ее руке. И не маленькая игрушка, а гребаный монстр. Что было не так с этими людьми? Его стояк, который пульсировал под водой, как какой-то накачанный угорь, полностью вышел из строя.


“Остановись”, - снова сказала женщина на балконе. Ее рука с пистолетом дрожала, но пистолет был направлен на него, более или менее.


Фриди поднял руки в воздух, не высоко, но заметно. “Все круто”, - сказал он. “Просто недоразумение по обоюдному согласию”.


Блисс, плача или всхлипывая, выбралась из бассейна, ее обнаженное тело было полностью обнажено, когда она перевалилась через бортик, но это совсем не возбуждало, может быть, даже наоборот, забавным образом, как у тех голых людей из Освенцима.


“Что мне делать, мама?” - спросила женщина на балконе.


“Не позволяй ему двигаться”, - сказала она, теперь ее голос звучал на территории оперы. Истерика, без сомнения. “Не позволяй извращенцу двигаться. Я вызываю полицию ”. И она, спотыкаясь, прошла через внутренний дворик в дом.


Фриди посмотрел на дочь Блисс. “Это слишком раздуто”.


“Ты двигаешься”, - сказала она. “Не надо. Я проходил курс меткой стрельбы в лагере.”


Фриди кивнул, продолжая двигаться, направляясь к ближайшему к дому углу бассейна. В том конце патио стоял стол, затененный большим зонтом. Если бы он мог выбраться из воды, спрятаться за зонтиком, по крайней мере, она не смогла бы его увидеть. Затем каким-то образом пересечь открытое пространство между зонтиком и углом дома. Ладно: такова была стратегия.


“Ты двигаешься”, - сказала девушка.


Теперь Фриди поднял руки выше, раскрыв ладони. Он одарил ее своей лучшей улыбкой: у него были большие белые зубы, ослепительная улыбка, как у кинозвезды, но совершенно естественная. “Я не такой. Честно.” Он продолжал двигаться.


Пистолет выстрелил; Фриди не могла поверить, что она действительно выстрелила специально. В тот же момент что-то шлепнулось в воду прямо рядом с ним. Затем он был во внутреннем дворике, низко пригибаясь, бежал за зонтиком. Глупое время, чтобы быть ужаленным пчелой, но он почувствовал это в своем бедре. Затем он увидел дыру в зонтике, услышал хлопок пистолета. Или, может быть, он написал это в неправильном порядке. Это не имело значения; в несколько шагов он был вокруг дома, подобрал свои ботинки и обрезки, запрыгнул в фургон и поехал. И зум.


Десять минут спустя он стоял бампер к бамперу на PCH, как и любой другой гражданин, за исключением того, что на нем ничего не было надето, а его правое бедро кровоточило спереди и сзади. Но не сильно, скорее сочилось, чем кровоточило, и спереди и сзади должно было быть хорошо, должно было означать, что пуля прошла навылет. Ничего особенного. На самом деле, все это маленькое приключение ничего особенного не значило. Недоразумение, как он и сказал. И поскольку их даже не было в расписании, на самом деле этого не произошло, по крайней мере, с точки зрения чего-то, что имело значение, такого как А-1 и его работа. Фриди сузил глаза, напряженно размышляя. Блисс предположила, что он из их обычной компании, занимающейся бассейном. Видела ли она фургон? Нет. Таким образом, любое расследование привело бы в тупик. И поскольку не было совершено никакого реального преступления, на этом все и закончится. Копам предстоит раскрыть множество реальных преступлений. Это был Лос-Анджелес. Как часто говорила его мать, особенно когда была немного под кайфом: “Если в лесу падает дерево, а рядом нет никого, кто мог бы это услышать, издает ли оно звук?” Она была помешана на подобных философских головоломках. "Шерманы" не были в расписании. Это означало, что в лесу никого не было, и ни звука.


Итак, это был обычный день. За исключением этого слова извращенец: что за отвратительные вещи ты говоришь.


Фриди превратился в ритуальную помощь, аккуратно натянул свои обрезанные штаны, хотя сейчас у него почти не текла кровь, и проверил расписание. Голдманы - возможно, лучше пропустить их на этой неделе - а затем еще несколько человек из Лас Флореса. Он был в пяти минутах езды, придет раньше, если что. Теперь ничего не остается, как купить бинты, перевязать себя, обычный рабочий в обычный день. Элементарно, мой дорогой Ватсон. Улыбаясь про себя, Фриди надел ботинки и открывал дверь, когда зазвонил его пейджер.


Его нога сразу начала пульсировать, от бедра до пят, с такой интенсивностью, что заставила его сказать: “О, черт”, вслух. Женщина, загружающая продукты в "Сааб" с откидным верхом, оглянулась на него. Он закрыл дверь.


Фриди проверил номер на пейджере: офис. Он сидел в фургоне, делая глубокие вдохи, крепко сжимая руки, пытаясь справиться с болью. Затем он вспомнил о метамфетамине, вероятно, меньше чайной ложки, в свертке из фольги под сиденьем. Или в бардачке. Или под другим гребаным сиденьем. В ярости он что-то сильно ударил. Крышка отлетела от пепельницы, и там был мет. Абракадабра. Пощипывание за каждую ноздрю, фырканье-фырканье, энергетический заряд пронесся через его нос в мозг, через все его тело.


Намного лучше. Он сразу исправил эту штуку с яростью. Он не был в ярости, больше похоже на разочарование. Гнев не был крутым. Фриди подошел к телефону-автомату и позвонил.


“А-1”, - сказала одна из девушек в офисе.


“Привет всем”, - сказал Фриди. “Фриди”.


“Ох. Минутку.”


Фриди слышал какие-то приглушенные разговоры в офисе, но он на самом деле не слушал. Вместо этого он уставился в небо, красивое голубое небо с одиноким самолетом в нем, тащащим баннер Marlboro man.


“Фриди?” Босс - не менеджер, а начальница. Тоже острый, но он хорошо говорил по-английски, почти как американец.


“Ага”, - сказал Фриди.


“Где ты сейчас находишься, Фриди?” - спросил босс. Он произносил это имя как Фридди, что было одним из единственных свидетельств того, что он был шпиком.


“У телефона-автомата”.


“Где телефон-автомат?”


“Ты имеешь в виду, с некоторой точностью?” Сказал Фриди, просто чтобы показать ему, что настоящий американец может сделать с языком.


“Я верю”.


“Трудно сказать, ” сказал Фриди, “ поскольку в данный момент я вроде как в пути”.


“Откуда?”


“Везде, где указано в расписании. Я всегда придерживаюсь графика, ты это знаешь ”.


“Здесь написано, что Голдманы, на Пиуме”.


“Значит, это были Голдманы”.


Пауза. “Произошли небольшие изменения в расписании, Фриди”.


“О, да?”


“Так что лучше всего было бы вернуться в офис”.


“В офисе?”


“Кое-что произошло. Большая работа. Бонусы повсюду, если мы закончим к ночи.”


“Так почему бы мне не пойти прямо туда, где это есть, и не начать?” Но Фриди сейчас просто играл. Он знал, что это чушь собачья; бонусов никогда не было.


“Потому что я хочу, чтобы ты забрал компрессор”.


“Верно”, - сказал Фриди.


“Простите?”


“Я сказал правильно. Я уже в пути.” Фриди повесил трубку.


Он вернулся в фургон, получил еще два удара, немного подумал, как говорила его мать. Он мыслил очень ясно, как всегда под действием метамфетамина: отличался от своей матери четкостью. Он сразу подумал о Лас-Вегасе, где никогда не был, но всегда хотел побывать. Разве может быть лучшее время? Сначала он заезжал к себе домой, где у него было триста долларов в морозилке и пакетик метамфетамина. Затем доехать, скажем, до Бейкерсфилда, прежде чем бросить фургон и сесть на автобус до Вегаса. Вот: план, простой, как все хорошие планы.


Все шло по плану, пока он не свернул на улицу Линкольна, примерно в квартале от своего дома. У Фреди была комната над мебельным магазином в ист-Сайде. Перед мебельным магазином была припаркована патрульная машина. Еще двое на другой стороне улицы, и пакистанец, который, должно быть, владелец мебельного магазина, его домовладелец, разговаривал с полицейским на тротуаре. Разговаривает своими гребаными руками. Именно тогда Фреди пришло в голову, что это забавный вид скорости. Обычно он двигался быстро, и мир вокруг него замедлялся, что облегчало контроль. На этот раз мир тоже завертелся.


Фриди крутанул руль, бросил фургон в визжащий разворот, совсем как каскадер, бассейн которого он чистил по пятницам. В зеркале заднего вида он заметил, как полицейский взглянул вверх, когда он нажимал на педаль газа. А может и нет.


Но фургону, выкрашенному в цвет моря, с волнами, разбивающимися о крылья, пришлось уехать. Его собственная машина, его собственная гребаная куча, была на стоянке у офиса, так что это исключалось. Который покинул Эстреллу. У нее была Kia, или какая-то хреновина, которую она мыла и полировала два раза в неделю - одна из раздражающих черт в ней. Фриди в последнее время не так часто встречался с Эстреллой, на самом деле, заинтересовался другой официанткой в том же заведении, которая работала днями, как он, а не ночами, как Эстрелла. Но сейчас был день, и Эстрелла должна была быть дома.


У нее была двухкомнатная квартира в Резеде, с садом, что означало, что вход был с переулка. Боль возвращалась, или, по крайней мере, Фриди думал, что это возможно, поэтому он сделал еще два глотка, умеренных, и выпил таблетку андро, прежде чем выйти из фургона. Это не повредит. Он пересек переулок, сердце бешено колотилось, очень быстро, прошел через пространство, где, должно быть, когда-то были ворота, в пыльный двор.


На другом конце двора в дверном проеме стояла Эстрелла. Она поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку большого парня, который обнимал ее одной рукой. Крупный парень с черными волосами, как у Эстреллы, и медной кожей, как у Эстреллы. Он был одет в белую рубашку и черный галстук и нес чемодан. По телу Фреди пробежал толчок, как будто он переключился на пониженную передачу со скоростью девяносто миль в час. Причиной было сочетание факторов - удивительно, что он так хорошо понимал себя, даже когда сбежал, но он был удивительным человеком - и ее секс со спиками, несомненно, был частью этого. У него хватило такта признать это.


Они посмотрели вверх. Начала ли Эстрелла улыбаться при виде него? Он сделал ей хороший минет, прежде чем узнал. Затем большой парень что-то крикнул, “Эй”, возможно, и попытался оттолкнуть его, или ударить, или что-то в этомроде. Ошибка. В этот момент сорвало крышечку, как из нефтяной скважины, только она была красной. Вскоре, может быть, через несколько секунд, здоровяк оказался на земле, а Эстрелла стояла над ним на коленях, вся в слезах.


“Не жди от меня никакого сочувствия, шлюха”, - сказал Фриди.


Она странно посмотрела на него, хотя было трудно сказать, так как ее лицо уже распухло. “Мой германо”, - воскликнула она. “Mi hermano”. Или какая-то тарабарщина вроде этого.


Фриди ушел, молчаливый, как Клинт Иствуд после перестрелки на городской площади. Небо над головой было медного цвета, почти такого же, как кожа Эстреллы. Голубое небо было над богатой частью города. У Фреди было другое озарение: Калифорния - отстой.


Той ночью, в автобусе до Вегаса, у Фреди было время поразмыслить. Он чувствовал себя довольно хорошо, учитывая. Его нога болела, но ничего такого, что он не мог бы контролировать. На нем были новые джинсы и новая рубашка в западном стиле, купленная с прицелом на Вегас. Эта пачка денег на переднем сиденье Блисс Шерман? Получилось 650 долларов. Что-то выигрываю, что-то теряю. Не совсем плохой день. Назовем это смешанным.


Его самым важным достижением было духовное, если это подходящее слово. Он понял, что Калифорния не для него. Это означало, что пришло время перегруппироваться, сосредоточиться. Духовный, центрирующий: жаргон его матери. Она всплывала в его голове весь день. Была ли для этого причина? Он впервые подумал о возвращении домой. Он сказал себе, что никогда этого не сделает, но разве неделя или две могут навредить? Домашняя кухня, прилечь ненадолго, поспать: что в этом было плохого?


В Вегасе он подобрал расписание. Он прилетел в Калифорнию на билете от побережья до побережья в один конец от своей матери - подарок на выпускной в средней школе, хотя несколько потерянных баллов не позволили ему пойти со своим классом. Обратный автобусный маршрут был не таким простым: из Вегаса в Денвер. Из Денвера в Омаху. Из Омахи в Чикаго. Из Чикаго в Кливленд. От Кливленда до Баффало. Из Буффало в Олбани. От Олбани до Питтсфилда. От Питтсфилда до Инвернесса.


Фриди сел на полуночный автобус до Чикаго и вскоре уснул. Он проснулся от звука низких голосов, говоривших по-испански через проход.


“Привет”, - сказал Фриди.


“Да?”


“Есть ли какое-нибудь слово, похожее на hermano?”


“Si. Hermano.”


“Что это значит?”


“Брат”.


Упоминала ли Эстрелла когда-нибудь о брате? Теперь, когда он подумал об этом, возможно, у нее был; бухгалтер или что-то удивительное в этом роде, в Тихуане. На случай, если произошло недоразумение, Фриди решил не сдавать ее INS, что и было его планом. Это была его чувствительная сторона, которая снова вступила в игру.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


3


Ницше говорит о Новом Завете: “разновидность вкуса рококо во всех отношениях”. Используя рождественскую историю в качестве текста, атакуйте или защищайтесь в эссе объемом не более двух страниц через двойной интервал.


— Задание первое, философия 322


Самый короткий день в году и, следовательно, самый поздний рассвет, но все равно он наступил слишком рано для Нат. Сгорбившись над своим столом в семнадцатой комнате на втором этаже Плесси-холла, почти касаясь головой лампы с гусиной шеей, похожая поза которой издевалась над ним весь вечер, он попытался читать быстрее. Проблема заключалась в том, что девятая глава "Введения в макроэкономическую теорию: посткейнсианский подход к глобальному государству", как и все главы, которые были до нее, не поддавалась быстрому прочтению. Три раза, каждый медленнее предыдущего, он пытался и не смог взять в “с игнорированием или без игнорирования осознания того, что дефицит или профицит по счету текущих операций не может быть объяснен или оценен без одновременного объяснения равного профицита или дефицита по счету операций с капиталом”. Что это за предложение, содержащее два без? Слова дрожали на странице, угрожая превратиться во что-то другое, простые формы, хотя и интересные: он обнаружил, что смотрит на z. Ненадежное письмо, угрожающее каким-то неясным образом, даже неумолимое, или все это было просто результатом его сравнительной редкости или ассоциации с Зорро?


Связь с Зорро? Нат откинулся на спинку стула. Что творилось у него в голове? Что с ним было не так? Он никогда так усердно не учился, в то же время никогда так не трясся над материалом, никогда не чувствовал, что его разум так сильно блуждает. Если вообще... - начал он, затем остановил себя, осознав, что собирается еще немного побродить. Он поднялся, протирая глаза, и выглянул в окно. Рассвет, повсюду. Он почти чувствовал, как земля вертит его к этому экзамену по экономике.


“Они снова стреляют”, - сказал он.


Ответа нет.


Обернувшись, он увидел, что его сосед по комнате уснул на диване, на животе у него была стопка конспектов по химии. “Виляющий, просыпайся”.


Вагс молчал. Нат подошел к нему. Уэгс выглядел ужасно: лицо небри и покрыто пятнами, волосы растрепаны и жирны, веки и синяки под глазами равномерно темные, как будто он пользовался каким-то смертельно опасным гримом. Но инструкции Уэгса заключались в том, чтобы не позволять ему засыпать ни при каких обстоятельствах. Как долго он спал? Нат не знал. Он тронул Уэгса за плечо. “Виляет”.


Ничего. Нат легонько потряс его за плечо - Виляние было горячим - и когда мягкость не сработала, сильнее.


Уэгс улыбнулся, серебристая струйка слюны сбежала из уголка его рта. Его глаза остаются закрытыми, но он заговорил. “Мне снился самый сладкий сон”.


“О чем?”


“Не могу вспомнить. Вертолеты? Это разваливается на мелкие кусочки по бокам моего мозга ”. Концентрация Уэгса на том, что происходило у него в голове, была настолько интенсивной, что Нат почувствовал, как его собственный разум тоже фокусируется, но безрезультатно. Внезапно глаза Уэгса распахнулись, и он резко сел - Нат почувствовала его запах - разбросав лабораторные работы по всему полу. “Боже мой. Который час?”


“После семи”.


“После семи? Утром? Тогда я в полной заднице ”. Он бросился на пол, горстями хватая лабораторные работы, один раз остановившись, чтобы свирепо взглянуть на Нэт. “Ты хочешь, чтобы я завалил экзамен, не так ли?”


“Верно”, - сказал Нат. “И тогда все это будет моим”.


Все это: тесная внешняя комната с их столами, компьютерами, диваном, прокаленным от сигарет деревянным полом, а рядом с ней две спальни, едва вместительные для кроватей. Виляющий рассмеялся, одним лаем, коротким и несчастным.


“Они снова стреляют”, - сказал ему Нат.


Виляющий встал, подошел к окну. “Просто делаю несколько установочных снимков”, - сказал он. Это была четвертая или пятая съемочная группа в quad с сентября - в Инвернесс приехали кинематографисты, нуждающиеся в идеальном кампусе колледжа, - и Уэгс стал экспертом в их передвижениях, общаясь со съемочными группами, когда мог, и даже получил роль статиста в фильме, снятом для телевидения, о брате из студенческого братства, нуждающемся в пересадке костного мозга, показ которого запланирован на весну. “Подожди минутку”, - сказал он, наклоняясь ближе к окну, оставляя еще один маслянистый отпечаток носа на стекле. Его голос повысился. “Это Марло Томас?”


Нат закрыл учебник по экономике, выключил лампу на гусиной шее, прошел по коридору в душ. Уэгс остался наблюдать у окна, держа в обеих руках скомканные лабораторные работы.


После экзамена - все прошло лучше, чем он ожидал - Нат пошел в спортзал и выполнил свои сто штрафных бросков, отразив девяносто один, несмотря на то, насколько он был истощен. Лучшее, что он сделал с тех пор, как пришел в школу: никаких объяснений. Когда он погрузил последнюю, со свистом, едва потревожив сеть, он понял, что его ответ на последний вопрос был совершенно неправильным. Монетаризм не имел к этому никакого отношения, совершенно неуместен; они хотели все эти штуки со счетом текущих операций и движения капитала, без этих двух. Вопрос для эссе, оцениваемый в треть от общей оценки. Метка Зорро: он поступил не лучше, чем ожидал, а хуже, намного хуже. Он не заставил себя, недостаточно сильно, даже близко.


Нат стоял у линии штрафной, отбивая мяч. Рабочая нагрузка, скорость, какими умными все были. Он подумал о штате Арапахо, где Патти получал одни пятерки и где он мог бы играть в команде вместо того, чтобы каждый день вводить данные в офисе по сбору средств за 5,45 доллара в час. Он подумал о университетской команде Инвернесса, домашние игры которой он смотрел - теперь они были первой и третьей - зная, что он достаточно хорош, чтобы играть за них; может быть, не в начале, но играть дольше, чем просто мусор. время. Он подумал о своей улице, своем доме, кухне, своей маме.


Внезапное ощущение, что кто-то наблюдает за ним, заставило его обернуться. Не только никто не наблюдал за ним, но и спортзал был пуст. Он никогда раньше не видел ничего подобного. На корте никого, бег трусцой по дорожке наверху, подъем за стеклянными стенами тренажерного зала. Он вошел в вестибюль, тоже пустой, посмотрел через окна от пола до потолка на бассейн олимпийских размеров. Тоже пусто, вода неподвижна.


Снаружи то же самое: во дворе ни души, кроме него, ни звука из окружающих общежитий - ни хип-хопа, ни техно или индастриала, ни ярмарки Лилит. На мгновение он почувствовал головокружение. Он чем-то заболел? И тут его осенило. Этим утром был последний урок в расписании экзаменов. Отъезд студентов, учителей, даже съемочной группы, все они исчезают одновременно, как персонажи в сказке, вероятно, именно так происходило каждое Рождество.


Церковный колокол - верхушка башни часовни, видимая над золоченой крышей Гудрич-холла, флюгер, указывающий на север, - пробил час. В то же время начал дуть холодный ветер; с запада, заметил Нат, несмотря на флюгер. Снега еще не выпало, но все говорили, что долина Инвернесс - одно из самых снежных мест на востоке. Нат посмотрел вверх, увидел линию облаков, закрывающих небо.


Он никуда не собирался на Рождество. В том семестре у него были деньги только на одну поездку домой, и он выбрал День Благодарения, хотя он был короче, потому что день рождения Патти был на следующий день. Он пересек двор и зашел в "Бакстер", чтобы проверить почту. Стоя перед рядами латунных почтовых ящиков, он понял, что все еще держит баскетбольный мяч.


Нат положил трубку, перевел диск на J3, достал письмо.


Дорогая Нат, я так сожалею о том маленьком инсайдере на вечеринке Джули. Я не знаю, что на меня нашло. Я больше никогда так пить не буду. Конечно. Ты был так великолепен в этом. По крайней мере, так сказала Джули на следующий день. Шутка. Все хорошо, но я так сильно скучаю по тебе и совсем не жду Рождества. Еще одна вещь, я думаю, что пропустила месячные, но не волнуйся, возможно, я просто что-то перепутала. Я люблю тебя тааак сильно. Патти ps-мой подарок уже должен быть там.


Нат снова полез в коробку, нашел маленький сверток. Он отнес его обратно в общежитие. Лабораторные записи Уэгса все еще валялись по всему полу внешней комнаты. Нат услышал голоса в спальне Уэгса, заглянул в открытую дверь. Никаких виляний. Одежда, волочащаяся по всему, и телевизор включен. Один из тех киноканалов, которые любили смотреть остряки. Актер тридцатых или сороковых годов, чье имя Уэгс узнал бы сразу, но Нат не стал задумчиво смотреть в свой стакан, пока актриса за кадром спрашивала, что они делали той ночью. Нат почувствовал запах кофе, заметил дымящуюся чашку на подоконнике, наполовину полную. Он оставил телевизор включенным, пошел в свою спальню, положил подарок Патти на кровать.


На стене был прикреплен список того, чего он хотел достичь во время отпуска: убрать комнату, постирать вещи, написать домой, позаниматься спортом, познакомиться с городом и окрестностями


"в следующем семестре


Последнее было самым важным: Нат зарегистрировался на курс изучения американского романа, который требовал читать по книге в неделю, и он никогда не поспевал, отставал во всем, не имея возможности начать. Первая книга "Молодой Гудмен Браун и другие рассказы", уже позаимствованная в библиотеке, ждала на ящике из-под апельсинов, который служил ему прикроватным столиком.


Нат сел на кровать, взял книгу, но сначала перечитал письмо Патти. Он попытался увидеть, что она вычеркнула, частично различив только одно слово - поцеловал, обоссал или пропустил - но больше ничего. Он закинул ноги на кровать, преодолев желание снять кроссовки. Нет времени на сон: двести страниц "Молодого Гудмана Брауна и других историй" до ужина были целью. Он прочитал письмо еще раз. Там, в центре всей этой необычной тишины - в его комнате, общежитии, во всем кампусе - он почти мог слышать голос Патти. То, что произошло на вечеринке у Джули, его совсем не беспокоило; что его беспокоило, так это правописание. Это, и то, как она расставила точки над i в своем имени сердечком. Была ли она всегда? Если так, то раньше это не имело значения. Почему это должно иметь значение сейчас?


Нат открыл молодого Гудмана Брауна. На титульном листе была гравюра на дереве, изображавшая молодого человека, шагающего по проселочной дороге. Кто-то нарисовал бутылку пива у него в руке и толстый косяк у него во рту. Нат перевернул страницу.


Молодой Гудмен Браун вышел на закате на улицу в деревне Салем…


Нат открыл глаза. Было темно. Его взгляд метнулся к окну, но окна не было, по крайней мере, не там, куда он смотрел. Он забыл, что его нет в его спальне дома. Перевернувшись, он посмотрел на часы, прочитал цифры - 11:37, - но прежде чем он смог разобраться в них, он услышал шаги в соседней комнате.


“Виляет?” он позвал, но его горло было забито сном; он прочистил его и попробовал снова. “Виляет?” В этот момент он вспомнил, что в своем сне он высовывался из вертолета.


Тишина в другой комнате. Затем дверь в зал закрылась. 11:37 вечера, разве Уэгс не был бы сейчас дома в Питтсбурге? Не совсем в Питтсбурге, но где-то поблизости, под названием Сьюикли, как пару раз упоминали родители Уэгса во время посещения Родительского дня в октябре, значение которого в то время было потеряно для Нэт. С тех пор он узнал, что в стране скрывается сеть Сьюикли с такими названиями, как Гринвич, Чагрин-Фоллс, Дувр, Лейк-Форест, Гросс-Пойнт; что многие студенты в Инвернессе родом из этих мест; что Уэгс знал людей, которых знали они, и они знали людей, которых знал он.


Он сел. Дверь в коридор просто закрылась, или это было что-то другое, больше похожее на хлопок? Нат встал, включил свет, заглянул в соседнюю комнату, увидел все так, как было раньше, лабораторные записи Уэгса все еще были разбросаны по полу, заставки обоих компьютеров в движении. Он открыл дверь.


Мужчина уходил к лестнице в дальнем конце коридора, крупный мужчина, несущий что-то тяжелое. Нат заметил конский хвост, болтающийся у него за головой, и электрический шнур, тянущийся между ног, две болтающиеся вещи, которые его полусонный разум, все еще следуя логике сновидений, пытался связать. К тому времени, когда он понял, что между ними не было никакой связи, кроме визуальной, которую он увидел с первого взгляда, мужчина исчез, спускаясь по лестнице. Нат вернулся в спальню Уэгса. Телевизора у Уэгса не было.


Нат выбежал в холл, закричал: “Эй!” Он продолжал бежать, теперь уже полностью проснувшись, вниз по лестнице на первый этаж. Там никого не было, но он уловил звук удаляющихся шагов. Нат последовал за ним, услышал стук тяжелых ботинок по старому кирпичному полу подвального коридора. Он снова крикнул “Эй”, одним прыжком преодолел последний пролет, перемахнул через перила в коридор подвала. Там никого.


Нат пошел по коридору, замедляя шаг, потому что он заканчивался у стальной двери с висячим замком и надписью "Техническое обслуживание" на фасаде. Он вернулся тем же путем, которым пришел, миновав еще три двери с висячими замками, все из которых, как он знал, вели к шкафчикам для хранения студентов, и подошел к другой двери, без замка. Нат стоял перед той дверью. Он почувствовал кого-то на другой стороне, попытался придумать способ, которым он мог бы вызвать охрану и стоять на страже одновременно. Затем последовал выброс адреналина, и он рывком распахнул дверь.


Кладовка уборщика, полная метел, швабр, ведер, чистящих средств. Даже пустой, он был недостаточно велик для человека с телевизором, особенно такого размера, как у Уэгса. Нат закрыл дверь, пошел обратно по коридору, пробуя все висячие замки. Пристегнуты, все до единого.


Нат оставался в коридоре подвала минуту или две, прислушиваясь к звукам, ожидая, что что-то произойдет. Ничего не произошло.


Он поднялся наверх, по первому этажу к главному входу в общежитие. Ему почудились эти шаги по кирпичному полу или он неправильно истолковал какой-то звук, который слышал? Это было либо одно, либо другое. Нат открыл дверь во двор. Сюрприз.


Белый. Повсюду белое: пока он спал, выпал снег, выпал сильно, хотя сейчас снега не было, и звезды ярко сияли. Фут снега, может быть, больше, глубокий, ровный, хрустящий. Он согнул ветви старых дубов, придал статуе Эмерсона неуклюжий стероидный профиль, закруглил фронтоны входа в общежитие и другие архитектурные особенности, названия которых Нат начинал узнавать: чистая, незапятнанная белизна, сияющая под старыми викторианскими фонарными столбами, как будто подсвеченная снизу.


Нат позвонил в службу безопасности кампуса из своей комнаты, и ему сказали подать отчет утром. Он запер дверь в холл, зашел в спальню Уэгса, осмотрел беспорядок, не хуже, чем раньше, и кофейную чашку на подоконнике, все еще наполовину полную, но уже холодную, убедился, что больше ничего не пропало. Вернувшись в соседнюю комнату, он собрал лабораторные записи Уэгса и аккуратно разложил их на своем столе, даже пытаясь разложить их в каком-то подобии порядка.


Нат сел на диван, который доставили в Блумингдейл после визита родителей Уэгса, и снова открыл Young Goodman Brown. На этот раз он последовал за Гудманом Брауном из Салема на его встречу в лесу с тем, кто, как предположил Нат, был дьяволом. Он сделал паузу на предложении “Но он сам был главным ужасом этой сцены и не испугался других ее ужасов”. Нат прочитал это несколько раз и потянулся за желтым маркером, когда подумал: "без повреждений".


Нетронутый снег. И поэтому? Нат спустился вниз, во двор. Ночь была холодной и тихой, единственным движением было его собственное учащенное дыхание. Он кружил по общежитию, снег доходил ему до колен, иногда выше. Единственные следы были его, заполненная тенями траншея, которую он протоптал вокруг здания, как ров в миниатюре. Его ноги, все еще в кроссовках, в которых он спал, замерзли, а затем замерзли и промокли. Кроме этого, никакого результата. Вернувшись в свою комнату, он снова вызвал охрану.


На этот раз он добрался до записи, которая предоставила ему выбор между голосовой почтой и номером экстренной помощи. Это была чрезвычайная ситуация? Никаких следов, кроме его собственных: разве это не означало, что вор все еще был в общежитии, и был там до снегопада? Значит, студент, какой-то другой студент, все еще находящийся в кампусе, как и он, возможно, проживающий в общежитии, и, следовательно, первокурсник, как и он, возможно, без денег, чтобы поехать домой, как и он. Лучше найти его утром, заставить вернуть телевизор без суеты, не привлекая охрану. Нат повесил трубку.


Были ли среди первокурсников такие же, большие, с конскими хвостами? Нат не мог вспомнить ни одного, но в классе было пятьсот человек, многих он до сих пор даже не видел. Он пролистал справочник первокурсников, бесполезно, потому что у него был только вид вора сзади. Он подошел к своей собственной фотографии - выпускной фотографии, в блейзере мистера Бимана - и с уверенностью знал, что больше так не выглядит. Он посмотрел в зеркало и обнаружил, что сделал.


Нат подумал о том, чтобы позвонить Уэгсу в Сьюикли, но был почти час дня, и он мог представить, как мать Уэгса поднимает трубку. Он убедился, что входная дверь заперта, снял мокрые ботинки, поставил их сушиться на батарею и лег спать.


У матери Ната была забавная история, которую она любила рассказывать о нем. Когда Нетти был совсем маленьким, еще до того, как научился говорить, он не мог заснуть, если какой-нибудь из ящиков комода в его комнате был открыт, хотя бы чуть-чуть. Она не всегда забывала закрыть их и иногда заглядывала в комнату, чтобы увидеть, как он с трудом выбирается из своей кроватки и ползет по полу к комоду. Нат вспомнил об этой истории примерно полчаса спустя, когда отказался от сна, отпер дверь и вышел в коридор.


Плесси-холл состоял из трех этажей, по десять комнат на каждом, большинство из них двухместные, несколько трехместных и одна для членов РА. Нат начал с номера тридцать на третьем этаже. Он проверил, не просачивается ли свет из-под двери, прислушался к любому звуку, постучал, попробовал ручку. Ни света, ни звука, никакого ответа на его стук, дверь заперта. Все комнаты были точно такими же, вплоть до номера один, за исключением семнадцатой, его собственной.


Нат вернулся в постель, предварительно заперев дверь. Он повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Однажды, выбираясь из своей кроватки, он каким-то образом зацепился задом от Dr. Denton's за угол ограждения и повис там снаружи кроватки, не задыхаясь или что-то в этом роде, но беспомощный. Он слышал, как его родители кричали друг на друга в соседней комнате. Это было самое раннее воспоминание Нетти.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


4


Все рождественские эссе, в которых не было определения рококо в первом предложении, будут возвращены непрочитанными. Они могут быть повторно представлены на следующем занятии. Оценки таких повторных заявок будут снижены на 10 процентов. Те, кто не отправил повторно, получат ноль.


— Приветствие на автоответчике в офисе профессора Узига


В следующий раз, когда Нат посмотрел на часы у кровати, они показывали 10:23. Он встал с кровати, чувствуя себя затекшим и израненным, как будто накануне занимался каким-то контактным видом спорта, и вышел в соседнюю комнату. Через окно он увидел утро, которое можно было бы раскрасить в несколько унылых цветов: темно-серое для неба и деревьев, коричневато-красное для кирпичей, светло-серое для снега, для Эмерсона, для всего остального. Еще одна деталь: следы. Плотно упакованные, они улавливали тот скудный свет, который там был, и сияли белизной. Следы приходят и уходят у входа в Плесси, пересекаются между общежитиями, петляют по двору; следы повсюду. Там было даже несколько трасс для лыж и снегоступов, тоже белых. Действительно ли несколько часов назад во дворе не было никаких повреждений? Нат зашел в спальню Уэгса и обнаружил, что телевизор все еще выключен. Дневное время сделало это убедительным.


Нат оделся и вышел на улицу, направляясь к офису безопасности кампуса. Тихий кампус: такой же красивый, как в брошюре, но в нем было нечто большее - ощущение серьезности, важности, даже власти, - чего брошюра, возможно, пытаясь быть дружелюбной, не передала. Нат сказал себе, что рад провести это время в одиночестве. Ему нужно было разобраться с самим собой, если это имело смысл. Рабочая нагрузка, задания, ожидания учителей: все это требовало больших усилий, но настоящее давление исходило от детей. Такие умные; и такие крутые, некоторые из них, что сильно отличалось от дома, где умные и крутые были почти всегда противоположности. А вот другие, не такие крутые, могли быть странными и завораживающими - как Шутники, например, с маленьким святилищем, которое он построил Альфреду Хичкоку, и с тем, как Нат иногда слышала, как он поздно ночью, лежа в постели, бормотал целые сцены диалогов из фильма по памяти. Поэтому, даже когда небо потемнело еще больше, пока он пересекал двор, убирая остатки красок и снижая температуру за считанные секунды, Нат сказал себе, что это Рождество в одиночестве будет хорошим.


Эта мысль все еще была у него в голове, когда он увидел, что он не совсем один. На другом конце двора открылась главная дверь в Ланарк-холл - резиденцию напротив Плесси, по репутации самую красивую, хотя Нат никогда не был внутри. Вышли две девушки - преподаватели женских специальностей говорили о женщинах и мужчинах, но все остальные в кампусе говорили о девушках и парнях - спустились по широкой заснеженной лестнице лицом друг к другу, что-то неся. Нат сразу подумал о телевидении, из-за миссии, на которой он был, и из-за того, как они ее выполнили. Проблема заключалась в его невидимости. Смотреть было не на что. Они притворялись, что несут что-то? Это была какая-то пантомима? Нэт собиралась оглядеться в поисках съемочной группы, когда одна из девушек потеряла равновесие. Он услышал негромкий крик; затем девочки скатились по ступенькам, одна за другой, шквал дрыгающих ног, размахивающих рук, хлопающих шарфов, взлетающих в воздух шляп. Предмет, который они несли, теперь свободный, закружился в воздухе, стал видимым: аквариум. Вода разлилась одной волной идеальной формы, увенчанной золотым бруском.


Все рухнуло. Но нет. Это было то, чего ожидал Нат, бессознательно придвигаясь ближе, как будто реагируя на что-то гравитационное. На самом деле, разбился только аквариум. Каким-то образом две девушки приземлились на ноги, как гимнастки, но без позерства. Он потерял золотой предмет из виду.


В следующий момент обе девочки стояли на коленях, раскапывая снег. Нат добрался до них как раз вовремя, чтобы услышать, как один из них сказал: “Вот маленький ублюдок”.


“Нежный”, - сказал другой.


Первая девочка подняла предмет обеими руками, и Нат увидела, что это было: рыба. Рыба, но непохожая ни на одну рыбу или любое другое живое существо, которое он когда-либо видел: ослепительное существо, толстое и золотистое, с широким ртом с желтыми губами, который сейчас отчаянно открывается и закрывается, круглыми желтыми глазами, плавниками цвета индиго и белыми в горошек пятнами от головы до сине-золотого хвоста. Ослепительное существо, которое, казалось, содержало в своей маленькой форме все краски, которых не хватало днем.


“Что бы мы ни делали, лучше поторопиться”, - сказал тот, что держал рыбу.


Аквариум лежал разбитый, вода, которую он содержал, теперь превратилась в тающее углубление в снегу.


“Ванна?” - спросила вторая девушка.


“Пресная вода”, - сказала первая девушка. “С таким же успехом это может быть яд”.


“Тогда придумай что-нибудь”.


“Это моя роль”.


“Не сейчас, Грейс, ради Христа”.


Они огляделись вокруг, как будто ища помощи, но, казалось, не видели Нат. Рыба выбрала этот момент, чтобы сделать резкое сальто и улететь на свободу. Нат был готов. Он поймал его сложенными чашечкой руками и сказал: “Биолаборатория”.


Теперь они увидели его. “Где это?” Они сказали это в унисон. Нат не ответил, отчасти потому, что маршрут был сложным, в основном из-за того, насколько он был ошеломлен их внешним видом: одна-Грейс - светло-блондинка, другая темноволосая, обе - он не мог подобрать правильного слова, что-то столь же абсолютное, как удивительный, поразительно красивый, но более точный.


Он знал, где находится биолаборатория; он посещал курс биологии, чтобы иметь возможность подготовиться к медосмотру. Придерживаясь протоптанных следов, а затем вспаханных тропинок, он побежал так быстро, как только мог, с рыбой в руках - вокруг Ланарка, вверх по холму к часовне, вниз по другой стороне мимо нового научного комплекса, через старый двор к зданию биолаборатории. Нат был хорошим бегуном, но одна девушка обогнала его на лестнице как раз вовремя, чтобы придержать дверь открытой, а другая оказалась прямо рядом с ним.


Нат побежал по обшитому темными панелями коридору первого этажа. Биолаборатории находились в самом старом здании кампуса, первоначально занимавшем весь колледж, позже научный корпус, сейчас закрытый, за исключением первого этажа. В самих лабораториях, расположенных вдоль коридора, были толстые деревянные двери с окнами, и он заглядывал через них во все в первые недели семестра.


“Сюда”, - сказал он в конце коридора, и одна из девушек распахнула дверь. Рыба больше не извивалась в его руках, вообще не двигалась; она была покрыта какой-то невидимой слизью, но Нат мог чувствовать грубую чешую под ней. Он направился прямо к дюжине пронумерованных емкостей на прилавке у задней стены, начал опускать рыбу в ближайшую.


“Он не может быть с другими рыбами”, - сказала одна из девочек; та, что с темными волосами.


“Он не может быть с другими рыбами?”


“Не те, которых он не знает. Они могут причинить ему боль.”


Нат заглянул в аквариум, увидел трех коричневых рыбок, вдвое меньше яркой, проверил другие аквариумы, все заняты. “Это что-то научное или просто ощущение?”


“Бла-бла-бла”, - сказала девушка со светлыми волосами, Грейс. Она наклонилась над аквариумом, зачерпнула рукой трех коричневых рыбок и бросила их в следующий аквариум. “Брось его туда”, - сказала она Нат. Он никогда в жизни не видел таких глаз, как у нее.


“Не так быстро”, - сказала темноволосая девушка, макая палец в воду, пробуя. Она кивнула ему, все еще держа палец между губ. Нат увидел глаза, непохожие ни на какие, которые он когда-либо видел до недавнего времени. Рыба выскользнула у него из рук, упала в аквариум.


“Ради бога”, - сказала Грейс.


“Прости”.


“Он чувствительный, вот и все”, - сказал тот, что с более темными волосами.


Рыба опустилась в воду, плавала там, но вверх ногами.


“Плыви”, - сказал тот, что с более темными волосами.


Но рыба просто висела в аквариуме вверх ногами. Грейс протянула руку, перевернула его и энергично покатала взад-вперед.


“Ты делаешь ему больно”, - сказала темноволосая девушка.


“Заткнись, Иззи”, - сказала Грейс.


Иззи закусила губу. Грейс сильно толкнула рыбу и отпустила. На мгновение его занесло вперед, накренило набок, он почти перевернулся. Затем один плавник цвета индиго начал делать осторожные движения веером, сине-золотой хвост дернулся в одну сторону, снова назад, и рыба стабилизировалась и поплыла с возрастающей силой к середине аквариума, посылая мутную струю фекалий на дно.


“Ты жеребец, Лоренцо”, - сказала Грейс.


“Великолепный”, - сказал Нат.


Они оба повернулись к нему, их глаза были чем-то похожи по цвету на глаза Лоренцо, но более спокойные.


“Откуда ты это знаешь?” - спросила Иззи.


“Это подходит”.


“Я имел в виду, откуда ты знаешь о Лоренцо Великолепном?”


Нат пожал плечами; это была просто одна из тех вещей, которые он знал. Их глаза сузились на нем. “Как тебя зовут?” Они говорили вместе, казалось, не замечая совпадения.


Нат рассказал им.


“Ну, Нат”, - сказала Грейс. “Я думаю, мы...”


“Спасибо”, - сказала Иззи.


“Да”, - сказала Грейс. “Спасибо”.


“Он много значит для нас”, - сказала Иззи. “Мы поймали его”.


“Ты поймал его?”


“Грейс сделала”, - сказала Иззи.


“Но Иззи держала акул на расстоянии”.


“Акулы?”


“С ее челкой”.


“Ты все это выдумываешь”, - сказал Нат.


“Почему ты так говоришь?” - спросила Грейс. “Акулы у берегов Бора-Бора злы, это общеизвестно”.


“Но смысл в том, чтобы поблагодарить”, - сказала Иззи.


“Верно”, - сказала Грейс. “Ты спас этот чертов день”. Она полезла в карман джинсов, вытащила пачку банкнот, вытащила несколько, не пересчитывая и даже не глядя, протянула их.


“Что это?” - спросил Нат. Он почувствовал, что его лицо краснеет.


Грейс повернулась к Иззи. “Недостаточно?” сказала она театральным шепотом.


Не сводя глаз с Нэт, Иззи сказала: “Я думаю, мы сделали ...”


“- ошибка?” - спросила Грейс. Она повернулась к Нат. “Ты не обслуживающий персонал или что-то в этом роде?”


“Вообще-то, я студент”. Это прозвучало так натянуто, но это было то, что он чувствовал.


“Ого. Какой год?”


“Первокурсник”.


“О, Боже”, - сказала Иззи. “Мы чуть не дали чаевые однокласснику”.


“Не ПК”, - сказала Грейс; и затем, обращаясь к Нат: “Ну, ты этого хочешь?”


Они все смеялись, Нат так же сильно, как и девочки, хотя он осознавал и презирал ту маленькую часть себя, которая действительно хотела денег. Он покраснел еще сильнее. Иззи перестала смеяться; затем Грейс.


“Извини”, - сказала Грейс, кладя деньги обратно в карман.


“Очень”, - сказала Иззи.


“Привет”, - сказал Нат.


Неловкий момент. Их взгляды были устремлены на Лоренцо, на путь наименьшего сопротивления. Он взмахнул плавниками.


“Кто-нибудь не будет возражать, если мы позаимствуем этот маленький резервуар?” Иззи сказала. “Мы должны вернуть Лоренцо домой на Рождество”.


“Думаю, что нет”, - сказал Нат, поворачиваясь к соседнему аквариуму как раз вовремя, чтобы увидеть останки трех коричневых рыб, медленно опускающихся по спирали на дно, молочно-белые ошметки, за которыми тянутся черные нервы и нити крови. Одинокая розовая рыбка, меньше, чем любая из коричневых рыбешек при жизни, лениво плавала вокруг аквариума. Наступила тишина.


“Может быть, нам следует оставить записку”, - сказал Нат.


“Что говоришь?” - спросила Грейс.


Иззи похлопала его по руке. Ее рука не была ни теплой, ни прохладной, что означало, что они были абсолютно одинаковой температуры, мысль, о которой он, вероятно, не подумал бы нигде, кроме как в биолаборатории. “Мы привезем несколько коричневых после каникул”, - сказала она.


Нат сам вынес резервуар Лоренцо из биолаборатории. “Уверен, что тебе не нужна помощь?” Иззи сказала.


“Он не тяжелый”. Но это становилось все тяжелее, и Нат был рад, что они шли впереди него, не подозревая, что, хотя он нес это и будет делать так долго, сколько потребуется, ему было нелегко. Взглянув вниз, он увидел, что Лоренцо снова гадит.


Грейс и Иззи повели Нэта через холм, обратно во двор для первокурсников, к парковке за Ланарком. На стоянке было две машины; ближайшей был один из тех Фольксваген-жуков второго поколения, по оценке Нэта, очень крутая машина, и он легко мог представить, как они разъезжают в ней. Он двинулся к нему, но они продолжали идти.


Вторую машину Нат видел только в фильмах, фильмах с большими звездами и дырами в сюжете. Огромный и кремовый - цвета фермерских сливок, которые его мама иногда приносила с прилавка на окраине города, - с опущенным верхом, несмотря на холод, и внутри из мягкой красной кожи и темного блестящего дерева.


Грейс придержала открытой заднюю дверь. Нат начал ставить резервуар на пол, но она сказала: “Сиденье подойдет”, и он поставил его туда. На ощупь кожа не была похожа ни на одну кожу, с которой он когда-либо соприкасался. Это была идеальная машина для Лоренцо. Так думала Нат.


Но вот что он сказал: “Я думал, у первокурсников не может быть машин в кампусе”. Глупое замечание, которое вырвалось само собой.


“Мы не делаем”, - сказала Иззи, отрывая кусок пластиковой обертки и накрывая резервуар. “Мы были дома два дня, прежде чем поняли, что забыли его”.


“У тебя была рыба на ужин?” Сказал Нат.


Пауза. Они рассмеялись, сначала Иззи, потом Грейс.


“Ужин”, - сказала Грейс.


“Но да, именно это и произошло”, - сказала Иззи.


Они посмотрели на него. Он посмотрел на них и увидел то, что, вероятно, увидел бы сразу, если бы не разный цвет их волос: они были близнецами, идентичными даже золотым крапинкам в их сине-зеленых радужках, золотым крапинкам, которые придавали их глазам тот желтый оттенок, что был у Лоренцо. Он не сказал "Вы близнецы", потому что знал, что они должны слышать это все время. Прошла минута или две молчания, как будто для того, чтобы фраза была произнесена; У Нэта возникло ощущение, что они этого ждали.


“Нам лучше идти”, - сказала Грейс.


“Ты был великолепен”, - сказала Иззи.


“Герой дня”, - сказала Грейс, садясь за руль. Иззи села рядом с ней. Нат отошел от машины, увидел RR на решетке радиатора. Грейс завела машину; она издала замечательный звук.


“Куда ты направляешься?” - спросила Иззи.


“Направляешься?”


“Где ты живешь? Может быть, мы могли бы тебя подвезти ”.


“Плесси”.


“Я имею в виду, куда ты собираешься на Рождество?”


“Нигде”.


“Ты парень с факультета?” Сказала Грейс.


“Нет”, - сказал Нат и рассказал им, откуда он.


“Да?” - сказала Грейс. “Ты знаешь Билли Дакворта? Он откуда-то оттуда.”


“Нет”.


“Подожди минутку”, - сказала Иззи. “Ты хочешь сказать, что не поедешь домой на Рождество?”


Нат кивнул.


“Как же так?”


“Это вроде как далеко”.


Девочки посмотрели друг на друга. “Ты никуда не собираешься?”


“Насколько я знаю, нет”.


“Ты остаешься здесь?” Сказала Грейс.


Нат снова кивнул.


“Но это безумие”, - сказала Иззи.


Девочки снова посмотрели друг на друга. “Вот что я тебе скажу”, - сказала Грейс.


“Да”, - сказала Иззи.


Почему бы и нет? Нат не мог придумать причину. Правда, он едва знал их, но он почти никого не знал в Инвернессе, а что может быть лучше для начала? Он действительно спросил: “Разве тебе не следует посоветоваться со своими родителями?”


И мне сказали: “Нет проблем”.


Он поспешил обратно в свою комнату - какой унылой она казалась сейчас, как сильно он хотел выбраться отсюда - бросить несколько вещей в рюкзак, забрать Молодого Гудмена Брауна и несколько других книг, достать деньги, которые он хранил в ботинке в своем шкафу: 70 долларов. Список на стене - убрать комнату, постирать, написать домой, потренироваться, познакомиться с городом и окрестностями", на следующий семестр - казался пожелтевшим с возрастом, но это, должно быть, был эффект слабого света, проникающего через окно.


“Кто это?” Иззи позвала из соседней комнаты; Грейс вела машину к стоянке за Плесси.


“Моя мама”. Ее фотография была у него на столе. Фотография Патти была в спальне. В спальне, вне поля зрения Иззи: он подавил эту мысль при рождении.


“Ты похожа на нее”, - говорила Иззи. “Что-то вроде Y-хромосомы”.


Он обнаружил, что смотрит на фотографию Патти. Была ли ее улыбка немного натянутой? Он никогда не замечал.


“Что это за штука?” Звонила Иззи.


“Храм Альфреда Хичкока”.


“Да?”


Что-то в ее тоне заставило его добавить: “Это моего соседа по комнате”.


“Кто твой сосед по комнате?”


Нат рассказал ей.


“Он из Сьюикли?”


“Да”.


“О, мой бог”.


“Боже мой, что?” - сказал он, выходя из своей спальни.


“Ничего”.


Но когда они добрались до машины, это было первое, что она сказала Грейс.


“Как он сюда попал?” - спросила Грейс.


“Он великолепен”, - сказал Нат. “О чем ты говоришь?”


Иззи села впереди, Нат сзади, рядом с Лоренцо. Грейс выехала со стоянки на Спринг-стрит, которая вскоре стала маршрутом 2. Она нажала на газ. Подарки в красной упаковке высыпались из-под передних сидений.


Они выплыли из города, или воспарили, или просто увеличились, но что бы это ни было, это не имело ничего общего ни с одной поездкой на машине в опыте Нэт.


“Как там Лоренцо?” Иззи перезвонила.


Нат проверил. Лоренцо делал то, что делал, вода в его резервуаре почти не двигалась. “Тот самый”.


“Почувствуй облегчение”.


За исключением Дня благодарения, Нат не выезжал из Инвернесса с момента своего приезда, почти не видел сельской местности. Теперь это быстро прокручивалось мимо, темное и строгое, но в то же время в нем было что-то, что ему нравилось, может быть, просто то, что оно казалось таким древним. Начал падать снег, крошечные хлопья, которые так и не приземлились, таяли в воздухе под тихим дуновением множества вентиляционных отверстий системы отопления автомобиля; никто даже не предложил поднять верх. Нат подумал о коллекции снежных шаров мистера Бимана; затем вспомнил, что его мама позвонит на Рождество.


Он наклонился вперед, в пространство между девушками. Завитки их волос - светло-русых, почти серебряных у Грейс, и более темных, почти каштановых у Иззи - развеваемые ветром, касались его лица с обеих сторон. “Не могли бы мы остановиться у следующей телефонной будки?” - спросил он. “Я забыл сделать звонок”.


Иззи бросила ему сотовый телефон. Он никогда им не пользовался, но, конечно, в этом ничего не было. Он проверил время, набрал номер офиса мистера Бимана. Ответила его мама. Нат хотел сказать: “Угадай, откуда я звоню?” - и почти сказал. Вместо этого он сказал ей, что едет в Нью-Йорк с друзьями и позвонит оттуда.


“Нью-Йорк?” она сказала. “Это так захватывающе. С родителями все в порядке?”


“Да”.


“Не забудь принести им подарок. И напиши после благодарственную записку ”.


“Хорошо, мам”.


“А Нат?”


“Да?”


“Будь осторожен”.


Он услышал, как мистер Биман зовет ее на заднем плане. Очень четкая связь - Нат могла даже уловить нетерпение в его тоне.


Повседневный герой. Это было похоже на одну из тех сказок, где юный искатель приключений совершает смелый поступок - в данном случае спасение Лоренцо Великолепного - и попадает в замок. Они пересекали мост Джорджа Вашингтона, перед ними возвышалось множество башен, когда Нат подумал об идеальном подарке: бутылке розового вина "зинфандель", желательно большой. Слава Богу, он запомнил название.


5


“Если мы хотим творить, мы должны предоставить себе гораздо больше свободы, чем нам было дано ранее, и таким образом освободиться от морали и внести оживление в наши празднования ”. Определите цитату и обсудите со ссылкой на дихотомию Аполлона / Дионисия, как она определена Ницше.


— Популярная викторина, Философия 322


В городе башен Нат был готов к лифтам, но не к этому. Начнем с того, что никаких кнопок; он просто начал подниматься, когда двери закрылись, поднимаясь из подземного гаража со скоростью, беспрецедентной для его ограниченного опыта работы с лифтами, настолько быстрой, что это действительно напугало его. Он взглянул на Грейс и Иззи: они выглядели скучающими, как и должны были выглядеть люди в лифте.


Пуговиц не было, но был персидский ковер. И персидский кот, спящий на бархатной кушетке, которая напомнила Нэту фотографии мебели, которые он видел в Версале. В одном углу - высокая хрустальная ваза, полная цветов; в другом - ухмыляющийся мраморный фавн без одного острого уха; перед диваном - позолоченный столик с вазой шоколадных конфет.


“Конфетка?” - спросила Грейс.


Конфета? Несмотря на то, что его AP стоял на французском, слово озадачило Ната на секунду или две. “Нет, спасибо”, - сказал он. Скорость, как лифта, так и поступающих сенсорных данных, вызывала у него легкую тошноту. Грейс взяла одну из конфет, откусила половину, остальное отправила в рот Иззи.


“Пальчики оближешь”, - сказала Иззи.


Двери скользнули в сторону. Они вышли, Грейс и Иззи первыми с багажом, Нэт следом с Лоренцо в его аквариуме, персидский кот, потягиваясь, последним. “Всем привет”, - позвала Грейс. “Мы дома”.


Главная. Лифт открылся не в коридор, а в саму квартиру. Так называли это девочки: они сказали, что жили со своим отцом в квартире на Манхэттене. Нат мало что знал о квартирах - в его городе было всего несколько многоквартирных домов, ни в одном из которых не жили его друзья, - но у него это слово не ассоциировалось с высокими потолками, с изогнутой лестницей, ведущей на другие уровни, с необъятностью. Все это очевидно с первого взгляда. А на стене напротив лифта нарисована обнаженная натура, стиль узнаваем мгновенно, подпись - Ренуар - как-то художественно сама по себе. Вероятно, гравюра - у Патти в спальне висела гравюра Ренуара, изображающая двух маленьких девочек, расчесывающих волосы, - но Нат не был уверен. Когда он пришел к выводу, что это действительно гравюра, но гораздо лучше, чем у Патти, и искусно освещенная, он также впервые столкнулся с идеей, что работы Ренуара можно покупать и продавать, и что некоторые люди могут их себе позволить. Проходя мимо, Нат внимательно присмотрелся, заметил отдельные мазки кисти, слои краски на лепестках розы, а в одном углу просвечивала текстура холста.


Грейс и Иззи привели Нэта в комнату, которая казалась достаточно большой, чтобы вместить его дом. В одной стене - не занимая всю стену, но большую ее часть - была установлена плита из толстого стекла. С другой стороны аквалангист скреб стекло щеткой с длинной ручкой, пузырьки поднимались вверх и исчезали из виду. Маленькая акула проплыла на заднем плане. Затем еще один, не такой маленький. Возможно, это была часть общественного аквариума, подумал Нат, закулисная часть, которую платные посетители никогда не видели, какая-то архитектурная аномалия, построенная в сотрудничестве с Грейс и отцом Иззи. Или, может быть… может быть что? Он не мог думать ни о чем другом.


Иззи наблюдала за ним. “Я знаю, что у тебя на уме”, - сказала она.


“Что?”


“Но ты можешь забыть об этом. Не в его вкусе место. У Лоренцо клаустрофобия, противоположная клаустрофобии.” Она указала на резервуар, который Нат не заметил, установленный на пьедестале - нет, часть самого пьедестала, вся она каким-то образом наполнена водой. “Там, внутри, Нат”.


“Пожалуйста”, - сказала Грейс.


Иззи бросила на Грейс быстрый взгляд. “Да, конечно, пожалуйста”.


Нат не почувствовал недостатка вежливости - он услышал "пожалуйста" в тоне Иззи. И она впервые назвала его по имени; он не знал значения этого, если оно вообще было, но он заметил это.


В аквариуме на подставке была одна рыба, рыба вида Лоренцо, чем бы это ни было. Две рыбы выглядели одинаково. Иззи нашла сетку под пьедесталом, подхватила Лоренцо и опустила его во второй резервуар. Рыбы смотрели друг на друга, испражняясь в унисон.


“Откуда ты знаешь, который из них он?” Сказал Нат.


“Ты не можешь сказать?” - спросила Иззи.


“Это просто”, - сказала Грейс. “Другой куплен в магазине. Она малышка Лоренцо ”.


“Ты надеешься, что они будут спариваться?” Сказал Нат.


“Если она женского пола”, - сказала Иззи.


“И если он самец”, - сказала Грейс. “Сейчас идут некоторые споры по обоим пунктам. Доктор Дайвбой...” Она кивнула на аквалангиста за стеклом; он просиял сквозь маску, взмахнул кисточкой. “- кажется, не могу этого понять”.


В аквариуме малышка Лоренцо дрейфовала за куском коралла. Лоренцо на мгновение взмахнул плавниками, затем поплыл за ней. Они кружили друг вокруг друга, меняясь местами, как карты в фокусе крупным планом, прежде чем одна уплыла, какая именно, Нат не знал.


“Ты действительно не можешь отличить их друг от друга?” Иззи сказала. “Просто по...”


“... во-первых, как они двигаются”, - сказала Грейс.


Но он не мог.


Имели ли Грейс и Иззи, будучи близнецами, какое-то преимущество, когда дело доходило до того, чтобы отличать Лоренцо от его малышки? Грейс и Иззи, одинаковые, за исключением волос. Но должны были быть различия: он знал, потому что реагировал на них по-другому. Это было научное рассуждение, и, возможно, из-за того, что он совсем недавно был в биолаборатории, Нат начал мыслить в терминах эксперимента. В любом случае, часть наблюдения: он мог составить мысленный список воспринимаемых различий. Например, у Иззи была манера приподнимать одну бровь - правую, - задавая вопросы определенного типа, такие, как "Вы действительно не можете отличить их друг от друга?" Грейс сделала то же самое? Он будет следить за этим.


Они поднялись по широкой лестнице на этаж выше, прошли по широкому залу, облицованному абстрактной бронзой. “Как насчет этого?” Сказала Грейс, открывая дверь. “Ой”, - сказала она. Нат мельком увидела мужчину, спящего на кровати, одетого в смокинг и блестящие черные туфли-лодочки, так его звали? Другой лежал на полу.


“Кто это?” - спросила Иззи, когда Грейс закрыла дверь.


“Без понятия”, - сказала Грейс. Она попробовала другую комнату. Пусто. “Как тебе это?”


Вошел Нат. “Отлично”, - сказал он.


“Чувствуй себя как дома. Мы поймаем тебя позже ”. И они пошли по коридору.


Нат закрыл дверь, положил свой рюкзак на кровать, осмотрел комнату, комнату, где он будет спать на Рождество, свое первое Рождество вдали от дома. Прекрасно. Комната была прекрасной, все в порядке: лучшая спальня, которую он когда-либо видел. Он нажал рукой на кровать, покрытую каким-то стеганым материалом - пуховым одеялом? — и знал, что это будет самая удобная кровать, в которой он когда-либо спал. Затем он повернулся к окну и увидел, как высоко он был. Все, что было выше в том направлении, куда он смотрел, имело название и профиль, знакомые любому американцу, любящему кино: Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт Билдинг, Всемирный торговый центр. В воде, за всеми башнями, лежал остров, из которого поднималась уменьшенная форма. Статуя Свободы. С того места, где он стоял, он был таким маленьким, что почти не узнал его. Но потом он это сделал и все равно почувствовал мурашки по коже.


Нат открыл раздвижную дверь, вышел на балкон. Этажом ниже, на первом этаже квартиры Грейс и Иззи, выложенная плиткой терраса тянулась по всей ширине здания. Он осмотрел маленькие деревья в горшках, мебель из кованого железа, бар, телескоп, бассейн и баскетбольное кольцо. Конденсат, поднимающийся густыми облаками, скрыл поверхность бассейна, но Нат слышал ритмичный плеск пловца внизу. Затем порыв ветра пробил брешь в сером, и он увидел женщину, ползущую. На секунду он подумал, что она обнажена - начал отступать назад, - затем понял, что на ней купальный костюм телесного цвета. Он увидел ее лицо, когда она повернулась, чтобы вздохнуть, - молодая женщина, возможно, старшая сестра Грейс и Иззи. Облака изменили форму. Нат зашел внутрь, сел на кровать и потянулся за своим рюкзаком.


Кто-то постучал в дверь.


“Да?” Сказал Нат.


Вошел высокий мужчина - из тех, кого обычно называют выдающимися, потому что его волосы по бокам начинали седеть. На нем была белая рубашка, темный костюм, галстук-бабочка.


Нат поднялся.


“Добро пожаловать в Нью-Йорк”, - сказал мужчина. “Я так понимаю, ты будешь отдыхать с нами”.


“Да, э-э...”


“Превосходно. В это время года город прекрасен. Тебе что-нибудь нужно прямо сейчас?”


“Мне что-нибудь нужно?”


“Я полагаю, ты нашел ванную? Через ту вторую дверь. Телевизор и маленький холодильник находятся в шкафу, и вы можете слушать все, что есть в аудиосистеме, поворачивая регулятор громкости вон там.”


“Ох. Спасибо. И спасибо, что пригласили меня. Я надеюсь, что все в порядке ”.


“Все в порядке?”


“Я имею в виду, за такой короткий срок”. Или, может быть, вообще никакого. Нат вышел вперед, протянул руку, представился, как его учили.


“Рад познакомиться с тобой, Нат”. Они пожали друг другу руки. “I’m Albert.”


Нат, не привыкший называть родителей своих друзей по именам и неспособный вспомнить фамилию, если девочки вообще говорили ему об этом, сказал: “Я тоже рад с вами познакомиться, сэр. Было очень мило со стороны ваших дочерей пригласить меня ”.


Брови Альберта поднялись. “Мой...?” Затем он улыбнулся, улыбка быстро стерлась, по крайней мере, часть рта. “Мистера Цорна не будет до сочельника. Я личный помощник миссис Цорн ”.


“О”.


“Так что, если тебе что-нибудь понадобится, еда, питье, услуги прачечной или химчистки, товары из внешнего мира, просто скажи”.


“Спасибо”.


“Вовсе нет. Это всегда так волнующе, когда девушки рядом. Кстати, есть какие-нибудь особые диетические требования?”


“Простите?”


“Кухня очень гибкая”.


“Хорошо”, - сказал Нат, первое слово, которое вырвалось. Он почувствовал, как его лицо запылало.


Альберт попятился из комнаты. У Нэта было ощущение, что мужчина расхохочется в тот момент, когда закроется дверь, и, чтобы остановить это, больше всего на свете, он сказал: “Есть одна вещь, если это не доставит слишком много хлопот”.


“Никаких проблем”, - сказал Альберт, все еще поднимая одну пятку.


“Я бы хотел купить бутылку вина”.


“В этом не должно быть необходимости”, - сказал Альберт. “У нас есть довольно разнообразный выбор в помещениях, если вас интересует что-то конкретное”.


“В качестве подарка”.


“Ах. Как заботливо. Вино - это что-то вроде хобби мистера Цорна ”.


Нат написал название вина мистера Бимана на листе бумаги, протянул его Альберту вместе с тридцатью долларами, не очень разбираясь в стоимости хорошего вина, но уверенный, что этого будет более чем достаточно. Альберт взял только записку. “Почему бы нам не свести счеты позже?” он сказал.


Нат лежал на кровати. Он совсем не устал, чувствовал себя оживленным, даже беспокойным, хотел пройтись по улицам, посмотреть город, сделать то, что люди делают в новых местах. В то же время, какая-то часть его немного боялась выходить из комнаты. У него была противоположность клаустрофобии, как у Лоренцо. Экспандрофобия? Нет, там было настоящее слово; оно пришло бы к нему.


Нат поднялся - на самом деле заставил себя подняться - подошел к двери, положил руку на ручку, остановился. Ошибочно приняв за личного помощника - это было похоже на какого-то слугу? — для их отца. Тупой. И разговор, который последовал, тоже немой. Но он не был тупым. Он был хорош в изучении вещей. И какой был смысл проделывать весь этот путь ради колледжа, если не ради новых впечатлений? Крем-де-ля-крем, сказала миссис Смит. Представьте себе людей, с которыми он собирается встретиться. Он встречался с ними сейчас. Внезапно ему пришло в голову , что миссис Смит и мисс Браун, женщины, наиболее ответственные за его присутствие в Инвернессе, были близнецами, как Грейс и Иззи. Был ли в этом какой-то смысл? Ничего такого, на что он мог бы наткнуться с помощью анализа. Тем не менее, он не мог не подозревать, что в некотором роде это совпадение было хорошей вещью, признаком того, что он был на правильном пути. Нат открыл дверь.


По коридору проходила Грейс, за которой следовал другой мужчина выдающейся внешности, несколько моложе первого, сильно загорелый, с пенистым голубым напитком в высоком бокале. На этот раз Нат не делал никаких предположений.


“Антон, Нат”, - сказала Грейс. “Нат, Антон. Антон - личный тренер моей мачехи. Нат - мой друг из Инвернесса.”


“Круто”, - сказал Антон.


Нат рассмеялся.


“Что тут смешного?” Сказала Грейс. Она подняла бровь, совсем как Иззи, за исключением того, что это была левая.


“Я просто думал о Лоренцо”.


Грейс тоже засмеялась, коснулась его руки, сказала: “Я знаю, что ты имеешь в виду”. Ее прикосновение: оно было холодным, что означало разницу в температуре, которую он не чувствовал с Иззи. Конечно, было много возможных переменных, но он все равно это отметил.


Он немного солгал Грейс. Его рассмешила не мысль о Лоренцо, а слово "круто", и этот парень, произносящий его, и имя Антон, и пенистый голубой напиток, и личные тренеры. В голове Нэта все начало складываться воедино: напиток, например, предназначался для женщины в бассейне, и она была не сестрой Грейс и Иззи, а их мачехой, миссис Цорн, несмотря на то, насколько она была молода. Он мог не отставать. Он собирался повеселиться.


В этот момент он также вспомнил противоположность клаустрофобии: агорафобию. У него этого не было. Пять минут спустя он был на улице один, осматривая Нью-Йорк, его разум работал как никогда раньше.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


6


“Один ищет повитуху для своих мыслей, другой кого-то, для кого он может быть повитухой; так зарождается хороший разговор ”. Таким же образом Ницше описывает и цель, и метод философии 322.


— Описание курса, каталог колледжа Инвернесс


Жизнь дома не была идеальной, но, по крайней мере, Фреди мог видеть своих старых друзей, таких старых друзей, как Ронни Медейрос.


“Даю тебе за это двадцать баксов”, - сказал Ронни, спустившись в свой подвал.


“Пошел ты, Ронни. Это Panasonic. Посмотри-картинка-в-картинке”. Ронни включил его, чтобы убедиться, что он работает.


“Прими это или оставь”, - сказал Ронни.


Фриди забрал его. Что он собирался делать? Вернуть чертову штуковину?


Они поднялись на некоторое время. Жилище Ронни было во флэтс, недалеко от дома мамы Фриди. Пребывание в квартирах было причиной того, что в подвале было так сыро, но почему там было так холодно? “Почему здесь так чертовски холодно?”


“Калифорния сделала тебя мягким, вот и все”.


“Верно”. Фриди пропустил еще по 45 с каждой стороны, что означало, что он тянул 305, вес, который Ронни мог поднять только в своих мечтах. Ронни заметил его, но ему не пришлось дотрагиваться пальцем до перекладины, даже во время последнего подъема из трех раз по десять. Фриди посмотрел Ронни в глаза на последнем снимке, как бы говоря: "Мягче, сукин ты сын". Заряд, который он получил в тот момент безмолвного общения, придал ему сил уничтожить еще одного.


“На что вообще похожа Калифорния?” - спросил Ронни. Фриди знал, что происходит в голове Ронни, мог проследить ход его мыслей: Калифорния, фонтан молодости, Понсе, кем бы он ни был, Мускул Бич. Фриди всегда был сильным - был бы капитаном футбольной команды, если бы не отставал в оценках, или, может быть, просто не бросил учебу - но никогда не был таким сильным.


Он сел, потер грудь. Разорванный. Бафф. Гребаное животное. Не такой, как Ронни, который стал мягкотелым со времен средней школы, с его большим животиком, дополнительным подбородком, залысинами и этой дурацкой волосатой штуковиной, свисающей под нижней губой: он превратился в Грузчика, которым он, конечно, и был.


“Там совершенно другая сцена, Ронни”.


“Столкнешься с кем-нибудь из кинозвезд?”


“На самом деле, да”.


“Например, кто?”


Фриди дала ему имя. “Что-то вроде мудака”.


“Типа мудак? Ты шутишь.”


“В реальной жизни эти люди другие, Ронни”.


“Ты пытаешься сказать мне, что знаешь его лично?”


Фриди кивнул. “Мой клиент”.


“А?”


“Я тебе уже говорил”.


“Эта штука с бассейном?”


“Бизнес. Не вещь. Бизнес. У меня был бизнес в бассейне. Проектирование, проектирование и техническое обслуживание бассейна А-1. Все еще хочу, как только адвокаты закончат со всем своим дерьмом. Почему я беру это маленькое… что это за слово?”


“Творческий отпуск?”


“Да, творческий отпуск”. Они знали подобные слова, выросшие в студенческом городке.


Наступила тишина, если не считать мультфильмов на Панасонике и капания воды где-то поблизости. По телевизору акула набросилась на какую-то мелкую тварь; Фриди вспомнился мексиканский мультфильм о руке кальмара, высовывающейся из отверстия фильтра. И теперь он вспомнил, где видел мультфильм - в баре в Мексике, где показывали одно из тех секс-шоу в прямом эфире. Индийский парень и две обесцвеченные блондинки. Темное место, если не считать телевизора за стойкой бара и маленькой сцены, на которой синие прожекторы освещают сиськи, задницу и огромный член индейца. Рука кальмара и индийский член: основы психологии, какой-то символ, вроде Эйфелевой башни, точное слово для обозначения символа ускользает от него в данный момент; и он никогда бы не подумал об этом здесь, когда Ронни гладит эту дурацкую волосатую штуку у него под нижней губой и задает глупые вопросы.


“Ха?” - сказал Фриди.


“А-1”, - сказал Ронни. “Название этого так называемого бизнеса”.


“Что насчет этого?”


“Звучит как одна из тех компаний, которые пытаются первыми получить свое имя на желтых страницах”.


“И что?”


“Не то, что вы бы назвали, ну, знаете, творческим”.


“Креативный?” сказал Фриди. “Ты превратился в какого-то педика, что ли?” Он выхватил бумажник и показал Ронни свою визитную карточку. Проектирование, проектирование и техническое обслуживание бассейна А-1, представитель Фридрих Найт. Возможно, Ронни не уловил бы эту репрезентативную часть. Это была первая мысль Фриди. Его второй мыслью было: возможно, всю поездку А-1 следовало не упоминать в разговоре. К этому времени карточка была у Ронни в руке.


“Здесь говорит представитель”, - сказал Ронни. “Это похоже на репутацию, верно?”


Фриди выхватил карточку обратно; не выхватил, скорее, быстро забрал обратно. “, Который был до выкупа. Новые карточки не были доставлены. Они настолько, блядь, бесполезны, что ты не поверишь ”.


Ронни моргнул. “Кто?”


Фриди сунул карточку в карман. “Печатники, ради Бога. Ты не слушаешь? И теперь мы в этой дерьмовой главе Одиннадцатой, и все приостановлено ”.


“Глава одиннадцатая?”


“Формальность, Ронни. На какое-то время все проясняется ”.


“Какие вещи?”


Фриди вздохнул. “Как в футболе”.


“Футбол?”


“Зачет пенальти”.


“Удержание и передача помех?”


“Что-то в этом роде”.


“Я все еще думаю о гребаной игре Hoosac”, - сказал Ронни. “Помнишь ту киску?”


“Кто нащупал один?”


“Он был на линии ворот, Фриди. Я был прямо там ”.


“Парень с факультета”, - сказал Фриди. Дети профессоров колледжа обычно отправлялись в школу-интернат, но этот - нет.


“Это стоило нам игры в Hoosac”, - сказал Ронни. “День благодарения, в каком году это было?”


Давным-давно, четыре или пять лет назад, Фриди не мог вспомнить.


“Ты когда-нибудь думал об этой игре, Фриди?”


“Не-а”. Хотя он и играл, один или два раза - в прошлой игре он был допущен, в младшем классе, - но не из-за счета или чего-то подобного. Что он запомнил, так это перелом ноги одному из игроков "Хусака" на блоке со слепой стороны после неуклюжего восстановления - на самом деле, клипа, но пропущенного рефери, - и звук, который он при этом издал, настоящий звук Благодарения.


“’Другой набор?” - спросил он.


“Не-а.” Глаза Ронни опустились на него, все еще сидящего на скамейке, проверили эти мышцы, в этом нет сомнений. “Так что это за дерьмо с главой?”


“Забудь об этом, Ронни. Я выкупил другого парня, и теперь мы ждем деталей. Конец истории.”


“Выкупил его чем?”


Деньги, ты, мудак. Но Фриди этого не сказал. Потому что если бы он это сделал, то следующее, что он помнил, что Ронни сказал бы что-то вроде: Почему ты продаешь мне свой старый телевизор за двадцать баксов? Или этот старый телевизор, который предположительно твой? “Послушай меня, Ронни”.


“Я слушаю”.


“Когда они делают одну из этих одиннадцатых глав, это похоже на тайм-аут судьи”.


“Чтобы обсудить компенсирующие штрафы?”


“Ты понял”.


“И пока есть тайм-аут, ничего не может случиться. Все банковские счета заморожены, и все такое дерьмо ”.


Ронни взглянул на телевизор. Маленький зверек был пойман в пасть акулы, но у него в руке была банка с красным жгучим перцем, прямо на ней было написано "Красный жгучий перец Йяоу". “Весь замороженный”, - сказал Ронни. “Я понял”. Вода продолжала капать, кап-кап, откуда-то поблизости.


Жить дома означало вернуться в квартиры. Равнины - у подножия северного, холодного склона Колледж-Хилл, где большинство зимних дней не бывает солнца, между старыми железнодорожными путями, где больше ничего не ходит, кроме поезда для вывоза мусора раз в неделю, и рекой - не сильно изменились. Не то чтобы ему нужно было привыкать к чему-то новому. Еще несколько выбоин на улицах, более ветхие фасады домов, еще пара морщин на лице его матери.


Она была на кухне, разливала комковатое желтое тесто в формы для кексов. Именно этим она и занималась: продавала свои кексы в магазины здорового питания по всей долине. Плюс обналичивал ее чеки по инвалидности, пособие, что бы это ни было, курил ее наркотики, слушал ее музыку. Это звучало прямо сейчас, и она покачивалась в такт этому, там, у прилавка: Биркенштоки, халат арабского покроя, густые седые волосы почти до талии. Фреди не любил всю музыку, но это дерьмо шестидесятых было худшим. Он сорвал его.


Она обернулась, не быстро. Ни одно из ее движений не было быстрым. Это было частью сосредоточенности. “Я наслаждался этим, Фриди”.


“Ты слышал это миллион раз”.


Она посмотрела на него. У нее были большие темные глаза, посаженные глубже, чем раньше, с тенями в тенях. На ее подбородке также была капля теста размером с косметическую марку. “Вот что делает это искусством”, - сказала она.


“Ты называешь это искусством?”


Она втягивала губы, одна из ее самых раздражающих привычек. “Я сам немного художник, Фриди, как, я думаю, ты знаешь”.


Он избегал смотреть на что-либо из ее вещей, что было нелегко. Просто на кухне: ее картины по стенам, ее керамика на полках, ее макраме, свисающее с потолка, ее вышитые коврики, прихватки для духовки, фартуки, выглядывающие из каждого шкафа. Все луны и звезды, и голые деревья, и кошки, и длинноволосые женщины в серапе.


“И что?” - сказал он.


“Итак, я достаточно артистка, чтобы узнать артиста, когда я его слышу”, - сказала она. “А Кэт Стивенс - художник. Из первой воды.”


Из первой воды? О чем она говорила? Половину времени он с трудом понимал ее, свою собственную мать. У них не было ничего общего, они даже не были похожи. Она была жилистым маленьким созданием; его размер, должно быть, достался ему от отца, кем бы он ни был - но это была другая история. У Фриди даже не было для нее имени: когда он был маленьким, он называл ее Хама, каким-то словом навахо, обозначающим мать. Тогда она хотела, чтобы он называл ее по имени, как будто они были друзьями. Ее первое имя, измененное юридически, было Старри, имело отношение к ван Гогу, если это он отрезал себе ухо, хотя Фриди не могла точно вспомнить, как. Она никогда не раскрывала своего настоящего имени; этот человек больше не существовал, был ответ. Звездный рыцарь - это звучало как шутка. Фриди никак ее не называл.


“Почему здесь все время так холодно?” Фриди сказал.


“Старый дом”, - сказала она. “Зимой”.


Она села за стол, потянулась за ручкой и бумагой. Он знал, что она собиралась сделать - попытаться сочинить одно из своих чертовых стихотворений, это о старом доме зимой. Когда-то она сочинила много стихов, еще тогда, когда в "Стеклянной луковице", которая уже много лет закрыта досками, проводились вечера поэзии. Золотой век в ее жизни - она действительно так сказала. Фриди зашел в свою спальню и закрыл дверь, сильно, но ничего не вышло из-под контроля, недостаточно сильно, чтобы что-нибудь сломать.


Спальня его детства. Фриди родился прямо здесь. У нее даже был фотоальбом родов, с фотографиями ее с раздвинутыми ногами, и ее друзей-хиппи вокруг нее, и акушерки, держащей это окровавленное ревущее существо, которым был он.


Он задернул шторы, выключил свет, сделал темноту, чтобы ему не пришлось видеть настенные росписи, на которых он вырос - джунгли, единороги, поганки и радуги, с группой эльфов, некоторые из которых курят длинные трубки. И лев - это должен был быть лев, но он больше походил на великана в костюме льва - держащего стихотворение на свитке.


Маленький мальчик


Мягкий снег обнимает тебя


В пеленках


Пока пластиковая фантастическая планета вращается


Это дикий, необузданный способ


Коротая время всеми заводными способами, маленький мальчик


В мягких снежных объятиях матери-земли.


Фреди понятия не имел, что должно означать это стихотворение, но оно пугало его до усрачки каждую ночь в течение многих лет; как и человек-лев, и эльфы, которые по ночам становились зловещими, и весь этот электрический синий, ее любимый цвет. Он лежал на кровати, слушая, как снова включается музыка. Эта песня “Winterlude” Боба Дилана. Она начала играть в нее в первый снежный день и не прекращала до весны. Фриди ненавидел эту песню, ненавидел Боба Дилана. Он натянул подушку на голову.


Пахло плесенью. Так пахло во всем доме. Неровные полы, облупившаяся краска, водянистые пятна на потолке: все разваливалось. Все дети, с которыми он вырос, жили в точно таких же домах. Единственная разница заключалась в том, что большинство из них сдавалось внаем, а у тех, у кого не было больших ипотечных кредитов, всегда была угроза дефолта, в то время как они - она - полностью владели своим домом, сколько он себя помнил. Ни одна из этих деталей не интересовала его в старших классах. Но теперь, когда он больше узнал о мире, он не мог не думать о вещах более зрело. Например: сколько стоил дом на открытом рынке? И: было ли у нее завещание? С некоторыми другими смягчающими вопросами между этими двумя, естественно.


С подушкой на голове и гребаным Бобом Диланом, проникающим сквозь стены, Фриди не слышал ее стука, не знал, что она была в комнате, пока она не коснулась его плеча. Он сел, очень быстро.


Она отступила назад. “Не пугай меня”, - сказала она. Она передала ему телефон и вышла из комнаты, на мгновение ее взгляд остановился на красной лягушке на стене, как будто она думала о каких-то изменениях.


“Да?” Сказал Фриди в трубку.


“Ты когда-нибудь встречал моего дядю Сола?” - спросил Ронни.


“У тебя есть дядя по имени Сол?”


“Я никогда не упоминал о нем?”


“Что ты хочешь сказать - у тебя какой-то еврей приходится дядей?”


“Он не еврей. Это просто название, которое у них есть на старой родине ”.


“И что?”


“Так что он просто, знаешь, интересуется, нет ли у тебя еще чего-нибудь лишнего”.


“Какие дополнительные вещи?”


“Люблю телевизоры и прочее дерьмо. Особенно HDTV - вы слышали о них?”


“Как ты думаешь, откуда они берутся, придурок?”


“А?”


“HDTV. Калифорния.”


“Ох. Верно. Тогда это позитив. Потому что мой дядя Сол немного торгует высокотехнологичными вещами. Телевизоры высокой четкости, пауэрбуки, цифровые блокноты ...”


“Сканеры?”


“Да, сканеры. А что, у тебя есть один?”


“Возможно”.


“Это бы его заинтересовало, конечно”.


“Как, например?”


“Для покупки. Разве я не говорил, что он покупает и продает высокотехнологичное дерьмо?”


“Где?”


“Внизу, в Фитчвилле”.


Фитчвилл был ближайшим городом, если это можно было назвать городом, сразу за пайком. “Сколько он платит?” Фриди сказал.


“Он хорошо платит. Он бизнесмен”. Пауза. “Как и ты, Фриди. Думаешь, ты можешь достать... Думаешь, у тебя еще что-то болтается поблизости?”


“Может быть”.


“Если ответ "да", он хочет встретиться с тобой”.


“Двадцать баксов за Panasonic картинка в картинке, ответ ”нет".


“Не волнуйся, Фриди. Это было просто по-дружески ”.


Пауза. “Ты превратился в забавного чувака, Ронни”.


“Забавно?”


“С чувством юмора, Ронни. Остроумно.”


“Да?” Ронни рассмеялся; одним из тех маленьких смешков, похожих на хихиканье, когда ты доволен собой.


Фриди достал из кармана "андро", вытряхнул его досуха.


“Фриди? Ты все еще там?”


Фриди немного понизил голос, сделал его более ... интимным. Это было подходящее слово? Вероятно: у него был хороший словарный запас, дополненный его умственными способностями. “Помнишь тот раз, когда мы вышли один на один, Ронни?”


“На практике?”


“Не на практике. Когда у нас было это маленькое… разногласия.”


Долгая пауза. “О Шерил Энн?” Сказал наконец Ронни.


“Так ее звали?”


Ответа нет. Ронни вспомнил, все верно.


Фриди позволил тишине продолжаться - на самом деле контролируя ее, что было довольно круто, - затем сказал: “Скажи своему дяде Солу, что я в книге”.


“Но тебя нет в книге, Фриди. Тебя не было много лет.”


Фриди повесил трубку.


7


“Каста благородных изначально всегда была кастой варваров: их превосходство заключалось не в их физической силе, а в первую очередь в их психике - они были более совершенными человеческими существами (что на всех уровнях также означает ‘более совершенные звери’ -).” Нападать или защищаться, со ссылкой на семью Кеннеди.


— Задание на эссе по философии 322


“Это очень заботливо с твоей стороны, э-э...”


“Нат”, - сказал Нат, вручая подарочную бутылку розового зинфанделя, завернутую в красно-золотую упаковку из винного магазина, в самую толстую и блестящую оберточную бумагу, которую он когда-либо видел, мистеру Цорну.


“Что, опять Нат?” - спросил мистер Цорн.


Нат повторил его фамилию. Он и мистер Цорн пожали друг другу руки во второй раз. Мистер Цорн: чья рука казалась маленькой в руке Нэт; который не выглядел особо выделяющимся - ничего столь впечатляющего, как Альберт, личный помощник миссис Цорн, или Антон, ее личный тренер; который был ниже Нэт на несколько дюймов, возможно, того же роста, что Грейс и Иззи, но не такой худощавый, как они, не такой светлый, как они; у которого были их сине-зеленые глаза, но без золотых крапинок, которые меняли весь эффект.


“Нат - герой дня”, - сказала Грейс.


“Вчерашний герой дня”, - сказала Иззи.


“Тогда герой д'Иер”, - сказал мистер Цорн; небольшая острота, если таковая вообще была, и произнесенная негромко, но Нат услышал смех со всех концов комнаты.


Канун Рождества, пять часов, вечеринка в библиотеке. Библиотека Зорнов, расположенная еще на одном этаже, над уровнем спален, не была обшита темными панелями и покрыта плесенью, как библиотека в мистерии Агаты Кристи, а сплошь состояла из стекла и светлого дерева, с высокими окнами и видом на север. К настоящему времени Нат знал, что из квартиры открывается 360-градусный вид на город, но ее размеры и структура оставались для него неясными. Вечеринка была не совсем вечеринкой, хотя официант разносил напитки и все, кроме Нэт и девочек, были нарядно одеты; это было просто собрание перед тем, как люди - их было около пятнадцати или двадцати в зале, одну из которых, журналистку телевизионной сети, Нат узнала - ушли на вечер.


Мистер Цорн не проявил интереса к какому бы то ни было героическому подвигу, который совершил Нат, но уставился на подарочную бутылку, как будто пытаясь разглядеть сквозь обертку, и сказал: “Интересуешься вином, Нат?”


Опасаясь минного поля вопросов о вине, Нат сказал: “Я несовершеннолетний”.


Мистер Цорн поднял глаза; быстрый взгляд, но осторожный. Затем он улыбнулся ему, не теплой, не холодной, совсем не эмоциональной, а интеллигентной улыбкой, если это имело смысл - Нат никогда не видел ничего подобного. “Но сообразительный”, - сказал мистер Цорн.


“Очень”, - сказала Грейс.


“Очень что?” - спросила миссис Цорн, подходя. На ней было что-то черное с глубоким вырезом, который обнажал большую часть ее грудей; огромный бриллиант грушевидной формы - должно быть, бриллиант, подумал Нат - висел между ними. От усилий оторвать взгляд от этого зрелища у него почти разболелась голова, хотя никто другой, казалось, не обращал на это никакого внимания.


“Сообразительный”, - сказала Иззи.


“О ком мы говорим?” - спросила миссис Цорн.


“Нат”, - сказала Грейс.


Миссис Цорн на мгновение растерялась, затем повернулась к нему: “Правда?” она сказала.


Грейс и Иззи раздраженно нахмурились, их лбы наморщились одинаково.


“Я думаю, что нет, поскольку я не знаю, что на это сказать”, - сказал Нат.


Все засмеялись - мистер Цорн громче всех - кроме миссис Цорн.


Да, это весело. Крем-де-ла-крем, и мне весело.


Мистер Цорн поднял подарочную бутылку. “Нат принесла нам кое-что”.


“Как предусмотрительно”, - сказала миссис Цорн.


“На самом деле ...”, - сказал мистер Цорн, взглянув на ближайшую дверь.


“Не сейчас”, - сказала Грейс.


“Не обращай внимания на Грейс”, - сказал мистер Цорн. “Ей нравится доставлять мне неприятности. Вот как я отличаю их друг от друга ”.


Грейс и Иззи обменялись взглядом, который Нат не в силах был истолковать. Иззи отвела взгляд.


“Не сейчас что?” - спросила миссис Цорн. “О чем это все говорят?”


“Слишком поздно”, - сказала Иззи.


Мистер Цорн уже взял Нэта за руку, увлекая его прочь. Нат последовал за ним через дверной проем, по темному коридору, в сводчатую каменную комнату. Там была тяжелая дверь, обитая гвоздями, скрипучая, такие бывают в сказочных замках. Мистер Цорн закрыл ее. Нат огляделся.


“Тебе нравятся оксюмороны, Нат?” - спросил мистер Цорн.


“Как в подвале на семидесятом этаже?” - спросил Нат.


“Семьдесят первый”.


Винный погреб. Вино на полках, вино в ящиках, вино в ящиках на полу: тысячи и тысячи бутылок, отступающих в тень. Что-то вроде хобби у мистера Цорна.


“Бордо и Бургундия, соответственно, вдоль этой стены”, - сказал мистер Цорн. “Итальянский, испанский, португальский - включая портвейн и мадеру - в конце, австралийский в углу и, наконец, отечественный. Плюс всякая всячина, тут и там. Кто-то приезжает из Парижа, чтобы реорганизовать всю шайку. Чего бы ты хотел?”


“Чего бы я хотел?”


“Небольшой образец. Это для того, чтобы напиться. Люди забывают об этом ”.


“Бордовый”, - сказал Нат; слово витало в воздухе, и это также был цвет команды школы Клир Крик.


“Отлично”, - сказал мистер Цорн. “Особенно на Рождество”. Он поставил подарочную бутылку Нат на темный стол, такой же тяжелый и древний, как дверь, и двинулся вдоль ряда мусорных баков. Нат понял, что ему действительно нравятся оксюмороны, нравились также винные погреба на семьдесят первом этаже. Возникла мысль - и он сразу же прогнал ее, неверную, - что он живет впервые.


Вернулся мистер Цорн, сдувая пыль с бутылки. “Как насчет этого?” - спросил он, держа его так, чтобы Нат могла прочитать этикетку.


Романи-Конти. Это имя ничего не значило для Нат. “Выглядит неплохо”, - сказал он. Затем он заметил дату: 1962.


“Приоткрой ее”, - сказал мистер Цорн.


“Мне жаль?”


Мистер Цорн протянул ему штопор. “Окажи честь”, - сказал он. “Мы тоже можем попробовать что-нибудь из твоего”.


Они оба уставились на подарочную бутылку. Внезапно яркая оберточная бумага показалась Нат слишком яркой. “Какого черта, верно?” - сказал мистер Цорн. “Сегодня канун Рождества”.


Нат взглянул на штопор. Первая проблема заключалась в том, что он никогда им не пользовался. Вторую проблему было сложнее выразить словами, но она была связана с контрастом между двумя этикетками: простое черное на белом Romanee-Conti без каких-либо иллюстраций по сравнению с красным, оранжевым и желтым вином мистера Бимана Blind River Blush с изображением рыбы, высоко подпрыгивающей над виноградной гроздью. Третья проблема заключалась в том, что у румян Blind River была завинчивающаяся крышка.


Нат забрал бутылку Romanee-Conti у мистера Цорна. Он заметил крошечную наклейку с ценой на обороте: 2500 долларов. На мгновение его пальцы онемели; он видел, что они держат бутылку, но понятия не имел, как. Все проблемы усугубились. Он действительно думал сказать, что ему нужно в туалет. Но нет: он был хорош в решении проблем, не так ли? Он попытался придумать какое-нибудь легкое замечание, потерпел неудачу и принялся за работу.


Сначала фольга бордового цвета вокруг крышки: он провел под ней ногтем большого пальца, содрал ее, обнажив пробку. Во-вторых, штопор. Странный штопор, в нем нет ничего простого. У него было по крайней мере две движущиеся части, одна из которых - сам винт, который, вероятно, не работал, пока он не откроет другую, с фланцем. Он распахнул ее, повернул винт под прямым углом с помощью ... ручки, да, должно быть, ручки, воткнул кончик винта в пробку.


“Перепробовал их все”, - сказал мистер Цорн. “Это лучшее”.


“Ты имеешь в виду вино?” - спросил Нат, поднимая взгляд; он почувствовал, как на верхней губе выступил пот.


Мистер Цорн рассмеялся. “Некоторые так думают”, - сказал он. “Но я говорил о штопоре - эти простые парижские штопоры для официантов работают лучше, чем любые модные штуковины, тебе так не кажется?”


Прекрасный шанс сказать, что на самом деле я никогда раньше не пользовался подобными продуктами, и передать все дело мистеру Цорну. Но Нат пропустил это мимо ушей. Он мог это сделать. Закручивая винт глубоко в пробку, он сказал: “Действительно входит туда”. Возможно, легкое замечание, но идиотское. Он почувствовал, как краснеют его уши, новое ощущение. Но в то же время он понял, для чего нужна фланцевая деталь - уловил основную механику - установил ее на место, приложил давление, усиливающее давление. Пробка начала выскальзывать. Триумф.


“Кстати, как поживает твой отец?” - спросил мистер Цорн.


Рука Нэта конвульсивно дернулась, как будто он потерял над ней всякий контроль. Пробка выскочила, но его рука продолжила свой дикий жест, ударив подарочную бутылку по столу, опрокинув ее; бутылка покатилась, упала, разбилась о каменный пол. Приглушенный треск, разбитое стекло, завернутое в толстую оберточную бумагу. Вытекло только вино, образовав розовую лужицу у ног мистера Цорна.


“Выглядит интересно”, - сказал он. “Очень плохо”.


Или какое-то другое замечание, которое Нат, уставившись на мистера Цорна через стол, едва расслышал. “Мой отец?” - спросил он.


“Он все еще с теми людьми из Силиконовой долины?”


“У меня нет отца”.


“Ты не понимаешь?” мистер Цорн уставился на него в ответ. “Разве ты не был на этаже Грейс в Чоут?”


“Нет”.


“Не капитан футбольной команды?”


“Нет. Я ... я думаю, ты меня с кем-то путаешь ”.


Взгляд мистера Цорна переместился на разлитое вино, затем на Романи-Конти и штопор с пробкой, все еще в руках Нэта. Он рассмеялся. Нат положил вино и штопор на стол.


Мистер Цорн взял штопор. “Тогда счастливое недоразумение”, - сказал он, отвинчивая пробку, - “раз уж нам удалось нанести этот приятный маленький визит. Не присоединиться ли нам к остальным?” Он решительно вставил пробку обратно в бутылку Romanee-Conti.


Дверь открылась, и вошла Грейс. “Пора идти, Нат”, - сказала она. “Паоло здесь”.


“Paolo?”


“Парень Иззи”.


“Вы не знаете Паоло?” - спросил мистер Цорн.


Нат на несколько мгновений потерял концентрацию и каким-то образом сумел отследить розовую зинфандель на восточном ковре в библиотеке. Никто не заметил; цвета были похожи.


У Паоло была машина с водителем и дипломатическими номерами. Он сел сзади между девочками, его рука лежала на плечах Иззи; Нат сидела впереди.


“Паоло - граф”, - сказала Грейс.


“Это очень глупо”, - сказал Паоло, открывая бутылку шампанского. У него был легкий акцент, который каким-то образом заставлял английский звучать лучше.


“Но это правда, не так ли?” - сказала Грейс.


“Грейс”, - сказала Иззи.


Разница прямо здесь: некоторое отличие в характере, но все происходило быстро, и Нат не мог уловить, в чем дело.


“Давай, Паоло”, - сказала Грейс. “Покажите нам какой-нибудь идентификатор графа”.


“Посчитай ИД?” - спросил Паоло, отпивая из бутылки и передавая ее Иззи. “Ты когда-нибудь в жизни слышал такую концепцию, Нейт?”


“Это Нат”, - сказал Нат.


“Не Нейт?” - спросил Паоло. “Мне знакомо Нейт как типичное американское имя, но не Нат”.


Иззи, взглянув на Паоло, отпила немного шампанского и передала бутылку Грейс.


“И у королей есть скипетры”, - сказал Нат, - “так что, возможно, концепция идентификатора графа в конце концов не такая уж безумная”.


Грейс и Иззи обе расхохотались, разбрызгивая маленькие струйки шампанского.


“Черт”, - сказал Паоло, даже произнося это слово почти красиво. Он заговорил с водителем по-итальянски; водитель передал ему носовой платок, и Паоло промокнул его штанину.


Иззи поцеловала его в щеку. В зеркале заднего вида Нат увидел, как глаза Грейс сузились. “Извини”, - сказала Иззи.


“Ничего страшного”, - сказал Паоло. Он приложил еще немного.


Грейс протянула бутылку через сиденье Нат. Нат не был большим любителем выпить и дал обещание своей маме никогда не смешивать выпивку и автомобили, поэтому ответ "нет, спасибо" сформировался в его голове автоматически. Но он не пробовал шампанское, и, какого черта, это был канун Рождества. Он пил. Это было хорошо, очень, очень хорошо. Он был жив и знал это, как никогда раньше. Водитель не отрывал глаз от дороги.


Паоло водил их на вечеринки. Было еще шампанское, сначала очень, очень хорошее, позже просто холодное и шипучее, после этого просто влажное.


Вечеринки. Бразильская вечеринка, на которой Нат, зажатый рядом с барабанами conga, попал под иллюзию, что drumskins играют руками барабанщика, а не наоборот.


Вечеринка в танцевальном клубе, куда их провели мимо длинной очереди у дверей, и где он танцевал сначала с Иззи, затем с Грейс, затем с пожилой женщиной, у которой было напряженное лицо и выступающие жилы на шее; он выпил с ней замороженный ромовый напиток, и она прижалась к нему бедром. Он чувствовал себя невероятно сильным, достаточно сильным, чтобы поднять ее и посадить на стойку одним легким движением, что он и сделал. Она запрокинула голову и смеялась, смеялась, жилы на ее шее торчали еще сильнее, ее нога на шпильке скользнула по его ноге; Иззи, нет, это была Грейс, он мог определить ее температуру еще до того, как проверил волосы, отвела его в сторону.


Вечеринка в Гринвич-Виллидж, где он оказался в ванной с семью или восемью людьми, где над ванной висела фотография, на которой устроители вечеринки занимаются сексом, и где тайская палочка, о которой он слышал, но никогда не видел, ходила по кругу, а он каждый раз отказывался, пока Иззи не сказала ему на ухо: “Ты довольно милый, ты знаешь это?” Нет: это была Грейс. На этот раз ему пришлось присмотреться; их голоса были идентичны, глубже, чем у большинства девушек, и немного неровные по краям, как будто они не спали всю ночь, или пели во всю мощь легких, или боролись с какой-то инфекцией. У Грейс на языке был привкус дыма.


Но откуда он это знал?


Позже, где-то в другом месте, они с Паоло помочились бок о бок, бутылка шампанского стояла на писсуаре Паоло. “Ах, Нат”, - сказал Паоло, произнося имя с большой осторожностью, почти добавляя второй слог: Нат-те. “Знаешь, о чем все спрашивают меня сегодня вечером, Нат-те?” Паоло сказал.


“Где твой скипетр?”


Паоло наблюдал за ним краем глаза. На мгновение Нэту показалось, что Паоло собирается замахнуться на него. Но Паоло был в разгаре ссания - они оба были - и это было бы грязно, а Нат знал из эпизода с носовым платком, что Паоло не любил беспорядок. “О чем все спрашивают меня, Нат-те, так это о том, кто красит волосы. Потому что есть только один способ узнать наверняка, следуешь ли ты.” Паоло подмигнул ему.


Нат много слышал о разнообразии, отвечал на тестовые вопросы по этому поводу и написал пробный экзаменационный материал по этой теме, но до этого момента он не понимал, насколько люди могут отличаться друг от друга. Он вспомнил канун Рождества дома: мама всегда готовила устричное рагу, приходили несколько друзей, Патти и ее папа последние два года, каждый открывал по одному подарку, они пили эггног из маленьких прозрачных стаканчиков, которые появлялись только на Рождество, мама сидела за пианино, и они спели несколько рождественских гимнов. Учитывая разницу во времени, это все еще может продолжаться. Он повернул запястье, чтобы проверить время, и обнаружил, что его часы исчезли.


“У меня плохое предчувствие, что ты упускаешь суть вопроса”, - сказал Паоло, отряхиваясь. “Идентичные гены, следовательно, волосы должны быть идентичными, следовательно, один из них - ремесленник. Я правильно это говорю?”


“Это два разных человека”, - сказал Нат. “Есть другие способы отличить их друг от друга”.


“Не будь глупым. Неужели в Америке нет изучения биологии? Даже их отец не может сказать - и это, в первую очередь, причина цвета волос ”. Он застегнул молнию. “Итак, у нас есть важный вопрос, и каждый задает его человеку, который в состоянии знать. Знать без тени сомнения. Спрашивать, конечно, бесполезно, так что не утруждай себя, Нат-те. Я тот, кого раньше называли джентльменом ”.


“Как это теперь называется?” - спросил Нат.


Но слишком поздно: Паоло исчез. Нат подошел к раковине. Оказалось, что графы не мыли руки. Может быть, он сказал это вслух. “Графы не моют руки”. Он умылся, посмеиваясь про себя. Затем ему показалось, что он услышал чей-то плач, замер, не слыша ничего, кроме текущей воды. В зеркале он увидел, что теперь он действительно выглядел по-другому, сильно.


Нат все еще смотрел на свое изображение, отчасти ошеломленный, когда одна из кабинок позади него открылась и Иззи вышла. Она не посмотрела на него ни в зеркале, ни в жизни, но вышла, не сказав ни слова.


“Иззи?” Нат поспешил за ней, но у него возникли проблемы с дверью, он каким-то образом запер ее на несколько секунд, или, может быть, на минуту или две, и когда он вышел в зал, кишащий людьми, она исчезла.


“Когда-нибудь курил что-нибудь подобное раньше?” - спросил кто-то.


“Что это?” - спросил Нат.


“Что это?’ Кто вы такой, инспектор Гайка?”


Нат ничего не помнила после этого.


Он проснулся ночью от того, что кто-то дышал ему в ухо.


“Ты довольно милый”.


“Иззи?”


“Бзззз”.


“Грейс?”


“Боинггг”. Она просунула руку под его рубашку; нет, на нем не было рубашки.


Он сел; нет, попытался. “Где мы?”


“Дом - это охотник”.


Ее рука переместилась ниже. Возможно, на нем тоже не было штанов. Ее рука, так отличающаяся от руки Патти; во-первых, она точно знала, что делает. В тот момент Нат подумал о руках барабанщика conga, путаная мысль, которая исчезла. Он положил свою руку на ее, чтобы остановить ее.


“Как мы сюда попали?”


“Общественный транспорт, как хорошие маленькие граждане. Ты уступил свое место трансвеститу. Tres galant.”


Конечно, она это выдумала. “Который час?”


“Ночь”.


“Кажется, я потерял свои часы”.


“Ты слишком много болтаешь”. Она прижалась губами к его губам, высвободила руку и опустила ее между его ног.


Нат отвернул голову. “Я действительно не могу, Грейс”.


“Здесь, внизу, другое мнение”.


Нат пытался разглядеть ее в темноте, не смог. “Дело не в этом”, - сказал он. “Мы не знаем друг друга”.


“Я знаю тебя”.


“Я имел в виду, что мы недостаточно хорошо знаем друг друга”.


“Если бы все ждали достаточно хорошо, мы бы вымерли”.


Нат рассмеялся. “Я знаю, но...”


“Но что?”


“У меня есть это - у меня есть девушка”.


Грейс прекратила то, что она делала. “В школе?”


“Ты имеешь в виду Инвернесс?”


“В какую еще школу ты ходишь?”


“Нет, ” сказал Нат, “ она не в Инвернессе”.


Грейс снова встрепенулась. “Значит, все еще в прерии. Как ее зовут?”


“Патти. И там нет прерий”.


“Дай угадаю - она произносит это через "и". Когда мы с ней встретимся?”


Нат убрала руку, села, на этот раз ей удалось сесть, почувствовала головокружение и легкую тошноту. “Да, ” сказал он, “ она действительно произносит это через ”и"."


Его голос показался ему странным: резким и, возможно, даже властным. Могущественный. Был ли это тот невероятно сильный эффект, который он испытал в танцевальном клубе, все еще с ним от шампанского? Он почувствовал, как Грейс отодвинулась, услышал, как она встала.


“Какая у тебя удобная мораль, бабушка”, - сказала она.


“Удобно?”


Она фыркнула. “Прикидываться дурачком - это не для тебя”.


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


Но был ли он действительно удивлен, когда она сказала: “Нет? Что бы ты делал прямо сейчас, если бы в твоей постели была Иззи?” Он не был.


Он ничего не сказал.


Грейс сказала: “Помочись на это”, - и вышла из комнаты.


Нат лег обратно. Было ли это просто потому, что он видел в Иззи аутсайдера и всегда был одним из тех, кто поддерживает аутсайдеров? Как можно кого-то вроде Иззи называть аутсайдером? Было ли это вместо этого какой-то сумасшедшей конкуренцией, что Иззи была недоступна, а Грейс была? Или просто, что он немного побаивался Грейс?


Он закрыл глаза, подумав о возвращении в Инвернесс утром, даже - но только на мгновение - о возвращении домой. Шаги сами собой обрисовались в его уме: собрать вещи, заплатить Альберту то, что он задолжал за подарочное вино, найти автобусную станцию. Он провалился в сон и был почти там, когда его осенило, что он совсем забыл о своих ста штрафных бросках, первом дне, который он пропустил с тех пор, как перешел в пятый класс. Его глаза широко открылись. Он вспомнил баскетбольное кольцо на палубе внизу, подумал о том, чтобы встать. Подумал об этом, но остался там, где был, с открытыми глазами.


8


“Степень и вид сексуальности мужчины достигает высшей точки его духа ”. В одном абзаце обсудите, сказал ли бы Ницше то же самое о женщинах; если да, то почему; если нет, то почему бы и нет?


— Вопрос промежуточного экзамена по философии 322


Рождественское утро.


Раннее утро: В квартире Зорнов был только Нат; по крайней мере, он больше никого не видел и не слышал. Принял душ, побрился, оделся, собрал вещи, оставил 30 долларов на прикроватном столике для Альберта и записку с адресом своего колледжа на случай, если вино стоило дороже - 2500 долларов!-он ждал лифта. И пока он ждал, столкнулся с Ренуаром.


Обнаженная розовая - не совсем розовая, поскольку он мог видеть серебристый, желтый, фиолетовый, красный и даже голубой оттенки на ее коже, но эффект был розовым - обнаженная розовая, одна нога покоится на краю ванны, наклонившись, чтобы вытереться полотенцем. Она была толстой, но не вела себя - если это слово можно было использовать для нарисованной фигуры, застывшей на холсте, - так, как ведут себя сейчас толстые женщины. Напротив, как, вероятно, сказали бы Грейс или Иззи, она казалась уверенной, ей даже нравилось ее тело, если это не придавало слишком большого значения. Проблема и причина, по которой ему не понравилась картина - ему не нравился Ренуар, кем он себя возомнил? — было то, что он не мог видеть в ней ничего другого, кроме этого самодовольства. Женщины, которых он знал, его мама, Патти, Грейс, Иззи, возможно, не испытывали такого самоудовлетворения - он был почти уверен, что ни одна из них этого не испытывала, несмотря на тот факт, что у всех них были тела лучше, чем у женщины Ренуара, - но во всех них было что-то важное, чего ей, казалось, не хватало. Было ли какое-нибудь слово для этого "что-то"? Что это было? Угол? Точка зрения? Или - тут возник образ - привычка ума шахматиста, вынужденного всегда играть черными фигурами, идти вторым? Нат не знал, но он чувствовал это что-то в женщинах, хотел узнать об этом больше, но не увидел этого здесь. Означало ли это, что Ренуар мало знал о женщинах? Нат, уклоняясь от этого вывода, собирался подойти немного ближе к картине, чтобы рассмотреть глаза розовой леди и понять, где он ошибся, когда позади него открылся лифт. Он обернулся.


Миссис Цорн вышла. На ней были кроссовки, черные колготки и, несмотря на холод, черный топ, оголяющий живот. И, несмотря на холод, она вспотела. Долгий и серьезный забег: Нат могла сказать это по полоске запекшейся соли, которая размытой нитью тянулась вокруг ее черного топа. В ее глазах тоже была расплывчатость, но они прояснились, как только она увидела его.


“Ты рано встал”, - сказала она. “Нат”.


“Не так рано, как вы, миссис Цорн”, - сказал он, его голос прозвучал немного хрипло в его ушах. “Счастливого Рождества”.


Она кивнула; ее взгляд остановился на его рюкзаке. “Куда-то собрался?”


“Инвернесс”.


Миссис Цорн моргнула, долгим медленным морганием, очень похожим на моргание его мамы. Это удивило его. С ее безупречной кожей, высокими скулами, подтянутыми мышцами - вплоть до очертаний живота, пусть и не совсем на шесть кубиков - и с бриллиантом размером с виноградину, и оксюморонным винным погребом, и всей остальной жизнью, которую она, должно быть, вела, миссис Цорн, казалось, не имела много общего с его мамой.


“Разве ты не остался на праздники?”


“Это очень мило с вашей стороны, миссис Цорн. Но мне нужно возвращаться ”.


Она выглядела почти встревоженной. “Я не понимаю”.


“Никакой чрезвычайной ситуации или чего-то подобного”, - сказал Нат. “У меня много работы, которую нужно сделать, вот и все”.


“Работать?”


“Учеба и все такое”. Он подумал о списке, ожидающем его на стене: "убрать комнату, постирать, написать домой, потренироваться, познакомиться с городом и окрестностями", в следующем семестре. Через плечо миссис Цорн он мог видеть персидского кота, наблюдавшего за ним с дивана в лифте.


“Школьные задания?” - спросила миссис Цорн.


“Да”.


“Но сейчас каникулы, и близнецы говорят, что ты блестящая ученица”.


“Я не знаю, как они могут. Результаты первого семестра еще даже не получены.”


“Девочки всегда правы в таких вещах. И ты упустишь... ” Она огляделась вокруг, как человек, ищущий помощи. “Как насчет чего-нибудь позавтракать?”


“Спасибо, но в этом действительно нет необходимости”.


“Я все равно кое-что себе приготовлю”, - сказала миссис Цорн. “Это доставит мне удовольствие”.


Миссис Цорн приготовила омлет, прекрасный блестящий омлет с козьим сыром - Нат понял это, только бросив беглый взгляд на этикетку - лук и перец; самый красивый омлет, который он когда-либо видел. Она выжала для него стакан апельсинового сока, приготовила свой пенистый голубой напиток из большого кубика голубого льда, который достала из морозилки и положила в блендер, села напротив него в маленькой нише, выступающей в небо; небо цвета ее напитка, уровень облаков на данный момент несколькими этажами ниже.


“Это не очень справедливо”, - сказала Нат, когда миссис Цорн разделила омлет на две совершенно неравные порции, взяв один крошечный кусочек и отдав остальное Нат.


“Для меня этого достаточно”, - сказала миссис Цорн. “Слишком много”. На ее лице снова появилось встревоженное выражение. “Ты не хочешь кофе, не так ли?”


Он так и сделал, но счел за лучшее покачать головой.


“Один из самых смертоносных ядов, которые только существуют”, - сказала она.


Нат не поднял глаз. Он отрезал кусочек от своего омлета, попробовал его. “Боже мой”, - сказал он.


“Тебе нравится?” Она не казалась удивленной.


“Это здорово”.


“Мой отец научил меня готовить”, - сказала миссис Цорн. “У меня вряд ли когда-нибудь будет шанс, но у персонала, конечно, сегодня выходной”.


Вошла горничная в униформе, поставила на стол вазу с цветами и несколько сложенных газет и ушла. Молодая горничная, латиноамериканка: она напоминала одну из чирлидерш в средней школе Клир-Крик.


“В любом случае, повара нет”, - сказала миссис Цорн, которая все еще не притронулась к еде. Она отхлебнула свой голубой напиток. “Откуда ты, Нат?”


Он рассказал ей.


“Я сама из Денвера”, - сказала она.


“Ты кто?”


“Ты знаешь этот город?”


“Не совсем”.


“У моего отца была закусочная в Арваде. Он готовил, а моя мама подавала ”.


Нат был поражен. Во-первых, Арвада была местом, где его собственная мать провела первые несколько лет своей жизни. “Как долго ты здесь живешь?” он сказал.


“Ты имеешь в виду Нью-Йорк или это место?”


“Нью-Йорк”.


“С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать”.


“Твои родители открыли еще одну закусочную?”


“Мне жаль?”


“Когда ты переехал сюда”.


“Я пришел сам. По какой-то причине я всегда хотела быть моделью, и это то, куда тебе нужно идти, сюда или в Париж, а я тогда не была готова к Парижу. Или когда-либо”.


“И сделал это… эм, потренируешься?”


“Что получилось?”


“Моделирование”.


“Да, действительно”, - сказала миссис Цорн. Она уставилась в окно, где уровень облачности поднялся и не на что было смотреть, кроме клубящегося тумана. “Я третья миссис З.”


Нат съел еще омлета, откусив кусочек с луковой начинкой, который показался особенно вкусным.


“Ты же не думал, что я мать близнецов, не так ли?”


“О, нет”, - сказал Нат. “Если уж на то пошло, я думал, что ты старшая сестра”. Его истинная мысль, но там, в открытую, она звучала немного маслянисто.


“Ну разве ты не очаровашка”, - сказала миссис Цорн. “Я открою тебе секрет. Я надрываю задницу, чтобы оставаться в таком состоянии, и все это быстро проходит, что бы я ни делал ”.


Нат не знал, что на это сказать.


“Может быть, не такой уж и обаятельный”, - сказала миссис Цорн. “Ты должен сказать что-нибудь обнадеживающее, например ‘вовсе нет’. ”.


“Ты... прекрасен”, - сказал Нат и почувствовал, что его уши снова краснеют. Он никогда раньше не говорил этого женщине или девочке; так странно, что первой оказалась она, так глупо, что его голос дрогнул на этой фразе, как будто ему было тринадцать или около того. “Ты должен это знать”, - добавил он, демонстрируя, как он надеялся, зрелое выздоровление.


Миссис Цорн улыбнулась. “Я знаю это официально. Но это всегда приятно слышать. Как тебе омлет?”


“Фантастика”.


“Наслаждайся, как любят говорить местные”, - сказала она. Она сделала еще глоток своего голубого напитка; он заметил, что от него посинели ее губы и зубы. “Что ты знаешь о второй миссис Зет?” - спросила она.


“Ничего”.


“Нет? Она их мать. Девочки, о которых я говорю. Живет в Париже. Образ жизни, в который вы не поверите. Что тут смешного?”


“Ничего. Прости.”


“Она тоже была моделью”, - продолжила миссис Цорн. “Хотела быть актрисой. Это стало проблемой, в конце концов, разрушило брак, потому что у нее голос, как у Даффи Дак. С насморком, но не говори девочкам, что я это сказал ”.


“Она когда-нибудь снималась в каких-нибудь фильмах?”


“В конце концов, он профинансировал один для нее”. Миссис Цорн назвала его, продолжение слэшера, которое он посмотрел однажды пятничным вечером в маленьком кинотеатре с двумя экранами в его городе.


“Она была инструктором по аэробике?”


“Что-то вроде этого”.


Нат не помнил ничего примечательного в ее голосе.


“Но так оно и было”, - сказала миссис Цорн. “Она переиграла свои силы. Ему не нравилось, когда на него оказывали давление, ни она, ни эти голливудские люди ”. Небо за окном потемнело, и на кухне автоматически зажегся свет. “Ему не нравится, когда на него кто-то давит”.


“Чем занимается мистер Цорн, если вы не возражаете, если я спрошу?”


“Это сложно”, - сказала миссис Цорн. “Давай просто скажем, что он берет свою долю”.


“От чего?”


“Как хочешь.” Она взглянула на тарелку Нэта, увидела, что она пуста. “Что еще я могу тебе принести?” - спросила она.


“Ничего”, - сказал он. “Это было здорово”.


“Мне тоже понравился наш маленький завтрак”, - сказала миссис Цорн, хотя она все еще не притронулась к еде. Она посмотрела прямо на него; она действительно была красива, хотя и немного странновата из-за синих губ и зубов. “Ты мог бы оказать мне услугу, Нат”.


“Я мог бы?”


Она потянулась через стол, коснулась его руки. Если и существовала шкала понимания женских прикосновений, по которой Грейс была намного выше Патти, то миссис Цорн была по крайней мере настолько выше Грейс. “Не уходя”, - сказала она.


“Не уходишь?” Нат убрал руку. Она оставила свою руку там, где она была, красивой формы, хотя он удивился, увидев одно или два печеночных пятна на тыльной стороне. “Прости, я...”


“Похоже, девочкам нравится твоя компания. И теперь Иззи так расстроена. Нам всем не помешала бы смена обстановки, если вы хотите знать правду. Вот почему мы сегодня летим на острова. Пожалуйста, не говори ”нет "."


“Бора-Бора?” - сказал Нат, думая о Лоренцо.


“Просто Карибское море”.


“Я не могу”.


“Почему нет? Ты мог бы принести свои книги, и если тебе нужно еще, это не проблема - дай Альберту список ”.


“Спасибо, но...”


“Если вы действительно настроены на Бора-Бора, мы могли бы ...”


“О, нет. Дело не в этом. Просто - отель, авиабилет - я не могу себе этого позволить.” Миссис Цорн начала говорить; он поднял руку, не желая даже слышать ее благотворительное предложение. “Мне пришлось бы оплачивать свой путь самостоятельно, миссис Цорн, и поскольку я не могу ... Разве вы не понимаете?”


Она рассмеялась. “Давайте не будем превращать это в большую постановку”, - сказала она. “Здесь нет ни отеля, ни авиабилетов. Это не такого рода вещи ”.


“Но...”


“И для Иззи было бы хорошо, если бы сейчас рядом были друзья”.


“Почему? Что случилось?”


“Я думал, ты был там”.


“Где?”


Вошла служанка. “Вас к телефону, сэр”, - сказала она и протянула Нэту беспроводной.


“Алло?”


“Нат? Счастливого Рождества”.


“Мама? Я собирался позвонить тебе”. И: “Откуда у тебя этот номер?”


“Из информации. Их имя было на карточке.”


“Какая карта?”


“Разве ты не знаешь? Это самая милая вещь. Они прислали цветы, твои люди. Зорны. Самые красивые цветы, которые я когда-либо видел в своей жизни, Нат. Миссис Цорн, случайно, не здесь?”


“Она прямо здесь”. Он передал телефон миссис Цорн. “Моя мама хочет с тобой поговорить”.


“Здравствуйте”, - сказала миссис Цорн. Она прислушалась. По выражению ее лица Нат мог сказать, что она ничего не знала о цветах; должно быть, это дело рук Альберта. И, должно быть, это случалось много раз раньше: миссис Цорн даже не споткнулась. “О, не говори глупостей”, - сказала она. “Это для нас удовольствие. И ваш сын кажется таким замечательным молодым человеком ”.


Она вернула телефон Нат. “Мама?”


“Она звучит так мило, Нат. И такой... великолепный”. Нат, вспомнив, что миссис Цорн и его мама обе были из Арвады, пропустил все, что она сказала дальше.


“Что это было, мам?”


“Я сказал, держись. Патти здесь. Она хочет поздороваться.”


“Нат? Счастливого Рождества”.


“Счастливого Рождества”.


“Ты получил мою посылку?”


Нат вспомнил об этом, сидя нераспечатанным на своей кровати в семнадцатой палате Плесси-холла. “Да”, - сказал он. Она ждала реакции; он слышал ее дыхание. “Я не собирался открывать это до Рождества”.


Она засмеялась. “Как ты думаешь, какой сегодня день, ты, тупица?”


“Никто еще ничего не открыл”. Он даже не видел дерево зорнов, теперь, когда он подумал об этом.


“На что это похоже там?”


“Мило”.


“Твоя мама говорит, что ты остаешься с приятелями по колледжу?”


Нат не ответил.


“Это было мило с их стороны, пригласить тебя”.


“Да”.


“Ты уже был на Эмпайр Стейт билдинг?”


“Нет”, - сказал Нат, глядя в окно; его вершина была видна до того, как поднялись облака.


“Тогда чем ты занимался?”


“Не очень”.


Пауза. “Нат?”


“Да?”


“Я… Я хотел бы поговорить с тобой ”.


“Ты можешь”.


“Нет. Я... я просто... так сильно скучаю по тебе ”. Раздался приглушенный звук: она плакала. Он уловил пару слов - “извините”, ”Рождество" - и почувствовал пристальный взгляд миссис Цорн на своем лице.


“Я тоже”, - сказал он, что даже не имело смысла, и поэтому не могло быть ложью, хотя она могла бы предположить, что он тоже скучал по ней. Но он не скучал по ней.


“Это стоит денег”, - сказала Патти, шмыгая носом. “Я должен идти. Люблю тебя”.


“Хорошего Рождества”, - сказал ей Нат.


“Нат?” Его мама.


“Привет”.


“Желаю чудесных каникул. И сделай что-нибудь хорошее для зорнов, если сможешь ”.


Но я должен вернуться в школу, мам. Или, может быть, домой. Не мог этого сказать, конечно, по ряду причин.


Горничная забрала телефон.


“Твоя мама звучит так мило”, - сказала миссис Цорн.


“Так и есть”. Ему показалось, что он снова услышал тот странный, властный тон в своем голосе. Отчасти это было потому, что она была намного большим, чем это; остальное было само слово "милая". Мило, мило, мило: это начинало его раздражать.


“Я уверена в этом”, - сказала миссис Цорн.


Нат увидел, что она, наконец, съела свой маленький кусочек омлета, допила пенистый голубой напиток.


“Что ты говорил об Иззи?”


“Иззи? О, да. Она бросила Паоло. Или наоборот. Или оба одновременно. Она плохо это воспринимает. Это уязвимый возраст.” Миссис Цорн посмотрела на свою пустую тарелку. “Как и все остальные”.


Он сказал "да".


9


“ ‘Больше никакой эксплуатации’ - для моих ушей это звучит как обещание жизни, в которой не будет никаких органических функций ”. Определите цитату и обсудите в связи с какой-либо одной органической функцией. Пятьсот слов.


— Задание на уроке, философия 322


Ни авиабилетов, ни отелей: ничего подобного.


Это было из тех случаев, когда ты ехал на частный аэродром в одном из трех лимузинов, сидя рядом с дружелюбно выглядящим мужчиной по имени Энди Линг, который задавал дружеские вопросы о тебе; когда ты садился в частный самолет с большой черной буквой Z, нарисованной на фюзеляже; когда пилот с квадратной челюстью, похожий на героя "Планеты обезьян" - Нат не мог вспомнить имя актера - приглашал тебя в кабину; когда ты садился за накрытый белой скатертью стол в хвостовой части и ел фуа—гра, прежде чем ты даже знал, что это такое; когда ты начинал отдавать предпочтение шампанскому Krug перед другими ты пытался; где горничная, которая напоминала чирлидершу из школы Клир-Крик- вперед, Бизоны! — взбейте мягкую подушку, прежде чем положить ее под голову; на ней вы спали и видели один из тех парящих снов, которые вам иногда снились, но впервые в парящей реальности, убаюканный, как ребенок, гулом реактивных двигателей.


Спать как младенец; проснуться над миром жидкого изумруда; приземлиться на тропическом острове; стоять в открытой двери самолета, впервые ощущая этот воздух, вдыхая эти запахи; осознавать, что все эти старые детские пиратские истории всплывают в памяти, оживают.


“Добро пожаловать в Кей Обри”, - сказала миссис Цорн; возможно, немного пьяная - Нат видела, как Антон осторожно помог ей спуститься по лестнице. “Наш маленький кусочек рая”.


“Это неправда”, - сказала Грейс.


Миссис Цорн на вымощенной черным взлетно-посадочной полосе - она была мягкой под ногами Нэт - быстро повернулась, чуть не потеряв равновесие. “Что неправда?” - спросила она. Ее глаза были скрыты слишком большими солнечными очками, но он подозревал, что в них снова появился тот встревоженный взгляд.


“То, что ты сказал. Это что-то вроде аренды. На самом деле это не наша собственность. Правда, папа?”


Мистер Цорн, разговаривавший по мобильному телефону в тени правого крыла, не ответил.


“Папа. Я задал тебе вопрос.”


“Твой отец занят”, - сказала миссис Цорн.


“Помочись на это”, - сказала Грейс и направилась к одному из ожидающих джипов.


Нат не знал, что делать с этим обменом репликами. Возможно, Грейс тоже была немного пьяна. Все, что это показало ему наверняка, было то, что ничто из этого - прозрачное зеленое море, белые пляжи, красно-цветущие деревья на краю полосы, воздух, запахи, даже эта крошечная оранжевая птичка, проносящаяся мимо, которую, казалось, никто не замечал, - не было новым для них.


Отеля нет. В этом нет необходимости: у зорнов был большой желтый дом с красными ставнями на восточной стороне холма, который доминировал над островом. На пляже под домом были две виллы, помещения для прислуги в банановой роще на полпути вниз с обратной стороны холма, эллинг, достаточно большой, чтобы в нем можно было курить, и еще несколько поменьше в начале маленькой естественной гавани на западной стороне. Небольшой остров, но красивый и весь их, принадлежащий или арендованный.


Комната Нэта находилась в конце мраморного коридора в большом доме. Она выходила на балкон с видом на Тортолу и некоторые другие острова; на шезлонге лежал купальный костюм. Нат не принес ни одного. Он примерил костюм; европейский вид, более скромный, чем тот, что он носил бы, но он пришелся по размеру.


Нат пересек огромную комнату с фонтаном, прохладную, хотя все окна были открыты в жаркий полдень, в поисках любого, кто хотел искупаться. Но вокруг никого не было; в доме было тихо. Он вышел наружу, спустился по каменным ступеням к пляжу. Ярко-зеленая ящерица шмыгнула прочь от него; он учуял опьяняющие запахи; миновал дерево с зелеными плодами, похожими на яблоки, и надписью на стволе: Manchineel-Touche Pas!; услышал голос, доносящийся снизу, почти вне пределов слышимости, но достаточно отчетливый в неподвижном воздухе: “Я подумала, может быть, он позабавит девочек, вот и все”. Миссис Цорн, почти наверняка; сопровождаемый низким мужским урчанием. В этот момент Нэту пришло в голову, что дружелюбно выглядящего мужчину в лимузине, Энди Линга, не было в самолете.


Тропинка вилась мимо двух вилл, обе тихие, прорезала пальмовую рощу - он поднял с земли кокос, почувствовал его вес, услышал, как внутри плещется молоко, - и закончилась на пляже. Нат прошел по белому песку, рассыпчатому и горячему на подошвах его ног, и вошел в океан. Этот зеленый океан: бледно-зеленый у береговой линии, такой бледный, что казался почти бесцветным, если смотреть прямо вниз; что Нат и сделал, и увидел рыбу, плавающую у его ног, рыбу, похожую по размеру и форме на Лоренцо, но не такую эффектную, просто темно-синюю с красными губами. При первом контакте эта вода - Карибское море! — ощущался так же, как его собственная температура; затем немного остыл, ровно настолько, чтобы пощипать кожу. Все его мышцы, все его тело мгновенно расслабились, более полное освобождение от напряжения, чем он когда-либо мог припомнить, как будто его физическое "я" всю жизнь ждало этого момента, его первого погружения в соленую воду.


Нат не был хорошим пловцом - в Клир-Крик-Хай не было бассейна, а река стала слишком мелкой для плавания, - но когда вода достигла его груди, он проскользил остаток пути и проплыл несколько гребков. Может быть, больше, чем несколько, потому что, когда он остановился и огляделся, он был удивлен расстоянием до пляжа. Удивленный, но не обеспокоенный: благодаря повышенной плавучести соленой воды он обнаружил, что может держаться на поверхности практически без усилий, и, кроме того, там была идеальная, успокаивающая температура. Он повернул лицо к солнцу, закрыл глаза, услышал мягкую рябь моря вокруг себя, крик незнакомой птицы где-то вверху, и больше ничего. Но это ничто другое, эта тишина, не была похожа ни на какую тишину, к которой он привык, но каким-то образом мощная, надвигающаяся, фоновый звук, новый для него, самого воздуха или неба.


Затем что-то схватило его за ногу.


Нэт резко оттолкнулся, сделал пару ударов не в ту сторону, в сторону моря. То, что было под ним, вырвалось на поверхность прямо у него на глазах, странное и ужасающее существо. На мгновение Нэт не могла сложить кусочки вместе. Затем он увидел: трубка, маска и влажные золотисто-каштановые волосы, которые он принял за водоросли.


Иззи.


Она выплюнула свою трубку и сказала: “Бу”.


Нат перестал метаться, попытался ступать по воде каким-то размеренным образом. Ее глаза наблюдали за ним из-под маски.


“Я напугал тебя?”


“Нет”. Но его сердце билось быстро.


Она сняла маску, повернула голову, выпустила ноздри в море. “Это самая придурковатая вещь, которую я когда-либо видела в купальниках”, - сказала она.


“Это не мое”.


“Ты украл это у Пи-ви Германа?”


Его сердцебиение замедлилось до чего-то немного менее сумасшедшего. “Не нужно. Мы такие ”.


Она засмеялась. Он рассмеялся. Он заметил, что она, казалось, совсем не плыла по воде или прилагала наименьшие усилия, чтобы удержаться на плаву, просто мягко поднималась и опускалась в ритме волн. Он также заметил, что на ней не было верхней части купальника.


Она заметила, что он заметил. “Может быть, ты немного похож на него”.


Он оторвал взгляд.


“Кей Обри топлесс”, - сказала она. “Как в Сент-Бартсе”.


“Что это?” - спросил я.


“Просто еще один остров. Но лидирует на Карибах по сиськам и багетам. Процитирую Паоло.” Ее настроение изменилось; он мог видеть это в ее глазах, как будто кто-то нажал на затемнение.


“Нат?”


“Да?”


“То, что ты сказал ему прошлой ночью - ‘как теперь зовут джентльмена’, или как там это было?”


Он кивнул.


“Спасибо”.


“Привет”, - сказал Нат.


“Грейс всегда говорила, что он был придурком. Кстати, она была его первым выбором.


“Она была?”


“В то время у нее был свой парень”.


“А теперь?”


Волна, покрытая рябью, зеленая волна, покрытая рябью, зеленое отражение в ее глазах. “Нет. У него были личные проблемы ”.


“Например, что?”


“Он был вроде как женат”.


“Вроде того?”


“Ты знаешь”.


Но он этого не сделал. Там, на берегу, отделенный от всех остальных, Нат задал вопрос, который он, возможно, не задал бы на суше. “У тебя были какие-нибудь женатые парни?”


“За кого ты меня принимаешь?”


Нат рассмеялся. Она подняла бровь - ее право, противоположность Грации. Это как-то связано с тем, как раскололось яйцо?


“О чем ты думаешь?” - спросила она.


“Яйца”.


“Яйца?”


“Яйца и ты”.


“Ты забавный”, - сказала Иззи.


Они замолчали. Не было слышно никаких звуков, кроме шума моря; моря, которое начало придвигать ее немного ближе к нему. Их ноги соприкоснулись под поверхностью. Поскольку вода была такой прозрачной, они могли бы легко взглянуть вниз и увидеть этот контакт, но ни того, ни другого не сделали: они притворились, что это происходит где-то в другом месте, вне поля зрения. Но это происходило, все верно; Нат чувствовал, как что-то новое проходит через него, или, возможно, что-то, что он знал раньше, просто усиленное изумрудной водой, темно-синим небом, ароматным воздухом.


Иззи попятилась. Нат впервые увидел, что в одной руке у нее было ружье для подводного плавания, свисающее в воду.


“Для чего это?”


“Ты любишь морепродукты?”


“Да”, - сказал он, хотя его мама почти никогда его не готовила.


Иззи посмотрела на солнце, которое теперь опустилось ниже над островом, и сняла маску. “Время музыки”, - сказала она.


“Показываешь время?”


“Когда выйдут большие, деревенский парень”.


Она сунула трубку в рот и поплыла прочь со скоростью, которая поразила его, ее плавники, не совсем касаясь поверхности, вспенивались. За то, что казалось секундами, она обогнула каменистый выступ на южной оконечности пляжа и исчезла.


Он подумал о Патти. Она неправильно написала "инцидент". Он тоже допускал орфографические ошибки. Возможно, Иззи тоже не смогла произнести это по буквам. Он подумал о том, чтобы проверить ее на слове, отвратительная идея, которую он отбросил почти сразу, как она покинула ворота. И у Патти тоже была красивая грудь, хотя она никогда не мечтала купаться топлесс. Все это ни к чему не привело и все еще вело в никуда, когда что-то пощекотало его пальцы. На этот раз он не запаниковал, но посмотрел вниз сквозь прозрачную воду и увидел маленькую зеленую рыбку, покусывающую его. Он проплыл несколько ленивых гребков, перевернулся на спину, поплыл под пурпурным небом.


Он действительно заснул? Это было близко: его разум унесся, унесся вниз, в одну из морских саг его детства. Пираты, пистолеты, попугаи, штук по восемь. Только легкий озноб, разница между температурой океана и его собственной, наконец-то давшая о себе знать, вернула его к полному бодрствованию. Он ступал по воде, пристально вглядываясь в море.


Солнце зашло за залив Обри, окрасив воду вокруг него в серый цвет, за исключением кончиков волн, все еще жидко-изумрудный. Вдалеке все еще ярко сиял свет, сверкая на парусах одинокого виндсерфера. С ветром в спину он приближался очень быстро, скользя к точке, которую обогнула Иззи, исчезая на несколько секунд, затем появляясь снова, гораздо ближе, срезая путь обратно к пляжу. Со звуком, издаваемым его доской, похожим на звук рвущейся бумаги, виндсерфера пронесло мимо Нэта, примерно в десяти ярдах от него: загорелый мужчина с бочкообразной грудью и тощими ногами, одетый в купальный костюм, еще более скудный, чем у Нэта , и с выражением ликования на лице. Он запустил свою доску прямо на пляж, проворно отпрыгнул, заметил Нэт, помахал. Нат вплыл.


Виндсерфер - старше, чем Нат сначала подумал, с аккуратной седой бородой и седыми волосами, длинными, растрепанными, спутанными от соленой воды - опускал парус.


“Я видел, что ты был в резиденции”, - сказал он, кивая в сторону дома; белый флаг с черной буквой Z теперь развевался над крышей. “И вот заглянул. Ты физрук, насколько я помню? Анджело, это?”


“Нет”, - сказал Нат и представился.


“Не дрессировщик?”


“Друг”.


“Ах. О девушках.” Он пригляделся к Нату поближе, или, возможно, действительно увидел его впервые. “Или об одном конкретно”.


“Я друг девочек”.


“Как и я”, - сказал мужчина. “Друг девочек, на самом деле всей прекрасной семьи”. Он протянул руку. “Могу я представиться? Лео Узиг.”


Они пожали друг другу руки. Лео Узиг был большим, непропорциональным остальному телу, за исключением головы. “Откуда вы пришли, мистер Узиг?” Сказал Нат.


“Отличный вопрос. Ты видишь тот остров? Нет. Тот, что на севере. Не это. Направо. Значит, на юг. Понял. Обнаружен, и, пожалуйста, избавьте меня от политкорректного шаблона, Дрейком в 1568 году, отсюда и название простой, но приятной гостиницы "Сэр Фрэнсис Инн", где я провожу Рождество. Также объясняю, предвосхищая ваш вопрос, мою долгую связь с зорнами, пробелы, которые легко заполнить. Ты, я так понимаю, студентка какого-то учебного заведения Айви.”


“Не совсем”, - сказал Нат. “Я в Инвернессе”.


“Какая удача”, - сказал Лео Узиг. “Значит, мы сокамерники, ты первокурсник - ты первокурсник?”


“Да”.


“А я заведующий кафедрой философии. Если ты просто поможешь мне поднять мою доску выше линии прилива, мы сможем оказаться в безопасности внутри, прежде чем невидимки выйдут.”


“Не-вижу-умов?” сказал Нат. Что-то укусило его сзади в шею.


Ужин на террасе: противомоскитные сетки, разложенные на кафельном полу, горящие свечи на столе, в мягком черном небе сияет больше звезд, чем Нат когда-либо видел, все босиком, кроме слуг. Профессор Узиг сидел на конце стола мистера Цорна, Антон на конце стола миссис Цорн, Альберт и Иззи с одной стороны, Грейс и Нат с другой. Они ели омаров, пойманных Иззи, пили что-то под названием goombay smash, затем Krug, затем Meursault и еще раз Krug, в то время как гитарист, приглашенный из Virgin Gorda в the cigarette, играл на заднем плане, и запахи цветов и моря по очереди проплывали мимо. Неужели жизнь действительно может быть такой сладкой? Нат никогда даже не представлял себе этого.


“В следующем семестре мы забираем Фила триста двадцать два из Лео”, - сказала Иззи через стол Нат, ее нос порозовел от солнца. “Ты тоже должен”.


“Триста блюд?” Сказал Нат.


“Неправильное название, ” сказал профессор Узиг, “ восходящее к академическим туманам. Три двадцать две теперь только для первокурсников, избранных первокурсников.”


“Он полон, не так ли?” - спросила Грейс.


“О, да, - сказал профессор Узиг, - давно наелся”.


“О чем это?” - спросил Нат.


“Вы не слышали о знаменитом курсе, который учит людей думать?” - сказал мистер Цорн. “Разве это не тот самый, Лео?”


“Вы знаете мои мысли по этому поводу”, - сказал профессор Узиг.


“Это называется ‘Супермен и человек: Ницше и Кобейн”, - сказала Иззи. “Разве это не круто?”


“Круто?” - спросила Грейс.


Девушки уставились через стол друг на друга. Иззи посмотрела вниз.


“Я ничего не знаю о Ницше”, - сказал Нат; он тоже мало что знал о Кобейне.


Профессор Узиг повернулся к нему, его волосы теперь вымыты и высушены, но все еще растрепаны, зубы и белки глаз того же цвета, что и у Мерсо. “Конечно, ты понимаешь, молодой человек”, - сказал он.


“Нат”, - сказала Иззи.


Быстрая улыбка пробежала по его лицу, когда профессор продолжил: “Это все равно что сказать, что вы ничего не знаете о Христе или ...”


“Уолт Дисней”, - сказал мистер Цорн.


Все засмеялись, кроме профессора и Нэта, который хотел услышать, что он собирался сказать.


“Да, или Уолт Дисней, я полагаю, но это просто демонстрирует силу тривиального в наше время”, - сказал профессор. “Ницше, с другой стороны, не тривиален и, в отличие от мистера Диснея, постоянно присутствует в наших умах, осознаем мы это или нет”.


“Это звучит почти пугающе”, - сказала миссис Цорн. “Как в том фильме, о, напомни, что это было?”


“Ночь живых мертвецов?” - спросил Антон.


“Нет”.


“Маленький магазинчик ужасов?” сказал Альберт.


“Нет”, - сказала миссис Цорн. “О, почему это не приходит ко мне?”


“Продолжай, Лео”, - сказал мистер Цорн. На том конце стола, где сидела миссис Цорн, воцарилась тишина.


Профессор Узиг откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. “Думаю, я сказал достаточно”.


“Пожалуйста, продолжай, Лео”, - сказала миссис Цорн.


“Да”, - сказала Грейс. “Ты как раз подходишь к хорошей части. Что Ницше говорит у меня в голове?”


“Ты уже знаешь, что он говорит - если ты предпочитаешь выражаться таким образом. Никто из нас не был бы таким, какие мы есть, без Ницше ”.


Нат увидел, как Антон сгибает предплечье в свете свечи - пауза.


“Но дайте нам некоторое представление о его философии”, - сказала Иззи.


“Итак, вы хотите кормления с ложечки”, - сказал профессор Узиг. “В таком случае, поскольку сегодня Рождество и такая прекрасная ночь, и поскольку концепция обучения думать, под которой я подразумеваю оригинальное мышление, витает в воздухе, и поскольку Ницше, как оригинальный мыслитель, не имеет превосходства ...” Он сделал паузу, сделал глоток, посмотрел на мистера Цорна. “Итак, вот некоторое представление о его философии, поскольку она применима к акту мышления, размышлению о первой воде. По его словам, наши высшие озарения должны звучать как безумия, даже преступления”. Он допил остатки своего напитка, почти весь стакан, одним глотком. “Даже преступления”.


“Как Галилей и инквизиция”, - сказал Нат; это вырвалось само собой, он вообще не имел права говорить.


Профессор Узиг повернулся к нему, брови, серые и дикие, приподнялись. “Именно”.


Босая ступня прижалась к его ноге.


Мистер Цорн рассмеялся. “Мне нравится твое дерьмо, Лео, правда нравится. Мирового класса. Но если вы выбрали эту цитату - или изобрели ее - чтобы подтолкнуть меня к пожертвованию вашего кресла от Лео Узига, ответ все равно будет отрицательным ”.


“Обязательно ли ему быть таким грубым?” Сказала Грейс.


“Благодать”, - сказала миссис Цорн.


Грейс бросила на нее яростный взгляд. Это заставило руку миссис Цорн задрожать. Нат увидела, как отраженный свет свечей от ее колец создает неровные узоры на дальней стене.


“Ницше не возражал против небольшой грубости, не так ли, Лео?” - сказал мистер Цорн.


“На самом деле, он был довольно корректен в своих личных отношениях”, - сказал профессор Узиг. “Исключая период его безумия, конечно”.


“Давайте пока исключим "один плохой день Лиззи Борден”, - сказал мистер Цорн.


Мистер Цорн ушел к тому времени, как Нат проснулся на следующее утро; шум взлета разбудил его. Он вышел на свой балкон и обнаружил, что узкий европейский купальник исчез, а на его месте были плавки в американском стиле. Он надел их, спустился по тропинке к пляжу. На палубе одной из вилл лежала груда снаряжения для подводного плавания. Он позаимствовал маску, ласты и трубку для подводного плавания, а также большую рыболовную сеть и прыгнул в море.


Море спокойное, без единой ряби, солнце встает прямо перед ним, меняя цвет всего вокруг мгновение за мгновением; и сама вода, когда он погружался в нее, все той же идеальной температуры: это расслабило его до глубины души. Волоча за собой сеть, поскольку он видел, как Иззи волочит за собой ружье, он направился к точке.


Нат увидел ярко раскрашенных рыб, коралловые головы и веера, ската, барракуду - все то, к чему его подготовил канал Discovery. Это не подготовило его к ощущению этого моря, к опыту пребывания в нем. Он придумал всевозможные метафоры - околоплодные воды, крещение, кровь - ни одна из них не была вполне правильной.


Нат был около мыса, поднимаясь и опускаясь на волне, начавшейся так постепенно, что он едва осознавал это, наблюдая за крошечной пурпурно-золотой рыбкой, грызущей кусочек коралла, похожий на оленьи рога, и думая "Оленьи рога, святой Ник", и улыбаясь в свой мундштук, когда он услышал низкое поскуливание. Он становился все громче. Он поднял голову и увидел, что зашел гораздо дальше, чем думал, до самой задней части острова, и, опять же, на удивительное расстояние от берега; было ли там какое-нибудь течение? Когда он сориентировался, он увидел лодку с сигаретами, источник скулежа звук, вылетающий из естественной гавани, выбрасывающий впереди пенящуюся носовую волну, сзади петушиный хвост. Когда машина приблизилась, он смог разглядеть Грейс за рулем, профессора Узига на корме. Их курс должен был увести их на сотни ярдов к северу, но Грейс внезапно изменила его и понеслась прямо на него. Нат почувствовал прилив адреналина, уже собирался что-то сделать, может быть, нырнуть прямо вниз, когда сигарета резко повернула, встала на дыбы, как взнузданная лошадь, и, покачиваясь, остановилась рядом с ним. Грейс и профессор Узиг с книгой в руке смотрели вниз.


“Напугать тебя?” Сказала Грейс.


“Нет”.


Она засмеялась. “Я оставляю Лео в "Сэре Фрэнсисе ", затем отправляюсь к Пуссеру за припасами. Хочешь кончить?”


“Думаю, я просто останусь здесь”.


“Надеюсь, не навсегда”, - сказал профессор Узиг.


“Поступай как знаешь”, - сказала Грейс. “И если ты плюнешь в свою маску, она не будет так запотевать”.


“Ты должен плюнуть в это?”


“Если только ты не слишком изящный”.


Она посмотрела на него. Профессор Узиг, смеясь, не видел этого. У книги в его руке было немецкое название. Грейс нажала на газ, сделала круг над Натом один раз - она что-то крикнула ему, возможно, “Не дай себя съесть” - и с ревом умчалась прочь. Нат разглядел имя на корме: Манчинел. Он плюнул в свою маску, прополоскал ее морской водой, продолжил движение, его зрение значительно улучшилось.


Некоторое время спустя, как долго он не знал, но солнце стояло высоко в небе, согревая его спину, несмотря на то, что он начал дрожать, Нат поплыл к берегу. Он подошел к пляжу, которого раньше не замечал, маленькому пляжу за гаванью, почти скрытому скалистыми выступами с обоих концов. Он снял свое снаряжение, увидел несколько нитей водорослей и несколько ракушек, отмечающих линию прилива, и перенес все выше нее. Именно тогда он заметил Иззи, ранее скрытую от его взора на пятачке песка среди скал. Она лежала лицом вниз на полотенце, читая книгу, без одежды.


Нат стоял там, словно околдованный, осознавая ее присутствие, осознавая, что его рот открыт. Что было правильно сделать? Если бы на ней было что-нибудь, что угодно, даже просто плавки от бикини, он мог бы заговорить. Но не так. Следовательно, правильным было тихо, очень тихо, без малейшего намека на то, что Иззи напряглась, повернула голову и в мгновение ока накрыла себя полотенцем.


“Прости”, - сказал он. “Я не знал ...”


“Все в порядке”. Она села. “Я думал, это был тот урод Антон”.


“Он подонок?”


Иззи проигнорировала вопрос, посмотрела мимо него, увидела снаряжение для подводного плавания, сеть. “Поймал что-нибудь?”


“Не пытался. Я надеялся на такого, как Лоренцо ”.


“Для этого нужно отправиться в Тихий океан. Здесь нет рыбы-клоуна-спинорога ”.


“Это он и есть, рыба-клоун-спинорог?”


“Да. И сядь. Ты заставляешь меня щуриться на солнце. У меня появятся морщины”.


Он сел на песок.


“Что ты читаешь?”


Она подняла его: Молодой Гудман Браун.


Он подумал: "Мы будем вместе в классе". “Ты дошла до той части, где говорится, что он - главный ужас?” он сказал.


“Вот где я сейчас нахожусь. Ты думаешь, это важно?”


“Возможно. Иначе концовка не имеет смысла ”.


Она посмотрела на него. “Нравится здесь, внизу?”


“Как ты можешь даже спрашивать?”


“Это у тебя в первый раз?”


“Да”.


“У всех так бывает в первый раз. Через некоторое время вы узнаете правду о Карибах ”.


“Который из них?”


“Это одна большая трущоба, когда не светит солнце”.


“Я в это не верю”.


“На самом деле, я тоже”.


“Это что-то такое, что говорит Грейс?”


Пауза. “Может быть”, - сказала она. Над ними пронеслась тень. Нат поднял глаза и увидел пеликана; должно быть, пеликан, с рыбой, свисающей с его длинного клюва. “Пойдем поплаваем”, - сказала Иззи.


Она встала, отбросила полотенце, побежала по пляжу и с воплем нырнула в воду. Нат тоже побежал по пляжу, тоже нырнул, даже издал вопль, хотя он был не из тех, кто кричит. Она была уже в тридцати или сорока ярдах от цели, ее удар не требовал усилий, ее скорость была поразительной. Нат плескался за ней.


Иззи топтала воду по красноватому дну. “Это моя любимая коралловая головка”, - сказала она, глядя вниз.


“Насколько это глубоко?”


“Сорок футов, на дне”.


“Ты пользуешься аквалангом, верно?”


“Подводное плавание - для слабаков”, - сказала она. В следующий момент она нырнула по-утиному и ударила ногой вниз; стала размытой, уменьшилась и оставалась такой, как показалось, долгое время; затем снова стала больше и четче. Она вынырнула на поверхность, сделала глубокий вдох, протянула ему что-то.


“Что это?”


“Песчаный доллар. Оставь это себе на удачу”.


Он сунул его в карман своих плавок. “Ты в команде по плаванию?” - спросил он.


“Команда по плаванию?”


“В школе”.


Иззи посмотрела недоверчиво. “Сестренка бум бах”, - сказала она.


“Но ты невероятный пловец”.


“Ты должен увидеть Грейс”.


Они поднимались и опускались вместе с морем. И снова это, казалось, подталкивало ее к нему. Ответ на ее последнее замечание пришел сразу, но он сдерживал его, сдерживал, в то время как море придвигало их все ближе и ближе, а солнце заставляло золотиться всю поверхность, совсем как те золотые искорки в ее глазах, и, наконец, это вырвалось наружу, как будто он тоже вынырнул из глубокого погружения.


“Я хочу видеть тебя”, - сказал он.


Еще один взмах, и они соприкоснулись. На этот раз Иззи не отступила. Ее руки обвились вокруг него; его руки обхватили ее; они поцеловались, теплые и соленые.


После, лежа на песчаном пятачке между скалами, они хотели пить. Нат взобрался на пальму, не высокую и не особенно прямую, но все же пальму, сорвал кокос - “нет, нет, тот, что слева” - и разбил его о камень. Они пили его молоко. Разбиваю кокос! Пьет молоко! Немного потекло по его подбородку, и она слизала его.


“Одна вещь”, - сказала она.


“Что это?” - спросил я.


“Возможно, было бы хорошей идеей сохранить это в секрете, по крайней мере, сейчас”.


“Почему?”


“Грейс может быть забавной”.


“Как?”


“Поверь мне. Кто знает ее лучше?”


“Что именно мы держим в секрете?”


“Что бы с нами ни случилось”.


“Скрывать это от Грейс означает скрывать это от всех, не так ли?”


“Ты такой умный”.


Умный, потный, кое-где покрытый песком. Скрывала ли это от всех Патти? Он должен был сказать ей в ближайшее время, не так ли? Должен он был это сделать морально или нет, он знал, что скажет ей об этом при следующем их разговоре; он не мог лгать Патти. В то же время он подумал: "Наши лучшие идеи должны звучать как безумие".


Он сказал "да".


Еще одна записка из отпуска. Тридцать первого была вечеринка по случаю дня рождения близнецов. Естественную гавань заполнили лодки, приземлилось четыре или пять самолетов, всего прибыло около сотни посетителей вечеринки, хотя и не мистер Цорн, направлявшийся в Цюрих или, возможно, в Лахор. Нат узнал, что Грейс родилась тридцать первого, в 23:53 вечера, но Иззи появилась на свет только в 12:13 первого. Они не родились в один день, даже в один год.


10


Давайте сегодня немного повеселимся. Что бы Ницше подумал о современной американской культуре?


— Профессор Узиг, вступительное слово на семинаре в пятницу днем, философия 322


У Сола Медейроса была автомастерская под названием Столкновение Сола на окраине Фитчвилла. Магазин автозапчастей, а не магазин высоких технологий: из-за этого Фриди оставил HDTV в фургоне - проржавевшем фургоне VW его матери с нарисованными спереди дурацкими цветами - и пошел в офис.


Старый сукин сын с волосами, растущими на макушке носа - без всякого дерьма - сидел за засаленным столом, а женщина в стеганой парке стояла с другой стороны.


“Это будет так же хорошо, как новое?” - спрашивала она.


“О, конечно”, - сказал ей старик, потирая подбородок, небритый три или четыре дня. “Сто процентов”.


“Какое облегчение”, - сказала она, наклоняясь над столом и подписывая какую-то бумагу; глаза старика следили за движениями ручки. “Я знаю, это безумие, но я действительно привязан к этой машине”.


“Да, ” сказал старик, “ это безумие”.


Она ушла. Фриди прислонился к дверному косяку, круто. Старик закурил сигарету, оглядел его с ног до головы, бросил спичку на пол. Все свелось к тому, кто заговорит первым, хотя Фриди и не знал почему. Он заговорил первым.


“Ты Сол?” - спросил он.


“Зависит от того, кто спрашивает”.


“На вывеске на крыше написано Сол”.


Ответа нет. Старик сложил свои короткие руки на животе.


“Фриди спрашивает”, - сказал Фриди. “Я”.


Старик кивнул. “Ронни упоминал тебя. Мой племянник, вверх по долине.”


“Верно”.


“Что ты о нем думаешь?”


“Кто?”


“Ронни. Мой племянник в долине.”


“Что я о нем думаю? Ты знаешь, он просто… он Ронни, верно? Мы играли в футбол ”.


“Каким он был?”


“А?”


“Ронни. На футболе. Есть что-нибудь хорошее?”


“Ты знаешь Ронни. Он слабак”.


Саул Медейрос улыбнулся; его зубы были цвета никотина. “А ты? Ты был хорош?”


“Я был гребаным ломателем ног, мистер Медейрос”.


“Молодец”, - сказал Сол Медейрос. Он глубоко затянулся своей сигаретой. “Что за история с этой девушкой Шерил Энн?”


“А?”


“Ты, Ронни и этот кусок задницы, Шерил Энн”.


“Это было очень давно, мистер Медейрос. Откуда ты вообще об этом знаешь?”


“Одна из тех семейных легенд. Они есть во всех семьях. Может быть, это тоже своего рода легенда в вашей семье ”.


“Это не так”.


“Нет? Не думай, что я знаю твою семью, если уж на то пошло. Знаю много семей в долине, но не твою.”


“На самом деле мы не из долины. Я, как. Родился здесь. Но моя мама приехала из другого штата, еще в шестидесятые.”


“А твой старик?”


“Пошел на хуй”.


“Он отсюда?”


“Не знаю, откуда он был. Он был просто каким-то хиппи, с одним из этих хипповских имен ”.


“Например, что?”


“Морж. Они называли его Морж.”


“Гугугаджуб”, - сказал Сол Медейрос.


Фриди, подозревая, что Сол Медейрос впал в Портаджи, хранил молчание.


“Тогда сюда приезжало много хиппи”, - сказал Сол Медейрос.


“Должно быть, это было хреновое время”.


“Черт возьми, нет. Никогда в жизни так много не трахался ”.


Это удивило Фриди. Затем последовал еще один сюрприз: мысленная картинка того, как эта жаба с волосами на носу протягивает их своей матери. “Какое у тебя было прозвище тогда?” он спросил.


“Некоторым людям не дают прозвищ”, - сказал Сол Медейрос. Он затушил сигарету. “Значит, это все?”


“Что?”


“Просто знакомимся, или у тебя есть что-нибудь для меня?”


“Второй”.


“Так и думал. Давай выйдем на задний двор.”


Сол Медейрос предложил ему семьдесят баксов за HDTV.


“Что это, - спросил Фриди, - Комедийный канал?” Хорошая реплика, очень быстрая, действительно классная, демонстрирующая калифорнийский лоск.


“Семьдесят баксов”, - сказал Сол Медейрос. “Прими это или оставь”.


Только то, что сказал ему Ронни, вероятно, откуда Ронни это взял. Именно тогда Фриди решил, что ему не нравятся переговоры с Медейрозами, вообще не нравятся переговоры, когда дело доходит до этого. На секунду или две с него было достаточно, хватит торговаться, что всегда означало, что кто-то - например, спецы из А-1 - отрезал от него кусок. Если подумать, в чем разница между пряностями и переносными? Немного, что должно было быть блестящим наблюдением, заставило его почувствовать себя лучше и напрочь забыть о быстром коротком фильме, который только что промелькнул у него в голове, фильме , который закончился тем, что Сол Медейрос оказался на полу. Несмотря ни на что, в конечном счете, он сам не был специей или грузчиком. Он был... кем бы, черт возьми, он ни был, отчасти зависел, внезапно пришло ему в голову, от того, кем на самом деле был его отец. Какого хрена: он мог быть кем угодно, черт возьми.


“В коме или просто обдумываешь это?” сказал Саул Медейрос.


“Еще одна хорошая шутка, Сол. Мне нравится чувство юмора ”.


Сол посмотрел на часы.


“Знаешь, сколько стоят эти новые вещи?” Фриди сказал.


Сол покачал головой. “Ничего не значит. Как с машиной. Отгони одну со стоянки, она стоит половину. Сколько ты платишь за этот запах новой машины ”.


“Я не думаю, что это половина”.


“Не говори мне. Я в бизнесе ”. Он закурил еще одну сигарету. “Но я мягкотелый, ” продолжил он за облаком дыма, “ так что я скажу тебе вот что. Думаешь, сможешь достать еще?”


“Еще что?”


“Всякая всячина”.


“Конечно”.


“У тебя есть какой-то контакт?”


“Коммерческая тайна, Сол”.


“Очень умный. Дело в том, что если ты в состоянии получить больше материала, тогда, возможно, мы могли бы построить наши рабочие отношения. Ты следишь?”


“Да. Рабочие отношения. Я могу достать вещи. Не беспокойся о моем конце.”


“Хорошо. Тогда то, что я собираюсь сделать, инвестиция в добрую волю, как говорят на Уолл-стрит, - это заплатить тебе девяносто за чертов телевизор ”.


Фриди улыбнулся. На самом деле внешне он не улыбался, слишком резко для этого, а если и улыбался, то очень быстро стирал улыбку с лица, но, эй-эй, он не просто вел переговоры, а выбивал дерьмо из такого оператора, как Сол Медейрос.


“Ценю твои чувства, Сол. Искренне. Но знаешь, что звучит лучше, чем девяносто?”


Сол улыбнулся своей никотиновой улыбкой. “Какое-то круглое число, Фриди?”


Фриди улыбнулся в ответ, на этот раз внешне. У него самого были отличные зубы. “Ты понял”.


Именно так Фриди выжал до-ноту из Сауля Медейроса. Он действительно был удивительным человеком.


По дороге домой, то есть на обратном пути из Фитчвилла к его матери во флэтс, все эти разговоры о Шерил Энн натолкнули Фриди на идею. Шерил Энн не попала в команду поддержки - проиграла на два или три голоса, насколько помнила Фриди, - и даже тогда была немного пухленькой и, возможно, немного раздражала своим громким смехом, демонстрируя мясистость, которая свисает в задней части рта, и все такое, но ничто из этого не имело для нее значения. Что было важно в ней, так это то, что она иногда встречалась с ним за манежем после тренировки - и что она, должно быть, все еще была рядом. Факт был в том, что Шерил Энн осталась единственной девушкой, которая сделала ему минет; подразумевая под этим полный и бесплатно. И она все еще была бы рядом, это точно: Фриди уже немного повзрослел - разве он не нашел себе место по всей стране? — и знал, что такая девушка, как Шерил Энн, никогда никуда не пойдет.


Шерил Энн не жила в многоквартирных домах. На самом деле ее дом находился на Колледж-Хилл, на темной стороне, но все еще почти на полпути вверх. Кем был ее отец? Водопроводчик? Парень с сепсисом? Что-то вроде этого, достаточное, чтобы вывести их на Холм. Фриди проехал мимо Стеклянной луковицы, последнего из заколоченных зданий внизу, свернул на ее улицу; не нужно даже думать, куда он направляется, не то что в Лос-Анджелесе. Он припарковался перед ее домом.


Только он исчез. И дома вокруг него тоже, их заменило огромное округлое сооружение, сплошь из стекла и гладкого красно-коричневого бетона. Фриди проехал до конца квартала и проверил уличные знаки. Он был в нужном месте; все остальное было неправильно.


Фриди вышел из фургона "Фольксваген", подошел к главному входу, прочитал бронзовую табличку: Авнер К. и Рита М. Центр мультикультурных исследований Будного. Что это было? Какое-то дерьмо из колледжа, где раньше был дом Шерил Энн? С каких это пор колледж находится на этой стороне холма? Он пересек заснеженную лужайку, подошел к первому нормальному дому и постучал в дверь. Ответил старый мешок.


“Ищу Шерил Энн”, - сказал Фриди.


“Ты не имеешь в виду Шерил Энн Крейн?”


“Почему нет?”


Старая кошелка одарила его долгим взглядом. “Я тебя откуда-то знаю?”


“Нет”.


“Но вы ищете Шерил Энн Крейн?”


“Ага”.


Она махнула рукой на новое здание. “Давно ушел. The Cranes продались колледжу, как любой может ясно видеть ”.


“Давно ушел куда?”


“Флорида. На деньги, которые им заплатили, они обосновались во Флориде. Почему колледж не мог спланировать это место чуть побольше, вот что я хочу знать ”.


“А Шерил Энн, она тоже ушла?”


“Она, конечно, сделала. Климат, должно быть, согласился с ней. Пробыла там не больше трех месяцев, но вышла замуж за врача. Один из этих кубинцев, но все же врач.”


“Шерил Энн вышла замуж за врача?”


“Они прислали мне фотографию со свадьбы. Один из тех настоящих смуглых кубинцев, но доктор ”.


“С такой толстой задницей она вышла замуж за врача?”


“Некоторые мужчины не могут устоять перед толстой задницей - разве ты до сих пор этого не знаешь?”


Фриди пошел домой. Не домой, а к своей матери. По дороге он понюхал остатки своего кристаллического метамфетамина. Подправить. Дзинь. Начал падать снег, а может, и нет.


Все это было временно. Что ему нужно было сделать, так это сколотить одно из этих сбережений, а затем ... скажем, начать бизнес. Поскольку бассейны - это то, что он знал, почему бы не заняться бильярдным бизнесом? Пришлось жить в теплом климате, не в Калифорнии, слишком поверхностно, как все говорили. Теплый климат, не Калифорния: Флорида! И не повредит ли ему посмотреть на Шерил Энн, пока он этим занимается?


На кухне царил беспорядок: повсюду были формочки для кексов, банки с ингредиентами со снятыми крышками по всей столешнице, молоко и яйца, которые следовало убрать обратно в холодильник, остались там, где она их случайно поставила. Он вытащил булочку из банки, откусил, остальное выбросил в мусорное ведро. Даже на вкус не был как еда.


Фриди стоял над мусором, почувствовав знакомый запах. Он увидел заглушенный конец косяка в выброшенной банке из-под тунца. Это означало, что она была в своей спальне, дремала в очередной раз. Облажаться, вздремнуть - часть ее жизненного цикла.


Фриди услышал, как почта падает в щель, и пошел за ней. Счета за электричество, за телефон, купоны, что-то о голоде в Гватемале и письмо, адресованное его матери. Он поднес его к свету, потер между большим и указательным пальцами, и ему показалось, что он немного сморщился. Пробудил в нем любопытство, как Любопытно, Кем бы он ни был, какой-нибудь обезьяной, о которой она всегда читала ему, когда не рисовала кошмары на его стенах. Ему было любопытно, а она дремала - как чертовы хиппи потеряли мир.


Фриди слышал о приготовлении открытых конвертов на пару, но никогда на самом деле не пробовал. Насколько это может быть трудно? Он включил чайник, который всегда был под рукой для чаепития - на полках были десятки различных сортов чая: ромашковый, лемонграсс, малиновый, банановый, "собери меня", "расслабься", "чаи для размышлений", "чаи для чувств", "чаи для избавления от рака". Из чайника пошел пар, закипая. Фриди поднес конверт к носику.


Ничего особенного. Клапан открылся сам по себе, и Фриди, заглянув в конверт, увидел сложенный лист бумаги. Он развернул его: на бумаге не было надписей, но внутри были пометки "С". Их двое. Внезапно день выдался на "До": должно быть, это было доброе предзнаменование.


Две купюры в конверте и больше ничего. Это не могло быть ее благосостоянием, или ее инвалидностью, или чем бы это ни было, черт возьми: правительство не присылало наличные. Какой-нибудь покупатель кексов? Без заявления, без имени? Какая-нибудь травка? Но наркотики продавались не так. В то же время произошел обмен, это на то. Тем не менее, с ней, может быть, пристрастие к травке. Что еще это могло быть?


Фриди услышал ее в коридоре. Прежде чем дверь кухни открылась, он запечатал деньги и положил их на стойку вместе с остальной почтой. Двигаюсь со скоростью кристаллического метамфетамина.


“Привет, Фриди”, - сказала она, зевая и почесывая под грудью. “Мне приснился самый удивительный сон”.


Фриди держал рот на замке; он никогда не хотел услышать еще один из ее снов.


“Что ты задумал?” - спросила она после небольшого молчания.


“Просто завариваю чай”.


“Ты кто?”


“Хочешь немного?”


“Ну, конечно, Фриди, это очень заботливо с твоей стороны”. Она села. “Манго-гинкго было бы неплохо - вон в той оранжевой коробке”.


Фриди никогда раньше не готовила чай, но насколько это могло быть сложно? Он открыл коробку, достал горсть пакетиков чая, бросил по нескольку в каждую чашку, залил кипятком.


Они сидели за столом, пили чай. “Боже мой, Фриди”, - сказала она после первого глотка. “У тебя есть сноровка”.


“Не упоминай об этом”.


Она улыбнулась ему. “Приятно видеть тебя дома, Фриди”.


“Да”.


“Есть идеи, как долго ты ... есть идеи, каковы твои планы?”


“Да, на самом деле. Но еще слишком рано говорить, если ты понимаешь, что я имею в виду ”.


“Я верю, Фриди. Я знаю это очень хорошо ”. Она перевела на него свои темные глаза. “В конце концов, у нас есть кое-что общее”.


Что, черт возьми, мы делаем. “Эта, э-э, история с отцом”, - сказал Фриди.


“Мне жаль?”


“Морж”.


“Морж?”


“Разве не так его звали? Я говорю о своем отце.”


“Я прошу тебя не повышать голос, Фриди. Ты знаешь, что я не могу смириться с насилием любого рода ”.


“Я бы просто хотел узнать несколько фактов о нем, вот и все. Я же не грузчик или что-то в этом роде, не так ли?”


“Пожалуйста, Фриди, никакой дискриминации”.


“Но так ли это?”


“Нет. Ты происходишь из пресной этнической группы, как и я ”.


Фреди пропустил это. “Как его звали на самом деле, для начала?”


“Настоящее имя”, - сказала она. “Я даже не знаю, что это значит”.


“Как в чертовом свидетельстве о рождении”.


Она наклонилась к нему ближе; он почувствовал запах табачного дыма, въевшийся во все ее волосы. “Я уже говорил тебе раньше, Фриди. Это было всего один раз. Очень особенный, конечно, но одноразовый. На самом деле он был незнакомцем, проходящим мимо. В ментальном смысле, больше, чем физическом. Постарайся не судить меня слишком строго. Времена тогда были другие, и человек, которым был я ...” Ее глаза сфокусировались на чем-то далеком. Он услышал музыку, слабо доносящуюся из ее спальни: Кэт Стивенс или какой-то другой артист первой волны, что бы это ни значило.


Он закончил ее предложение за нее: “Больше, блядь, не существует”.


Позже он подумал о том, чтобы осмотреть конверт, в котором пришли деньги, возможно, проверить почтовый штемпель или как там эта штука называлась. К тому времени кухня была прибрана, вроде как, и конверт исчез.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


11


Я знаю, что этот курс известен как курс, который учит вас думать. Всем присутствующим по этой причине следует немедленно перейти. Никто не может научить тебя думать. Ты должен научиться сам.


— Профессор Узиг, замечания по поводу двадцатой годовщины преподавания философии 322


“Вы принесли образец своего почерка?” - спросил профессор Узиг.


Второй семестр, первый день возвращения в Инвернесс, 8:00 утра, кабинет профессора Узига в Гудрич-холле. Нат, подающий заявку на поступление в Philosophy 322, "Супермен и человек: Ницше и Кобейн", вручил профессору Узигу несколько эссе за первый семестр, а также получившую приз книгу “Чем я обязан Америке”.


Профессор Узиг быстро пролистал школьные сочинения, дошел до “Чем я обязан Америке”, сделал паузу. Его глаза метались взад и вперед, сканируя с такой скоростью и интенсивностью, что Нат, сидевший напротив него за столом, мог это почувствовать. Профессор Узиг поднял взгляд.


“Ты веришь в эту чушь?” он сказал.


“Какая часть, конкретно?” Сказал Нат; возможно, это был сдержанный ответ, но его лицо сразу вспыхнуло, перемена, которую, как он надеялся, скрыл его свежий загар.


“Вот, например”, - сказал профессор Узиг, переворачивая страницу. Он казался намного суровее, чем гость на ужине в Aubrey's Cay, даже выглядел по-другому. На нем был темно-серый твидовый пиджак, белая рубашка и темно-синий галстук, его волосы были причесаны, а загар, который был намного гуще, чем у Нэта, почти полностью поблек. “Где вы пишете: ‘Нация похожа на памятник, который постоянно строится, и работа гражданина - сделать его лучше’. ”


Вопрос: верил ли он в это? Профессор Узиг наблюдал за ним, бумаги были неподвижны, абсолютно неподвижны в его руке, почти продолжением его пальцев. Ната поразило, что ни один письменный материал не представлял никакой проблемы для профессора Узига, что все тексты были для него мгновенно прозрачны. “Какая альтернатива?” Сказал Нат.


“К вашей метафоре или к действию гражданина, метафора принята?”


“Последнее”, - сказал Нат.


Профессор Узиг не двигался, не говорил, просто наблюдал за Натом поверх бумаг в своей руке. Через некоторое время Нат не смог больше выносить тишину и сказал: “Я имел в виду, какая альтернатива лучше”.


Профессор Узиг разложил бумаги на своем столе, аккуратно выровнял их и откинулся на спинку стула. “Ты постоянно использовал надлежащим образом”, - сказал он. “И вы можете написать периодическое предложение. Допуск разрешен ”.


“Спасибо”, - сказал Нат.


“Первое занятие сегодня в половине второго. Вы, должно быть, прочитали первую часть ”По ту сторону добра и зла ".


“Ницше?”


О, как бы Нат хотел, чтобы он мог ответить на этот вопрос.


Что касается "непрерывно", он использовал его случайно, понятия не имея, что оно отличается от "постоянно" до этого момента. Также это был первый раз, когда он услышал выражение "периодическое предложение".


Вернувшись за свой рабочий стол в семнадцатой комнате на втором этаже Плесси-холла, с видом на двор, Нат как раз начал читать предисловие к книге “По ту сторону добра и зла” — "Предположим, истина - это женщина", - когда услышал стук в дверь. Необычно, потому что почти все просто вошли.


“Войдите”, - сказал он.


Вошла женщина в длинной меховой шубе. На мгновение он не узнал ее. Затем он сделал: мама Уэгса. Он поднялся. “Привет”.


“Привет”, - сказала она. “Нат, не так ли?”


“Да”.


Она оглядела комнату, затем снова посмотрела на него. “Я вижу, нос к точильному камню”.


“Просто пытаюсь не отставать. Если вы ищете Шутника -Ричарда - его сейчас нет дома. На самом деле я его еще не видел ”.


“Ты не сделаешь этого. Ричард не вернется, по крайней мере, не в этом семестре ”.


“Но... но у нас еще даже нет результатов. И у него все было хорошо. Лучше, чем я.”


Она одарила его взглядом, который мог бы быть холодным; но почему? Они совсем не знали друг друга. Она сняла свои черные лайковые перчатки, на мгновение зацепив одну из них за кольцо. “Ему нужен отдых”.


“Почему? Что случилось?”


“Тебе лучше знать, чем мне”.


“Что это значит?”


Холодный взгляд, вне всякого сомнения. “Никто тебя не обвиняет, но было бы неплохо, если бы ты привлек наше внимание или внимание колледжа к тому, в какой форме он был”.


“Я не понимаю”.


“А ты нет? Ричард должен был находиться под наблюдением врача. Теперь он есть ”.


“Но ради чего?”


Она посмотрела на него в замешательстве, слегка преувеличенном замешательстве. “Ты ведешь себя как человек не очень умный, но Ричард говорит, что ты полная противоположность. Вы действительно хотите сказать, что понятия не имели о психическом состоянии, в котором он был?”


“Здесь все испытывают сильный стресс”.


“Я уверен. Но не всех доводят до нервного срыва ”.


“У Уэгса был срыв?” Нат даже не был уверен, что означает это слово, не на практике.


“У Уэгса, как все его почему-то называют, случился срыв”.


“С ним все в порядке?”


“Просто денди”.


Она стояла над столом Уэгса, глядя на что-то, что он нацарапал на его поверхности: "Помогите!" Мы пленники будущего! или что-то в этом роде, как помнила Нат. Ее глаза увлажнились, но ничего не вытекло. Когда она заговорила снова, ее голос потерял свою остроту. “На самом деле, ему немного лучше, и спасибо, что спросил. Они, вероятно, разрешат ему вернуться домой в следующем месяце ”.


“Откуда?”


“Очень милое местечко, недалеко отсюда”. Ее рука потянулась к конспектам Уэгса по химической лаборатории, аккуратно сложенным на столе Нэт перед каникулами; в таком же порядке, как профессор Узиг разложил бумаги Нэт на своем столе незадолго до этого.


“Они допускают посетителей?” Сказал Нат.


“Они делают”, - сказала мама Уэгса. Ее глаза снова увлажнились. Нат отвел взгляд.


Нат помог ей собрать вещи Уэгса и отнести их вниз к ее машине. Во время последней поездки она вышла из спальни Уэгса, держа в руках его подушку, и спросила: “Разве там не было телевизора?”


“О”, - сказал Нат.


“Телевизор в комнате для гостей, я думаю, это был.”


“Черт возьми”, - сказал он.


“Что?”


Нат рассказал ей о краже перед Рождеством, о своем звонке в службу безопасности кампуса и о том, как он забыл подать заявление на следующий день.


“Ты забыл?”


Холодный взгляд вернулся. Как объяснить про близнецов, разбитый аквариум, Лоренцо? “Мне жаль”, - сказал он.


Она уже говорила по телефону. Кто-то из охраны кампуса появился через пять минут. Нат рассказал, как проснулся, увидел, как вор убегает, и потерял его в коридоре подвала. Офицер безопасности сделал записи и сказал: “Знаете что-нибудь о телевизоре в студенческом союзе?”


“Телевизор в студенческом союзе?” сказал Нат.


“Тот, что с высоким разрешением в гостиной. Он исчез три дня назад.”


“Нет, ” сказал Нат, “ я ничего об этом не знаю”. Он почувствовал пристальный взгляд мамы Уэгса. “Зачем мне это?”


Офицер безопасности тоже наблюдал за ним. Все это пристальное внимание заставило Нэта почувствовать, что он сделал что-то не так, не просто забыл подать отчет, а действительно неправильно. И он этого не сделал. Он никогда в жизни ничего не крал, даже пачку жвачки. Гнев, необычное чувство, поднялся в нем; и он поднялся вместе с ним: высокий парень и сильный. Он хотел получить ответ на этот вопрос: зачем мне это? Ответа не последовало, но в наступившей тишине Нат не обратил внимания на униформу охранника, неумолимое выражение его лица, даже заметил сходство со своим ближайшим соседом по дому, продавцом по выходным в хозяйственном магазине. Его гнев утих. “Я был в отъезде на Рождество”, - сказал он. “Я вернулся вчера поздно вечером”. Он сел.


Охранник закрыл свой блокнот. “Ты говоришь, большой парень с конским хвостом”.


“Да”.


Охранник повернулся к маме Уэгса. Она нежно мяла в руках лайковые перчатки. “Мы сделаем все, что сможем”, - сказал он.


“На самом деле мне все равно”, - сказала мама Уэгса.


“По ту сторону добра и зла — часть первая”, - сказал профессор Узиг. Собрание по философии 322 проходило в маленькой комнате с куполом наверху Гудрич-холла, этажом выше кабинета профессора. Повсюду окна и много дерева - лепнина из красного дерева, сосновый пол из широких досок, овальный стол вишневого дерева и сидящие за ним профессор Узиг, Нат, Грейс, Иззи и четверо других первокурсников, только одного из которых, лучшего студента в своем классе английского языка в предыдущем семестре, Нат знал. “Кто хочет пойти первым?”


Все посмотрели друг на друга. Никто не произнес ни слова. Снаружи Нат увидел пролетающую ворону, а за ней черный столб дыма поднимался откуда-то из нижнего города, района, в который его нога еще не ступала. Квартиры, как они это называли, вероятно, где жил офицер безопасности и все клерки по оборудованию, обслуживающий персонал, садовники, секретари, администраторы. Он оглянулся через стол и обнаружил, что Иззи пристально смотрит на него. Благодать тоже. Они оба слегка кивнули ему, точно таким же кивком, и в одно и то же мгновение. И несмотря на то, что у него едва хватило времени прочитать один раз, найдя это, безусловно, самым сложным текстом, с которым он когда-либо сталкивался, несмотря на его уверенность в том, что он не понял его хорошо, или, возможно, вообще, ему пришла в голову мысль, и он произнес ее вслух: “Сам факт, что большинство людей думают что-то, автоматически делает это неправильным?”


Тишина.


Ворона, или другая, каркнула неподалеку.


Затем яркая девушка из английского 103 сказала: “Да. К чему вся эта чушь о возвышении над обычным стадом? По-моему, звучит несколько элитарно ”.


Грейс фыркнула.


Иззи сказала: “Может быть, он элитарен, но в то же время в нем есть что-то почти ... милое”.


И кто-то другой сказал: “Мило? Nietzsche? Он был сифилитиком, опасным ублюдком.”


И они ушли.


Они говорили о фатализме слабовольных, очаровании опровергаемой идеи и о том, как живые существа должны проявлять свою силу; о воле к власти, Вагнере, нацистах и Гитлере и о том, как истинное и бескорыстное может быть неразрывно связано, возможно, идентично ложному и алчному; они говорили о давлении стада и мужестве оригинального мыслителя; они говорили о Фридрихе Ницше. Профессор Узиг почти не говорил, просто сидел в своем капитанском кресле - ни у одного из других кресел не было подлокотников - неподвижный и аккуратный в своем белом рубашка, темно-синий галстук, темно-серый твидовый пиджак, но он полностью доминировал своей сосредоточенностью. Нат чувствовала, как он слушает, чувствовала, как он оценивает, и была уверена, что другие тоже могли. Но к каким приговорам он пришел, осталось неизвестным, за одним исключением. Бородатый студент в рубашке цвета галстука спросил, когда они перейдут к Курту Кобейну, и профессор Узиг ответил: “Какой смысл разрабатывать мощные аналитические инструменты, если все, что вы собираетесь делать, это тратить их на популярную культуру?”


Бородатый студент сказал: “Но я думал...” - и огляделся в поисках помощи. Никто не пришел.


Точно так же Нат начал видеть связь между Ницше и Куртом Кобейном, не только Куртом Кобейном, но и большей частью современной жизни, начал понимать, что профессор Узиг говорил на Кей Обри о влиянии Ницше. Например, разве он не читал что-то в первой части о том, что даже законы физики могут быть субъективными? Он искал цитату, быстро пролистывая свой экземпляр "По ту сторону добра и зла", когда услышал, как профессор Узиг сказал: “Тогда до завтра”.


Зазвонил церковный колокол. Урок закончился. Вот так прошли девяносто минут. Звук колокола, теперь такой знакомый, на мгновение показался странным.


Чья-то нога прижала его под столом. Он посмотрел на Иззи, делающую записи в ежедневнике, ее золотисто-каштановые волосы, свисающие со страницы: крашеные волосы, теперь он это знал. Его мысли, и без того лихорадочно соображавшие, понеслись в другом направлении.


Грейс, сидевшая рядом с Иззи, поймала его взгляд. “Я голодна”, - сказала она.


Они втроем поели в гостиной студенческого союза: йогурт для Иззи, шоколадный торт для Грейс, яблоко для Нэт, не в состоянии позволить себе много еды вне плана питания. Он заметил пустое место, где раньше был телевизор высокой четкости, рассказал им о шутниках и краже двух телевизоров.


“Тебе было страшно?”


“Конский хвост?”


“Он просто исчез?”


Нат отвел их в подвальный коридор Плесси-холла. Он показал им запертые на висячие замки двери в камеры хранения и подсобное помещение, и единственную незапертую дверь, ту, что ведет в кладовку уборщика.


Грейс открыла его. Они рассматривали веники, швабры, ведра, чистящие средства.


“Уэгс делал то же самое в тот год, когда он был в Чоут”, - сказала Иззи.


“Что то же самое?” сказал Нат.


“Из-за нервного срыва. Наркотики.”


Грейс теперь была в шкафу и рылась там. Не глядя, Иззи потянулась и взяла Нэт за руку.


“Наркотики?” он сказал. “Я никогда не видел его с какими-либо наркотиками”.


“Ущерб был нанесен”.


В шкафу Грейс сказала: “Мне пришла в голову оригинальная мысль”.


“Не пугай меня”, - сказала Иззи.


Грейс рассмеялся, повернулся боком - за мгновение до этого Иззи отпустила его руку, - высоко поднял одну ногу, как тренированный тайский боксер, и пнул заднюю стенку шкафа с силой, которая поразила Нэта. Верхняя половина стены выпала одной сплошной панелью, погрузившись во тьму с другой стороны.


Они столпились в шкафу, заглянули в отверстие. За ним лежал узкий неосвещенный туннель, узкий, но достаточно высокий, чтобы в нем можно было стоять, с одной трубой большого диаметра и несколькими трубами поменьше, уходящими в тень и, наконец, исчезающими в полной темноте.


“Это выглядит забавно”, - сказала Грейс.


“О-о”, - сказала Иззи.


12


“Ты все еще не научился играть в азартные игры и проявлять неповиновение!” - Так говорил Заратустра. Полторы тысячи слов о важности риска в философии Ницше.


— Задание на эссе по философии 322


“Это”, - сказала Грейс, поднимаясь и проходя через открытый прямоугольник высоко в задней части кладовки уборщика в подвале Плесси Холла, поднимаясь и проходя, как будто это было какое-то спортивное мероприятие, в котором она специализировалась, - “напоминает мне ...”


“Об Элис”, - сказала Иззи.


С другой стороны, Грейс повернулась, сделала круговые движения руками, как будто была заблокирована каким-то барьером, пантомимой зазеркалья. Она засмеялась, коротким смехом, взволнованным, похожим на хихиканье. “Где была эта пещера?”


“Нью-Мексико”.


“Другой - тот, что за пределами поля, где бита влетела тебе в волосы”.


“Кашмир”, - сказала Иззи.


“Это похоже на то, только холоднее”, - сказала Грейс. “Нат?”


“Да?”


“Закрой за собой дверь”.


Нат закрыл дверцу шкафа. Все погрузилось во тьму.


“Где летучая мышь влетела в волосы Иззи”, - сказала Грейс в темноте. “Но я был тем, кто кричал”.


“Летучие мыши меня совсем не беспокоят”, - сказала Иззи. “И что заставляет тебя думать, что ты кричал? Ты не из тех, кто кричит ”.


“Я не такой?”


Нат полез в карман, достал пачку сувенирных спичек из магазина "Пуссерз" на Виргин-Горда, зажег одну. Внезапный свет запечатлел удивленное выражение на лице Иззи; и ужасающее, если только это не была какая-то игра света от спички, слабого и с желтым краем, на лице Грейс. Ужасающий взгляд, как будто она заново переживала опыт с летучей мышью или корчила рожи в темноте, отрабатывая беззвучный крик. Ужасающий взгляд, если это был таковой, сразу исчез, сменившись выражением неодобрения.


“Ты как бойскаут”, - сказала Грейс. “Этими спичками”.


“Или наркоман”, - ответил Нат. В Инвернессе были наркоманы, но и близко не так много, как в школе Клир-Крик.


Иззи рассмеялась. Она последовала за Грейс через отверстие, так же легко. Нат ушел последним.


Спичка обожгла ему пальцы. Он бросил ее, зажег другую. Макушка его головы задела потолок. “Что это за место?” Иззи сказала.


Утрамбованный земляной пол, влажный воздух, звук капель и три трубы, самая толстая из которых обернута асбестом. Нат узнал асбест: у них дома в подвале было немного. “Я думаю, что это паровой туннель”, - сказал он.


“Что это?” - спросил я.


“Для обогрева кампуса”.


“Вот как они это делают?”


Нат легонько положил руку на трубку. Было холодно. “Может быть, когда-то”, - сказал он. Он заметил выключатель на стене, щелкнул им. Ничего не произошло.


“Для обогрева кампуса?” Сказала Грейс. “Означает ли это, что существует целая подземная сеть, соединяющая каждое здание?”


“Имеет смысл”, - сказал Нат.


“Вау”, - сказала Грейс, уже направляясь к выходу. Он последовал за ней со спичкой, зажатой в руке.


“Это имеет какое-то отношение к телевизору?” Иззи сказала.


“Кого это волнует?” произнес Молитву, двигаясь дальше. Нат услышал, как Иззи подошла ближе сзади, почувствовал ее руку на своем плече, на мгновение. Он зажег еще одну спичку и продолжил.


Они пошли вниз, потому что пол, казалось, был слегка наклонен, вниз по паровому туннелю, Нат со спичками шла впереди после первых ста футов или около того, близнецы следовали за ней. “Это так круто”, - сказал один из них. Один из них: но он не мог сказать, кто именно, и это было то, что мог бы сказать любой из них.


“Кто это сказал?” - спросил он.


“Я”. Они ответили одновременно, и оба рассмеялись. Нат тоже засмеялся. Что за черт. И в паровом туннеле было довольно прохладно. Он попытался определить их направление - были ли они под квадратом или шли в другую сторону? — и не смог. Однажды ему показалось, что где-то наверху играет гитара, очень слабая; после этого ничего, кроме звуков, которые они издавали сами, и время от времени капающей воды.


Нат израсходовал половину пачки спичек, прежде чем они добрались до перекрестка, своего рода перекрестка с пересекающимся туннелем. Он расширил пламя спички во всех трех направлениях: прямо вперед и налево, ничем не отличаясь от того, что они уже исследовали, и направо. Справа все было по-другому: занавешенное паутиной, серебристое и покрытое пылью. Это означало - пока Нат размышлял о том, что это значит, его спичка коснулась серебряной нити, и пламя побежало по ней, как по фитилю, следуя геометрическому рисунку паутины, сгорая в центре.


“Это похоже на целый художественный проект, прямо здесь”, - сказал один из близнецов. Но какой именно: на этот раз Нат действительно хотел знать. Он повернулся, держа в руке спичку. Их лица сияли в его свете; золотые искорки в их глазах сверкали; он ничему не научился.


“Может быть, нам стоит вернуться”, - сказал он.


“Почему?” - спросила Иззи.


“Во-первых, у нас заканчиваются спички”.


“И что?” - спросила она. “Мы всегда можем нащупать дорогу назад. Почему бы не...”


“Иди до последнего матча”, - сказала Грейс.


Почему бы и нет? Нат мог придумать причины, но ни одна из них не звучала бы неубедительно. Они не заблудились или что-то в этом роде, даже не покинули кампус; и нащупать обратный путь было бы легко с помощью труб. “В какую сторону?” - спросил он.


“Разве это не очевидно?” - сказала Грейс. Она протянула руку и смахнула несгоревшую паутину. Сети: они означали, что никто не ходил этим путем в течение некоторого времени. И следствие: в других проходах было движение.


Они вошли в правый проход, Нат впереди. Теперь там не было труб, кроме одной, обернутой асбестом. Также была паутина, касавшаяся их лиц, и случайные мягкие предметы у них под ногами. Нат снова услышал, как капает вода, теперь громче, и на мгновение ему показалось, что он почувствовал теплый ветерок на своем лице. У него оставалось четыре матча, когда Иззи сказал: “Я выбил кое-что забавное”.


Они остановились. Нат наклонился со спичкой и увидел на полу журнал. Он поднял его, сдул пыль, стер грязь тыльной стороной ладони: журнал "Плейбой" за май 1963 года. Грейс взяла его, пролистала. В свете спички мимо мелькали улыбающиеся обнаженные натуры из давних времен. “Невероятно”, - сказала она.


“Это так?” - спросил Нат.


“Она имеет в виду прически”, - сказала Иззи.


“Не только это”, - сказала Грейс. “Посмотри, какие они полезные. Как кучка девственниц с налипшими сиськами и задницами”.


“Ты думаешь?” - спросила Иззи, делая шаг вперед, чтобы лучше видеть. В следующий момент, в тот самый момент, когда в голове Нэт пронеслась мысль, что они кажутся мне довольно хорошими, раздался треск, и Иззи провалилась сквозь пол. Нат потянулся к ней, проигрывая спичку, поймал ее за рукав куртки; рукав был сделан из какого-то скользкого материала, и он тоже потерял его, и в кромешной тьме она упала.


Никто не кричал. Близнецы были не из тех, кто кричит, и он тоже. Тишина; следующий звук - глухой удар внизу.


Нат вытащил из кармана коробок спичек, он тоже чуть не потерял хватку, почти не смог зажечь спичку; но он это сделал. К тому времени Грейс стояла на четвереньках, заглядывая в дыру в полу: земляной пол, но под слоем грязи в дюйм или два лежало то, что осталось от квадратной двери или крышки люка. Только сгнившая внешняя рама и петли - остальное было осколками и дырой.


“Иззи?” Грейс взывала к нему. “Иззи?”


Ответа нет.


Нат опустился на колени рядом с ней, опустил спичку в отверстие. Он ничего не видел; или почти ничего. Где-то там, внизу, как далеко, он не мог сказать, и сбоку, был шар, хрустальный шар, который отражал слабый свет спички под бесчисленными углами.


“Как ты думаешь...” - начал он, а затем увидел, как Грейс ухватилась за опорную балку на краю ямы. “Нет”, - сказал он, хватая ее за руку. Она стряхнула его одним резким движением, затем спустилась в яму, повиснув на перекладине за руки. В следующий момент она качнулась вперед, как гимнастка на высокой перекладине, но, в отличие от гимнастки, полетела в темноту. Ее тело наложило отпечаток на хрустальный шар, затем раздался треск, но легкий и почти музыкальный, и Нат подумала: люстра. Грейс, волоча за собой хвост кометы из кристаллов, горящих от спичек, исчезла из виду.


Нат услышал глухой удар, очень похожий на первый, за которым последовал звон сыплющихся кристаллов, а затем:


“Ой”.


Затем следует: “Из? С тобой все в порядке?”


“Я был таким, пока ты не приземлился мне на лодыжку”.


“Тогда почему ты ничего не сказал?”


“Паутина у меня во рту”.


Спичка погасла.


“Нат?”


“Да?”


“Мы тебя не видим”.


Он зажег еще одну спичку. В стае осталось двое.


“Так-то лучше. Разве он не похож на Чеширского кота?”


Нат высунулся из отверстия как можно дальше, протянул спичку на расстояние вытянутой руки, увидел то, что, должно быть, было их лицами, два бледных овала, наклоненных вверх в темноте. “Никто не пострадал?”


“У нас все хорошо”.


“Он какой-то мягкий”.


“Как кровать”.


“Что там внизу?”


“Трудно сказать”.


“Но это многообещающе”.


“О, да”.


Тишина.


“Подожди здесь”, - сказал Нат. “Я вернусь”.


“Куда ты идешь?”


“Прошу о помощи”.


“Кто сказал что-нибудь о помощи?”


“Как ты собираешься выбираться?” Сказал Нат.


Он услышал тихий треск, за которым последовал звон стекла, затем тишина.


“Может ли это быть...?” - сказал один из них.


“Не...?”


“Mais oui.”


“Как знак”.


Он услышал, как они смеются вместе. “Что происходит?” он позвал.


“Нат? Спускайся”.


“Что?”


“У нас есть свеча”.


“Сверху”.


“Большой, толстый”.


“И что?”


“Что ты имеешь в виду - итак?”


“Я имею в виду, как насчет того, чтобы снова встать?” Сказал Нат.


Пауза. Нат слышал, как они разговаривали, но слишком тихо, чтобы различить слова. “Просто брось спички на землю, если ты собираешься быть таким”, - сказал один из них. Должно быть, Грейс. Должно быть, она поняла, что это люстра, прежде чем прыгнула, должно быть, подумала, что сможет зацепиться за нее и каким-то образом спуститься. Но все же: она прыгнула во тьму, неизвестную тьму. Он видел это.


“Грейс?” он сказал.


“Да?”


Спичка погасла. Остался один. “Как ты найдешь их в темноте?” Сказал Нат.


“Понятия не имею”, - сказала Грейс. “Это была не моя идея”.


“Если все просто заткнутся, ” сказала Иззи, - мы услышим, как они приземляются”.


Дурацкая идея. Нат услышал хихиканье: хихиканье Грейс, несомненно. Затем наступила тишина, глубокая тишина там, внизу, под кампусом. Он подумал о земле наверху, такой, какой он видел ее по дороге из города в "Роллс-ройсе", древней и аскетичной. Неприятная мысль из глубины, где он был, под ней, хотя он и не знал почему. Они не были потеряны, или что-то в этом роде.


“Поверь мне”, - сказала Иззи; должно быть, это была Иззи.


“Это была ты, Иззи?”


“Кто еще?”


Остался только один. Дурацкая идея. Нат бросил коробок спичек в дыру, просто отпусти его. Он почувствовал, как фрикционная полоска соскользнула с его пальцев.


13


“Так говорит красный судья: ‘Почему этот преступник совершил убийство? Он хотел ограбить.’ Но я говорю вам: его душа хотела крови, а не грабежа; он жаждал блаженства от ножа”. Определите цитату; затем, если вам нужно посмотреть фильм в эти выходные, возьмите напрокат видео о неудачном ограблении по вашему выбору.


— Задание для семинара в пятницу днем, Философия 322


“Фриди?”


Он хрюкнул.


“Если ты собираешься остаться на некоторое время, и, конечно, тебе всегда рады, как, я уверен, ты знаешь - в конце концов, мы семья, для этого нужны только двое, и ...”


“Просто выкладывай”.


“Я подумал, не рассматриваешь ли ты возможность устроиться на какую-нибудь работу. За вклад в общий котел, если можно так выразиться.”


Фриди уставился на нее через кухонный стол - он всего лишь пытался спокойно выпить свой кофе, ради всего Святого, но там была она, слегка повернув голову, у нее возникли проблемы с застежкой на огромной серьге-обруче - он уставился на нее и ничего не сказал. Без комментариев. Без комментариев, сначала потому, что он подумал, что слышал, как она просила его заплатить за ее наркотики, затем, когда он понял, потому что это не заслуживало комментариев. Она была его так называемой матерью. И посмотри на нее. Разве она не была у него в долгу, по-крупному обязана ему? И почему в доме было так чертовски холодно?


Щелчок. Застежка встала на место. Неужели она не видела, как нелепо она выглядела, как какая-то цыганка, которой хочется быть? Он посмотрел на свое отражение в маленьком зеркале в раме из ракушек, висящем над раковиной. Никакого цыгана там нет: гребаное животное, но с мозгами, как показал хвост.


Она что-то говорила: “... когда ты раньше помогал в отделе технического обслуживания в колледже?”


Она все еще была в ударе с работы? “Я помню много вещей”.


Хорошая реплика. Она ждала, что он скажет еще, сидя абсолютно неподвижно. Она была хороша в том, чтобы сидеть абсолютно неподвижно. Он помнил многое, но ничего в тот момент. За окном отломилась сосулька и со слабым стуком упала на снег.


“Это было не так уж плохо, не так ли?” - сказала она. “Техническое обслуживание”.


Он подумал об ответе, но без комментариев. Без комментариев - это то, что сказали люди с мозгами. Но она выводила его из себя. “Ты советуешь мне искать работу?”


“Не скажу, Фриди. Ничего подобного. И просто что-то временное. Настолько временно, насколько тебе нравится ”.


Настолько временный, насколько ему хотелось. Был ли в этом какой-то смысл, какой-то скрытый смысл? Фриди размышлял над этим, когда его ни с того ни с сего осенила потрясающая идея, такого рода идея, которая доказала его сообразительность. Это так хорошо связывало все воедино, в то же время прижимая ее прямо к стене. Он показал ей свою улыбку - улыбку стоимостью в десять тысяч долларов, по словам подруги Эстреллы, которая работала у дантиста, и сказал: “Тогда мне понадобится мое свидетельство о рождении, не так ли?”


“Свидетельство о рождении? Почему?”


“Заявление о приеме на работу, что еще?” Полная чушь, конечно - все, что они когда-либо спрашивали, это твои права и социальные сети, но знала ли она об этом? Без шансов: никогда в жизни не работала по-настоящему. Итак, теперь она была у него. В этом нет ничего удивительного. Они не были на одном поле, не тогда, когда дело касалось умственных способностей. Его умственные способности пришли откуда-то извне.


У нее действительно был для него один маленький сюрприз. Фриди ожидала, что свидетельство о рождении будет потеряно, или недоступно, или его не будет рядом по той или иной причине, но через минуту или две в своей спальне она вернулась с ним. “Держи, Фриди”.


Он просмотрел его. Фриди ненавидел официальные формы. В них никогда не было никакого смысла. Как этот, со всеми этими рамками и линиями и печатью разного размера, даже печатью разными, как бы они ни назывались, например, на древнеанглийском или что-то в этом роде. Стандартное свидетельство о живорождении: что, черт возьми, это было? Как будто у них были свидетельства о мертворождении? У него не было их для абортов, о чем он точно знал из-за Эстреллы. Ему пришлось отвезти ее. Часы в зале ожидания, часы на автостраде, возвращающейся назад - перевернутый грузовик блокировал полосы движения, он все еще мог видеть кровь на тротуаре - но никакого свидетельства.


Глаза Фриди блуждали по дурацкому бланку, выбрали его собственное имя, и еще ниже ее, Звездный рыцарь, а еще ниже было то, что он искал, должно быть, потребовалось минут пять, чтобы найти это: ОТЕЦ. Полное имя: Неизвестно.


А? Фриди не сказал "ха" — если он и сказал, то очень тихо, - но это было то, что он подумал. Он расставил для нее такую милую ловушку, потому что там должно было быть настоящее имя Моржа, верно? Может быть, не настоящее имя, но официальное, как Звездный рыцарь было ее официальным именем. И это было не так. Место было пустым. Что это значит? Он посмотрел на нее. Она наблюдала за ним.


“Не теряй это, Фриди. Это единственное доказательство твоего существования ”.


“Это должно быть смешно?”


“Да, Фриди”. Ее рука немного приподнялась над столом, как будто для защиты. “Вы знаете, как мыслят бюрократы”.


“Это делает это забавным?” Но он не знал, о чем она говорила.


Они уставились друг на друга через кухонный стол.


О работе по техническому обслуживанию не может быть и речи. Внизу, в туннелях, со своим фонариком, хотя он почти не нуждался в нем, так хорошо зная дорогу, Фриди разозлился, просто подумав об этой идее. Что она хотела, чтобы он сделал: пошел по жизни вспять? Это был не путь к финансовому успеху. Фриди знал путь к финансовому успеху, они с Эстреллой посмотрели сотни рекламных роликов, и она поняла, что у них у всех было общее: составьте план и придерживайтесь его. Была еще одна часть, вспомнил Фриди, подъезжая к перекрестку D36 и Z13 - на поверхности у всего было причудливое название, но внизу, в туннелях, это было просто A this и B that, буквы обозначали туннели, а цифры - здания - еще одна часть формулы, что это было? О, да: есть идея. Сначала у тебя есть идея, затем составь план, затем придерживайся его. У него уже была идея, большая идея - владеть компанией по производству бассейнов во Флориде. И план - собрать на это деньги, стащив высокотехнологичное дерьмо в колледже и сбросив его Солу Медейросу. Придерживаться плана значило много делать.


Фриди свернул на Z. Здание 13-Ланарк, это было название? — это было женское общежитие во дворе, или, может быть, общежитие для студенток; сейчас они почти все были студентками. Он ненавидел эти слова: студентка, четверка. Он ненавидел всю эту сцену в колледже, рюкзаки, расклеенные повсюду объявления, сидение на траве и разговоры. И футбольная команда: самый большой обман из всех. Тренер его средней школы однажды повел их всех на игру. Они - гребаная школьная команда - могли выбить дерьмо из Инвернесса. И он сам мог бы уничтожить любого, кто у них там был. Шутка. Я не имел в виду некоторых девушек из колледжа не все было в порядке; некоторые были. Но чего он тогда так и не смог понять, так это как кто-то из них мог интересоваться этими парнями из колледжа. Теперь, когда он немного повидал мир, он мог видеть, как из-за того, что они росли в изоляции в их маленьком богатом пригороде, у девочек никогда не было шанса встретить настоящего мужчину, не говоря уже о гребаном животном. Тогда он и пальцем не пошевелил ни на кого из них. Он был просто ребенком - большим ребенком, но не таким большим, как сейчас, и без "конского хвоста" - и, кроме того, там была Шерил Энн. Эти минеты. Вышла замуж за врача. Единственные две мысли, которые у него были о ней. Он попытался соединить их вместе и не смог. Разве она не была такой же городской, как и он?


Ночь: никаких ремонтников в туннелях ночью. Фриди шел по туннелю Z под кампусом. Ему не нравилось работать на ремонте, но ему нравилось в туннелях. В неспокойные дни рабочие иногда сворачивались калачиком по углам тут и там и спали, но не он; он всегда бродил вокруг до окончания работы.


Фреди тоже понравились звуки. Внизу, в туннелях, были звуки, но не его. Он двигался бесшумно. Просто еще одно из его умений. Он двигался бесшумно, слышал щелчки выключателей, шуршание крошечных животных, а иногда голоса сверху, странным образом доносившиеся по трубам. Как и сейчас, на перекрестке N, он услышал чей-то смех. Это тоже было немного странно, потому что звук был громче, чем человеческие звуки, которые он помнил, слишком громкий, чтобы его доносили трубы. Он посмотрел вниз, увидел, что все это затянуто паутиной, вспомнил, что так было всегда, по крайней мере, с тех пор, как он был летним рабочим. N вел к старому полевому дому, снесенному давным-давно, а за ним к зданию 41, теперь отапливаемому газом. Колледж всегда делал что-то новое, строил, сносил, менял дистрибутивные системы, покупал старый дом Шерил Энн. Кто дал им право? Фриди постоял там, на пересечении Z и N, минуту или около того, прислушиваясь, не раздастся ли снова этот смех - женский смех, - но его не было.


Фриди двинулся дальше. Z сделал забавную маленькую вещь прямо перед 13-м корпусом. Дело дошло до своего рода обрыва, похожего на один из тех канализационных люков, только не прикрытый. Никаких перил или чего-то еще, просто внезапная черная дыра в полу. Туннель продолжался прямо вниз футов на тридцать или около того, может быть, больше, и вам приходилось поворачиваться и спускаться по стальной лестнице, прикрепленной болтами к стенам. Обслуживающий персонал - в большинстве своем старые пьяницы - любил пугать старшеклассников своими глупыми историями. Фриди не помнил эту конкретную историю - что-то о сломанной шее, - но он помнил высадку и направил на нее свой луч в достаточном количестве времени. Он спустился по лестнице, прошел по кирпичному полу, выключил свет, приложил ухо к двери и прислушался в полной темноте.


Тишина; не полная, с этим низким гудением машинного шума, но без человеческих звуков. Он приоткрыл дверь, увидел маленькие зоны машинного свечения в тени. Все системы работают. Фриди вошел в подсобное помещение в подвале здания 13, тихий, как... как какое-то животное, известное своей молчаливостью - тигр? волк? — но намного, намного умнее.


Он посветил фонариком вокруг, заметил холодильник в одном углу, маленький холодильник, где обслуживающий персонал хранил свои обеды и закуски. Фриди открыл его. На каждой полке была табличка с другим названием; он помнил, как они держали свою еду при себе. Работяги. Фриди взял себе сэндвич с ветчиной, предназначенный для кого-то по имени Грифф. Толстый сэндвич, такой, какой женушка могла бы приготовить для муженька, но с горчицей вместо майонеза; что это была за женушка, Грифф? Он откусил пару кусочков, а остальное выбросил в мусорное ведро по пути к выходу.


Не сразу, конечно, а после осторожного, как у волка или тигра, взгляда в обе стороны и в подвальный зал под зданием 13. Широко расставленные низковольтные лампочки на потолке отбрасывают тусклый свет. Никаких переключателей. Это было что-то новенькое: должно быть, из соображений безопасности. Фриди не волновался. Вокруг никого, никому, кроме обслуживающего персонала, нет причин находиться здесь - и какая разница, если кто-нибудь его увидит? Они приняли бы его за студента или чью-нибудь пару. Это было безопасно, по крайней мере, войти. Выходить на улицу с товаром - это было немного по-другому. Но все это, как входящее, так и выходящее: весело. ДА. В тот момент Фриди понял, почему люди прыгают с парашютом или взбираются на Эверест. На Эвересте, однако, вам не пришлось бы мириться со всем этим студенческим дерьмом, вроде этой листовки, приклеенной у лестницы: Любопытно? Приходите на еженедельные клубные танцы лесбиянок, геев и бисексуалов. Музыка! Еда! Призы! Он сорвал простыню со стены, скомкал ее - звук смятия был таким отчетливым в отличие от того, как тихо он двигался, четким, как звуковая система, которую он однажды проверял у какого-то парня из Голливуда, когда никого не было дома - и пошел наверх, в здание 13. Ланарк, или как там они его называли, резиденция, и во всех резиденциях была гостиная в подвале. Фриди проверил это.


Телевизор - но не HDTV; видеомагнитофон -умирающая технология, DVD был тем, чего хотел рынок; микроволновая печь - кому какое дело до микроволновых печей? Чего он страстно желал, возможно, из-за воспоминаний об этой убойной звуковой системе, так это одной из тех компактных стереосистем нового типа, которые висели на стене, и одного-двух ноутбуков на десерт. На десерт! Это было забавно, в отличие от так называемых шуток о бюрократах. Идея, план, палка, палка, палка. Фриди покинул гостиную и поднялся в комнаты общежития, где были настоящие вкусности.


Каменная лестница, на каждой ступеньке выбоина, отмечающая поступь ног за сто или более лет; такая вещь, которую следовало бы отремонтировать, но вместо этого она считалась предметом гордости. Дерьмо колледжа - они понятия не имели, что такое страна. Фриди, может быть, из-за того, что был на Эвересте, может быть, потому что он немного расслабился, ставя ноги в эти впадины, прошел весь путь до верхнего этажа, третьего, и вошел в холл. Три комнаты с каждой стороны, все с закрытыми дверями, кроме двух в конце; из одной просачивался синий свет, из другой - желтый, очень слабый. Фриди, тигр, волк, но намного, намного умнее - для такого вида животных существовало слово, начинающееся на р, оно подходило к нему - бесшумно прошел по коридору. Он заглянул в залитую желтым светом комнату.


Хороший выбор. Фриди увидел кое-что приятное, действительно приятное. Сама комната, гостиная, примерочная, как бы, черт возьми, они это ни называли, вообще не была освещена; желтый свет проникал через приоткрытую дверь спальни в задней части. И через это отверстие Фриди увидел женщину, студентку колледжа. Возможно, толстая студентка колледжа, а если и не толстая, то все еще далекая от совершенства; и она носила очки. Но дело было не в этом: дело было в том, что она носила джинсы и ничего больше. Более того - она делала что-то интересное. Девушка из колледжа, толстая, в очках, стояла сбоку, с точки зрения Фриди, и перед зеркалом. Фриди не мог видеть зеркало со своего ракурса, но он знал, что оно должно было быть там, поскольку он обладал мозгом, способным к ментальным скачкам. Эта девушка, на самом деле не слишком толстая, обхватила одну из своих сисек обеими руками, слегка повертела ее, глядя в зеркало, которого Фриди не могла видеть; несколько мгновений спустя она проделала то же самое с другой грудью, как будто проверяла, идентичны ли они. Девушки делали это? Каждый день узнавал что-то новое. Близкий и личный момент: казалось, что они уже знали друг друга, никакого дерьма, никаких расходов. Добавьте к этому тот факт, что она не была идеальной, означал, что она, вероятно, была одинока по мужчине. В своих самых смелых мечтах могла ли она когда-нибудь подумать, что у нее будет шанс с таким мужчиной, как он, дизелем, любителем, таким мужчиной, как он, всего в нескольких футах от нее? Если бы он прямо сейчас прочистил горло, например: вау. Еще одна вещь, образ, воспоминание. Разве разум не был забавным, то, как он работал? Этот образ Фриди вспомнил из порнофильма, возможно, увиденного во время той поездки в Мексику, или еще в тот раз, когда он взял напрокат один, чтобы посмотреть с Эстреллой, но она была возмущена, сильно его разочаровав. Это видео-воспоминание: девушка в очках, действие центральное. Девушка резко повернулась к двери, к нему. Точнее было бы начать поворачиваться, потому что Фриди, такой быстрый, скрылся из виду в зале почти до того, как началось движение.


Но почему? Разве он не должен был остаться там, где был, позволить ей увидеть его? Он мог бы произнести какую-нибудь реплику, например: "Они оба кажутся мне довольно хорошими". Насколько это было круто? Затем: Заходи, большой мальчик. Это говорит девушка из колледжа, а не девушка с видео. Его рефлексы взяли верх над ним. Он собирался наверстать упущенное, вернуться в комнату и ударить ее этой фразой, когда дверь закрылась. Затем щелкнул замок. И какой-то гребаный болт встал на место. Не сильно, не безумно, она не заметила его, просто заметила открытую дверь. Отключиться, вот так, на секунды или десятые доли секунды. Не повезло, не более того.


Но Фреди уже начал уставать от невезения. Теперь он был в плохом настроении. Идея, план, палка, палка, палка. С ними все казалось таким простым.


Фриди глубоко вздохнул - трюку, которому научился у Эстреллы, или, может быть, у другой официантки, той, что работала сутками, - и взял себя в руки. Палка, палка, палка. Означало делать это снова и снова. Это означало смириться с этим, быть мужчиной. Он знал, как все это делать, научился в футбольной средней школе. Гребаный ломтик для ног, крекер на День благодарения. Фриди зарылся поглубже, просунул голову в освещенную синим светом комнату.


Там никого. Он пришел прямо сейчас, на задание, в поисках вещей, и побольше.


Синий свет исходил от компьютера, ноутбука, стоящего на столе. Десерт, но он был в плохом настроении, и шутка потеряла свою привлекательность. Лампочка ноутбука осветила другой ноутбук - вторую порцию, выражаясь языком десерта, но он и в этом не увидел юмора - этот закрытый, на соседнем столе; звуковую систему, но не ту, что висела на стене; сотовый телефон и обычный телефон; и что-то еще, отражающее синий свет в углу. Он подошел ближе, увидел, что это что-то еще было аквариумом. В аквариуме плавала одинокая рыбка, больше золотой рыбки и не золотая. Некоторые другие цвета - Фреди действительно не заметил. Что он заметил, так это его глаза, голубые от отражения, сфокусированные на нем, как будто он наблюдал. Фреди пожалел, что у него нет чего-нибудь острого, чтобы проткнуть их насквозь, но не потому, что он был недобр к животным - у него была собака, питбуль, в течение нескольких месяцев после его приезда в Лос-Анджелес, и он кормил ее практически каждый день. Он был в плохом настроении, и точка. Может случиться с кем угодно.


Взбодрись, сказал он себе. Ноутбуки, сотовый телефон: достойная ночная работа. Фриди подошел к открытому ноутбуку, прочитал, что было на экране:


Кому: Фил. 322


От: Проф. Л. Узиг


Re: Из-за позднего выхода издания "Заратустры" Кауфмана, задание из-за


И прочая студенческая чушь, которую он бы перестал читать, даже если бы не слышал ни звука. Голос; далекий, женский. Он выдернул вилку из аппарата, захлопнул ее, выглянул в коридор. Ничего не видел, но слышал шаги, слабые, затем менее слабые, на каменной лестнице в дальнем конце. Он рванулся к выходу только в случае крайней необходимости, прозвучит сигнал тревоги, но этого не произошло, ребята из колледжа отключили все, что могли, - и понеслись вниз, перепрыгивая через две, три, даже четыре ступеньки за раз.


Легко для него. Его тело справилось с этим; его разум был где-то в другом месте, работая над чем-то важным. Если у него и были проблемы с женщинами, и это было спорно, то они всегда заключались в том, чтобы пройти первый или два шага навстречу определенному типу. Только преодолей это препятствие, начни с позиции, которая уже есть в их жизни, как он собирался сделать с девушкой из колледжа в залитой желтым светом комнате, тогда они увидят его таким, какой он есть на самом деле, - жеребцом на пути к большому успеху. После этого, ну кто бы не ухватился за шанс однажды переспать с генеральным директором крупной бильярдной корпорации во Флориде, возможно, на всем Юго-Востоке? Фриди напомнил себе, что не следует отдавать финансовый контроль в жадные маленькие ручки, составить одно из этих соглашений - брачный контракт, об этом тоже был рекламный ролик, - если он когда-нибудь женится. Черт возьми: он подумал обо всем.


Плохое настроение Фреди как рукой сняло. Вышел в ночь, с ноутбуком под мышкой. Он снова чувствовал себя хорошо.


14


“Умным людям не приписывают их глупости: какое лишение прав человека!” Приведите один пример, цитируя президента США по вашему выбору.


— Домашнее задание, философия 322


“Ты поймал его?” Сказал Нат.


“Не чисто”, - сказала Иззи.


Не очень аккуратно, но она поймала спичечный коробок в темноте, с последней спичкой внутри, и теперь в яме горела свеча. Теперь Нат мог видеть не нору, а комнату, спальню, и, насколько он мог судить в полумраке, спальню такого рода, с которой он сталкивался только в историях, действие которых происходит в английских загородных домах. Грейс и Иззи сидели на кровати, кровати с красным балдахином, похожей на кровать Скруджа, за исключением того, что балдахин был сорван при падении Иззи. Нат смогла кое-что разглядеть в замысловатой резьбе на столбиках кровати, а за ними - стены, обшитые темными панелями, и блеск картин в позолоченных рамах, висящих на них.


“Что это за место?” он сказал.


“Как в этом выражении”, - сказала Грейс.


“Святая святых”, - сказала Иззи.


“Да”, - сказала Грейс. “Святая святых. Ты присоединяешься к нам, Нат?”


Нат сделал паузу. Конечно, все еще оставалась проблема подняться обратно, со свечой или без, проблема, о которой, похоже, никто больше не догадывался. И другие проблемы: у него было ощущение, что были и другие проблемы, но он не мог понять, в чем они заключались.


“Просто прыгай”, - сказала Грейс.


“Это безопасно”, - сказала Иззи.


Они встали с кровати, Грейс держала свечу, их лица были обращены к нему. Он колебался. Прыжок сам по себе не был чем-то особенным, не учитывая кровать, на которую можно приземлиться. Тогда что его останавливало?


“Что это будет?” Сказала Грейс, и Иззи начала улыбаться, как будто знала, что за этим последует. “Человек или Супермен?”


Он прыгнул.


Долгое падение, на удивление долгое, возможно, более серьезное, чем он думал; долгое падение с этими обращенными к нему лицами, и свет свечей ловит золотые искорки в их глазах; достаточно долгое, чтобы в его голове всплыл странный образ: Лоренцо, выпадающий из своего аквариума.


Удивительно долгое падение ногами вперед, пока мысль о Лоренцо не нарушила его концентрацию, и он соскользнул с перпендикуляра, приземлившись на кровать, но на спину и жестко. Он тут же отскочил, потеряв контроль, и врезался в Грейс, прижимая ее к полу.


“Так, так”, - сказала она.


Иззи подняла свечу, оброненную Грейс, посмотрела на них сверху вниз. “Все в порядке?”


Нат быстро отделался. “Я в порядке”.


Грейс поднималась медленнее. “Он тяжелее, чем кажется”.


Иззи кивнула с выражением, которое могло означать что угодно на ее лице. Грейс взяла свечу, подняла ее, посмотрела на то, что осталось от люстры: тысячи хрустальных капель, все еще мерцающих от удара, и двадцать или тридцать толстых свечей, похожих на ту, что держала Грейс, в стеклянных подсвечниках.


“Нет электричества?” она сказала. Она повернулась к лампе на прикроватном столике, масляной лампе, как заметил Нат, с дымоходом и фитилем. Он осмотрел его, нашел резервуар сухим. Под ним лежала книга, покрытая пылью; все в комнате было покрыто ею толстым слоем. Грейс взяла книгу, сдула пыль; они с Иззи сдули ее одновременно. Книга в кожаном переплете. Пока Нат и Иззи заглядывали ей через плечо, Грейс пролистала. Французская книга, вероятно, роман из-за множества диалогов, но он смог разобрать только несколько слов - фесс, Джоли, и одно, которого он не знал, куилль, - прежде чем промелькнула картинка.


“Вау”, - сказала Грейс, возвращаясь к нему.


Картинка: черно-белый рисунок порнографического характера, изображающий женщину, на которой нет ничего, кроме одного черного чулка, на коленях у усатого мужчины, сидящего на табурете у пианино, на которой вообще ничего не надето, и оба они как ни в чем не бывало смотрят на читателя. Вторая женщина, полностью одетая, прислонилась к клавиатуре, глядя на них сверху вниз.


Тишина.


Затем Грейс сказала: “Так-то лучше”.


“Не говоря уже о платье”, - сказала Иззи.


“Лучше, чем что?” - спросил Нат.


“Плейбой”, - сказала Иззи. И, обращаясь к Грейс: “Какое сегодня число в пабе?”


Грейс обратилась к началу книги "Мой сад", опубликованной издательством Editions Bleues в 1919 году. Она пролистала еще раз, найдя еще несколько иллюстраций, на всех изображающих усатого мужчину с разными женщинами. “Напоминает тебе кого-нибудь?” - спросила она.


“Не смешно”, - сказала Иззи.


И Нат знал, что они говорили о Паоло. Он также задавался вопросом, будут ли они продолжать раскопки порно во время своего небольшого путешествия под Инвернессом. Он собирался спросить, знает ли кто-нибудь, в каком году колледж стал студенческим, когда Иззи спросила: “Что это?”


“Что есть что?”


“Тсс”.


Они прислушались, но ничего не услышали.


“Мне показалось, я что-то слышал”.


Но не было слышно ничего, кроме пламени свечи, шипящего в луже воска. “Я ничего не слышала”, - сказала Грейс. “И у меня стал лучше слух”.


“Это вообще возможно?” Сказал Нат.


“Так и есть”, - сказала Иззи.


“Откуда ты знаешь?”


“Мы знаем”, - сказала Грейс, закрывая "Мон Жарден" и ставя его на стол. Она подошла к ближайшей стене, провела рукой по панелям. Свет падал на богато украшенную рамку для картины. Они рассматривали картину, обнаженную, купающуюся в ручье. Даже при плохом освещении Нат мог видеть, что картина не очень хороша; по сравнению с Ренуаром, не стоит того, чтобы на нее смотреть. Были и другие картины, почти такие же.


Они подошли к обитой кожей двери, обитой латунью. Грейс открыла его. С другой стороны, гораздо большая комната, полная теней.


“Это как в том клубе”, - сказала Иззи.


“Только более живой”, - сказала Грейс. Иззи рассмеялась.


“Какой клуб?” - спросил Нат.


“Однажды нам пришлось пойти в какой-то клуб старых пердунов в Нью-Йорке. Точно так же, как это, мебель, ковры, картины, все. Кроме пыли.”


“И паутина”.


В этот момент Нат наткнулся на одну из них; она прилипла к его ресницам. Он стер его и в этот момент заметил греческую надпись высоко на одной из стен - некоторые буквы он знал по математике, - написанную золотом.


“Были ли здесь братства?”


“Что-то вроде этого”, - сказала Грейс. “Разве Лео не упоминал об этом?”


“Они выгнали их”, - сказала Иззи. Она открывала стеклянный шкаф, полный бутылок. “Во время сухого закона”.


Грейс держала свечу возле бутылок, не запыленных в шкафу: скотч, бурбон, джин, ром, коньяк, арманьяк, многие из которых все еще запечатаны. “Это выглядит аппетитно”, - сказала она, доставая тяжелую квадратную бутылку: Bas Armagnac, Domaine Boingneres, 1913. Она отколола восковую печать, нашла на верхней полке потускневший серебряный штопор, вытащила пробку. Запах достиг Ната мгновением позже и все нарастал и нарастал: пьянящий запах, жгучий, сладкий, странный; как будто Франция, которую он никогда не видел, и давние времена, когда он никогда не жил, могли храниться в бутылке.


Грейс поднесла его к губам, отпила. “А”, - сказала она и передала его Иззи. Затем к Нат. Он сделал глоток и решил не слишком романтизировать. В конце концов, это была просто выпивка, самого лучшего качества, но всего лишь выпивка. Затем послевкусие поразило его, и он снова изменил свое мнение: да, Франция и давние времена, в бутылке. Он сделал еще глоток.


“Ему это нравится”, - сказала Иззи. Нат увидел, что она пристально наблюдает за ним.


“Что еще ему нравится?” произнес Молитву.


Девушки молча смотрели друг на друга, выражения их лиц были за пределами его понимания. Но неловкий момент, конечно. Было ли это время, чтобы вынести все на чистую воду? Но чем все это было? Они с Иззи не оставались наедине больше нескольких минут с того единственного раза на пляже в Обриз Кей. На следующий день прибыли еще гости, и Нэту пришлось делить комнату с банкиром из Сингапура. И Грейс всегда была рядом. Но самым большим препятствием была эта необходимость в секретности. Это было почти так, как если бы, притворяясь, что между ними ничего не происходит, они делали это реальностью. Возможно, ничего не происходило: в Инвернессе было много перепихонов, или, по крайней мере, некоторые из них, которые ни одна из сторон не собиралась повторять, если не до того, как это произошло, то после. Были ли они с Иззи такими же? А что насчет Патти? Нат понял, что ему нужно кое-что прояснить, но здесь, в этом странном месте, это было нелегко. Он обнаружил, что делает еще глоток.


“Эй, ” сказала Грейс, “ моя очередь”.


Бутылка снова пошла по кругу.


“Что это?” Иззи сказала.


“Проигрыватель”, - сказал Нат. Он видел такое раньше, вероятно, на распродаже газонов. Открыв крышку, он обнаружил пластинку на проигрывателе. Виктор, прочти этикетку: Каро Ном ("Риголетто"-Дж. Верди), в исполнении Амелиты Галли-Курчи.


“Включи это”, - сказала Грейс.


Нат завел рукоятку сзади, передвинул переключатель рядом с поворотным столом. Пластинка начала крутиться. Он опустил на него иглу.


Небольшое музыкальное вступление, почти затерявшееся в нечеткости записи, а затем раздался голос, высокий, легкий, проникающий, странный, который заставил Нэта забыть о качестве записи. Если уж на то пошло, это сделало его лучше. Комната, выпивка, музыка: все из давних времен. Он слышал о Верди, был почти уверен, что "Риголетто" - это опера, но в остальном ничего не знал, понятия не имел, о чем песня, не мог понять ни слова. Тем не менее, он стоял неподвижно, пока все не закончилось.


“Сыграй это снова”, - сказала Иззи.


“А больше ничего нет?” - спросила Грейс.


Нат проверил отделение в основании проигрывателя, нашел счет из музыкального магазина в Олбани на 4,45 доллара, датированный 6 октября 1919 года, и еще пластинки, несколько Карузо, остальные - певцов, о которых он никогда не слышал. Они сыграли их все, Нат управлял автоматом, в то время как Грейс и Иззи сидели в фиолетовых креслах с высокими спинками, которые они вытерли и придвинули. Свеча догорела, бутылка ходила по кругу, пока не опустела.


“Путешествия во времени случаются”, - сказала Иззи.


“Когда захотим, ” сказала Грейс, “ если сохраним это в нашем маленьком секрете”.


“Но что все это значит?” Сказал Нат. “Здесь никто не был восемьдесят лет”.


“Откуда ты это знаешь?”


“Выпивка закончилась бы. Вопрос в том, кто оставил все в таком виде и почему?”


“Может быть, было землетрясение или что-то в этом роде”, - сказала Иззи.


“В Новой Англии?” Сказала Грейс.


“Возможно, не так ли, Нат?”


“Кого это волнует?” произнесла Молитву, прежде чем он смог ответить; хорошо, потому что он не знал. “Дело в том, что мы сделали удивительное открытие”.


Нат обнаружил, что кивает в знак согласия. Он не знал точно, что это было за открытие или его последствия, но он знал, что она была права.


“Давай попробуем еще бутылочку”, - сказала Грейс.


Они попробовали другую бутылку, нашли еще несколько свечей, зажгли их, поставили “Caro Nome” обратно на проигрыватель, исследовали. Других комнат не было, только одна дверь, прямо под греческой надписью. Они открыли ее, увидели каменную лестницу, поднялись по ней на десять ступенек - Нат зачем-то сосчитал их - и подошли к другой двери, обитой кожей, с медными запонками. “Это так весело”, - сказала Грейс, поворачивая ручку, - “как один из тех вечеров интерактивного театра, только для умных людей”.


Обитая кожей дверь с латунными шипами вела в кирпичную стену.


Тогда Иззи сделала кое-что, что произвело неизгладимое впечатление в памяти Нэта. Она толкнула стену пальцами одной руки, совсем немного толкнула, как будто это была подпорка, которая могла опрокинуться при малейшем прикосновении. Кирпичи были настоящими; это не так.


Там, на вершине каменной лестницы, бутылка снова пошла по кругу. Коньяк Grande Champagne, Berry Bros. Радд, 1908. Нат, пытаясь вспомнить, какую мебель он видел, строя мысленную башню, которая позволила бы им выбраться из дыры в потолке спальни, понял, что он был немного пьян.


Грейс сказала: “Я могла бы забраться к тебе на плечи, а Иззи - на мои”.


“Это не так просто, как кажется”, - сказал Нат.


“Давай попробуем”, - предложила Иззи.


Нат улыбнулся. В ней было что-то такое, что заставляло его улыбаться, улыбаться прямо ей так, как, он не думал, что когда-либо улыбался кому-либо еще. Но она не улыбнулась в ответ, даже не встретилась с ним взглядом дольше, чем на мгновение, прежде чем посмотреть на Грейс. Грейс смотрела на него.


Нат перестал улыбаться и собирался упомянуть идею с мебелью, когда почувствовал, как поток теплого воздуха коснулся его лица. Он огляделся и заметил квадратную металлическую решетку высоко в стене напротив заложенного кирпичом дверного проема. Большая решетка, но дерево вокруг нее было старым и сгнившим. Он ухватился за прутья и потянул. Решетка освободилась в его руках.


Грейс засмеялась своим взволнованным смехом, полным удовольствия. Нат взял свечу, встал на цыпочки, заглянул в квадратное отверстие. Он почувствовал теплый воздух - от него затрепетало пламя свечи - и открыл обшитый жестью воздуховод, возможно, достаточно большой, чтобы он мог протиснуться внутрь. Поставив свечу на пол воздуховода так глубоко, как только мог дотянуться, он подтянулся и вошел внутрь. Достаточно большой. Он почувствовал, как один из них слегка подтолкнул его сзади, услышал, как они разговаривают:


“Что-то подобное происходило в тех фильмах об инопланетянах?”


“Это был Джеймс Бонд”.


Но в этом не было ничего пугающего, и это не требовало мужества. Нат уже заметил небольшое пятно света не намного дальше впереди. Он пополз к нему, держа свечу перед собой.


Свет пришел сверху. Нат добрался до нее, перевернулся на спину, посмотрел через другую решетку. Высоко вверху он увидел темный деревянный потолок, выложенный квадратами и украшенный резными завитками и виноградными гроздьями. Это показалось знакомым. Нат пытался определить, где это, когда услышал голоса. Он задул свечу.


Тишина. Затем послышались приближающиеся шаги, две пары шагов, как показалось Нэту, по деревянному полу. Над ним показалась нога, а затем другая, обутая в Биркенштоки с толстыми носками под ними; ноги Биркенштоков прошли по решетке и скрылись из виду. Затем появились еще две ноги, на эти в мокасинах с кисточками. Женщина сказала: “Я всего лишь хочу поступать правильно”. Она шагнула вперед, жилистая женщина с длинными волосами, седыми и вьющимися.


Мокасины с кисточками остановились, поставленные прямо на решетку. Зашуршала бумага. Женщина сказала: “Ой”, - и что-то выпорхнуло вниз и остановилось на решетке: стодолларовая купюра. Мокасины с кисточками слегка сдвинулись, и мужчина, носивший их, наклонился, чтобы поднять их. Его лицо, его разъяренное лицо, оказалось в двух футах от лица Нэт: профессор Узиг. Он поднял банкноту, сунул ее женщине. Шаги, обе группы, удалились. Тяжелая дверь открылась и закрылась. Нат подождал минуту или две, больше ничего не услышал, затем поднял решетку и поднялся в гостиную на первом этаже Гудрич-холла. Через высокие окна он видел ночное небо, полное звезд. Часы на стене показывали 3:30. Это не было бы его предположением.


15


Любой, кто заинтересован в дополнительном зачете, получит повышение на одну треть за любую цитату из жизни, подрывающую следующую ницшеанскую заповедь: “Воля к преодолению эмоции в конечном счете является лишь волей другой эмоции или нескольких других”.


— Постоянное предложение, Философия 322


Нэту приснился сон, в котором он стоял у линии штрафной, нанося один удар за другим, без учета времени на часах, а его команда проигрывала всего на одно очко. Он действительно пережил такой момент в выпускном классе средней школы, когда сражался с их крупным конкурентом, компанией Western Tech. Но во сне он был одет в красно-белую форму Western Tech, а не в бордово-золотую форму Clear Creek High. Он стоял на линии штрафной, отбивая мяч, подпрыгивая и отбрасывая его, но так и не нанес удар. Тревожный сон, усугубленный деревянным полом, который выглядел как на любом другом корте, но при каждом ударе издавал потрескивающие и раскалывающиеся звуки; тем не менее, он оставался внутри него, спал, несмотря на звонящий телефон в соседней комнате - смутно осознавая это, продолжая спать. Проспал весь урок биологии, первый урок, который он пропустил, не подозревая о том, что пропустил его, хотя по мере того, как время занятий приходило и уходило, беспокойство из-за его сна могло возрасти. Затем чьи-то губы коснулись его губ, и он проснулся.


Иззи.


“Доброе утро, соня”, - сказала она.


“Который час?” Он попытался сесть; она перекатилась на него; была уже в его постели.


Иззи посмотрела на него сверху вниз. “Куда-то собрался?”


“Биол...” - начал говорить Нат, но по интенсивности света, проникающего через окно, он понял, что было слишком поздно.


“Биология - наука о живых существах, правильно?” Сказала Иззи, приподнимая бровь, как она это делала, свою правую бровь, вопросительно, насмешливо.


“Правильно”.


“Тогда тебе не о чем беспокоиться”.


“Почему это?”


“Это считается дополнительной оценкой”.


“Пятерка с плюсом”, - сказала Иззи после.


После секса, но все еще под его чарами. Они лежали на узкой кровати Нэт, в комнате было тихо, если не считать их дыхания. Нат заметил, что периодичность их дыхания казалась похожей. Он задержал свой до ее следующего вдоха и одновременно вдохнул. После этого они задышали в унисон, совпадение, конечно, и, возможно, немного глуповатое, но так оно и было.


“Что это за слово”, - сказала Иззи, вибрации ее голоса жужжали у его уха, - “когда плохое начало приводит к хорошему результату?”


“Прозорливость”.


“Тогда то, что случилось с Wags, было для нас счастливой случайностью”.


“Потому что его нет рядом?”


“Что еще?”


Нат не мог согласиться; с другой стороны, его угрызения совести были ничтожны перед силой этого "нас". Казалось, он зазвенел в комнате, как колокол на колокольне в начале рассказа.


“Или я веду себя слишком напористо?” - Сказала Иззи, почувствовав, но неверно истолковав его сопротивление. “Может быть, ты не хочешь, чтобы я приходил сюда”.


“Я верю”.


“Тогда поцелуй меня”.


Он так и сделал.


Откуда-то издалека доносились все обычные звуки Инвернесса: громкие голоса во дворе, маниакальный смех в холле, музыка отовсюду, лай чьей-то собаки. “Грейс думает, что это похоже на жизнь в проектах”, - сказала Иззи через некоторое время.


“А ты знаешь?”


Она подумала. “Я не знаю. Может быть, и нет. Грейс на самом деле тоже так не думает. У нее яркая индивидуальность, вот и все.”


“Это, должно быть, интересно”, - сказал он.


“Что?”


“Проживаю две жизни одновременно”.


Она смотрела на него, ничего не говоря. Он наклонился вперед - теперь он был сверху - его пристальный взгляд остановился на всем ее лице, затем на ее глазах, затем только на одном из них, затем на этих золотых крапинках в радужной оболочке, как будто действительно пристальное изучение их могло раскрыть все о ней. Ее веко закрылось, как только его губы коснулись ее. Самая мягкая вещь. Он остался прямо там. Замедлялось ли время для него когда-нибудь вот так раньше? У него возникло ощущение, что они с Иззи вошли в какой-то мощный круг, непроницаемый. Была ли об этом вся та поэзия, которую ему приходилось изучать, все эти романы? Может быть, и нет, потому что что-то сразу проникло в круг, по крайней мере, в его часть: образ счастливых лиц миссис Смит и мисс Браун Четвертого июля, нежеланный образ, который вызвал нежелательные мысли: усилия, которые потребовались, чтобы доставить его сюда, пропущенный урок биологии. И Патти.


“Что случилось?” Иззи сказала.


“Ничего”.


Она открыла глаза - он почувствовал легкую борьбу века с его губами - и повернула голову, чтобы она могла видеть его. “Ты о чем-то думаешь”.


“Нет”.


“Это из-за Грейс?”


“Конечно, нет. С чего бы мне думать о Грейс?”


Иззи ничего не сказала.


И Патти. Теперь беспорядочные воспоминания с вечеринки в честь Дня благодарения угрожали выплеснуться в его разум, но самым важным, более важным, чем то, как напилась Патти, или то, как ее вырвало в постели той ночью, на них обоих, было то, как он увидел, что все дома, его старые друзья, изменились. Конечно, он был измененным. Клише, лежащее в основе стольких историй о совершеннолетии, но это не делало их ложными. Он бы позвонил Патти сегодня. Он изменился. Это было нормально. Краем глаза он внезапно заметил ее фотографию на перевернутом ящике у его кровати. Что-то корчилось внутри него.


“Тогда о чем ты думаешь?” Иззи сказала.


“Ничего”.


“Это неправда. Я могу сказать.”


Он раздумывал, рассказать ли ей обо всем или просто ответить тебе, что было правдой - его мысли были заняты ею, - хотя и не соответствовало действительности в тот конкретный момент, а также могло показаться немного маслянистым, когда он услышал, что кто-то входит в соседнюю комнату. Иззи замерла.


“Нат”, - позвал голос. Благодать. Он увидел страх, настоящий страх в глазах Иззи.


“Секундочку”, - сказал он, поспешно выбираясь из кровати и натягивая спортивные штаны. Он вышел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь, как он надеялся, небрежно.


Грейс оторвалась от чтения чего-то на его столе, когда он вошел, ее взгляд переместился сначала на его обнаженную грудь, затем на лицо. “Доброе утро, соня”, - сказала она. “И похмелье тоже”.


“Немного”.


“Мой австралиец”, - сказала она, хотя и не выглядела так. “Но разве это не здорово?”


“Что мы нашли?”


“И то, как мы это нашли”, - сказала Грейс. “Определяет случайность”. Она огляделась вокруг, как будто кто-то мог услышать. “Ты никому об этом не рассказывал?”


“Нет”. Он заметил, что она была одета в комбинезон, из карманов которого торчали молоток, отвертка, плоскогубцы.


“Я уже была там сегодня”, - сказала она. “Это действительно похоже на Алису - в зазеркалье и в кроличьей норе”.


“Что ты делал?”


“Приводим себя в порядок”.


“Как?”


“Ты увидишь”. Она вытащила книгу из заднего кармана. “И посмотрите на это - краткое изложение сюжетов всех основных опер, чтобы мы знали, что слушаем. Например...” Она пролистала страницы. “Риголетто: Джильда - это та, кто поет эту песню "Каро Ном", что означает ‘дорогое имя’, она поет ее своему возлюбленному, но это даже не его настоящее имя ... И тогда все выглядит так, как будто происходит какое-то похищение - ее собственный отец, он же Риголетто, помогает, не зная об этом ”.


“Помогает кому?”


“Похитители”.


“Почему?”


“Здесь не сказано”, - сказала Грейс, пробегая глазами страницу. “Она умирает в конце, по ошибке”.


“Какого рода ошибка?”


Грейс снова проверила текст. “Это запутанно. И не очень правдоподобно. Но музыка делает все это неуместным, я полагаю ”.


“Прошлой ночью это произошло”, - сказал Нат.


“Вот именно”, - сказала Грейс, закрывая книгу. Ее взгляд снова скользнул по его груди, затем вернулся к лицу. “Я думаю, это моя вина”, - сказала она.


“Что такое?”


“Что мы, возможно, плохо начали”.


“Что ты имеешь в виду?” - спросил он, желая, чтобы она говорила немного тише.


“Ты и я. Той ночью в Нью-Йорке. У моего папы... у моего отца. Слишком много пью и курю, и так далее. И я, вероятно, был немного чересчур напорист. Для тебя, я имею в виду. Для других мужчин, хотя...”


Ее голос затих. Нат подумал о Паоло и женатом мужчине, о котором ему рассказывала Иззи. Ему было немного жаль Грейс. “Забудь об этом”, - сказал он.


“Ты это серьезно?” То, как она задала этот маленький вопрос, слова, интонация: чистая Иззи; он вернулся к самому очевидному факту о них, который он оставил позади, к факту того, насколько они были похожи.


“Да”, - сказал он. “Я серьезно”.


“Значит, начнем с чистого листа?”


“Конечно”. Кто мог бы сказать "нет" этому?


Грейс улыбнулась яркой улыбкой. “Увидимся в классе”, - сказала она и вышла из комнаты; очень легко ступая, почти вприпрыжку. Он подошел к столу, чтобы посмотреть, на что она смотрела, и нашел письмо Патти.


Нат пошел в спальню. Нет Иззи. Он открыл шкаф, и, как будто это была детская игра, там была она, прятавшаяся за его курткой с надписью Clear Creek, которую он однажды надевал в Инвернессе и больше никогда.


“Она ушла?” - спросила Иззи.


“Да. Что все это значит?”


“Я сказал тебе - я просто не хочу, чтобы она знала прямо сейчас”.


“Знаешь что?”


“Что между нами что-то происходит”.


“Почему нет?”


“Просто дай мне время”.


“Но почему нет?”


Иззи наблюдала за ним поверх конверта с буквами. “Я никогда ни в чем не преуспевал лучше Грейс, ни в одной гонке, ни в одном эссе, ни на одном экзамене, никогда”.


“Ну и что?”


“До экзаменов. Я набрал на двадцать очков больше по вербальному.”


“Нам обязательно говорить о зачетах?”


Иззи улыбнулась. “Я никогда не встречал никого, похожего на тебя”.


“Это потому, что ты не вела защищенную жизнь”.


Она засмеялась. “Ты видишь? Каждый раз, когда ты открываешь рот, ты доказываешь это ”. Ее взгляд переместился на куртку Clear Creek. “Можно мне это надеть?”


“Ты хочешь это надеть?”


“Это ведь не что-то, что Уэйгс оставил позади, не так ли?”


“Нет. Это моя старая школьная куртка ”.


“Тогда я хочу это надеть. Только на некоторое время, - добавила она, когда он замолчал.


“Хорошо”.


Иззи надела это. На ней больше ничего не было надето. “Теперь закрой дверь”.


“Мы в шкафу”.


“Это верно”.


Нат закрыл дверь. В темноте она прислонилась к нему.


“Но у тебя раньше были парни”, - сказал он.


Иззи знала, что он имел в виду. “Только те, кого она отвергла или не хотела изначально, как Паоло”, - сказала она.


“Что заставляет тебя думать, что я ей интересен?”


“Я знаю это”.


“Как?”


“Я просто делаю”.


“Но...”


Но она схватила его за затылок, притянула ближе, целовала в губы, все глубже и глубже. Он занимался сексом в своем шкафу с Натом, баскетболистом "Клир Крик", номер 8. У него никогда раньше не было секса три раза подряд - за исключением того, что у Патти вообще не было секса до появления Иззи, - но по какой-то причине этот раз был лучшим из всех.


После того, как Иззи ушла, Нат перечитал письмо Патти. Он поднес листок к свету, снова попытался разглядеть, что она вычеркнула, но безуспешно, пока не догадался перевернуть страницу. Затем, читая задом наперед, он смог разобрать немного больше: то, что, по его мнению, можно было поцеловать, обоссать или пропустить, определенно было упущено; и следующее слово было "мой". Остальное осталось уничтоженным. Его взгляд переместился на PS: мой подарок уже должен быть там.


Он совсем забыл о подарке Патти; последний раз его видели на его кровати перед Рождеством. Нат обыскал спальню, нашел это под кроватью. Небольшая упаковка с оленьей оберткой и открыткой с изображением северного оленя, с леденцовых тростей, свисающих с его рогов, на лицевой стороне: "Счастливого Рождества самому лучшему человеку, которого я знаю". С любовью, Патти. Он медленно сел на кровать, держа подарок на ладони.


В соседней комнате зазвонил телефон. Он позволил этому. Медленно, медленнее, чем он когда-либо разворачивал подарок, он развернул подарок Патти, очень осторожно, чтобы не порвать бумагу, что тоже на него не похоже. Внутри была маленькая картонная коробка, а на ней слова "Асад" и "Сын". У Ассада и сына был ювелирный магазин на главной улице в его городе. Нат открыла коробку, отодвинула в сторону папиросную бумагу и показала маленькую золотую цифру 8 на золотой цепочке.


Восемь, номер, который он носил в Клир-Крик. И золотая цепочка. Он никогда не носил золотую цепочку и не имел ни малейшего желания. Нат закрыл коробку, не прикасаясь к кулону или цепочке.


Он подошел к телефону, позвонил Патти к ее маме. Из-за разницы во времени она могла не пойти на свои занятия в штате Арапахо. Я бы хотел, чтобы мне не приходилось говорить это по телефону, Патти, но: его разум репетировал, когда на другом конце зазвонил телефон. Автоответчик принял его звонок. Он прослушал записанное на пленку сообщение мамы Патти - в конце она сказала “Боже, благослови” - и при звуке сигнала повесил трубку.


Ты встретишь много девушек, красивее меня. Красивее и умнее. И богаче. И Ричер: она тоже это говорила. Ему в голову пришла забавная мысль: что еще она знает о моем будущем?


В маленькой комнате с куполом наверху Гудрич-холла умная девушка из английского 103 говорила: “Здесь много такого, что нам придется отфильтровать, не так ли?”


“Например?” - спросил профессор Узиг, его лицо было таким спокойным и достойным, что Нэту было трудно представить его каким-либо другим образом, уж точно не разъяренным. Но воспоминание, не двенадцатичасовой давности, было сильным, подкрепленное быстрым взглядом, брошенным по пути наверх, на решетку для горячего воздуха в гостиной на первом этаже.


“Как на странице один-о-один”, - сказала девушка с английского 103. “В мести и в любви женщина более варварская, чем мужчина’. И у него повсюду подобные сексистские мнения ”.


“Возможно ли организовать защиту в данном конкретном случае?” - спросил профессор Узиг. Произошла странная вещь: хотя голос профессора оставался неизменным, спокойным, культурным, уверенным, он побледнел. Ему не нравилось, когда ему бросали вызов? Нат уже видел, как некоторые другие бросали ему вызов, видел, как он с легкостью отбивался от них. Тогда что это было?


“Вы просите нас защитить это заявление?” Сказала Грейс.


“Ради спора, Грейс, как сделал бы адвокат”.


“Вот что не так с ...” В этот момент она замолчала: Иззи только что вошла, опоздав на несколько минут, и на ней была куртка с надписью Нэт. Глаза Грейс были прикованы к ней, когда она садилась; глаза всех были. У Нэта было два внезапных откровения; первое, какой детской одеждой был школьный пиджак letter, безусловно, его, бордовый с золотыми рукавами, большая золотая буква C, Nat в бордовом цвете на одном рукаве, 8 на другом; второе, теперь он понял значение слова, которое всегда было для него вдвойне чуждым: шик.


Иззи, чувствуя, что все смотрят, сказала: “Извините, я опоздала”. Возможно, она обращалась к профессору Узигу, но она смотрела на Грейс.


“Продолжай, Грейс”, - сказал профессор.


Грейс повернулась к нему лицом, открыла рот, но ничего не произнесла. Нат, сидевший рядом с ней, понял, что она забыла, что говорила. “Адвокаты”, - сказал он тихо, так что только Грейс могла услышать.


“Адвокаты”, - сказала Грейс, ее тон был более страстным, чем раньше, почти сердитым. “Вот что не так с адвокатами”.


Профессор Узиг, к которому вернулся нормальный цвет лица, сказал: “В наказание за опоздание, Изобель, тебе предстоит защищать сто тридцать девятую максиму Ницше от "По ту сторону добра и зла". Страница сто первая.”


Иззи пролистала свой экземпляр, прочитала предложение, подняла глаза. “Женщины более варвары, чем мужчины?”


“Варварство”, - сказал профессор Узиг. “Слова не являются синонимами, варварский неизменно подразумевает моральное осуждение, а варварский - нет. Значит, это варварство, и только в этих двух областях - любви и мести ”.


“Варварская любовь?” - спросила Иззи. “Разве это не оксюморон?”


“Неужели?” - спросил профессор Узиг.


“А как насчет домашнего насилия?” - спросила девушка, которая никогда раньше не разговаривала; у нее была манера держать голову вверх, что немного напомнило Нэту его мать.


“Действительно, что?” сказал профессор.


“Ну, это непростительно, не так ли?”


“Кто-нибудь еще?” - спросил профессор Узиг.


Тишина. Нат ожидал, что Грейс заговорит, но она рисовала в своем блокноте цветок, с которого что-то капало. Пристальный взгляд профессора Узига нашел его. У него была еще одна мысль об этой куртке: не была ли она потомком рыцарского наряда, который мог бы носить сказочный персонаж, спасающий принцессу? Он никогда больше не хотел видеть эту чертову штуку.


“Нат?” - спросил профессор.


“Да?”


“Ты закончил чтение?”


“У меня есть”.


“И ваш ответ на этот вопрос?”


“У меня тоже есть вопрос”, - сказал Нат. К его удивлению, он сказал это вслух, замечание такого рода, которое до самого недавнего времени, может быть, до этого момента, оставалось бы внутри. Затем он задал вопрос: “Верил ли в это Ницше?”


“Имеется в виду этот отрывок, который, кажется, всех так сильно шокирует?”


“Да”.


“Продолжай”.


“Вот и все. Откуда мы знаем, что он в это поверил?”


“А если бы он в это не поверил?”


“Может быть, он просто пытался быть провокационным”.


“Чтобы спровоцировать что?”


“Я не знаю”.


“Угадай”.


“Мысль. Чтобы вызвать мысль ”.


“Что за мысль?”


“Свежий”, - сказал Нат. “И, возможно, это как-то связано с Куртом Кобейном”, - добавил он, слова вырвались сами собой, - “провокационная часть”.


“О, дорогой, ” сказал профессор, “ и у тебя так хорошо получалось”.


Бородатый студент, которому нравился Курт Кобейн, наклонился вперед и сказал: “Подожди минутку. Он что-то замышляет ”.


“Кое-что, что вы можете обсудить вне класса”, - сказал профессор Узиг. “Мы начнем отделять Ницше-провокатора от Ницше-философа, теперь, когда Нат указал путь”.


“Но как насчет всего диска с Инцестицидом?” - спросил бородатый студент. “Тот, с надписью "Королева лака для волос’ и ‘Мексиканские морепродукты.’ Это идеально подходит ”.


Благодать работала. Она отремонтировала крышку люка, или люка-ловушки, в туннеле, заменив петли и добавив тяговое кольцо и веревочную лестницу, которая разворачивалась от рамы до нижнего этажа. Она подмела, вытерла пыль, прибралась; и в ту ночь при свете десятков свечей - в настенных бра, канделябрах и огромной люстре - они увидели, насколько великолепны на самом деле были две комнаты. Они развалились на плюшевой мебели с искусно вырезанными ножками, в то время как обшитые панелями стены вокруг поблескивали, но в свете свечей и тени, что больше походило на художественное изображение викторианского великолепия, чем на настоящую вещь, и пока Амелита Галли-Курчи пела ”Каро Ном", ее голос, возможно, из-за качества записи, походил на какой-то заново найденный инструмент из мертвой культуры.


“Нам нужно название для этого места”, - сказала Грейс.


“Как насчет братства?” Сказал Нат.


Они оба посмотрели на него.


“Клуб?” - спросила Иззи, все еще одетая в куртку с надписью.


“Фу”, - сказала Грейс.


“Комната Риголетто?” - спросил Нат.


“Это самая глупая вещь, которую ты когда-либо говорил”.


“Тогда что?”


“Что-то подземное, вроде...”


“Нора?” - спросила Иззи.


“Я поняла”, - сказала Грейс.


“Что?”


“Пещера”.


“О, мне это нравится”, - сказала Иззи. “Разве у Платона не было пещеры? Это может принадлежать Ницше ”.


“Я бы не заходила так далеко”, - сказала Грейс. “Подойдет просто ‘пещера’. Нат?”


“Пещера”, - сказал он, поднимая свой бокал. Он посмотрел сквозь нее и увидел давнее прошлое, или думал, что увидел, и пока он делал это, Грейс открыла еще одну бутылку. Она налила еще коньяка в их бокалы, тяжелые хрустальные бокалы, которые она нашла в одном из шкафов, налила коньяка 1899 года, его цвет соответствовал атмосфере в комнате. “За пещеру”, - сказала она, откидывая голову назад, обнажая свое идеальное горло, осушая стакан. Ее лицо сразу покраснело, и когда она заговорила, ее голос был хриплым и глубоким. “И за конверт для письма Ната, если эта штука так называется”.


Нат сел прямо. Тишина, за исключением того, что Галли-Курчи поет свою песню не тому возлюбленному, или что бы это ни было, детали "Риголетто", которые никогда не были ясны в сознании Нэт, теперь стали менее ясными.


“Это в некотором роде забавно, не так ли?” - сказала Иззи, ее голос звучал совсем не так, как у Грейс, тоньше и выше; любой мог бы отличить их друг от друга в тот момент.


“Что такое?” - спросила Грейс.


“Эта дурацкая куртка”, - сказала Иззи. “Я имею в виду, как дань моде. Вот почему я позаимствовал это ”.


Хватит, подумал Нат и уже собирался выложить все начистоту, когда ему показалось, что он услышал приглушенное чихание неподалеку. “Тсс”, - сказал он. “Ты это слышал?”


“Что?” - спросили они оба.


Они все прислушались, но не услышали ничего, кроме капания воды, очень слабого.


Грейс повернулась к нему. “Ты немного на взводе или что-то в этом роде?”


“Нет”.


“Напуганный, здесь, в пещере?”


“Вовсе нет. Мне это нравится ”.


“Я тоже. Лучшее, что есть в этой дыре ”. Она встала с дивана, на котором лежала, снова наполнила бокалы каждого. “Дань моде”, - сказала она, останавливаясь перед Иззи. “Какая странная концепция”. Она продолжала наливать, жидкость цвета свечей поднялась до верха бокала Иззи и пролилась через край.


“Благодать!”


“Упс. Ты забыл сказать когда.” Грейс сделала паузу - глаза Иззи были прикованы к ней - потеребила ткань куртки, потерла ее между большим и указательным пальцами. “Мило”, - сказала она.


“Хочешь примерить это?” - очень тихо спросила Иззи.


“Это зависит от Нат, не так ли?”


“Конечно, нет”, - сказал Нат.


“Я бы не хотел нарушать ни один школьный кодекс”.


“О чем ты говоришь?” - спросила Иззи; каждая нота звучала фальшиво в ушах Нэт. “Это всего лишь куртка”. Она пожала плечами.


Грейс надела школьную куртку с надписью Nat, сказав: “По крайней мере, мы знаем, что она будет впору”.


И это произошло. В этот момент Нат понял, что Патти никогда его не надевала. Носить куртку своего парня было не круто в школе Клир Крик, по крайней мере, пока он был там.


“Как я выгляжу?” Сказала Грейс.


16


“Когда-то у вас в подвале были дикие собаки, но в конце концов они превратились в птиц и прекрасных певцов ”. Чему учит Заратустра о “страдании от страстей”?


— Вопрос промежуточного экзамена по философии 322


“Я думал, у тебя есть ноутбук”, - сказал Ронни Медейрос, роясь в барахле на заднем сиденье чертова фургона для хиппи, пока они ехали в Фитчвилл. “У моего дяди пунктик по поводу ноутбуков”.


“Ты неправильно подумал”, - сказал Фриди. Конечно, там был ноутбук. Фриди решил оставить это для себя. У него никогда раньше не было компьютера, он ничего о нем не знал, но генеральный директор компании, занимающейся объединением, должен был полностью разбираться в компьютерах, что бы это ни значило. Так что он собирался учиться в свободное время. Насколько это может быть трудно?


“И все же, ” сказал Ронни, забираясь на переднее сиденье, “ неплохой улов. Мой дядя говорит, что у тебя все хорошо получается ”.


Снова пошел снег, маленькие темные шарики, больше похожие на картечь, чем хлопья. Фриди включил дворники, прибавил обогрев. “Почему здесь так чертовски холодно?” он сказал.


“Может быть, у вас мало охлаждающей жидкости”, - сказал Ронни. “Иначе катушке пиздец”.


Фриди искоса взглянул на Ронни, такого поджаристого и теплого в своей клетчатой шапке, шерстяных рукавицах и телогрейке. Выглядел как полный мудак. Он говорил не о чертовой машине. “Почему здесь вообще так чертовски холодно?”


“Ты имеешь в виду, потому что может произойти глобальное потепление?”


Фреди хотел ударить его; не жестоко, просто достаточно сильно, чтобы все прояснить, разрядить обстановку. “Как ты можешь это терпеть?”


“Эй, это дом”.


“Равнины”, - сказал Фриди. “Ты называешь это домом?”


“Могло быть и хуже”.


“Откуда, блядь, тебе знать? Ты никогда нигде не был.”


“Это неправда. Прошлой весной я ездил навестить своего двоюродного брата в Фолл-Ривер.”


“Фолл-Ривер”, - сказал Фриди. “Ты слышал о Бель-Эйр, Санта-Монике, Ранчо...” Ранчо чего? Он не мог вспомнить. Например: неужели все это, вся его калифорнийская жизнь, его настоящая жизнь, исчезло? Это напугало его. Эта история с бассейном - бизнес с бассейном, концерн, корпорация - должна была произойти. Несмотря ни на что. Есть идея, составь план, а затем… на мгновение он не мог вспомнить третью часть.


“Господи, ” сказал Ронни, закрыв лицо руками, “ ты чуть не сбил этого парня”.


“Пошел ты, Ронни. Я полностью контролирую ситуацию ”. Должно быть, он сказал это громко, потому что после этого все стихло. И в тишине, имея возможность хоть раз подумать, он вспомнил третью часть из рекламных роликов: придерживайся плана. Идея, план, палка, палка, палка.


“Все круто”, - сказал он.


“Окейдок”.


“Скажи, Ронни”.


“Да?”


“У тебя есть доступ к кристаллическому метамфетамину?”


“Тебе это нравится?”


“Не сказал бы "в". Это просто, знаете, усилитель ”.


“Я попробовал это. Не мог уснуть две ночи.”


“Вот что забавно”.


“Не для меня. Мне нужно выспаться. Не могу выступать иначе ”.


Выступать? О чем, черт возьми, он говорил? Он не был каким-то могущественным кем-то - еврейское слово - он был Ронни Медейросом, неудачником-переносчиком. “У тебя есть доступ, да или нет?”


“Это где-то рядом”.


“Я знаю, что это где-то рядом, Ронни. Это США из A. Я говорю, что ты можешь достать мне немного? ”


“Конечно, за определенную цену”.


“Вы, гребаные люди”.


“Что это значит? Кто, блядь’ люди?”


“То, что я сказал”.


Остаток пути они проехали в тишине, Фриди дрожал из-за охлаждающей жидкости, или змеевика, или что там еще, блядь, это было, и все еще был одет в калифорнийскую одежду, а Ронни поджарый, согревшийся в своей телогрейке, выглядевший здесь как мудак. Представьте себе Ронни в Калифорнии. Эта мысль заставила Фриди громко рассмеяться, хорошим долгим смехом. Он чувствовал, как Ронни думает: "Что тут смешного?" но он ничего не объяснил. Объясняет волк или тигр?


“Я думал, там был ноутбук”, - сказал Саул Медейрос. В его офисе за местом столкновения было холодно; холодно в офисе, холодно в машине, холодно повсюду, как будто все отопление было отключено.


“Нет ноутбука”.


“Ты уверен?”


“Черт возьми, я уверен”, - сказал Фриди. “Думаешь, я спрятал его в этом чертовом тостере?” Хорошая реплика, по-калифорнийски крутая, особенно если бы он сказал это тише.


“Ладно”, - сказал Сол, вытирая нос рукавом своей засаленной куртки, этот нос с волосами, растущими прямо на макушке. “Если нет ноутбуков, то нет и ноутбуков. Но ты знаешь, почему мне нравятся ноутбуки?”


“Потому что они заставляют тебя думать о киске”, - сказал Ронни, куря в углу. Они оба повернулись к нему. “Вот о чем они заставляют меня думать”, - сказал Ронни. “Каждый раз, когда я вижу ноутбук, я думаю об одном из этих юристов, как по телевизору в мини-юбке”.


“Ронни?” - спросил Сол.


“Ага”.


“Как насчет того, чтобы вывести собаку на прогулку?”


“Какая собака?”


“Собака со свалки, черт возьми. Какая еще здесь есть собака?”


После того, как Ронни ушел, Сол открыл ящик своего стола, достал две порции V.O. и пончик с джемом и посыпкой. Он толкнул один из пончиков через стол, разломил пончик пополам, оставив черный отпечаток большого пальца на сахарной пудре, сказал: “Угощайся”.


“Не голоден”, - сказал Фриди, откручивая крошечную бутылочку.


Сол пожал плечами, съел пончик, говоря между набитыми ртами, или фактически во время них. “Что мне нравится в ноутбуках, так это то, как они улетают отсюда”.


“Да?” сказал Фриди, допивая свой напиток.


“Лети. У тебя неплохо получается, но если ты начнешь приносить ноутбуки, у тебя будет получаться еще лучше. В зависимости от модели, я плачу до трех шиллингов за ноутбук ”. Он поднес подпись к губам - губам с сахарной пудрой в уголках - и сделал паузу. “Одна вещь”.


“Что это?” - спросил я.


“Ты осторожен?”


“Конечно”.


“Сдержанность означает, что ты никогда не упоминаешь мое имя”.


“Зачем мне это?”


“Иначе я начинаю беспокоиться. Это никому не подходит. Я из-за своей гипертонии. Ты, потому что...” Уродливый маленький ублюдок уставился на него своими уродливыми маленькими глазками, один из которых был налит кровью. Затем он допил свой напиток и сказал: “Давай займемся делом”.


Они занимались бизнесом. Для Сола это означало, что он часто качал головой, говоря: “Это я ни хрена не могу сдвинуть с места”, “Это больше никому не нужно”, “Сейчас вышла новая модель”, “В ней не хватает этой штуковины сзади”; для Фреди это означало, что его ограбили.


“У тебя хорошо получается”, - сказал Сол, расплачиваясь с ним.


“Тогда почему это все, что я получаю?”


Сол снова покачал головой. Крошечная зеленая капля задрожала на кончике его носа. “Ко мне это не имеет никакого отношения”, - сказал Сол. “Здесь действуют рыночные силы. Рыночные силы глобализации”.


Сто семьдесят пять долларов. Возвращаясь один по шоссе, Фриди знал, что ему просто нужно работать усерднее. Он был готов. Это были США А., и он был местным сыном. Такие же люди, как он, построили всю эту чертову страну, так что проблем с работой не было. Он не был какой-то ленивой этнической группой. Он выпил андро досуха, готовый действовать в любой момент.


Но как насчет веселья? Там тоже должно было быть весело, иначе какой в этом был смысл? Женские забавы, особенно. Образ девушки из видео в очках и то, что случилось с этими очками, всплыл в его сознании. Он поиграл с идеей заплатить за это. Он никогда в жизни не платил за это: с его телом это было бы похоже на ... что-то, одно из тех сложных сравнений. Но где, когда он въезжал в Инвернесс, дрожа теперь от холода, он вообще мог найти проститутку в этом городе? В Лос-Анджелесе ... Но это была другая история.


У него была идея. Это пришло к нему, просто так. Доказал, каким потрясающим он был: он выяснил, без чьей-либо помощи, где в Инвернессе могут тусоваться проститутки. Автобусная станция. Чистое вдохновение, тот вид вдохновения, который заставляет всех неудачников говорить: “Почему я об этом не подумал?”


Фриди проезжал мимо автобусной станции. Она была пуста. Что за город. Не просто никаких проституток. Нет, никто. Ему пришлось действительно установить контроль над своими руками, чтобы они не сжимались в кулаки. Пока продолжалась эта небольшая борьба, к задней части здания подъехал автобус. Фриди припарковался перед дверью вокзала, ожидая увидеть, кто выйдет.


Один человек выбрался, один жалкий человек. Но женщина. Фриди наблюдал за ней через стеклянную стену вокзала, идущей по полу с чемоданом. Возможно, это не проститутка, не с чемоданом, но как бы ты узнал проститутку в этот гребаный холод? Эта женщина, молодая, была одета в джинсы, походные ботинки и длинную толстовку с капюшоном. Вероятно, не проститутка. Она исчезла в комнате отдыха.


Фриди ждал. Почему бы и нет? День был расстрелян. И какое это имело значение? Он работал по ночам. К тому же, эти джинсы - насколько он мог видеть - довольно хорошо смотрелись на ней.


Она вышла из комнаты отдыха. Сюрприз: может быть, она все-таки была проституткой, потому что походные ботинки и джинсы исчезли, их заменили туфли, не на высоком каблуке, но и не без каблука, и облегающая синяя юбка или платье, одно из тех коктейльных. Она все еще была в толстовке, но даже проститутке нужно было согреться. Фриди опустила окно, когда вышла на улицу.


Симпатичная девушка, и если проститутка, то одна из тех, кто выглядит невинно. Она поворачивалась то в одну, то в другую сторону, новичок в городе, без сомнения, и затем заметила его. Он показал ей эту улыбку. И она пришла; медленно, нерешительно, застенчиво, но она пришла.


“Извините меня”, - сказала она, стоя на тротуаре, не ставя чемодан.


“Эй”, - сказал Фриди, возможно, не самая гладкая реплика, но он сделал ее особенно гладкой своим голосом.


“Я ищу Инвернесский колледж”, - сказала она.


“Колледж?” Какого хрена тебе там надо, наверху? Но он этого не сказал, даже не позволил этому отразиться на его лице, продолжал улыбаться, еще шире.


“Да”, - сказала она, доставая листок бумаги из кармана куртки. Все скомкалось, и ей было трудно его разгладить, как будто она нервничала или что-то в этом роде. Вероятно, внезапно осознала атмосферу между ними, насколько он большой и мускулистый: это бы все объяснило. “Плесси Холл - это название здания”, - сказала она, прочитав то, что было на бумаге.


“Я просто знаю цифры”, - сказал он.


“Мне жаль?”


Цифры. Совсем не то, что он хотел сказать. Плесси - кто это был? Сорок шесть? Восемнадцать? “Вот что я тебе скажу”, - сказал он, - “поскольку ты незнакомец, а это действительно дружелюбный город, как насчет того, чтобы ты просто запрыгнул, и я отвезу тебя прямо туда”.


“Что ж...”


“Лизоблюд, понимаешь? И ты избавишься от этого фу-этого ужасного холода ”.


“Это очень...” Ее взгляд переместился мимо него на пассажирское сиденье. На сиденье лежал журнал о коже, который Ронни захватил с собой, что было действительно неудачно. Она отступила на два шага. “Очень мило с твоей стороны, но… Я только что вспомнил, что должен был позвонить. Когда я вошел. Если они уже в пути, ты видишь...” И она отступила еще на несколько шагов, сказала: “В любом случае, большое спасибо”, повернулась и вошла внутрь станции. На спине ее толстовки было написано "Государственный колледж Арапахо".


Действительно неудачно. Он мог бы отвезти ее куда-нибудь, не домой из-за своей чертовой матери, но куда-нибудь - например, в туннели! — и тогда. И тогда. Облизанный, внизу, в туннелях. Вместо этого; вместо этого он взял журнал со скинами и выбросил его в окно. Он собирался что-то сделать с Ронни Медейросом.


Фриди немного успокоился к тому времени, когда он пошел на работу той ночью. Во-первых, позвонил Ронни, чтобы сказать, что у него есть немного кристаллического метамфетамина, и он пошел к Ронни и купил его по дешевке, а затем накачал железом. Во-вторых, он кое очем подумал. Руководители, такие как Билл Гейтс, говорят - о да, он сделал свою домашнюю работу, думаете, имя Билла Гейтса не всплывало в рекламных роликах? — Генеральные директора, подобные Биллу Гейтсу, которые основывали компании в своем гараже, околачивались ли они возле автобусных остановок, вынюхивая пизду? Нет- сначала пришли деньги, а потом пришла пизда, вынюхивающая тебя. Это было то, что выяснили Билл Гейтс и остальные из них. Идея, план, палка, палка, палка. Прицепив фонарик к поясу, Фриди поднял решетку на парковке за футбольным полем и вошел в туннель F.


Он сразу почувствовал себя хорошо, оптимистично, воодушевленно. Он инвестировал в свое будущее. Кроме того, ему просто нравилось бывать в туннелях, особенно ему нравилось движение теплого воздуха в этом. Он пошел вниз по F, вниз, потому что F был самым глубоким туннелем, проходящим под футбольным полем и катком, пересекающим Z, затем пересекающим прямо под другим туннелем - N, как он помнил, - где-то под зданием 68, тем, что с куполом, идущим вплоть до здания 17, научного корпуса, с каким-то еврейским названием. Но дело было не в этом. Смысл был таков: научное здание. Почему? Потому что наука означала компьютеры, а компьютеры означали ноутбуки! Вдохновение пришло снова. Фриди представил себя в своем офисе во Флориде в не очень отдаленном будущем, и голоса в коридоре шепчут: "Этот парень чертовски гениален".


Это действительно должно было случиться. Он собирался сделать это, и сделать это, обнажив колледж догола. Его кол ждал наверху, кол, чтобы он начал заниматься бильярдным бизнесом. Это было - как там было сказано? Существовало идеальное слово, он чувствовал, что оно приближается, приближается, приближается - справедливость! Слово было правосудие. Колледж помог бы ему начать: правосудие. Для чего вообще были колледжи? Паутина коснулась его лица; он едва заметил, просто чихнул хорошенько и продолжил идти.


Сколько ему нужно было, чтобы начать работу во Флориде? Тысячи, верно? Сол заплатил три четверки за ноутбук. Это означало, что десять ноутбуков - это три штуки, прямо здесь. А что такое десять ноутбуков? Торт. На Колледж-Хилл должны были быть тысячи ноутбуков. Скажи, что у него только сотня, ради Бога. Он громко хихикал, когда подсчитывал. Три ноль-ноль умножить на один ноль-ноль - так много нулей! — это заставило Фриди остановиться как вкопанный. Кто-то пел, очень ясно и совсем рядом. Женщина, без сомнения, с высоким голосом. Иногда звуки доносились по трубам сверху, но никогда не были такими четкими - нравится доносился с другой стороны чертовой стены - и никогда еще в F, F не было так глубоко. Но она пела, пела на каком-то иностранном языке, и более того, там тоже играли инструменты. Какого хрена? Инструменты тоже, и далеко внизу. Это напугало его, как будто что-то происходило с его разумом. Где он был? Фриди включил вспышку - даже не пользовался ею, не чувствовал необходимости - и посветил вокруг. Это была просто труба F-паропровода, кабельной трубы, телефонной линии, - спускающаяся немного вперед и изгибающаяся влево, где она проходила под N. Просто Ф: но его сердце билось слишком быстро, слишком легко, не так сильно, как обычно, бум-бум. Сколько метамфетамина Ронни он подсунул? Не смог вспомнить. Он сделал несколько глубоких вдохов, почувствовал себя лучше.


Но женщина все еще пела, все еще рядом. Он приложил ухо к стене туннеля. Пиздец, если она действительно не пела только с другой стороны.


Что у него было при себе? Плоскогубцы, пара отверток, карманный нож. Он раскрыл нож, поднес его к гипсокартону, вырезал отверстие размером с кулак. Пение стало еще громче, еще отчетливее. И что это было? Женский смех? Он сунул руку внутрь, нащупал не цемент или кирпич, какими обычно облицовывались туннели, но ничего. Взяв нож, он вырезал аккуратную дверцу в гипсокартоне, шагнул внутрь.


Он включил вспышку. Он был в маленькой квадратной комнате с земляным полом, в которой не было ничего, кроме табурета, тяжелого старого деревянного табурета - он видел несколько таких на складе - у противоположной стены. Он увидел, что если бы вы сели на него, у вас был бы доступ к откидной створке в стене. Фриди сдул пыль со стула, сел. Он открыл клапан.


Крошечное круглое отверстие: он приложил к нему глаз. Глазок! Удивительные. Он выключил вспышку.


То, что Фриди увидел, он не смог воспринять, не все сразу. В комнате горели свечи, десятки свечей, нет, больше, чем в одной комнате, за задней дверью была по крайней мере еще одна - комната прямо из дворца или замка. Откуда-то доносилась музыка, ужасная старая скрипучая музыка, не живая. Но в комнате были живые люди, живые люди из сегодняшнего дня, парень и две девушки.


Две девушки. Один сидел на диване рядом с парнем, другой стоял перед ними. Она, блондинка, спросила: “Как я выгляжу?”


Она выглядела чертовски потрясающе. То же самое сделал другой, с каштановыми волосами. Тоже чертовски невероятно. Девушка на автобусной станции была симпатичной, но эти двое. "Лиса" - не то слово. Фриди переводил пристальный взгляд с одного на другого, пытаясь решить, который из них красивее, но не мог принять решение. Затем парень сказал что-то, что Фриди пропустила, и две девушки рассмеялись. Это немного разозлило Фриди. Он взглянул на парня - какой-то парень, студент колледжа, которого он мог разорвать надвое. Проломи стену, разломай парня из колледжа надвое, отведи девочек обратно в ту другую комнату, где он мог увидеть какую-то странную кровать, и выеби им мозги. Заставь их сделать несколько вещей вместе, а затем - вау, Фриди. Забегаешь вперед, парень. Он потянулся за своей заначкой, понюхал немного, просто чтобы оставаться на земле.


Когда он снова выглянул через дыру в стене, все изменилось. Они все встали, допивали свои напитки, напитки немного светлее по цвету, чем у Сола, и задували свечи. Комната погружалась во тьму свеча за свечой. Они прошли через дверной проем в другую комнату, начали задувать свечи и там. Фриди показалось, что он смог разглядеть веревочную лестницу, свисающую сверху. На него взобралась одна из девушек, затем другая, наконец, парень из колледжа, несший с собой свечу. Они все легко поднялись по служебной лестнице, парень из колледжа легче всех, как будто он был спортсменом или что-то в этом роде, но это не обмануло Фриди. Он мог бы разорвать его пополам. Как День благодарения. Трещина.


Парень из колледжа исчез из поля зрения, и все погрузилось во тьму. Полностью черный. Это не беспокоило Фриди. Что беспокоило его, так это то, что музыка все еще играла, женщина со странным, высоким голосом все пела и пела.


Когда Фриди вернулся домой той ночью, его настроение было смешанным. Плохая часть заключалась в том, что он не попал в научный корпус. Он нашел все правильно, здание 17 в конце улицы F, но с другой стороны двери, ведущей в подсобное помещение, доносились голоса, ремонтники устраняли какую-то проблему с электрикой. Итак, никаких ноутбуков, только факс и беспроводной телефон с быстрым набором, который он прихватил из гостиной в 51. Хорошей частью, однако, очень хорошей частью, было странное место, которое он нашел, где F проходил под N где-то под зданием 68; и те девушки. Он работал в ремонте с парнями, которые были пожизненными, извините, засранцами, и никто никогда ничего не говорил о комнатах, шикарных комнатах, младше 68. Но это существовало, и эти девушки знали об этом. Это было так многообещающе. Фриди не знал, как именно, или вообще не знал, просто знал, что это было.


Он вошел в дом очень тихо, с телефоном и факсом, прошел мимо ее спальни к своей спальне в конце коридора. Дверь была открыта, и оттуда просачивался синий свет. Фриди заглянул внутрь и увидел свою мать в том арабском наряде, стоящую перед открытым ноутбуком. Он вошел следом за ней, но очень тихо, засунул телефон и факс под кровать, прежде чем заговорить.


“Маленький мальчик дома”, - сказал он, прочитав название стихотворения прямо со стены.


Она прыгнула, фактически взлетела в воздух, что было довольно круто, дернулась, сказала: “О, мой бог”, держась за свои сиськи. “Почему ты меня так пугаешь?”


“Я поздоровался. Ты просто не слышал меня, так сильно сосредоточившись на моем ноутбуке.”


Ее взгляд остановился на нем. Он подошел ближе, чтобы посмотреть, что было на экране, увидел то, что было там раньше:


Кому: Фил. 322


От: профессора Л. Узига и все такое.


Затем ее взгляд остановился на нем, этот темный, затуманенный взгляд, прямо в его глаза, как будто она пыталась заглянуть внутрь. “Что происходит, Фриди?”


“Это для деловых целей”, - сказал Фриди. “Я купил это у Ронни Медейроса для песни”.


“Я не знала, что Ронни забрал Фила триста двадцать два”, - сказала она.


“Какое это имеет отношение к чему-либо?” Фриди сказал.


17


Последствия наших действий берут нас за шиворот, совершенно безразличных к тому факту, что мы “улучшились” за это время.


— Цитата профессора Узига из Ницше в запрете работы по макияжу в философии 322


После полуночи, над землей. Грейс и Иззи покинули Плесси-холл, чтобы пересечь двор, Нат продолжил подниматься по лестнице в свою комнату номер семнадцать на втором этаже. Он остановился на лестничной площадке, выглянул в окно. Шел снег, темные хлопья пробивались сквозь кубики света за окнами общежития, сквозь овалы света под викторианскими фонарными столбами во дворе. Грейс и Иззи были примерно на полпути, на обеих были лыжные шапочки с кисточками, их походки, их осанки были одинаковыми, их невозможно было отличить друг от друга. Один смахнул горсть снега с бронзовой ноги Эмерсона, бросил в другого. Затем они обе побежали через двор, гоняясь друг за другом, как маленькие девочки, и исчезли в тени; Нэту показалось, что он слышит их смех, очень слабый. В тот момент, со смехом и всем прочим, он знал, что все будет хорошо.


Дело было не в том, что он был пьян - о, может быть, только немного от коньяка, гораздо больше от того факта, что ему было сто лет, и от всего волшебного опыта там, внизу, - но от осознания того, что “все” не имело большого значения, так почему бы этому не быть в порядке? Что было не так? Он составил короткий мысленный список. Сначала Иззи настояла на том, чтобы держать их отношения в секрете от Грейс. Ему придется убедить ее передумать. Ее страх перед реакцией Грейс был преувеличен, вероятно, из-за многих лет доминирования Грейс, которое теперь подходит к концу. Он напомнил себе, что нужно выучить окончание истории SAT.


Во-вторых, там была Патти. Ей нужно было сказать - нет, поправил он себя, - он должен был сказать ей, и как можно скорее. Первым делом утром, даже если это означало разбудить ее: он позвонит Патти, расскажет ей правду. Там был кто-то еще.


В-третьих, ему нужно было наверстать упущенное по биологии. Он проделал весь этот путь не для того, чтобы пропускать занятия. Это тоже было на завтра. Через двадцать четыре часа он будет пойман.


Там. Он почувствовал себя лучше, как и должен был чувствовать, имея всего три проблемы за всю свою жизнь, последняя из которых была тривиальной; все решаемые, и решаемые скоро. Между тем, хотя он на самом деле не знал, чего ожидать в Инвернессе, любые наполовину сформировавшиеся ожидания уже были превзойдены. Он любил это место. Любил это и знал, что у него все получится. И не только это, но были и другие дети из его города, которые тоже могли бы здесь преуспеть. Он позаботится о том, чтобы миссис Смит знала об этом, когда он уедет домой на лето. Миссис Смит, и как она размахивала перед небом специальным выпуском "Каунти Реджистер" от четвертого июля : теперь он понимал ее.


Нат подошел к его двери. Записка была засунута под латунный 17. Он открыл его. Записка, написанная на канцелярских принадлежностях экономического факультета, от его профессора первого семестра:


Nat- Ваша оценка на итоговом экзамене за прошлый семестр изменяется с четверки с минусом на пятерку с плюсом, изменение, которое также отразится на вашей оценке за курс. Я пересмотрел ваш ответ на последний вопрос. Я искал анализ теории капитала и текущего счета, поскольку он связан с гипотетическим, и поскольку вы мне этого не дали, я дал вам ноль. Поразмыслив и посовещавшись с несколькими коллегами, я считаю, что ваше применение монетаристской методологии является свежим, убедительным и вполне оправданным. Ты уже много думал о своем выборе специальности?


Нат любил Инвернесс. Был ли он когда-нибудь в своей жизни счастливее? Ему так повезло. Он был у них в долгу -миссис Смит, мисс Браун, его мама; и все остальные вернулись домой.


Нат открыл дверь. В соседней комнате было темно, единственный свет исходил от его экранной заставки, но недостаточно темно, чтобы скрыть человека, спящего под одеялом на диване Уэгса, который все еще не забрали грузчики. Это был сам Уэйгс, освобожденный или сбежавший? Нат обнаружил, что улыбается такой перспективе. Но, подойдя ближе, он увидел, что это была женщина, ее лицо было отвернуто, волосы длиннее, чем у Уэгса, и более кудрявые. Он наклонился. Это была Патти.


Патти. Нат застыл прямо там, и "застыл" было словом, с этим ледяным покалыванием в кончиках его пальцев. Что она здесь делает? Пришли ответы, не слишком убедительные: какой-то отпуск, о котором он не знал, школьная поездка, стажировка в восточном городе. Чтобы выяснить это, все, что ему нужно было сделать, это разбудить ее. Он не хотел этого. Он хотел дать ей поспать, там, под одеялом Уэгса для дневного сна. Просто дать ей поспать, потому что пока ничего не пошло не так; дать ей поспать, прежде чем он сообщит ей новости. Он заметил маленький, но ярко-красный прыщик в том изогнутом углублении сбоку носа, где любили образовываться прыщи.


“Патти?” - тихо позвал он.


Она не проснулась, не пошевелилась.


“Патти?” Чуть громче, но совсем чуть, не желая ее напугать, и не более эффективно. Она, вероятно, устала от поездки; она поехала на автобусе? На автобусе всю дорогу из Денвера? Нат вспомнил свое последнее путешествие, полет на частном самолете с черной буквой Z на хвосте. Он коснулся ее плеча.


Глаза Патти открылись. На мгновение она не поняла, где находится. Затем она увидела, что это был он, и выражение ее глаз полностью изменилось. Она улыбнулась, улыбкой, которую можно было назвать только милой, самой милой, на самом деле, какую он когда-либо видел.


“Нат”, - сказала она.


“Привет”.


Она села. “У тебя волосы длиннее. Это выглядит мило ”. Ее рука сдвинулась, не более чем на дюйм или около того, как будто она думала прикоснуться к его волосам и передумала.


“Я звонила тебе пару раз, ” сказала она, “ один раз из Чикаго и один раз ... откуда-то еще. Я даже не могу вспомнить, разве это не странно? Особенно с тех пор, как я пытался принять все это ”.


Как и он, он до недавнего времени, она нигде по-настоящему не была. Нат вспомнил, как зазвонил телефон, когда он был в спальне с Иззи. Он должен был рассказать Патти, и сказать ей сейчас. Было бы слишком жестоко позволить ей еще одну из этих милых улыбок. Он забыл, что бы это ни было, что он репетировал, просто открыл рот и надеялся, что выйдет что-нибудь не слишком ужасное.


Но Патти заговорила первой. “О, Нат”, - сказала она, ее голос внезапно дрогнул. “Я беременна”.


Мысли хлынули в голову Нэта, сначала - что бы это ни говорило о нем, хорошее или плохое - сначала пришло осознание того, что Патти, должно быть, вычеркнула в своей записке: я пропустила месячные. Затем последовало еще кое-что: это могло быть только в доме Патти, перед вечеринкой Джули, перед выпивкой. Но они использовали презерватив. Это повысило вероятность появления какого-то другого парня. Человек. О каком-то другом мужчине. Об этом не может быть и речи: он знал Патти, и ее бы здесь не было, если бы это был не он. Это должно было быть правдой. Патти была беременна, и он был ... отцом. Он поежился от этой идеи, от этого слова. Но он знал, что от этого никуда не деться, он не позволил бы себе уйти от этого, потому что у него тоже был отец; у него был отец, ненадолго, отец, который проигнорировал свою ответственность, который ушел.


“Нат?”


“Да”.


“Ты не собираешься что-нибудь сказать?”


Он кивнул. “Как ты себя чувствуешь?”


“Ужасно”.


Как это называлось? Это пришло к нему. “От утренней тошноты?” он сказал.


Она снова улыбнулась ему, почти так же мило, как и раньше. “Не это”, - сказала она. “Я чувствую себя великолепно. Мое тело чувствует себя великолепно. Внутри меня все так запутано ”. Патти начала плакать, сначала просто беззвучно пролила пару слез, затем, возможно, уловив какое-то выражение в его глазах, еще много, и далеко не беззвучно. “И теперь я тоже тебя запутываю. Лучшее, что когда-либо случалось со мной ”. Или что-то в этомроде. Нат не могла толком сказать из-за рыданий. Он сел на диван Уэгса и обнял ее, неловко, сидя на краю.


Она прислонилась к нему, навалилась всем своим весом, ничего не удерживая. “О, Нат”, - сказала она.


Он обнял ее. Если он и был пьян раньше, физически или психологически, то не сейчас.


Ее губы скользнули по его груди. “Я чувствую, как ты думаешь”, - сказала она. Ее голос вибрировал у него под кожей. “О чем ты думаешь?”


“Я не знаю”, - сказал он. Но он сделал: он вспоминал, что произошло, когда они добрались до вечеринки Джули. У семьи Джули были деньги, по крайней мере, то, что он привык считать наличием денег. Отец Джули, брат мистера Бимана, босса матери Нэт, был фармацевтом. Они могли позволить себе держать двух или трех лошадей в сарае за своим домом. Чердак был превращен в спальню для гостей. Они с Патти оказались там, в кровати, где произошел инцидент с рвотой. Но до этого они спали. Он проснулся с Патти на нем. Минуту или две спустя она откатилась, сказав, что неважно себя чувствует. Был ли он внутри нее? Случилось ли это тогда? Он не знал. Все это было смутно, наполовину припоминалось, наполовину осознавалось изначально, лошади, беспокойно шевелящиеся под ними, были единственной достоверной вещью.


“Ты злишься на меня?” Сказала Патти.


“Нет”.


“Значит, что-то”.


“Нет”.


“Ты думаешь”.


“Я не такой”.


Но она была права. Такие мысли, как: Ты уверена, что беременна? Откуда ты знаешь? Это осталось невысказанным: Патти не была бы здесь, если бы не была уверена. И: аборт. Он даже не знал, как Патти относилась к абортам. Он предполагал, что она была за это - он предполагал, что он был за это, - но они никогда не обсуждали аборт, ни правильное, ни неправильное в этом. А еще был дядя Патти из Денвера, большой краснолицый фанат "Бронкос", который водил их на игру, угощал пивом и хот-догами, орал как сумасшедший на судью; дядя Патти, священник.


“Нат?”


“Да”.


“Куда мы идем - что мне делать?”


Он посмотрел на нее сверху вниз: вьющиеся волосы, бледное лицо, подсвеченное голубым светом экрана компьютера, прижатое к его груди, его рубашка намокла от ее слез. Ее взгляд переместился на него, как у ребенка, наблюдающего за своей матерью. Это был образ, который пришел на ум, и он возненавидел его.


“Ты любишь меня, ” спросила она, “ совсем чуть-чуть?”


Он молчал.


“Ты не обязан отвечать”, - сказала она. “Прости меня, прости за все”.


“Тебе не за что извиняться”, - сказал он.


Она прильнула к нему. “Ты такой хороший человек”.


“Это неправда”.


“Да, это так”.


Он не любил ее. Прошлым летом были моменты, когда он думал, что, возможно, это так; теперь, из-за контраста с тем, что он чувствовал к Иззи, он знал наверняка, что никогда не испытывал. Он также знал, что она была неправа: он должен был ответить на вопрос. “Я не люблю тебя, Патти”, - сказал он. Он сказал это так ясно, как только мог, намеренно закрывая дверь для интерпретации, но в то же время он крепко держал ее, так крепко, как никогда раньше. Совершенно сумасшедший, но он ничего не мог с этим поделать.


Патти всхлипнула. Половина всхлипа, действительно, резко оборвалась усилием воли, которое он мог почувствовать в мышцах, выстилающих ее позвоночник. После этого они молчали, как мне показалось, долгое время. Подсвеченный синим снег скопился на подоконнике; его рубашка промокла. Затем он перестал увлажняться, а позже становился все меньше и меньше, снова почти сухой.


Зазвонил церковный колокол. Патти зевнула, такой большой зевок невозможно подавить.


“Ты устал”, - сказал он.


“Немного”. Оба их голоса такие тихие, но очень четкие.


“Тогда спи”, - сказал он. “Это может подождать до завтра”.


“Ты уверен?”


“Утром мы подумаем получше”.


“Хорошо”.


Он уложил ее спать в свою постель. Она лежала на спине, под одеялом, вьющиеся волосы разметались по подушке. “Ты можешь войти, если хочешь”.


“Это было бы не очень хорошей идеей”.


“Почему нет?” Сказала Патти. “Что теперь может случиться?”


Она засмеялась. Это была Патти. Он тоже засмеялся. В тот момент, и только в этот момент, он был близок к чему-то вроде любви: еще большему безумию.


Патти взяла его за руку. “Нат?”


“Да”.


“Что пошло не так?” Она больше не плакала; ее лицо было опухшим, но каким-то умиротворенным.


“Что ты имеешь в виду?”


“В нашем возрасте люди обычно женились. Остепениться, завести... детей, и все было в порядке ”.


“Не в моей семье”, - сказал он.


Она отпустила.


Нат отнес свой спальный мешок в комнату Уэгса, лег на кровать Уэгса. Уэгс недостаточно принял душ, особенно ближе к концу, как теперь понял Нат, но он компенсировал это дезодорантом с распылением, какой-то марки, пахнущей вечнозелеными растениями и кокосом. Нат закрыл глаза; запах вечнозеленых растений и кокоса, поднимавшийся от матраса при каждом его движении, становился все сильнее и сильнее,


Ты хочешь, чтобы я завалил экзамен, не так ли?


Верно. И тогда все это будет моим.


Нат встал, подошел к дивану в соседней комнате, попытался уснуть там, где спала Патти.


На рассвете он прекратил попытки, встал, побрился, принял душ, надел свежую одежду, попытался выглядеть свежо. Патти все еще спала, ее лицо оставалось спокойным, дыхание почти незаметным. Он оставил записку на прикроватной тумбочке, положив поверх нее батончик гранолы: Ушел на занятия. Вернемся к полудню. N.


Нат пошел в биолабораторию, наверстал упущенное. Проблема третья, из старого набора проблем, решена; драгоценный вариант предварительной медицины сохранен. Первая и вторая проблемы теперь были похоронены под новыми.


Русский 104. Иззи там не было. Профессор, возвращая эссе молодого Гудмана Брауна, сказал: “Я немного разочарован этим. Только двое из вас... ” Она обвела взглядом стол. “- один из которых отсутствует, определил пафос в его основе”.


“Который?” - спросил кто-то.


“Страница девяносто пятая”, - сказала профессор, открывая свою книгу: “Имеется в виду Гудмен Браун: ‘Но он сам был главным ужасом этой сцены’. ”. Нат сунул работу в рюкзак, не проверив оценку, и поспешил обратно в Плесси, срезая дорогу по снегу.


Иззи сидел за своим столом в соседней комнате и раскладывал пасьянс на компьютере. Она повернулась, когда вошла Нат. Он пошел в спальню. Записка и батончик гранолы были там, где он их оставил, но Патти ушла, кровать была аккуратно заправлена.


Иззи наблюдала за ним через дверной проем. “Они ушли”, - сказала она.


“Они?”


“Благодать и… Патти.”


“Куда они делись?”


“За едой. Она не ела два дня.”


Нат оглянулся на ящик у кровати; возможно, это была просто пустая обертка от батончика гранолы, которую он видел. Но нет. А также на ящике, маленькая коробочка от Ассада и сына. Это было там, где он его оставил? Он так не думал, и он, конечно, не оставил его открытым, как это было сейчас, золотая цифра 8 и цепочка, спрятанные в оберточной бумаге: никогда не надевались, что было бы ясно любому, кто заглянул бы внутрь. Он подумал о том, чтобы надеть цепочку прямо сейчас; его пальцы почти коснулись ее.


“Ты хочешь, чтобы я ушел?” Иззи сказала.


Он бы так и сделал, если бы Иззи сказала что-нибудь вроде "Она кажется такой милой". Но Иззи этого не сделала. “Нет”, - сказал Нат.


Они ждали в соседней комнате, Иззи за столом, Нат на диване. “Ты ходил на английский?” - спросила она.


“Да”.


“Она вернула бумаги?”


Нат кивнул.


“Что ты получил?” - спросил я.


“Я не знаю”. Он протянул ей газету. Она перевернулась на спину. “А”, - сказала она. “Я думаю, ты был прав насчет этой линии ужасов chief”.


“Ты тоже этим пользовался?”


“Конечно”.


“Почему "конечно”?"


“Разве ты не помнишь? Мы обсуждали это на пляже.”


“Но я мог ошибаться”.


Иззи покачала головой. “Я доверяю тебе”.


“Ты делаешь?”


“Полностью. Я даже не знал, что означает это слово, пока не появился ты.”


“Ты знаешь меня не очень долго”.


“И что? Просто посмотри на себя.”


“Что ты имеешь в виду?”


“Этот обломанный зуб, для начала”.


“Так вот почему ты мне доверяешь?”


“И миллион других вещей”.


“Что номер два?”


Иззи задумалась. Она покраснела, совсем слегка. “Я не скажу”.


Они смотрели друг на друга, Иззи за столом, Нат на диване, но на расстоянии вытянутой руки в тесной комнате общежития. Нат чувствовал какую-то силу, притягивающую их друг к другу, знал, что практически по любому сигналу с его стороны, слову или жесту, они могут оказаться в спальне в следующую минуту. Он не сказал ни слова, не сделал ни жеста. Они оба отвернулись.


Снова начал падать снег. Дождь сменился. “Я ненавижу это”, - сказала Иззи. И вернемся к снегу.


Нат посмотрел на часы. “Я собираюсь их поискать”.


“Я иду”.


Они обыскали студенческий союз, столовую для первокурсников, закусочные, the Rat. Они попробовали комнату Грейс и Иззи, гостиную Ланарк, тренажерный зал. Затем они отправились за пределы кампуса в близлежащие кафе и закусочные, где собирались студенты. Становилось все холоднее и холоднее. Они остановились у подножия холма, перед заколоченным зданием с выцветшей вывеской "Стеклянная луковица".


“Где же еще?” Сказал Нат.


“Пещера?” - спросила Иззи.


“Зачем ей тащить ее туда?”


“Кто знает?” Иззи сказала. “Но я посмотрю”.


Иззи спустилась в подвал Плесси, чтобы проникнуть в туннели через кладовку уборщика. Нат вернулся в свою комнату. Он проверил свою голосовую почту, свою электронную почту: ничего. Вошла Грейс, одна.


“Где Патти?”


Грейс взглянула на свои часы. “Все еще в аэропорту”.


“Аэропорт?”


“Я отвез ее туда”.


“Какой аэропорт?”


“Она попросила меня об этом. Она хотела вернуться домой ”.


“Какой аэропорт?”


В его тоне было что-то странное, непривычное и новое. Грейс тоже это услышала. “Олбани”, - сказала она, отступая на шаг. “Это ближайший из них, откуда можно добраться до Денвера”.


Нат был на ногах. Аэропорт находился в тридцати милях отсюда. Он распахнул свой шкаф, схватил все деньги, которые оставались у него в ботинке - 32 доллара - все деньги, которые у него были до следующей зарплаты на работе в Офисе выпускников.


“Это то, чего она хочет”, - сказал Грейс, выходя из комнаты. И: “Отправление через двадцать минут. У тебя никогда не получится”. Вниз по лестнице, через главные ворота, в такси. Только после того, как он был уже в пути, он понял, что Грейс все еще была одета в его куртку с надписью Clear Creek.


В аэропорту Нат проверил первый попавшийся экран. Никаких упоминаний о Денвере, но рейс на Чикаго, задержанный из-за погоды, теперь садился, садился, садился у выхода одиннадцать. Он побежал к воротам, резко остановившись у охраны. Он забыл о безопасности.


“Мне нужно кое-кого увидеть у одиннадцатых ворот”.


“Должен быть пропуск на ворота”.


“Где мне это взять?”


“Возвращаюсь в отдел продажи билетов”.


“Но времени нет”.


Пожимаю плечами.


Он помчался обратно к кассе, получил пропуск на выход, прошел через охрану.


“Положите мелочь в лоток и попробуйте еще раз”.


Он прошел еще раз, на этот раз успешно, и побежал так быстро, как только мог, к одиннадцатым воротам. Патти, теперь одетая в джинсы вместо голубого платья, протягивала свой посадочный талон служащему у трапа.


“Патти”. Слишком громко: горстка людей, все еще стоявших в очереди, повернулась к нему.


Патти вышла из очереди, не очень уверенно. “Тебе не следовало приходить”.


“Конечно, я пришел”.


“Как?”


“Не имеет значения. В такси.”


“Это так дорого. Или она ... Грейс тоже заплатила за тебя?”


“Конечно, нет”.


Патти вздрогнула. Он увидел, какой бледной она была.


“В чем дело, Патти?”


“Я иду домой, вот и все”.


Последний пассажир начал спускаться по трапу. Служащий ждал у двери.


Нат понизил голос. “Но мы еще ни о чем не говорили”.


“Здесь не о чем говорить”.


“Что ты имеешь в виду? Мы должны принять некоторые решения ”.


“Тут нечего решать”.


“Что ты говоришь?”


“Я больше не беременна”.


Первой мыслью Нат было, что она потеряла ребенка, у нее случился выкидыш, вызванный стрессом, путешествием, отказом от еды. Затем пришла вторая мысль.


“Люди были очень милыми”, - сказала Патти. “Даже не просил денег, но Грейс сделала пожертвование”.


“Грейс?”


“Она тоже очень милая. Я верну ей деньги за билет, когда смогу. Вот как мы это оставили ”.


“О, Боже. Не уходи, Патти.”


“Я ухожу”. Она смотрела прямо ему в глаза, говорила без горечи, почти без интонации вообще. “Я просто не совсем понимаю, кто из них единственный”, - сказала она, - “Грейс или Иззи? Ты не обязан отвечать.”


“Иззи”.


Патти кивнула. “Хороший выбор”.


“Закрываю рейс, милая”, - сказал служащий у выхода на посадку.


Патти повернулась и спустилась по трапу.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


18


Женатый философ принадлежит комедии.


— Фридрих Ницше, О генеалогии морали (не входит в программу курса философии 322)


Нат сработал.


Он работал над своим биологическим экспериментом "Воздействие трихлорэтана и трихлорэтилена на Palemontes vulgaris"; он работал над эссе “Вера и лицемерие в алой букве” для английского 104; он работал над статьей об аполлонии / дионисии для философии 322; он работал сверхурочно в офисе выпускников; он тренировался в спортзале. Он не общался, ни с кем не виделся, пропускал все свои звонки, которых было немного, через голосовую почту, ответил на все, кроме одного от Иззи и одного от Грейс. От Патти ничего не было.


Нат работал без удовольствия, вовлеченности или даже интереса. Но только на время: через два дня он начал чувствовать себя более похожим на себя, сначала виноватым за это, затем меньше, наконец, работая так, как он работал всегда, забыв о времени. Он ничего не мог с этим поделать.


Один из телефонных звонков, на который он перезвонил, был от профессора Узига, пригласившего Ната на традиционный ужин Philosophy 322 у него дома в субботу в семь.


“Спасибо, но...” - сказал Нат.


“На самом деле, это требование”, - сказал профессор Узиг. “И ты можешь даже выиграть приз”.


“А приз?”


“В торте. В торте всегда есть приз”.


“Это алкоголик?” - спросила тихая девушка, которая пыталась связать Ницше и домашнее насилие.


“Кир?” - позвал нанятый официант, разносивший напитки в большой комнате дома профессора Узига. “Да, мэм”.


Она поставила свой стакан обратно на его поднос.


У профессора Узига был большой кирпичный дом на Колледж-Хилл, удивительно большой, удивительно роскошный как внутри, так и снаружи. В каменном очаге, привезенном из Прованса, пылал огонь, на стене висел портрет профессора работы известного художника, о котором Нат, кажется, слышал, и были другие похожие детали, на которые указал хозяин. Профессор Узиг был одет в одну из тех шелковых штучек - аскот? платки? — на его шее, впервые Нат увидел такого на экране кино. Теперь, став свидетелем сцены между официантом и девушкой, профессор, стоя спиной к огню и окруженным ним студентам, рассказывал историю о недавней факультетской вечеринке, на которой какой-то новый преподаватель решил, что in loco parentis означает “как сумасшедший родитель”.


Все засмеялись, некоторые более уверенно, чем другие. Там был весь класс, все нарядные, кроме фаната Курта Кобейна, который, вероятно, делал заявление, и Нэта, который не знал. Они вдвоем, в джинсах, стояли рядом с креветкой. “Что это за дерьмо кир?” - спросил фанат Курта Кобейна.


“Вино и что-то еще”.


“Думаешь, было бы нормально попросить пива?”


“Что самое худшее, что может случиться?”


“Я получаю двойку и теряю стипендию”.


Нат рассмеялся.


“Ты тоже на стипендии?” - спросил фанат Курта Кобейна.


“Да”.


“Ходил в государственную среднюю школу?”


“Да”.


“Бывал в Европе?”


“Нет”.


“Я Ферг”.


“Нат”.


“Я знаю”, - сказал Ферг. “Хочешь кое-что увидеть?”


“Конечно”.


Он вывел Нат из большой комнаты в библиотеку. Книги от пола до потолка, стол, заваленный бумагами, периодическими изданиями, корреспонденцией, а на пьедестале бюст Ницше, его моржовые усы, выполненные в бронзе, напоминают вооружение необычного животного. Ферг взял книгу с полки, пролистал и передал ее Нэту.


Каталог курсов Инвернесса двадцатипятилетней давности, открытый в разделе философии. Философия 322, профессор Узиг. Ничего не изменилось, кроме названия курса: "Супермен и человек: Фридрих Ницше и Боб Дилан".


“Ты можешь в это поверить?” - сказал Ферг.


“Довольно забавно”, - сказал Нат.


“Смешно? Ты называешь игру в качестве приманки смешной? Он занимался потребительским мошенничеством в течение двадцати пяти лет. Я серьезно подумываю о подаче официальной жалобы академическому декану.”


“Вместо этого попроси пива”, - сказал Нат.


Ферг уставился на него. “Я на этом не остановлюсь”, - сказал он и вышел из комнаты.


Нат увидел еще каталоги на верхней полке, подумал, есть ли там какие-нибудь из действительно давних времен, скажем, 1919 года. Он потянулся вверх, когда почувствовал кого-то в комнате позади себя, знал, что это Иззи, еще до того, как повернулся.


“Я принесла тебе это”, - сказала она; стакан пива. На Иззи были черные брюки, черная водолазка и черная повязка на голове. Прогулки прекрасны, как ночь: это была фраза, которая всплыла у него в голове. Теперь это имело смысл.


“Я ничего не хочу, спасибо”. Он не прикасался к алкоголю с тех пор, как ушла Патти, не хотел.


Она кивнула, как будто он подтвердил какое-то впечатление. “Ты сумасшедший”.


“Нет”.


Нат увидел, что пиво дрожит в стакане. Иззи положи его. “Ты обвиняешь меня в… Патти.”


“Зачем мне это делать?”


“Я даже не знал, что она существует”.


“Грейс тебе не сказала?”


“Ты рассказала Грейс о Патти?”


Более того, и хуже, если его воспоминания о той пьяной и обдолбанной ночи в Нью-Йорке были точны: он использовал Патти как щит. “Я сделал”, - сказал Нат. “Дело в том, что...”


Иззи подняла руку. “Тебе не нужно ничего объяснять”, - сказала она.


“Тут нечего объяснять. Все было кончено. Я просто сделал это неправильно ”. Хуже не могло быть.


“А мы?” Иззи сказала. “Между нами тоже все кончено?”


Дверь, не в большую комнату, а в другую, открылась, и вошла Грейс, неся фотографию в рамке. “Привет, Иззи”, - сказала она, затем увидела Нэт. “О, Нат”.


“Привет”.


“Все еще разговариваешь с нами?”


“Почему бы мне не быть?”


“Ты не отвечаешь на звонки”.


Он молчал.


“Возможно, ты неправильно истолковал то, что произошло”, - сказала Грейс.


“Который был?”


Грейс сделала паузу. Ее взгляд переместился на Иззи, затем снова на Нэт. “Разве Патти не объяснила в аэропорту?”


Это вызвало в голове Нэта несколько вопросов. Он озвучил самое простое. “Откуда ты знаешь, что я видел ее в аэропорту?”


“Она позвонила мне на следующее утро”.


“Она это сделала?”


Грейс кивнула. “В этом не было необходимости. В благодарностях не было необходимости. Но она такая... милая. Беспокоился о деньгах и обо всем остальном.”


Дай угадаю - она произносит это через "и". “Я плачу”, - сказал Нат. Почему он не подумал об этом раньше?


“Не говори глупостей”, - сказала Грейс.


“Я не веду себя глупо”.


“Не нужно злиться. Сумма несущественна.”


“Дело не в этом. Я плачу.”


Грейс рассмеялась.


“Что смешного? Я могу заплатить ”. Но не сразу - вероятно, деньги придется выплачивать частями из предстоящих чеков в офисе выпускников; должен ли он также начать искать вторую работу, в городе? Как бы он хотел, чтобы он мог просто вытащить свой бумажник и отдать любую сумму, которая была на месте.


“Дело не в этом”, - сказала Грейс. “Не будь таким обидчивым”.


“Тогда что смешного?”


“Я просто не хочу, чтобы это выродилось в фарс, вот и все”.


“О чем ты говоришь?”


“Фарс. Горничная под кроватью, кто-то еще в шкафу, британский акцент, ты застрял со счетом ”.


“Я не понимаю”.


“Мне обязательно произносить это по буквам?”


Иззи покачала головой, глядя на Грейс, почти незаметно, но Нат уловил это краем глаза.


“Что, черт возьми, происходит?”


“Ничего”, - сказала Грейс. “Смотри, что я нашел”. Она положила фотографию на стол. Нат понял это с первого взгляда: профессор Узиг, когда был молодым, ненамного старше их. Принял во внимание это, а также сходство с бюстом Ницше - не черты лица, у Узига они гораздо острее, - но схожие позы мышления и тот факт, что профессор в молодости носил усы, очень похожие на усы Ницше. Он стоял перед тем местом у подножия холма, Стеклянной Луковицей, ее вывеска не поблекла.


Нат взмахнул рукой в воздухе, отгоняя отвлекающих факторов. Он случайно задел край рамки, опрокинув фотографию. “Произнеси это по буквам, что бы это ни было”.


“Нет, Грейс”, - сказала Иззи.


“Почему бы и нет?” - спросила Грейс. “В конце концов, ему станет лучше”.


“Скажи это”, - сказал Нат.


Грейс сказала это: “Возможно, ты не являешься - возможно, ты и не был - отцом”.


Нэт почувствовала тошноту, не хотела больше слышать ни слова.


“Что-то о том, что слишком много выпил, о выпускных в университете Писмо, или как там это называется, о футболисте. Она не совсем ясно выразилась. Но то, что происходит здесь каждые выходные. Момент слабости, в данном случае за которым последовал другой - приход сюда. Ее слова, не мои. Позвони ей, если ты мне не веришь ”.


“Ты думаешь, я бы сделал это?”


“Я прошу прощения”, - сказала Грейс, на мгновение положив свою руку на его. Ее пальцы были ледяными; в библиотеке профессора Узига было холодно, снег задувал за свинцовые окна. Нат сел, сопротивляясь импульсу закрыть лицо руками.


“И чего это дало?” Иззи сказала.


Грейс повернулась к ней, прищурив глаза. Прежде чем она успела ответить, профессор Узиг просунул голову в комнату и сказал: “Ужин, молодые люди”.


“А, десерт”, - сказал профессор Узиг, когда появился торт. “Курс, который больше всего нравится Америке”.


“Кстати, откуда ты?” - спросил Ферг; он соорудил небольшой частокол из пустых пивных бутылок вокруг своего заведения. Все остальные, за исключением девушки, подвергшейся домашнему насилию, и Нэт, пили вино.


“Бруклин”, - сказал профессор Узиг. “ И на вашей родной земле тоже, насколько я помню.


Рот Ферга открылся, но слов не последовало.


Поразительное откровение: Нат ожидал какого-нибудь ответа вроде Праги, Мюнхена, Триеста. Поразительно и с уроком, который применим к нему, прорвался сквозь его страдания из-за Патти, не заставив их исчезнуть, но показав, почему это должно быть: он был в нужном месте, делал правильные вещи. И поэтому, хотя он мог бы вернуться в свой родной город, наверняка вернулся бы, он никогда больше не будет там жить. Что касается Патти, которой не было в этом месте: что касается Патти - но он не успел закончить эту мысль, как Иззи, сидевшая через стол, поймала его взгляд. Она улыбнулась, неуверенной улыбкой, как будто спрашивая, все ли с ним в порядке; по крайней мере, так он это истолковал. Он улыбнулся в ответ и начал наливать себе бокал вина. Почему бы и нет, в конце концов? Затем он вспомнил: в конце концов, ему станет лучше. Чувствуешь себя лучше так быстро? Он перестал наливать, стакан наполовину наполнился.


“Теперь, когда вопрос о происхождении снят, ” сказал профессор Узиг, потирая руки - белые руки, длинные и безволосые, ногти блестят, как будто покрыты каким-то бесцветным лаком, - кто хочет сыграть в игру будущего?”


Никто не говорил, что они этого не делали. Профессор Узиг раздал картотеки размером три на пять. “Просто напишите в предложении или меньше того, что, по вашему мнению, вы будете делать через двадцать лет”.


Все написали. Профессор Узиг собрал карточки, молча прочитал их про себя, его лицо ничего не выражало. “Первая карточка”, - сказал он: “Городской врач”.


Это было просто - девушка, пострадавшая от домашнего насилия.


“Продюсер звукозаписи”.


Ферг.


“Мертв”.


“Не смешно, Грейс”, - сказала Иззи.


“Писатель”.


Писатель. Все догадались, что умная девочка с английского 103, переведенная кафедрой английского языка после 104-х курсов Нат и Иззи на какой-то курс второго уровня.


“Я признаюсь”, - сказала умная девочка.


Забавная вещь, известная только Нэту, заключалась в том, что писатель тоже был его идеей, но, не желая сглазить, он написал вместо этого "учитель".


“Учитель”, - сказал профессор Узиг, оглядывая стол. Выражение его лица резко изменилось; он замер. Все проследили за его взглядом. Между открытыми французскими дверями в столовую появилась женщина, пожилая женщина с кольцом седых волос. На ней был стеганый белый домашний халат, из рукава которого торчала белая салфетка, и белые тапочки.


“Я думала, собрание кафедры на следующей неделе, Лео”, - сказала она; голос пожилого человека, отсутствуют все нижние звуки.


Карточки с записями выскользнули из рук Узига профессора. “Правильно”, - сказал он. “Это Фил триста двадцать два”.


“Фил триста двадцать два?” - спросила она. “Это все еще продолжается?” Она обвела взглядом лица вокруг стола. “Что за компания с пушистым хвостом, Лео. Я и забыл, какими пушистыми могут быть эти пучки. Что за увлечение в этом году? Права аборигенов? Лекарства по рецепту? Ритуальные ванны?”


Ферг рассмеялся; громкий смех, оборвавшийся почти сразу.


Пожилая женщина вошла в комнату. “Что мы будем пить?” она сказала.


“Я понял, что вы не слишком хорошо себя чувствовали”, - сказал профессор Узиг.


“Ты правильно понял, Лео, как всегда. Я чувствую себя Марией-Антуанеттой после гильотины, Клеопатрой после убийства аспида, как...” Она не могла придумать, что еще. Один ее глаз слезился; она промокнула его салфеткой, но с трудом засунула ее обратно в рукав.


Вошла медсестра, поправляя свою шапочку. “Мне так жаль”, - сказала она. “Я пошла справить нужду... Я зашла в туалет, и следующее, что я помню, что миссис Узиг ...” Она взяла старую женщину за локоть.


“Как Анна Болейн после... после...”


“Тогда почему бы тебе не вернуться в постель?” - сказал профессор Узиг, его голос был намного мягче, чем Нат когда-либо слышал. Он не представлял себе некоторых вещей о профессоре Узиге, что он мог родиться в Бруклине, что он будет заботиться о престарелой матери.


“Пойдем, дорогая”, - сказала медсестра.


“Пойдем, дорогая”, - передразнила старушка. “Зачем мне это, когда все веселье здесь, внизу?” Она взяла стакан Нэт. “Как тебе вино?”


“На самом деле я это еще не пробовал”, - сказал Нат.


“Доказывая, что молодость тратится впустую на молодых. Тебе знакомо это выражение?”


“Я это слышал”, - сказал Нат.


“Осторожный ответ”. Она сделала глоток. “Ничего не чувствую на вкус, конечно. Но я уверен, что это вкусно - я научил его всему, что он знает о вине, заплатив за это в придачу ”.


Медсестра чуть сильнее потянула ее за локоть.


“Вы не против поделиться своим вином, не так ли, молодой человек?”


“Нет”, - сказал Нат.


“Как тебя зовут?”


Нат рассказал ей.


“Очаровашка”, - сказала она, протягивая руку, как будто ожидала, что он ее поцелует. “Я Хелен Узиг”. Нат пожал ее руку: кожа как бумага, зеленые вены почти на поверхности, легкая и быстрая пульсация под его пальцами. “ Чародей, ” повторила она, “ делай ударение на айгу на втором ”е".


“Пожалуйста, дорогая”, - сказала медсестра, теперь потянув.


“Не снимай трусики”, - сказала Хелен Узиг. Она посмотрела прямо на профессора Узига и повторила замечание. Медсестра потянула снова, немного сильнее, и на этот раз пожилая женщина уступила, наполовину идя, наполовину ведя за собой, к дверному проему. “Спокойной ночи, мои друзья с пушистыми хвостами”, - сказала она, когда медсестра выводила ее из палаты. “И никогда не забывай, что Ницше - это то, из чего нужно вырасти”, - добавила она из коридора.


Наступила тишина. Ферг, на шестой или седьмой кружке пива, сломал его. “Твоя мать довольно крутая”.


“Моя мать мертва”, - сказал профессор Узиг.


“Ха?” - сказал Ферг.


Но Нат понял это.


Призом на торте был хорошо сохранившийся кусочек восьмерки, найденный самим профессором Узигом недалеко от Йоста ван Дайка, проколотый, чтобы его можно было носить в качестве кулона. Это оказалось в порции Грейс.


Однажды, в Боулдере после конференции студенческого самоуправления средней школы, Нат оказался на баскетбольном матче с участием нескольких игроков CU. Это был единственный баскетбол, в который он когда-либо играл, где все произошло слишком быстро. Теперь, когда он покидал дом профессора Узига, падал снег, но в то же время каким-то образом светила луна, эффект - полосы черного снега по диску луны, - которого он никогда раньше не видел, у него снова возникло то чувство. Ему нужно было притормозить, вернуться в свою комнату, ничего не делать. Вместо этого они втроем спустились в пещеру. Они были первокурсниками колледжа. Это был субботний вечер.


19


Тебя беспокоит супермен?


— Профессор Узиг в классе, философия 322


Субботний вечер. Безусловно, любимая ночь Фриди на неделе. Что еще там было, если подумать об этом? Ночи воскресенья, понедельника, вторника - полный отстой, все это знали. В среду было немного лучше, в четверг еще лучше - он даже был известен тем, что сорвался с цепи в четверг вечером, как однажды в Тихуане после тех пожаров или землетрясений, которые отменили расписание на пятницу. Вечер пятницы, конечно, был знаменит от побережья до побережья; но на работах, которые он занимал: проектирование бассейнов класса А-1, инженерное дело и техническое обслуживание, и другие, о которых не стоит вспоминать, суббота была рабочим днем - не обычным рабочим днем, потому что никто не ожидал нормальной работы, когда все были немного пьяны, хотя, клянусь Богом, он ожидал этого, когда устроился во Флориде, чьи это были деньги, в любом случае? — но все равно, рабочий день, отнимающий часть удовольствия от пятничного вечера. Осталась субботняя ночь, всего одна чертова ночь, чтобы быть полностью… абсолютно неважно. Фриди ожил в субботу вечером. У него была привычка.


Абсолютно неважно. Это прекрасно сказано. Субботним утром Фриди поднялся у Ронни, чувствуя себя по-настоящему сильным, сильнее, чем когда-либо за долгое время, на самом деле, со времен Калифорнии. Затем они с Ронни выпили по паре кружек пива, посмотрели рекламный ролик о недвижимости или, может быть, о том, как заняться розничной торговлей, Фриди не был уверен. Не имело значения: они всегда были одинаковыми, как он и сказал Ронни. Идея, план, палка.


“Гребаный Э”, - сказал Ронни. “Я никогда об этом не думал”.


“Работает для всего”, - сказал Фриди.


“Что ты имеешь в виду, "все”?"


“Приведу тебя, например, Ронни. Чем ты хочешь заняться сегодня вечером?”


“А?”


“Просто ответь. Я покажу тебе, как это работает ”.


“Что я хочу сделать сегодня вечером?” - спросил Ронни. “Переспать, я полагаю”.


“Хорошо. Это часть идеи. Теперь перейдем к плану. Как ты собираешься сделать это реальным?”


Ронни задумался. “Направляешься в Фитчвилл?”


“Фитчвилл? О чем, черт возьми, ты говоришь?”


“Дело в том, - сказал Ронни, - что есть что-то вроде девушки”.


“У тебя есть какая-нибудь статья в Фитчвилле?”


“Ничего такого, что вы назвали бы серьезным”.


Что, черт возьми, происходит? У Ронни была девушка? Как это было вычислено? “Что за история?”


“Никакой истории. Она довольно милая ”.


“Довольно милый?”


“Да”.


“Как ты с ней познакомился?”


“Я все еще немного уточняю”.


“Уточняешь?”


“Ты знаешь. Игра в баскетбол. Платит двадцать пять баксов за игру. Я получил свой сертификат много лет назад ”.


“И что?”


“Итак, она играет в команде. Разыгрывающий.”


“О какой хуйне ты говоришь? Какая команда?”


“Южный Фитчвилл”.


Южный Фитчвилл? “Ты трахаешься с какой-то старшеклассницей?”


“Я бы точно не сказал ”трахаться", - сказал Ронни. “Она еще не готова”.


“Она еще не готова?”


“Она всего лишь второкурсница”, - сказал Ронни. “Но я подрабатываю руками”.


Чертовски жалкий. Но той ночью - сидя в баре недалеко от границы штата, в баре для стриптизеров, но из-за снега пришла только одна стриптизерша, и у нее был перерыв - мысли Фриди сосредоточились на теме ручной работы. Нет ничего плохого в ручной работе - по-американски, как яблочный пирог. Однажды Эстрелла подрочила ему в закусочной Burger King в Западной Ковине. Дом Громадины. Он вроде как скучал по Эстрелле. Но что хорошего это дало бы? Она все испортила с этой аферой с братом или что бы это ни было. Он заказал еще пива и стопку V.O.; ему начинал нравиться V.O.


Ему тоже нравилась ручная работа: но второкурсник? Какой-то прыщавый пацан с детским жиром? Не круто. Классной вещью была бы ручная работа от какой-нибудь классной девушки, из тех, кто умеет трахаться до смерти. Не Эстрелла: отнять все ее достоинства и то, что осталось? Просто еще один мокрец среди миллионов. Знал ли он каких-нибудь классных девушек из тех, кто любит трахаться до смерти? Нет. Он вообще видел одного из них в реальной жизни? Неожиданный ответ на этот вопрос пришел, когда он отбивал последний из V.O., которых он видел два!


Двое. Удвойте свое удовольствие, удвойте свое веселье. Двое, такие же сногсшибательные нахуй, как и пришли. Такие же офигенные, ебанутые, как те телевизионные адвокаты в мини-юбках Ронни, за исключением того, что эти двое были настоящими, из плоти и крови, там, внизу, в том подземном дворце, где туннель F петлял под зданием 68. Подземный дворец - что все это значило? Какая-то тайна, какое-то студенческое дерьмо из прошлого, похороненное там, внизу. Кого это волновало? Что имело значение, так это то, что эти две классные девушки тоже это обнаружили. Вероятно, думал об этом как об их маленьком секрете. Удивительно, что это было за слово? Озарение. Это было все. Удивительное озарение. Они думали об этом как о своем маленьком секрете. Но он знал! Удивительные. И он тоже был великолепен, потому что именно так он понял, откуда берутся идеи - первый шаг на пути рекламного ролика к успеху. Они сказали, что у тебя есть идея, они сказали, шаг первый, но они никогда не говорили тебе, откуда берутся идеи. И теперь он знал. Он понял это, совершенно самостоятельно. Был ли он какой-то единицей в общем стаде? О, нет. Он был оригинальным, типа, мыслителем. Однажды он будет снимать собственные рекламные ролики. Он знал это с абсолютной уверенностью. Почему? Потому что он понял, откуда берутся идеи. Они пришли: “Я спросил, могу я принести тебе еще?”


Фриди поднял глаза, прямо в лицо какой-то официантки, не классной, сногсшибательной нахалке, скорее наоборот. Только основы - лицо, сиськи, пизда. “Субботний вечер, почему бы и нет?” - сказал он. Так круто.


“Фух”, - сказала официантка, - “На секунду подумала, что у вас там токсический шок. Бад и рюмка V.O.?”


“Пусть это будет Bud Light”. Приходилось сохранять голову ясной.


Она ушла. Жопа. Он не упомянул задницу. Лицо, сиськи, пизда, задница. Легко превратить это в шутку, сказав, что забудьте о части лица. Это было бы грубо. Вокруг были грубые парни, но не он. Он потягивал Bud Light как джентльмен, попробовал V.O., вернулся к пиву, туда-сюда, но как джентльмен, не торопясь, хладнокровно и умеренно. Приходилось сохранять голову ясной. Почему? Потому что что-то происходило, должно было произойти. Он не знал, что именно, но ... элементы, да, элементы были на месте. Возьмем Эйнштейна. Знал ли Эйнштейн, к чему ведут эти его теории ? Конечно, нет - он просто знал, что что-то должно было произойти. Ка-бум.


Но - когда Фриди подошел к банке, чтобы отлить несколько банок пива и V.O.s - одна вещь, о которой Эйнштейн, должно быть, знал, как и он, заключалась в том, откуда берутся идеи. Он зашел в кабинку, нюхнул самую малую дозу метамфетамина. Идеи: они пришли - это было невероятно! — из-за столкновения двух... двух вещей. Две... силы! ДА. Например: эти две сногсшибательные долбоебки думали, что подземный дворец был их маленьким секретом. Это была первая сила. Но он знал. Это была вторая сила. Ка-бум. И из этого ка-бума -Фриди вышел из кабинки, увидел себя в зеркале, более энергичным, чем когда-либо, улыбка белее, чем когда-либо, как у Супермена с большими мышцами и конским хвостом - из этого ка-бума пришла идея, новая и свежая: он вернется во дворец, туда, где туннель F поворачивает под зданием 68. Когда? Почему не сейчас? Это была субботняя ночь.


Он открыл андро и в этот момент увидел, что позади него открылась еще одна кабина. Парень вышел, застегивая молнию, парень в форме полицейского штата. Гребаный статист в шляпе Смоки. Ты носишь это в сортире? Фриди был близок к тому, чтобы сказать это вслух, возможно, сказал бы, если бы не то, как стати смотрел на него в зеркало. Что, черт возьми, все это значило? Затем он вспомнил о метамфетамине. В какой кабинке он занимался настройкой? Это не мог быть тот, что рядом со стати, не так ли? Трудно сказать. Фриди открыл кран, вымыл руки. Стати прервал зрительный контакт - его изображение перестало пялиться на Фриди, вот что произошло на самом деле, настолько приятное размышление о метамфетамине, насколько вы могли пожелать, но главное заключалось в том, что Фриди мог свысока посмотреть на кого угодно, своими глазами, которые напоминали глаза какого-нибудь британского актера, - и вышел. “Когда-нибудь слышал о гигиене?” Сказал Фриди; но негромко. Он не боялся какого-то чиновника с дурными личными привычками, не боялся ни одного полицейского, если уж на то пошло, но сейчас было не время отвлекаться. Идея, план, палка, палка, палка.


Еще до того, как он добрался до своего глазка, Фриди знал, что они там. Эта жуткая музыка, доносящаяся из туннеля F: ему не нравилась никакая музыка, но эта была худшей. Это было даже не по-английски, как будто певец тыкал тебя в это носом.


Фриди снял свою дверь из гипсокартона, вошел в маленькую комнату, приложил глаз к глазку. Ка-бум: офигенный, пошел ты, лучше, чем он помнил, одна, темноволосая, одета во все черное, другая, блондинка, в красное. И этот парень. Фриди совсем забыл о нем, парне из колледжа, которого он мог разорвать пополам.


Они развалились на диванах, пурпурных диванах с золотой бахромой, пили какую-то золотистую жидкость из сверкающих бокалов и разговаривали, вся комната тоже была золотистой от света свечей. Забавно было то, что блондинка, вешающая что-то серебряное на шею, говорила именно то, что она сказала, когда он увидел ее в первый раз: “Как я выгляжу?”


Какое-то странное искривление времени, как будто они ждали его возвращения. Но что за гребаный нелепый вопрос. Как она могла даже спрашивать? Сногсшибательный нахрен- вот как она выглядела. Эти сногсшибательные долбоебы должны были знать, что они сногсшибательные долбоебы, не так ли? Иначе ничего не имело смысла. Фриди поиграл с идеей сказать это, не громко, просто спокойно и по существу, говоря прямо через глазок. Потрясающе трахаешься - вот как ты выглядишь, детка. Затем их головы очень быстро поворачивались туда, откуда доносился звук, и он проламывался сквозь стену. Ка-бум. Поиграл с этой идеей, но промолчал. Он умел молчать, когда хотел; прямо сейчас он даже не мог слышать собственного дыхания.


“Как пират”, - сказал тот, что с темными волосами. “Как ты думаешь, Лео действительно нашел это или просто купил где-то?”


“Кто еще что-нибудь знает о Лео?” - спросила блондинка.


Тот, что с темными волосами, обдумал это. Студент колледжа, такой хрупкий надвое, смотрел, как она это делает, как будто происходило что-то особенное. “Ты думаешь, папа все это знал?” - спросила она.


“Что все знал?” - спросил блондин.


“Бруклин”, - сказал тот, что с более темными волосами. “Миссис Узиг.”


Миссис Узиг? Лео? Зазвенели колокола. Возможно, происходило что-то особенное.


“Это было бы в точности на него похоже, не так ли?” - сказал блондин. “Чтобы оставить все хорошее при себе”.


“Я не это предлагал”, - сказал тот, что с более темными волосами.


Блондинка покачала головой. “Папина маленькая девочка”.


Папина маленькая девочка. Что, черт возьми, все это значило? Внезапно его осенило, еще одно из его удивительных озарений: они были сестрами! И этот другой, парень из колледжа, был их братом! Трое богатых детишек, дурачащихся внизу, в туннелях. Все это имело смысл. К счастью для студента колледжа, этот брат Энгл -может спасти его от перелома надвое.


“Что ты имеешь в виду, папина маленькая девочка?” - спросила та, что с темными волосами.


“Ты находишь это неясным?” сказала блондинка.


Совершенно непонятно, но Фреди было все равно: их тела! Тем временем они обменивались каким-то взглядом. Тот, что с темными волосами, сломал его первым, точно так же, как и сотрудник с ним. Эй! Это была драка? И были ли они немного пьяны? Вероятно, нет - они не вели себя как драчуны и пьяницы, которых он знал: не рычали, во-первых; не били кулаками, во-вторых.


Музыка прекратилась. Стало очень тихо. Фриди прижался лбом к стене, его взгляд был почти на уровне комнаты. Он слышал, как горят свечи. “Еще музыки?” - спросил студент колледжа, вставая.


Ради всего святого.


“Как насчет Карузо?” - спросила блондинка.


“Каро Ном’, ” сказал тот, что с более темными волосами, по какой-то причине действительно решительный.


“Каро Ном’, ” сказал блондин. “Тебе это не надоедает?” Тот, что с темными волосами, не ответил. Блондин повернулся к парню из колледжа. “Тебе это не надоедает, Нат?”


“Пока нет”, - сказал студент колледжа Нат.


Со своего ракурса Фриди хорошо рассмотрел лицо блондинки, когда он это сказал. Она была в ярости. Он понятия не имел почему, но она была. Остальные этого не видели: тот, кого звали Нат, заводил какой-то старомодный проигрыватель - возможно, антикварный, возможно, стоящий целую связку - а та, что с более темными волосами, младшая сестра, наблюдала за ним.


Еще музыка. Женский голос, та же отвратительная песня, что звучала в первую ночь. Старшей сестре это тоже не понравилось; Фриди мог это видеть. Она сразу же встала и сказала: “Я собираюсь позвонить ему”.


“Кто?” - спросила младшая сестра.


“Папочка”, - сказала старшая сестра, сказала это забавно, как будто это было в кавычках.


“Почему?”


“Посмотрим, что он знает о Лео”.


“Сейчас середина ночи”.


“Не в Маниле”.


“Откуда ты знаешь, что он в Маниле?”


В ее голосе появились нотки раздражения: “Или Сингапур, Шанхай, какая разница? Они выследят его ”. Она шла к неосвещенной комнате, спальне. “Увидимся позже”, - сказала она.


“Ты уходишь?”


“Bonsoir.”


Или какое-то иностранное дерьмо; это было похоже на другую чертову страну.


Угол зрения Фриди был идеальным для того, чтобы увидеть, что произошло после этого. Младшая сестра и парень из Nat обменялись взглядами, как будто они не знали, что, черт возьми, происходит. Вступай в клуб, подумал Фриди. Тем временем старшая сестра взбиралась по веревочной лестнице в спальне. Рассеянного света от свечей в большой комнате было как раз достаточно, чтобы поблескивать на ее белокурой головке. Она поднялась и скрылась из виду. Фриди услышал, как что-то закрылось, как крышка.


Младшая сестра и парень из Nat снова встретились взглядами, на этот раз по-другому. Младшая сестра встала и подошла к проигрывателю, где стоял парень из Nat. Почему он продолжал называть ее младшей сестрой? Она была такого же роста, как старшая сестра, с таким же хорошим телом во всех отношениях. На самом деле - пришло еще одно из его озарений, он мог это чувствовать - они были идентичны, за исключением волос. Если бы не волосы, они могли бы быть близнецами.


И парень из Nat не был их братом, о нет, если только не происходило чего-то ненормального. Фриди понял это по тому, как она обняла его, как они целовались, покачиваясь в такт музыке, но не мечтательно, гораздо горячее, чем мечтательный. Фриди как раз готовился к тому, что могло стать довольно интересным, когда он увидел кое-что, что на самом деле напугало его, напугало его, Фриди; заставило его сердце подпрыгнуть в груди. Это был не тот первый проблеск, едва мерцающий в неосвещенной спальне, который сделал это; он не уловил связи. Это было, когда та белокурая голова материализовалась в темноте, и старшая сестра, ее тело было скрыто в тени, включила сцену с помощью проигрывателя. Ее лицо.


На самом деле напугал его.


“Мне нравится эта песня, а тебе?” - говорила младшая сестра.


“Да”, - сказал парень из Nat.


“Ты понимаешь слова?”


Парень из Nat покачал головой. “Это до похищения или после?”


“Как раз перед этим”, - сказала младшая сестра.


Фриди посмотрел мимо них, в спальню. Старшая сестра ушла.


20


“То, что делается из любви, всегда происходит за пределами добра и зла.” Почему? (Или почему бы и нет?)


— Дополнительный вопрос промежуточного экзамена, философия 322


“Мне это нравится”, - сказала Иззи.


“Что?”


“Твой выбитый зуб”. Она снова провела по нему кончиком языка.


“Это недостаток”.


“Вот почему”. Они стояли у заводного проигрывателя, внизу, в пещере, обняв друг друга, вокруг них звучала музыка давних времен; слова были непонятны Нат, эмоции - нет. “Как ты это сделал?” Спросила Иззи.


“Сделать что?”


“Сломай свой зуб”.


“Я родился с этим. У моей мамы то же самое, тот же зуб ”.


“Твоя мама...” - начала Иззи и остановилась.


“Что насчет нее?”


“Упс”, - сказала Иззи.


Нат немного отступил, все еще держа Иззи, но на расстоянии вытянутой руки. “Что насчет нее?”


“Я надеюсь однажды встретиться с ней”.


“Это не то, что ты собирался сказать”.


Иззи вздохнула. “Она звучит мило, вот и все”.


Но он никогда по-настоящему не обсуждал свою мать с Иззи. “Кто сказал?”


“Ты можешь быть безжалостным”.


“Прости”.


“Я к этому привык. Патти рассказала нам о ней. Ну вот - теперь доволен?”


“Ага”. Так и было; звук ее имени пронзил его, но в то же время он был счастлив.


Иззи засмеялась, придвинувшись к нему ближе. Играла музыка, горели свечи. Счастливый и на пути к возбуждению. Он закружил ее, всего на пол-оборота, под музыку.


В этот момент что-то привлекло внимание Нэта на дальней стене. Он посмотрел поверх головы Иззи, увидел только самую большую из всех картин маслом, висевшую наполовину. Фавны, овцы, кентавр, подглядывающий из-за скалы, три обнаженные натуры, купающиеся у водопада.


“Она тоже безжалостная?”


“Моя мама? Нет.”


“Что она делает?


“Я думал, что говорил тебе”.


“Должно быть, это была Грейс. Такое случается постоянно.”


“Она работает в юридической конторе”.


“Твоя мать - адвокат?”


“Секретарь в приемной”.


“Насколько велика практика?”


Вопрос, который никогда бы не пришел ему в голову. “Каким образом?”


“Сколько адвокатов?”


“Только один”.


Бровь Иззи приподнялась, та правая бровь, которая отвечала за невербальную коммуникацию.


“Это маленький городок”, - сказал Нат.


“Какой он из себя?” сказала Иззи. “Или она”.


“Босс моей мамы?” Мистер Биман: Все, что у тебя есть, Эви. Подойдут бумажные стаканчики. “Думаю, с ним все в порядке”. Она никогда не жаловалась. “Почему ты спрашиваешь?”


“Это о тебе”, - сказала Иззи. “И у нас есть кое-что общее”.


“Мы делаем?”


“Когда-то я сам жил в маленьком городке. В Коннектикуте. Не благодать. Только я. Мы были совсем маленькими, и это длилось всего год. Это было после развода. Грейс осталась с нашей матерью в городе, мы с отцом переехали за город. Я пошел в первый класс в обычной государственной школе.”


“И выжил?”


“Очень смешно. Мне это понравилось. Особенно в снежные дни. Они были лучшими. Там, где ты был, были снежные дни?”


“Немного”. Но их было немного; Город Натс гордился тем, что школы оставались открытыми, несмотря ни на что, и каждый, у кого был пикап и плуг, отправлялся в путь с первыми падающими хлопьями снега, сражаясь за кусок бюджета общественных работ.


“Нет ничего лучше снежного дня”, - сказала Иззи. “Не Рождество, или любой другой праздник или каникулы. Ты просыпаешься и ка-бум”.


“Ка-бум?”


“Все изменилось”.


“Что ты имеешь в виду?” Сказал Нат. Он сам подрабатывал в снежные дни, расчищая подъездные дорожки.


“Это другая планета”, - сказала Иззи. “Это чувство - тогда я не мог выразить его словами - свободы. Настоящая свобода, как будто я больше не был во власти всех этих сил ”.


“Какие силы?”


“Силы, Нат. Ответственность, поручения, отношения.”


“Жизнь, какой мы ее знаем”.


“Именно. Снежные дни бывают разными. Как после того, как наступит конец света, но ты выжил ”.


“И ты испытываешь то же самое чувство здесь, внизу”.


“Близко. Как ты узнал?”


Позже они были в спальне, на кровати с балдахином, все свечи потушены, тишина полная.


И вскоре после этого: “То, что ты делаешь”, - сказала Иззи.


Что угодно. Казалось, они могли делать что угодно вместе, не нуждаясь в консультациях, не боясь оступиться. Он слегка подвинулся, чтобы она могла положить голову ему на грудь, если захочет; она так и сделала.


“Думаешь, все еще идет снег?” Сказал Нат.


“Должно быть”, - сказала Иззи. “Вот почему я выбрал это место - когда я брал интервью, шел снег”.


Выбрал это место. Нат подумал о миссис Смит и мисс Браун, обо всем, что потребовалось, чтобы привести его сюда. “А Грейс? Поэтому она тоже выбрала это?”


“На самом деле ей было все равно”.


“Тебе было все равно?”


“Куда она ушла. Колледж на самом деле не такое уж большое дело, не так ли? Если мне это нравилось, для нее этого было достаточно ”.


Тишина.


“А когда ты ушел со своим отцом, а Грейс осталась с твоей матерью?” Сказал Нат. “Как это было решено?”


“Какой забавный вопрос”.


“Почему?”


“Потому что это одно из моих самых ранних воспоминаний, может быть, первое. Предполагалось, что все будет по-другому, я с моей матерью, Грейс с моим отцом. Затем была сцена прощания на Центральном вокзале. Чемоданы, носильщики, старая няня и новая, возможно, Альберт того времени, мы четверо. Мы вчетвером того времени. И Грейс - ты знаешь Центральный вокзал?”


“Нет”.


“Над главным залом есть мезонин с рестораном, или, по крайней мере, тогда там был. Это было до реконструкции, когда здесь все еще было полно бездомных. Мы пили горячий шоколад, пока кто-то покупал билеты до Коннектикута. Шоколад Грейс пролился - я не могу вспомнить как, но я все еще вижу, как шоколад течет по столу и капает ей на колени. Она просто смотрела на это, даже не дрогнула. Затем она подняла глаза и сказала, что хочет пойти с мамой ”.


Тишина. И да, как снежный день, все приглушено, мир отключен.


“Но все это было подстроено. Это то, что они сказали, моя мать, мой отец, одна из нянь, кто-то еще. Никто не воспринимал ее всерьез. В следующее мгновение она взобралась на перила над вестибюлем и раскинула руки. Я тоже это вижу, даже гораздо сильнее, чем пролитый шоколад. На цыпочках по перилам, как в Акапулько. Это было в моих мечтах годами ”.


Тишина.


“Что это было?” Иззи сказала.


“Что?”


“Этот шум”.


“Я ничего не слышал”.


Они прислушались, но не услышали ничего, кроме тишины снежного дня, изолированные от звуков землей вокруг них.


“Что случилось потом?” Сказал Нат.


“Этот бездомный парень, переходя от стола к столу с бумажным стаканчиком, схватил ее и усадил обратно на стул, как будто это было частью его рутины, довольно грубо. Конечно, сейчас этого не могло произойти, учитывая, как все это убрано. Затем пришли билеты. Я уехал в Коннектикут, а Грейс вернулась в квартиру с нашей матерью. Это было на Пятой авеню, не там, где мы сейчас. И на этом все закончилось. На следующий год наша мать встретила кого-то нового и переехала в Париж, а мой отец остался с нами обоими, вернувшись в город ”.


Тишина.


“Но я никогда не понимала, на чем она основывала свои предпочтения”, - сказала Иззи.


“Что ты имеешь в виду?”


“Мы почти не проводили времени ни с кем из них. Я не знаю, почему это имело такое значение ”.


Нат тоже не знал, но он мог видеть, как шоколад капает на маленькие колени Грейс, как будто он был там. В темноте он почувствовал на себе взгляд Иззи.


“Какое твое самое раннее воспоминание?” - спросила она.


“Что-то в этом роде”.


Иззи приняла это за шутку и рассмеялась.


Они взобрались по веревочной лестнице и двинулись обратно по туннелям, Нат шел впереди с фонариком. “Учитель?” - спросила Иззи; он почувствовал ее дыхание у себя за ухом. “Это действительно то, кем ты хочешь быть?”


Он ответил своим собственным вопросом. “Что ты положил?” Остальные карточки были забыты после появления миссис Узиг.


“Угадай”.


“Протыкающая рыба”, - сказал Нат.


Пауза. “Я бы хотела, чтобы у меня было”, - сказала Иззи. “Я начинаю думать, что ты знаешь меня лучше, чем я сам”.


Ему в голову пришла тревожная мысль. “Ты не написал то, что сделала Грейс?”


“О, нет”.


“Тогда что?”


“Сейчас я ничего не скажу”.


“Даже если я угадаю?”


Где-то во время этого диалога они остановились, посмотрели друг на друга, обнялись; луч фонарика указывал туда-сюда без ориентира.


Иззи начала отвечать, затем издала тихий звук, быстрый вдох. “Смотри”, - сказала она и указала на дрожащий круг света на потолке туннеля.


Летучая мышь свисала вниз головой с пластиковой трубы, ее глаза были широко открыты, прозрачные, умные.


“Наша пещера”, - сказала Иззи. “Наша летучая мышь”.


Тварь висела неподвижно.


Они забрались в кладовку уборщика в подвале Плесси, вышли в холл, поднялись по лестнице на главный этаж. Поздняя ночь, идет сильный снег.


“Завтра снежный день”, - сказала Иззи, - “наверняка”.


Она вывела его за дверь во двор, снег в ее волосах, на ресницах. “Поцелуй меня”, - сказала она. “Поцелуй меня прямо сейчас”.


Он сделал. Все было в порядке, все будет в порядке; какие бы проблемы там ни были, они потеряли свою силу, как обычные силы в снежный день, как и сказала Иззи. Он любил ее, в этом нет сомнений, и сказал бы так; но она уже ушла, пробежав через двор к Ланарку, снег падал за ней, как занавески.


Утром все еще шел снег, но не такой сильный. Нат надел ботинки, теплые и непромокаемые, подарок своей мамы на шестнадцатилетие, теперь немного тесноватые, и направился в столовую студенческого союза. Запахи завтрака разбудили его. Он выложил еду на свой поднос - яичницу-болтунью, бекон, кукурузные хлопья, английский маффин, банан, молоко, сок, кофе. Кассирша взяла его карточку на питание, пропустила ее через автомат, провела еще раз, еще раз. “Карта заблокирована”, - сказала она.


“Заблокирован?”


“Есть блок на это”.


“Почему?”


“Нужно спросить в финансовом управлении”.


“Но сегодня воскресенье”.


“Подходит к четырем двадцати пяти”.


Но у Нэта не было при себе 4,25 доллара, вообще не было денег, а обувь в его шкафу была пуста. Он истратил все свои деньги на дорогу в аэропорт и обратно, больше у него ничего не будет до следующего чека из Офиса выпускников, который должен быть выплачен на следующий день.


“Могу я быть тебе должен?”


“Должен мне?”


“Я заплачу завтра”.


“Машина этого не допускает”.


Внезапно он почувствовал себя очень голодным. “Я мог бы оставить записку и свой студенческий билет”.


“Не сработает”. Она положила руку на его поднос.


Нат бросил это, ушел. Выходя за дверь, он оглянулся и увидел кассира, жующего кусок бекона. Это привело его в хорошее настроение, которое сохранялось всю дорогу домой по снегу. Он даже снял перчатки, слепил снежок и бросил его в Эмерсона, попав в его окислившуюся медную голову с пятидесяти футов.


Он сел за свой стол, открыл “По ту сторону добра и зла” и вернулся к тому месту, на котором остановился, ко второй части "Свободный дух", раздел 30. Его разум был острым, намного острее, чем обычно, настолько острым, что он заметил перемену. Наши высшие озарения, прочитал он, должны - и должны! — звучит как безумие, в некоторых случаях как преступление - Взгляд Ната оторвался от страницы, когда он вспомнил, что профессор Узиг ссылался на этот же отрывок в книге Обри Кэй, и, когда он покидал страницу, на телефоне замигал индикатор, указывающий на сообщение в голосовой почте.


Он проверил, нашел одного.


Его мама. “Нат? Пожалуйста, позвони, как только сможешь. Хорошо? Это я. Мама.”


Восемь двадцать пять, 6:25 дома. Слишком рано звонить. Но что-то было не так; он мог слышать так много. И тут его осенило: Патти. Что-то пошло не так с Патти. Она никогда бы не причинила себе вреда, никогда - скажем прямо - не совершила самоубийство, не Патти; но затем он вспомнил девушку из Клир-Крик, которая покончила с собой несколькими годами раньше него, и как все в коридорах говорили, что не могут в это поверить, не такую, как она.


Он позвонил домой.


Его мама ответила в середине первого гудка; вероятно, телефон на ее прикроватном столике, но в ее голосе не было сна. “Нат?” - позвала она. “Нат”.


“Привет, мам. Я не разбудил тебя, не так ли?”


“О, нет, я не спал все ... Нет, ты меня не будил”.


“Что случилось, мам? Это Патти?”


Наступила пауза. Он знал, что она делает это долгое медленное моргание. “Патти? Я ничего не слышал от Патти ”.


“Тогда что?”


“О, Нат”.


“Что, мам?”


“Я подвел тебя”.


“Этого не могло случиться, мама”.


Она начала плакать. “Мне так жаль”.


Нат просто ждал. Он понятия не имел.


Она взяла себя в руки. “Я потерял свою работу”.


Это не имело смысла. Она работала на мистера Бимана пятнадцать лет. “Мистер Биман ушел на пенсию?” Глупый вопрос: мистер Биман был слишком молод, чтобы уйти на пенсию.


“Он… он отпустил меня ”.


Мистер Биман уволил свою маму?


“Я становился черствым. Вот что он сказал. Он нанял кого-то гораздо более свежего. Едва ли старше тебя, Нат.”


“Прости меня, мам”.


“Я умолял его”.


“Мама”.


“На следующий день после Рождества. Вот когда он… он сделал это. С тех пор я ищу работу, но ничего нет. А тем временем банк узнал - почему бы и нет, он проводит все их закрытия - и они обратились в ипотечный кредит ”.


Нат обнаружил, что делает то, чего никогда в жизни не делал: долгое медленное моргание. Когда его глаза открылись, он увидел, что снегопад прекратился.


“Это был понедельник, за день до того, как я собирался отправить по почте чек за второй семестр”.


Карта заблокирована.


“Как они могут это делать?”


“Банк? Изменение финансового положения - все это напечатано мелким шрифтом, все законно ”. Она снова начала плакать. Он почти никогда не слышал, чтобы она плакала, с тех пор, как был ребенком, не мог этого вынести. “Я так сильно тебя подвел”.


“Нет, ты этого не делала, мам. Прекрати так говорить.”


“Ты не понимаешь. Я не могу держать тебя там, Нетти. Ты должен вернуться домой ”.


21


“Живое существо больше всего на свете желает выплеснуть свою силу ”. Определите цитату; что она подразумевает в отношении создания моральных ценностей?


— Задание на эссе по философии 322


Проблема, может быть, не похожая ни на какую другую; тем не менее, проблема, а он был хорош в решении проблем, не так ли?


Он был голоден. Патти не притронулась только к батончику гранолы, который все еще лежал на прикроватной тумбочке. Он не хотел этого; батончик гранолы, да, даже три или четыре, с высоким стаканом холодного молока, чтобы запить их, но не этот конкретный батончик гранолы.


Нат оделся в теплую одежду, вышел на прогулку. Долгая прогулка - температура холодная и падает, небо теперь блестящее, его синева почти просвечивает сквозь участки кампуса, которые он еще не видел. Через некоторое время он спустился по северному, неосвещенному склону Колледж-Хилл, пересек несколько железнодорожных путей и оказался в том, что они называли равнинами. Мрачное место, которое он увидел, напоминая город, из которого он родом, хотя его город нельзя было назвать мрачным, не так ли? Он подумал о желтом блокноте для записей на кухне у себя дома, на котором они с мамой выводили цифры; он подумал о самих цифрах , все еще отчетливых в его памяти. Он подумал о ссуде на покупку жилья. Он прокрутил цифры в голове, начал чувствовать холод.


Его разум продолжал возвращаться к тому жилищному кредиту. Он что-то забыл, но что? Он вернулся в кампус, протоптал все тропинки, ветер теперь дул с запада, приподнимая часть только что выпавшего снега и разнося его по округе; протоптал все тропинки и боролся с желанием запечатлеть все это в памяти. Он шел, пока небо на западе не стало оранжевым, а ветви деревьев - черными, но это не решило проблему с ипотечным кредитом.


Ответ не пришел, пока он не вернулся во двор, почти к главной двери Плесси. Проблема была не в самом кредите на покупку жилья, как он наконец понял, а в первоначальной закладной на дом. Как они будут производить платежи сейчас? В частности, как они будут производить платежи, если он не вернется и не найдет работу? Это означало, что даже раздобыть денег, чтобы оплатить счета в Инвернессе, будет недостаточно. Размышления только усугубили проблему.


Вернувшись в свою комнату, он снял ботинки, теплые ботинки, но немного тесноватые, из-за чего его ноги были синими. Он положил их на радиатор, посмотрел в окно, когда на кампус опустились тени, золотой купол Гудрич-холла удерживал последние лучи света. Позже взошла луна. Он съел батончик гранолы.


Нат был в финансовом офисе на следующее утро, в 8:00 утра, Он рассказал историю о работе своей мамы и ссуде на покупку жилья.


“Мне так жаль”, - сказала женщина.


Нат мог сказать, что она говорила серьезно. “Все в порядке”, - сказал он.


“Я чувствую себя так плохо, ” продолжала она, - всякий раз, когда случается что-то подобное. Хорошей новостью является то, что как студент с хорошей репутацией, вы можете вернуться в любое время, в любое время, то есть после разрешения этих финансовых трудностей ”.


И плохие новости?


“Я бы хотела, чтобы мы могли что-нибудь сделать”, - сказала она.


Как насчет того, чтобы компенсировать разницу, подумал он, хотя бы до конца семестра? Этим летом я буду работать на двух работах, может быть, на трех, и… Но он ничего этого не сказал, уже был на ногах. Они были великодушны с ним; разве они не сделали бы этого, если бы могли? Он не мог заставить себя просить о большем; и к тому же бессмысленно, когда ответ уже был дан.


Нат забрал свой чек в офисе выпускников, обналичил его в Студенческом союзе, наполнил поднос: беконом и яйцами, французскими тостами, кукурузными хлопьями, соком, молоком, кофе; заплатил наличными. Он сел за столик у окна. Кто-то оставил университетскую газету "Инсайдер" позади. Он начал читать автоматически: в детстве он много раз ужинал в одиночестве, и в то же время ему нравилось читать. Главная статья была посвящена обзору текущей деятельности выпускников прошлого года. Они были впечатляющими.


Creme de la creme.


Нат перестал читать. Он слышал разговоры вокруг себя, студенческие разговоры, доносившиеся с других столов. Был еще только один едок-одиночка, мужчина средних лет в тяжелой оливково-зеленой рабочей одежде, который грелся над миской с чем-то дымящимся. Аппетит у Нэта пропал. Он оставил остатки своей еды нетронутыми, несмотря на все, что его мама рассказывала ему о расточительстве, несмотря на то, каким голодным, по его мнению, он был.


Понедельник: биография, английский, экономика. Он перерезал их всех. Факт в том, что я за них не заплатил.


Нат постучал в дверь кабинета профессора Узига в Гудрич-холле.


“Да?”


Он открыл дверь.


“Ах, Нат”. Синий блейзер, синяя авторучка; белая рубашка, белая бумага. “Как приятно тебя видеть. У нас назначена встреча?”


“Нет”.


“Тогда?”


“Что-то случилось”.


“Вы намерены отказаться от курса”.


“Отказаться от курса?”


“Твой друг -Ферг, не так ли? — предшествовал тебе”.


“Он сбросил курс?”


“В течение часа, но все же, задолго до крайнего срока, и, следовательно, никакого вреда не причинено”.


“Я не бросаю курс”, - сказал Нат. “Не намеренно”.


Профессор Узиг выглядел заинтересованным.


“Мне нравится курс”. Он хотел сказать, как. “Nietzsche…”


“Да?”


“Я едва слышал о Ницше до того, как приехал сюда. Ты понимаешь это?” Это просто вырвалось наружу. И еще: “Иззи права. Он был милым человеком ”. Что это было? Внезапно он был близок к слезам; он не плакал с тех пор, как был маленьким мальчиком.


Профессор Узиг наблюдал за ним. Нат могла ощутить силу его разума. Он превратил свое лицо в маску, смотрел ему в ответ.


“Мило”, - сказал профессор. “Замечательное наблюдение. Иззи - замечательная молодая женщина ”.


Профессор Узиг сделал паузу. Нат ничего не сказал.


“Грация тоже замечательна”, - продолжал профессор Узиг. “Обе замечательные, как и следовало ожидать, каждая по-своему, а кто-то может и нет”. Профессор улыбнулся, как будто только что наткнулся на что-то остроумное. Нат этого не сделал: это была чистая правда.


“Милый человек - возможно, в какой-то степени это правда”, - сказал профессор Узиг. “Но в конце концов от него не будет никакой пользы. Мягкость - обреченная на провал характеристика в сочетании с гениальностью такого рода ”.


Нат прекрасно понимал: потому что амбиции должны быть сделаны из более твердого материала. Он держал это при себе.


“Но ты здесь не для того, чтобы обсуждать второстепенные идеи. Вы пришли, чтобы изложить свое непреднамеренное обоснование отмены курса.”


Нат рассказала ему. У профессора Узига была манера слушать, которую Нат чувствовала и раньше, как будто работало какое-то мощное устройство, вроде радиотелескопа. Он чувствовал это в "Кей Обри", в классе под куполом, в столовой профессора Узига на Колледж-Хилл. Сейчас он этого не чувствовал.


“Значит, это и есть история?” - спросил профессор Узиг.


Он больше не выглядел заинтересованным? Был ли он разочарован, как будто рассказу не хватало драматизма, оригинальности или чего-то еще, что он ценил? Странная идея, даже параноидальная, решил Нат: его воображение вышло из-под контроля.


“Это история”.


“Очень любезно с вашей стороны сообщить мне об этом лично”, - сказал профессор Узиг.


Нат не совсем понял это, задавался вопросом, к чему это ведет. Когда это ни к чему не привело, он сказал: “Я подумал, что у тебя могут быть какие-то идеи”.


“Идеи? Какого рода?”


“Каким-то образом я мог бы остаться”.


“Похоже, это чисто финансовый вопрос”.


Он сделал паузу, как будто ожидая ответа, поэтому Нат сказал: “Да”.


“Те, кого я избегаю”, - сказал профессор Узиг.


С воображением Нэта не было ничего плохого.


Он вернулся в свою комнату в Плесси-холле. Почти сразу же он подумал о модификации своего биологического эксперимента, новом тестовом прогоне, проводимом при более высокой температуре, который мог бы забыть об этом.


Нат начал собирать свои вещи, сначала на самом деле складывая странную вещь, но вскоре собирал только мысленно, глядя в окно. Во дворе лежал глубокий снег. Несколько студентов строили огромную насыпь, или пандус, как он понял через некоторое время, пандус, ведущий к высокому окну над одним из входных фронтонов Ланарка. Он услышал смех и крики; из их пастей поднимались облачка конденсата; солнечный свет был ослепительным.


Высокое окно над фронтоном открылось, и кто-то появился; действительно, вылетел, спускаясь по пандусу на подносе из кафетерия. Девушка: ее руки раскинуты, тело уравновешено - фактически, она контролирует поднос. Это была Иззи. Она ударилась о мягкий снег в конце трапа, взлетела в воздух, нырнула, как серфер, выпрыгивающий из воды. Студент мужского пола, двое студентов мужского пола поспешили ей на помощь, но она поднялась сама, смеющаяся и покрытая снегом, прежде чем они добрались до нее.


Нат отвернулся.


Он был хорош в решении проблем. Как насчет того, чтобы позвонить миссис Смит? Как насчет того, чтобы позвонить мистеру Биману? Как насчет того, чтобы еще раз позвонить его маме, чтобы убедиться, что он не ослышался? Мог ли он заставить ее пройти через это? Нет.


Остался выигрыш в лотерею. У него не было билета, он никогда его не покупал.


“Я этого не понимаю”, - сказала Грейс.


Они были внизу, в пещере, втроем, той ночью.


“Это довольно просто”, - сказал Нат.


“Тебе нужно идти домой?” Иззи сказала. “Я вообще не понимаю эту часть”.


“Завтра?” - спросила Грейс.


“Или на следующий день. Мне все еще нужно поменять билет ”. Его обратный билет, который должен был быть использован в конце семестра.


“Ссуда под залог жилья?” Иззи сказала. “Что это, собственно, такое?”


Нат снова объяснил.


“Но какое это имеет отношение к Инвернессу?” Сказала Грейс. “Это не должно быть их делом”.


Он тоже прошел через это.


“А я думала, ты все равно получаешь стипендию”, - сказала Иззи.


“Частично. Это касается всего остального ”.


“Остальное от чего?” Иззи сказала.


“Обучение. Сборы. Комната и питание.”


“Неравнодушный?” - переспросила Грейс. “Разве они не могут завершить это?”


Нат покачал головой. “Но я могу вернуться на старых условиях, когда мы все уладим”.


“Например, на следующей неделе?” Иззи сказала.


“Тогда это формальность”, - сказала Грейс.


Нат улыбнулся. “Самое раннее, в следующем году”.


“В следующем году?” - спросила Иззи.


“Ты уезжаешь из Инвернесса”, - сказала Грейс, - “просто так?”


“Ты говоришь так, будто я делаю что-то причудливое”.


“А ты нет?” Сказала Грейс. “Это глупо. О какой сумме денег мы говорим?”


Иззи кивнула, как будто прозвучал проницательный вопрос. “Хороший вопрос”, - сказала она. “Сколько?”


“Более семи тысяч долларов”.


Они повернулись к нему, каждый поднял бровь, Грейс слева, Иззи справа.


“Это примерно семь тысяч долларов?” Сказала Грейс.


“Ближе к восьми”.


Грейс и Иззи рассмеялись.


“Что смешного?”


“Ты”, - сказали они вместе.


“Я этого не понимаю”, - сказал Нат.


“Он этого не понимает”, - сказала Грейс. “Что на счете, Иззи?”


“Какой счет?”


“Наш банковский счет, здесь, в школе”.


“У нас есть такой? Я только что воспользовался банкоматом в Бакстере.”


“Должен быть банковский счет”, - сказала Грейс. “Что написано в чековой книжке?”


“Чековая книжка?” - спросила Иззи.


Нат поднял руку. “Это не имеет значения. Я ничего не мог отнять у тебя ”.


“Ты не мог?” Сказала Грейс, ее взгляд быстро переместился на Иззи.


“Нет”.


“На самом деле ты не хочешь быть здесь”, - сказала Иззи. “Это все?”


Разве она не знала, что это не так? И как бы это было без нее? “Дело не в этом”.


“Тогда что?”


“То, что я сказал. Я не мог взять деньги ”. Они выглядели пустыми. Его взгляд переместился на большую картину маслом: в этот момент Грейс и Иззи были для него почти такими же нереальными, как обнаженные фигуры, фавны, кентавр за деревом.


“Ты бы не стал это принимать”, - сказала Грейс.


“Мы бы дали это”, - сказала Иззи.


“Это то, чего не может случиться”.


Тишина. Они уставились на него.


Иззи навострила ухо. “Что это было?”


“Что?” - спросил Нат.


“Этот звук”.


“Я ничего не слышала”, - сказала Грейс.


Они прислушались, но ничего не услышали.


“У меня есть идея”, - сказала Грейс. “Что, если бы это было в форме займа?”


“В долг!” - сказала Иззи. “Ты мог бы вернуть это позже, по дороге, когда угодно”.


“Нет”.


“Почему нет?”


“Это ничем не отличается”.


“Конечно, это так”, - сказала Иззи. “Совершенно другой. Это было бы похоже на то, что касается домашнего капитала ”.


“Ссуда под залог собственного капитала”, - сказала Грейс.


Вот почему. “Нет”, - сказал Нат. “И есть другие осложнения”. Он рассказал им о выплатах по ипотеке, которые нужно было произвести, счетах за коммунальные услуги, еду, расходы на машину, все это из зарплаты его матери, которую теперь сократили.


Они делали одинаковые взмахивающие движения руками, как будто отгоняли мух.


“Это...” - начала Иззи.


“...смешно”, - сказала Грейс.


“Как насчет разговора с Лео?” Иззи сказала.


“Забудь об этом”, - сказала Грейс.


“Почему ты так говоришь?” Спросил Нат.


“Я говорила с моим... нашим отцом”, - сказала Грейс. “Он знает все о Хелен Узиг, Бруклине, обо всем. Он проверил Лео, когда дискуссии об этом факультетском пожертвовании стали приобретать серьезный характер. Лео вырос в Бруклине, семья владела химчисткой - или это была кондитерская? — поступил в Городской колледж Нью-Йорка, получил степень доктора философии в Колумбийском университете, получил работу в Инвернессе, где Хелен, в то время не Узиг, возглавляла филологический факультет. Глава филологического факультета, и у него тоже были кое-какие деньги. Заставил его сбрить эти нелепые моржовые усы. Это ее дом, конечно.”


“Значит ли это, что этот Ферг прав?” - спросила Иззи. “Он какой-то поддельный?”


“Подделка?” Сказал Нат. “Он блестящий учитель. Любой может это увидеть. Кроме того, он знаменит в философских кругах. Я навел о нем справки ”.


“Тогда сходи к нему”, - сказала Грейс.


“Я сделал”.


“И что?”


Нат не ответил.


“Видишь?” - сказала Грейс.


“Видишь что? Это не имеет ничего общего с его качествами учителя ”.


“Ницше бы не согласился”, - сказала Грейс.


Нат думал об этом, когда Иззи спросила: “Так что же он собирается делать?”


Нат не был уверен, кого она имела в виду.


“По поводу пожертвования?” Сказала Грейс. “Не торопись с принятием решения. Цитата.”


Иззи кивнула, как будто это имело для нее смысл. Нат сомневался, что кто-то из них действительно знал, что такое ипотека на жилье, но у них не было проблем с пониманием того, какие манипуляции происходили между мистером Цорном и профессором Узигом, или мистером Цорном и филологическим факультетом, или мистером Цорном и Инвернессом, или чем бы это ни было. Может быть, дело было просто в том, что мистер Цорн отложил свое решение до окончания школы девочками. Нат отклонил это: понятие для маленького городка, нигде не бывавшего; он вспомнил владельца заправочной станции дома с сыном, участвующим в футбольной программе "Клир Крик", и бесплатные заправки тренера.


Они оба наблюдали за ним.


“Ты не пытаешься найти выход”, - сказала Грейс.


“Я”. Голос Нэта повысился, застав его, как и их всех, врасплох.


“Ты не можешь просто уйти”, - сказала Иззи. “Ты здесь. Ты прямо здесь.”


“Такого рода вещи случаются. Я не первый.”


“Ну и что?” - спросила Грейс. Она поднялась. “Давай выпьем. Мы подумаем лучше”.


Она налила из самой старой бутылки, Domaine des Forges, 1893; Иззи завела проигрыватель, поставила “Каро Ном”. Нат не придумал ничего лучшего, но, вероятно, из-за того, что он ничего не ел, эффект напитка был мгновенным.


“Нам повезло”, - сказала Иззи.


“Потому что у нас есть деньги?” - спросила Грейс. “Говорят, это само по себе создает проблемы”.


“Но это проблемы свободы”, - сказала Иззи. “Другие люди даже до них не добираются”.


Они оба повернулись к нему, ожидая подтверждения из страны других людей. Он подозревал, что все не так просто, но прежде чем он смог привести в порядок свои мысли, Грейс сказала:


“Она права. Долевое участие в строительстве жилья, ипотечные кредиты, вся эта пошаговая чушь - к тому времени, как большинство людей справляются с этим, жизнь заканчивается. Помочись на это. Десятилетиями работал только для того, чтобы попасть - просто надеялся попасть - туда, где мы с Иззи находимся прямо сейчас ”.


“Это заставляет меня чувствовать себя лучше”, - сказал Нат.


Иззи засмеялась, затем Грейс. “Выпьем за проблемы свободы”, - сказала Грейс.


Они выпили. Иззи перезапустила “Каро Ном”. “Если только, - сказала она, отворачиваясь от проигрывателя, - Нэту тоже не повезет”.


“Каким образом?” - спросила Грейс.


“Я не знаю. Пишет бестселлер или что-то в этом роде ”.


Нат был поражен: он никогда не упоминал о желании кому-либо написать.


Грейс и Иззи посмотрели друг на друга. Нэту пришла в голову безумная идея, что на мгновение их мозги подключились, удвоив нормальную человеческую силу.


“В этом весь смысл, не так ли?” - сказала Грейс.


“Речь идет не о семи тысячах долларов”, - сказала Иззи.


“Или стипендии, материнский капитал, наблюдение за нашими копейками”, - сказала Грейс. “Речь идет о том, чтобы убрать все это с дороги”.


“Одним махом”, - сказала Иззи.


“Я подумал о Powerball”, - сказал Нат.


Они взглянули на него, ничего не сказав. Грейс встала, подошла к Иззи у проигрывателя, снова наполнила ее бокал, подошла к Нэту на диване, снова наполнила его, начала наполнять свой - и уронила бутылку. Тяжелая бутылка из граненого стекла, которая только что выскользнула у нее из рук, разбилась у ее ног.


Казалось, она ничего не заметила. “У меня появилась мысль”, - сказала она.


“О-о”, - сказала Иззи.


“Заткнись”, - сказала Грейс. “Это... это так вкусно. И здесь все в порядке, даже звуковая дорожка”.


Глаза Иззи расширились; возможно, она предвидела, к чему это приведет. Нат этого не сделал.


“О чем ты говоришь?” он сказал.


“Мы похитим Иззи”.


“Ради бога”.


“Или я, тогда. Это не имеет значения. Мы похитим меня ради выкупа ”.


“Сколько?” - спросила Иззи.


“Я не знаю”, - сказала Грейс. “Обучение, комната и питание, собственный капитал, ипотека, разное - как насчет миллиона долларов?”


“Уверен, что этого достаточно?” сказала Иззи.


“С точки зрения расходов?” Сказала Грейс. “Или ты имеешь в виду...”


“ - вот что спросил бы настоящий похититель. Это должно выглядеть реалистично, не так ли?”


“Ты намного опережаешь меня, Иззи”.


Иззи выглядела довольной.


“Это шутка, верно?” Сказал Нат.


“Шутка?” - спросила Грейс. “Это все еще негативное слово в твоем лексиконе? Не должны ли наши высшие озарения...”


“...звучит как безумие”, - сказала Иззи. Она хихикнула, тихим смешком, совсем как у Грейс, но сейчас Нат впервые услышал его от нее.


“Как безумства”, - сказала Грейс, - “или даже преступления”.


Она открыла дверцы шкафа из освинцованного стекла, достала еще одну бутылку. “Привет”, - сказала она. “Румяна”. Она показала это Нат.


Романи-Конти, 1917.


“Это хорошая песня?” Иззи сказала.


“Кто знает?” - сказала Грейс, оглядываясь в поисках штопора, но не сразу заметив его.


“Подожди”, - сказал Нат, потому что он знал. Бутылка того же вина мистера Цорна 1962 года выпуска стоила 2500 долларов. И поэтому “Не беспокойся”, - сказала Грейс, резко ударяя горлышком бутылки о край стола. Он отключился; она нашла новые стаканы, налила.


И, следовательно, это могло быть обучение, комната и питание прямо там. Была ли там еще, хотя бы одна бутылка? Нат проверил шкаф, ничего не нашел.


Они выпили. “Боже мой”, - сказала Грейс.


“Как выпить с царем или что-то в этом роде”, - сказала Иззи.


То, что она иногда говорила: идеально, по крайней мере, для его ушей.


Грейс подняла свой бокал. “За преступления и безумства”.


“Ты серьезно”, - сказал Нат.


“Почему бы и нет?” - спросила Грейс.


“Почему нет? Потому что это неправильно ”.


“Неужели?” - спросила Иззи; это его немного удивило; возможно, все было бы иначе, если бы это была Грейс, но это была Иззи. Или если он съел больше, чем батончик гранолы за последние два дня, или не пил нектар на пустой желудок, или вообще не пил, поскольку он никогда особо не пил, или то или это. “Во-первых, это небольшие деньги, - сказала Иззи, “ для него вообще ничего. Он бы даже не заметил.”


“Это пошло бы ему на пользу”, - сказала Грейс.


Иззи взглянула на нее. “Что ты имеешь в виду?”


“Ничего. Забудь об этом ”.


После паузы Иззи продолжила. “Возьмите эту конную ферму - как вы думаете, сколько это стоит?”


“И мы даже больше не ездим верхом”, - сказала Грейс.


“Во-вторых, нет жертвы, нет настоящего преступления, никто не пострадал и даже не испугался”.


“Я просто прячусь здесь на день или два”, - сказала Грейс, “есть что-то вроде требования выкупа, Иззи идет забрать деньги, я появляюсь снова, ка-бум. Ничто не реально ”.


“И в-третьих, - сказала Иззи, - это просто”.


“Просто?”


“Как земельная реформа в Латинской Америке”, - сказала Грейс.


“Точно”, - сказала Иззи. “Какое счастье не начиналось с маленьких шалостей?”


“Носовой платок?” сказала Грейс и начала смеяться; затем Иззи тоже начала, и, наконец, Нат. Это казалось самой забавной комбинацией слогов, когда-либо произносимых. Они смеялись до слез.


Затем они несколько мгновений сидели тихо. Иззи посмотрела на Нэта, прямо ему в глаза. “В-четвертых, ты можешь остаться”. Нат встретился с ней взглядом, свет свечей отразился золотыми бликами в ее радужках, продолжал смотреть, пока не почувствовал, что Грейс наблюдает.


“Лучшая часть, конечно”, - сказала Грейс. “И все эти заботы - долевое участие в строительстве дома, ипотека, работа твоей матери ...”


“Конец”, - сказала Иззи.


“Итак, ” сказала Грейс, “ как насчет этого?”


Нат молчал. Дело было не в самих деньгах, а в свободе, как и сказала Иззи. Освободиться от этого желтого юридического блокнота и будущих юридических блокнотов с их столбцами цифр, которые в сумме вызывают беспокойство, стеснение, соглашаясь на второсортное или меньшее. Что это было за клише? Разыгрывай карты, которые тебе раздали. Ему выпала новая рука. Он вошел в этот мир Грейс и Иззи, где некоторые слова - деньги, например - имели другое значение. Деньги, возможно, самые разные из всех: мир, где банкомат был не более чем ящиком, где вы нажимали кнопки, и оттуда выходили деньги, как того требовали.


“Или, может быть, это место немного перебор”, - сказала Грейс Иззи. “Может быть, он не настолько амбициозен”.


Иззи повернулась к нему.


Это слово: и та суровость, которая сопровождала его. Быть милым и блестящим - обреченное на провал сочетание. И если не милый и блестящий, то, по крайней мере, в меру добрый и довольно умный. У него было ужасное видение умирающего обещания, умирающего обещания, угасающего годами, его первого этапа - долгого перелета домой. Пришел на восток, но не срезал его по той или иной причине. Десятки свечей горели, старое вино переливалось в изящных бокалах, Галли-Курчи пела свою песню из "Риголетто", романтичную и чужеродную одновременно: их саундтрек. Если бы он пошел домой? Это был бы конец для него и Иззи, он не обманывал себя на этот счет. И другие изменения: изменения последуют, как падающие костяшки домино. Возможно, его мама никогда бы не нашла другую работу; подобные вещи происходили каждый день. Тогда он работал бы полный рабочий день. Живущий дома. Вечерняя школа. А потом? Во что он мог стрелять, кем бы он стал в конечном итоге, в лучшем случае? Мелкий адвокат вроде мистера Бимана? Тошнотворная перспектива. Внезапно он точно понял одну вещь: он хотел по-крупному повеселиться. Возможно, желание было в нем с самого начала, но ему не доверяли, отвергали, отреклись, похоронили. Он хотел этого больше, чем миссис Смит, мисс Браун, весь город, вместе взятый. Затем он вспомнил цитату из Ницше, которую он выделил несколько дней назад, намереваясь обсудить с профессором Узигом: великие эпохи нашей жизни - это случаи, когда мы набираемся смелости переделать наши дурные качества в наши лучшие. Амбиции не обязательно были плохим качеством; тем не менее, сейчас ему не нужны были объяснения профессора.


“Я подумаю об этом”, - сказал он.


“Подумай об этом?” - спросила Иззи, разочарованная, даже шокированная, как будто он только что обнаружил какой-то неожиданный и ужасающий недостаток. Еще раз: если бы только это была реплика Грейс.


“Что ты хочешь, чтобы я сказал?”


Иззи сказала: “Скажи ”да"."


Он сказал "да".


Они выпили. Короткое пребывание на воздухе превратило Romanee-Conti 1917 во что-то жидкое, безвкусное, совсем не вино.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


22


“Бог опровергнут, но дьявол нет” - неизбежный вывод ницшеанской философии?


— Тема для обсуждения в классе, Философия 322


Какого хрена? Фриди чуть не сказал это вслух. Плохая идея, конечно, когда он у глазка, а старшая сестра, младшая сестра и студент колледжа по другую сторону, как в кукольном домике. Фриди знал о кукольных домиках, потому что в его комнате был один, в его комнате с настенными росписями и стихотворением “Маленький мальчик”, когда он был совсем маленьким. Какая-то теория его матери об игрушках для мальчиков и игрушках для девочек, превращении мальчиков в девочек, мире во всем мире, еще какая-то ее сумасшедшая чушь. Он, конечно, разбил его вдребезги, но только когда стал немного старше. До этого он как бы играл с этим, протягивая руку, передвигая крошечных человечков, возможно, раздевая ту соломенноволосую в красно-белой клетчатой юбке и мальчика в синем комбинезоне, а затем… Его память затуманилась. Но суть была в том, что он знал о кукольных домиках, знал о том, что нужно смотреть на мир сверху вниз, как великан, эй! — как Бог. Это было довольно круто.


Как Бог. Удивительные.


Довольно круто смотреть в глазок, смотреть, как происходит целый фильм. Эй! — Бог киношный псих. Удивительные. Но была и обратная сторона, он уже знал это: нелегкая работа, учитывая всю информацию, поступающую так быстро, такую запутанную, даже для человека с такими способностями, как у него. На мгновение он почувствовал мимолетное уважение к Богу: кто бы захотел заниматься этим вечно?


Запутанные вещи, вроде какой-то ситуации с участием студента колледжа, невозможно понять. Ссуды на покупку жилья, обучение, комнаты, пансионы, семь штук, потерянная чековая книжка. Что-то не сходится.


Если только эти семь штук не валялись где-нибудь поблизости. Вот это было бы неплохо. Фриди думал, как это было бы здорово - семь штук по триста за ноутбук, сколько это было ноутбуков? — когда парень из колледжа поднял взгляд, посмотрел ему прямо в гребаные глаза. Или почти; его взгляд скользнул вверх по стене на фут или два, остановившись на чем-то, чего Фриди не мог видеть.


Но мы на волосок от смерти.


И тут же еще один: ему захотелось чихнуть. Что происходило? У него внезапно появилась аллергия, как у тех женщин, чьи бассейны он чистил в Калифорнии? Он сунул палец себе под нос, как ты и должен был. Это сработало, или почти сработало: раздавшийся чих был совсем крошечным, совсем беззвучным.


Вот только у младшей сестры было странное выражение лица. Разбить. Ка-бум. Он мог бы пройти сквозь эту стену за секунду.


Но момент прошел. Мышцы Фреди расслабились, просто повисли на его костях, тяжелые и неподвижные. Чувствовал себя хорошо.


Чувствовал себя хорошо, но это не помогло ему разобраться с запутанными вещами. Непонятные вещи, типа старшая сестра и младшая сестра отмахивались от мух или что-то в этом роде, а потом: Лео. Лео Узиг. Это имя постоянно всплывало. Профессор. На своем ноутбуке. Преподавал курс, который, по мнению его матери, посещал Ронни. Ронни? Как это могло быть? У него была жена. Хелен Узиг. Жена с деньгами. Жена заставила его... сделала из него что? Что это было? Бриться… сбрить это - какое-то слово, которое он не расслышал, а затем два слова, которые он расслышал - моржовые усы.


Что-то моржовое с усами. Слово "что-то" звучало немного нелепо, но таковым не было. Он попытался вспомнить это точно, но сдался.


Но моржовые усы: он уловил это.


Морж.


Плюс оказалось, что Лео Узиг был знаменит. И у его жены были деньги.


Сбивающий с толку: но Фриди был удивительным человеком. Почему? Потому что, несмотря на всю неразбериху, когда вся эта информация пронеслась мимо, в тот момент, когда он услышал, что у жены Лео Узига есть деньги, о чем он подумал первым делом? ДА. Деньги. В частности, конверт, который он вскрыл на пару, как оказалось, очень мудро, с двумя буквами "С" внутри.


Все складывалось воедино. У всего был смысл. Он слышал это. Он также слышал, что ничто ничего не значит. Ну и что? Все это не имело значения. Что имело значение, так это его будущее. Компания у бассейна. Флорида. Палка, палка, палка. А что касается того, чтобы наложить лапы на старшую сестру и младшую сестренку, показать им, что такое мужчина, настоящий мужчина, любитель дизеля, андро-шипучки, накачивающееся метамфетамином гребаное животное вроде него? Это было бы здорово.


Между тем, ему чего-то не хватало. Главное действие, Фриди, главное действие. Центральное действие, как в комнате со всеми мониторами, где вы могли наблюдать, как все складывается воедино.


Прозвучало чье-то имя, еще более странное, чем Узиг; возможно, звучало по-китайски, Ни Чи. Один из них, Узиг или Ни Чи, был подделкой, но прежде чем Фриди смог с этим разобраться, куклы в кукольном домике снова выпили и заговорили о деньгах.


Он был в порядке, за исключением того, что заиграла музыка с этим ужасным пением.


Оказалось, что у старшей сестры и младшей сестры были деньги, возможно, от выигрыша в Powerball. Семь штук для них ничего не значили, корм для цыплят. С чего бы это, ты набрал номер Powerball? Может быть, это был праздник. Это объяснило бы дикий взгляд на лице старшей сестры - она была чем-то особенным, сногсшибательным, идиотским и необузданным. Она тоже была немного пьяна? Или много. Она уронила бутылку; она разбилась о толстый фиолетовый ковер с синими цветами, но никто из них, казалось, не заметил.


И тогда. Вау. Похищение? Миллион долларов? Они боялись похитителей из-за счета в Powerball? Нет, нет, нет. Они… они не боялись похитителей - они планировали собственное похищение! Чтобы наложить лапу на деньги Powerball? И кого именно похищать? Это должно было быть важно.


Что это было? Они планировали похитить одного из себя? Который из них? Младшая сестра? Старшая сестра? Прежде чем он смог разобраться с этим, они снова перешли к вопросу о собственном капитале. Достали еще одну бутылку. Снова бьющееся стекло. Они все были под кайфом от наркотиков или что-то в этом роде? Какие наркотики? Фриди хотел знать.


Что-то происходило. Старшая сестра и младшая сестра были горячими. Они были физическими. Не мог усидеть на месте. Фриди мог это видеть. Парень из колледжа, он был тихим. Волочит ноги из-за чего-то другого. Слабак, конечно, и его можно разорвать надвое. Сначала Фриди позволил бы ему хорошенько врезать, прямо в живот. Тогда миллион долларов - это не так уж много?


Жертвы нет? Никакого преступления?


Старшая сестра? Они собирались похитить старшую сестру? Может быть, да, может быть, нет. Странный вид похищения. Старшая сестра собиралась ... прятаться прямо здесь, внизу, в кукольном домике? Он все понял правильно?


И что потом? Младшая сестра забирает деньги?


Ка-бум? Старшая сестра сказала "ка-бум", точно такое же слово, которое было у него на уме в тот же самый момент. Должно было быть предзнаменование, предзнаменование самого лучшего рода.


Затем: они смеялись до упаду. Почему? Немного пошалим. Они собирались раздеться и выебать друг другу мозги, в конце концов, как он втайне надеялся, на этот раз все вместе, и, ради Бога, пусть это будет прямо здесь, в большой комнате, вместо того, чтобы ускользать в спальню, как в прошлый раз младшая сестра и парень из колледжа, где Фриди не мог ни видеть, ни даже слышать очень хорошо.


Фриди ждал, когда начнутся шуточки. Они не торопились. Немного разговоров, в основном молчание и ожидание. Чего ждешь? Жду, когда парень из колледжа перестанет волочить ноги. Это было все. Фриди понял это сейчас: как только студент колледжа соглашался на все, на что они хотели, чтобы он сказал "да", сестры сталкивались.


Скажи это, придурок. Заставить встретиться этих двоих, которые не сказали бы, чего бы это ни стоило? Да, было легко.


Это сказал парень из колледжа. Наконец-то. И знаешь что? Они не пересекались. Женщины. Знал ли парень из колледжа, как с этим справиться, он разозлился, надавал им пощечин? Нет. Вместо этого они все выпили еще, как лучшие друзья, затем начали задувать свечи, взбираться по веревочной лестнице, убираться. В следующую минуту они исчезли, не оставив ничего, кроме черноты, запаха тающего воска и ужасного пения. Ничего не произошло, совсем ничего. Это была просто какая-то игра, очередное студенческое дерьмо? Какого хрена?


Может быть, из-за всех этих вопросов, всей этой путаницы, Фриди немного заблудился по пути из туннелей. Он думал, что находится в F, направляясь к подвалу здания 87, на краю задней части кампуса и, следовательно, ближе всего к дому. Проблема была в том, что это заняло слишком много времени. Он, наконец, включил свет, чтобы увидеть, где он был. Хорошая вещь: он был в Z, в двух шагах - двух чертовых шагах - до остановки возле здания 13. Он направил луч фонаря через край, осветив стальную лестницу, прикрепленную болтами к стене, и кирпичный пол по меньшей мере тридцатью футами ниже, где какой-то рабочий давным-давно сломал себе шею.


Не думай, что он был напуган или что-то в этом роде. Во-первых, его инстинкты - он был гребаным животным - защищали его, всегда будут. Во-вторых, даже если он упал, ну и что? Думаешь, он не приземлился бы на лапы, не подпрыгнул бы прямо вверх? Конечно, он бы так и сделал. Он немедленно выключил свет, просто чтобы показать, какой... начался с p - predator! Да! Каким хищником он был, как волк или тигр.


Фриди вылез из вентиляционного люка за хоккейной площадкой. Снег перестал падать, но лежал повсюду, на каждой крыше и ветке дерева, и высокими кучами лежал на земле. Он ненавидел снег. Он ненавидел холод. Холодный ветер дул с запада, прямо ему в лицо, когда он покидал кампус и спускался с холма. Запад, где находилась Калифорния: объясните, почему в Калифорнии было тепло, в то время как дувший оттуда ветер был холодным. Было много дерьма, которого они не знали.


Миллион. Крутой миллион. Теперь Фриди понял это выражение. Миллион сделал тебя крутым, внутри и снаружи, вот так просто. Он представил свою корпоративную штаб-квартиру, голубую башню, синяя - это цвет воды, высотой в восемь или девять этажей, со спортивным залом на крыше, с видом на океан. И имя: ему нужно было имя. У Freedy отличный бильярдный бизнес. Первоклассные бассейны и техническое обслуживание Freedy. Что это было за выражение, которое она использовала? Первая вода. Первая водная корпорация Freedy. Не-а. И тут его осенило. Аква — или это была агуа? — означало воду, не так ли? Группа Aqua. Классность этой групповой части! Или, может быть, группа Агуа. Что звучало лучше? Он несколько раз повторил их вслух, проходя мимо Стеклянной луковицы, пересекая железнодорожные пути, входя в многоквартирные дома, сворачивая на старую улицу. У кого-то были проблемы с сепсисом, это часто случалось у реки; он чувствовал запах их дерьма сквозь весь этот снег.


Фриди пошел на кухню. Гребаный беспорядок. На каждом блюде грязное, затвердевшее желтое тесто, запекшееся там и сям, дверца холодильника открыта. Почему он должен его закрывать? У него была мать-свинья. Он принюхался раз или два: свинья, коптящая траву. И муравьи были на свободе, муравьи зимой, что было довольно необычно.


Он включил свет в своей спальне, попытался не обращать внимания на настенные росписи - единороги, поганки, эльфы-наркоманы, человек-лев, стихотворение с вращающейся планетой, вышедшее из-под гребаного контроля. Он был так занят, не обращая внимания на происходящее, что сначала не заметил, что ноутбук, который он оставил на кровати, исчез.


Этот ноутбук стоил триста баксов. Что важнее, гораздо важнее сейчас, он хотел еще раз взглянуть на то, что было на экране. Так где это было? Не там. Авария. Или там. Брызги. Так где, черт возьми, это было? Возможно ли, что кто-то ограбил его? Ограбил его? Хороший способ умереть. О, добраться бы до того, кто это был: желание убивать быстро нарастало внутри него, как будто он вот-вот лопнет, и что это было? У него было: кровь сочилась из его руки. Или, может быть, это было просто сокращение, побочный продукт поиска ноутбука. И все же, мистический момент: все действительно имело смысл.


Он вышел в холл. За следующей дверью была ванная, по соседству с ней ее спальня. Он постучал. Ответа нет. Под дверью не горел свет, но он мог слышать музыку, жестяную и слабую, как будто она просачивалась из наушников, и он чувствовал запах марихуаны, более сильный, чем на кухне. Он открыл дверь.


Отбой. Хорошая вещь: темнота скрыла картины на ее стенах, картины, которые он не видел годами, и никогда не хотел видеть снова. Одним из них была фотография его рождения, основанная на той фотографии, которая у нее была. Круг женщин, все обнаженные, хотя в реальной жизни так быть не могло, все обнаженные, как ведьмы, с небритыми ногами и подмышками, а в середине она с раздвинутыми ногами, и одна из ведьм держит его, ревущего и красного.


Его глаза привыкли к слабому свету, проникающему сквозь абажур уличного фонаря. Она лежала в постели с закрытыми глазами, подпевая музыке в наушниках, пение, которое появлялось и исчезало, больше походило на бормотание, но он опознал это: “Winterlude”, гребаная песня Боба Дилана, которую он ненавидел. Каждую зиму, от первых снежинок до последнего тающего пятна на деревьях, “Зимняя прелюдия”. Он подумал о том, чтобы вырвать разъем для наушников из аппарата, серьезно обдумывал это, когда заметил, что под ее кроватью мигает зеленый огонек. Он наклонился - так близко, что мог чувствовать запах ее дыхания, но не было никаких шансов, что она услышит его, не с Бобом Диланом в ушах - и забрал ноутбук.


Фриди отнес ноутбук в свою комнату, открыл его, нажал кнопку включения. На экране появились слова, но ничего о Лео Узиге: снег падает, как бархатный пух.


Опять ее поэтическое дерьмо. Все ли поэты были невежественны? Например, пух: все знали, что он сделан из гусиных или утиных перьев, а не из бархата. Он нажимал на различные клавиши, комбинации клавиш, пытаясь прогнать поэзию, пытаясь выяснить, что компьютеру известно о Лео Узиге. Например, он набрал Leo Uzig, написав оба имени несколькими способами, поскольку он не мог точно вспомнить, что он увидел на экране в первый раз, затем нажал control; или сначала нажал control, а затем имена. Но он даже не смог заставить стихи исчезнуть. Он закрыл эту штуку, не сильно, но достаточно сильно, чтобы отправить сообщение.


Почему он должен быть компьютерным экспертом? Скоро, очень скоро, он будет нанимать их. С другой стороны, он нуждался в ней сейчас. Что насчет Ронни? Это было возможно.


Фриди подошел к "У Ронни", менее чем в миле от отеля, его двор выходил задней частью к реке. Река виднелась в просветах между низкими тенями неосвещенных домов, застывшая белизна под черным небом. Поздно, возможно, очень поздно, но Фреди ничуть не устал; на самом деле, он был полон энергии. Весь город покинул, кроме него: показал, насколько он сильнее, сильнее, чем весь город. Они все поблекли, рухнули, потеряли сознание, в то время как он все еще патрулировал улицы.


В квартире Ронни было темно, как и в других. Не слишком подходящее место, но из-за склона, спускающегося к реке, там был подвал с ползунками сзади, в отличие от большинства мест на равнинах, где земля была чертовски влажной. Вот куда направился Фриди, к задней части: Ронни был не из тех, кто забывает закрывать ползунки.


Но он сделал. Этот Ронни. Однако штука с ползунками, подумал Фриди, взявшись рукой за раму и немного согнув колени, штука с ползунками была попсовой. Царапайся. Он вошел. Этот Ронни. Вспомнит ли он Ронни через год или два? Он попытался представить себя сидящим в своей голубой штаб-квартире Agua Group и вспоминающим Ронни, Грузчика с этой волосатой штукой, растущей у него под нижней губой. Ни за что.


Фриди уклонился от жима лежа, низкой тени в темноте, услышал, как рядом капает вода, поднялся наверх, на кухню. В доме было тихо, единственным звуком было жужжание холодильника. Эй! Он был голоден. Фриди открыла холодильник, нашла банку KFC, очистила голень и косточки от крылышек, и все, что касалось крылышка, только маленькое.


Заправленный, он прошел по коридору в спальню Ронни с ноутбуком в руке. Дверь закрыта: он открыл ее очень тихо, сначала повернув ручку до упора. В темноте он мог разглядеть голову Ронни, темный круг на менее темном прямоугольнике подушки. Сюрпризом стал второй темный круг на подушке рядом с подушкой Ронни.


Фриди, мягко скользнув на край кровати со вторым спящим, вспомнил курильщика сигар в амбаре Санта-Моники - меня это больше не удивляет - вспомнил, что его отношение тоже должно было быть таким. Но все же, он был всего лишь человеком. Осторожно, нежно, он взялся за уголок покрывала, откинул его, очень медленно.


Девушка. Спит на боку, лицом к Ронни, и: ее рука обхватывает его вялый член. Девушка с большой задницей, достаточно светлая, чтобы это разглядеть, с большой задницей, которая напомнила ему Шерил Энн. В мгновение ока он понял это. Это был второкурсник из Южного Фитчвилла, тот, кто не был готов пойти дальше ручной работы. Теперь она выглядела готовой. Но чтобы убедиться, Фриди включил прикроватную лампу.


О, да, хорошо и готово, и примерно за секунду до того, как их глаза открылись, Фриди увидел, насколько она похожа на Шерил Энн, не только толстой задницей, но и другими чертами, особенно ее возрастом. Ей было примерно столько же лет, сколько Шерил Энн, когда она училась в старшей школе, когда Ронни устроил для нее свою маленькую игру, и у них с Ронни была их маленькая перепалка.


Из-за этих воспоминаний настроение Фреди уже немного изменилось, когда их глаза открылись, став менее игривым. Ронни получает девушку: какой в этом смысл?


В тот момент, когда они увидели его, они оба резко проснулись, издавая испуганные звуки, Ронни более высокие, чем у девочки. В следующий момент девушка отпустила Ронни, отдергивая руку от члена Ронни, как будто он был в огне, чего, безусловно, не было. Это было весело.


“Так, так”, - сказал Фриди. “Меня больше ничто не удивляет”. Он положил руку на этот толстый зад. Почему бы и нет? Он был обычным парнем. Должен ли он избавиться от Ронни минут на десять или около того? Это то, что сделал бы Билл Гейтс? Не тогда, когда он был на задании, а Фриди был.


В воздухе раздался забавный звук, электрический и тихий одновременно. Все закончилось, когда он убрал руку с девушки. По крайней мере, она смогла почувствовать, что такое настоящий мужчина, хотя бы на мгновение. “Сделала домашнее задание?” - спросил он ее, что было довольно неплохо. Никто не засмеялся, ну и что с того? Не все ценили остроумие, вот почему индустрия развлечений всегда в конечном итоге апеллировала к самым низменным, чем бы они ни были. “Увидимся на кухне, Ронни, ” сказал он, “ если у тебя найдется минутка”.


Фриди пошел на кухню, включил свет, открыл ноутбук на столе. Серый экран, на котором ничего нет. Примерно через минуту появился Ронни в рубашке задом наперед.


“Это немного неожиданно, Фриди”.


“Виноват”.


Их взгляды встретились. Ронни облизал губы. “Она старше, чем выглядит”.


“А меня это волнует?” - спросил Фриди. “Это ваше конституционное право. Но это не просто светский визит.” Он нажал кнопку включения. “Мне бы не помешала техническая поддержка”.


Ответа нет. Обычно ты говоришь что-то вроде этого, а другой парень говорит что-то в ответ. Фриди оторвал взгляд от экрана - пока ничего не произошло; разве не должна была быть разминка? — и уловил выражение, которое ему не понравилось на лице Ронни.


“Тебя что-то беспокоит, Ронни?”


“Я думал, там нет ноутбука”, - сказал Ронни.


Он совсем забыл об этом. Заставил его выглядеть глупо, очень глупо в глазах Ронни. Разозлил его. Весь этот компьютерный бизнес вывел его из себя. Все, чего он хотел, это выяснить, что ему известно о Лео Узиге: насколько это может быть сложно? Он взглянул на экран, чтобы посмотреть, как продвигается разминка, и увидел сообщение:


Полный системный сбой. Компьютер отключится через десять секунд. Все файлы будут


Экран потемнел. Зеленый свет перестал мигать.


Эта опухающая штука, как будто он собирался лопнуть? Он почувствовал это снова.


“Ты хочешь этого, Ронни?”


Ронни теребил эту волосатую штуку. “Зависит от условий”, - сказал он.


Ронни, даже извращенец Ронни, пытался отрезать от него кусок. “Эти условия”, - сказал Фриди и швырнул его через стол. Неудобный предмет для метания, но Ронни, такой медлительный, умудрился не уйти с дороги, умудрился даже не блокировать удар, умудрился получить удар в голову. Он лежал на полу.


И тогда Фриди вспомнил кое-что важное. “Хотел спросить тебя, Ронни - ты когда-нибудь брал Фила триста двадцать два?”


Ответа нет.


Этот Ронни.


Фриди нашел телефонную книгу, просмотрел буквы "У", а затем "У". Узиг. Не одно из вариантов написания, которое он пробовал на ноутбуке, но вот оно, единственный список. Более чем один способ освежевать кошку. Не то чтобы он когда-либо на самом деле освежевывал кошку. Однажды он освежевал белку, которую поймал в силки в лесу, Но сейчас на это не было времени. Единственное объявление, адрес на холме, высоко на холме, на солнечной стороне.


Едва забрезжил рассвет, как появился Фриди. Все это означало, что небо из черного стало темно-серым. Тем не менее, было достаточно света, чтобы Фриди увидел, какой это был большой, добротный дом - хорошая кирпичная кладка, высокая черная дверь с блестящей латунной фурнитурой, повсюду дорогие аксессуары. На мгновение ему стало немного смешно, он понял, что ощущение распухания, как будто он вот-вот лопнет, не совсем прошло. Он обошел дом сзади.


23


“Молодость как таковая - это то, что фальсифицирует и обманывает ”. Определите цитату и обсудите в пятистах словах. Никаких личных ссылок, пожалуйста.


— Задание для написания эссе в классе, Философия 322


Нат внезапно проснулся ночью. Он проверил время, увидел, что проспал меньше трех часов, перевернулся на другой бок и закрыл глаза. Сон всегда легко приходил к Нат и, если его прерывать, так же легко возвращался. Но теперь он не мог вернуться. Не мог вернуться, хотя устал, а ночь была тихой; более того, он почти чувствовал, как снег покрывал крыши, подоконники, фронтоны и карнизы, прилипал к фризам, архитравам, пилястрам и капителям - и ко всем тем другим архитектурным особенностям Инвернесса, названия которых он теперь знал - несомненно, образ, навевающий сон; но сон не приходил. Это имело отношение к Романо-Конти 1917? Во рту у него был странный привкус, странный и неприятный. Был ли это вкус Romanee-Conti, слишком долго сдерживаемый? Нат встал с кровати, чтобы почистить зубы.


Чистить зубы означало пройти через внешнюю комнату в ванную в коридоре. Он открыл дверь спальни и в темноте внешней комнаты увидел, что кто-то присел на корточки у его стола.


Нат включил верхний свет. Не кто-то, не приседающий, а снеговик, нормального размера для снеговика, крепкий снеговик с зелеными пуговицами вместо улыбки. Он сразу же почувствовал озноб.


Он потрогал снеговика, убеждаясь, что снег настоящий. Это было. Снеговик в его комнате, с красной шариковой ручкой вместо носа, бейсбольной кепкой задом наперед вместо шляпы, этими зелеными пуговицами вместо улыбки. Сначала он подумал: снежные дни, снежные дни Иззи, продолжай идти снег, снежные дни с этого момента и навсегда. Какой в этом был смысл? Что-то здесь не так. Слишком много выпил, слишком мало спал, слишком запутался. Поэтому вторая мысль: розыгрыш, студенческий розыгрыш. В Инвернессе нет братств. Так кто мог это сделать? И почему? Много работы посреди ночи, просто ради шутки. С другой стороны, давным-давно существовали братства или что-то похожее на них, и он легко мог представить Грейс и Иззи, выполняющих подобную работу, особенно Грейс. Или особенно Иззи, учитывая ее снежные дни; снежные дни, когда силы ослабевали и становились возможными снеговики в помещении. Итак, он вернулся к первой мысли.


Нат стоял в своей комнате, глядя на снеговика. Инвернесс молчал, что было редкостью. Ни грохота труб за стенами Плесси, ни обрывков разговоров сверху, снизу, рядом, ни доносящейся откуда-то музыки, ни того, кто тихо печатает на машинке, ни даже шума уличного движения за пределами кампуса. Ничего не происходило, ничего, кроме того, что снеговик тихо таял, оставляя растущую лужу на полу у Нэт. Он оторвал одну из тех зеленых штуковин, похожих на пуговицы, от улыбки снеговика, прочитал единственное крошечное слово, выбитое на нем: Pfizer.


Нат повернулся к другой спальне, бывшей спальне Уэгса. Дверь была закрыта. Разве он не был всегда открыт в эти дни? Он открыл его сейчас.


Уэгс лежал на голом матрасе, читая при свете фонарика.


“Нетти бой”, - сказал он, садясь и протягивая руку. “Загляденье, что бы это ни значило”.


Нат пожал его руку; горячую и влажную.


“Чем занят?” Сказал Уэгс.


“Да”.


“Все еще там, на подаче?”


“Наверное”.


“Терзаешься?”


Нат молчал. Уэгс был одет в тренч с ценником, свисающим с рукава; под ним на нем была фланелевая пижама и разномастные ботинки, один из которых был дорогим на вид походным ботинком - Нат заметил логотип Timberland, - а другой из резины, забрызганной краской.


“Я сам учу японский”, - сказал Уэгс. Он показал Нэту, что он читал: книгу комиксов. Двое японцев собирались пытать японскую женщину. Единственным словом на странице было Ииииии! “Возможно, я найду работу в районе Гинза, - сказал Уэгс, - или, возможно, вернусь сюда и закончу”.


Нат огляделся в поисках багажа, книг, чего-нибудь из вещей Уэгса, но не увидел ничего, кроме больничного браслета на полу. Он вспомнил маму Уэгса: Ты действительно хочешь сказать, что понятия не имела о психическом состоянии, в котором он был?


“Виляет?”


“Присутствует и учтен”.


“Ты в порядке?”


“Лучше не бывает, Нетти бой. Лучше никогда, если ты хочешь лицевую сторону, реверс, извращение. Свободный куплет.” Шутники засмеялись, немного хи-хи-хи, которое иссякло. “Иногда, когда мой разум начинает сходить с ума ...”, - начал он. Последовала долгая пауза. “Они проверили мой IQ”, - сказал он наконец. “Зашкаливает. Что у тебя?”


“Я не знаю”.


“Ты забыл?” Уэгс снова засмеялся своим новым хи-хи смехом. “Этим было бы сказано все, не так ли? Ответ без ответа самого правдивого рода ”.


Нат тоже засмеялся.


“Ты знал, что я заметил ошибку в разделе математики PSAT в моем году?” Сказал Уэгс.


“Нет”.


“Это, должно быть, был и твой год тоже, мне приходит в голову. Оглядываясь назад. Есть еще самоанализ, неуважение и старое доброе R-E-S-P-E-C-T, выясни, что это значит для меня. Помнишь тот вопрос с шестиугольником и равнобедренным треугольником?”


“Ты помнишь вопрос?”


“С моей памятью все в порядке, Нетти-бой. Нетти бой-о.”


“Ты помнишь, зачем ты слепил снеговика?”


Пауза, на этот раз еще более длинная. “Вот тут, - сказал Уэгс, - вот почему ты мне не нравишься”.


Нат взял больничный браслет. На нем было название заведения и номер телефона.


Остряки наблюдали за ним. “Ты злишься из-за Сидни”, - сказал он.


“Сидни?”


“Сидни Гринстрит. Снеговик, если ты хочешь думать о нем именно так. Он должен был стать борцом сумо, но закончил как Сидни Гринстрит ”.


“Кто он?”


“Кто такой Сидни Гринстрит? Ты об этом спрашиваешь? Кто такой Сидни Гринстрит? Я в отчаянии. Я сдаюсь. Я просто сдаюсь, полностью и бесповоротно ”. Слезы навернулись на глаза Уэгса, потекли по его щекам, продолжали течь.


Нат взглянул на больничный браслет в своей руке.


“Я в отпуске”, - сказал Уэгс; слезы все еще были, но его голос звучал нормально, сочетание, которого Нат никогда раньше не видел. “Оплачиваемый отпуск или, может быть, административный отпуск. Полуавторизованный. Это лекарство, Нат - у них есть все эти исследования, но они понятия не имеют о том, каково это - находиться у тебя в голове ”.


“Они разрешают тебе носить с собой твои собственные таблетки повсюду?”


Уэгс одарил его долгим взглядом. “Все еще там, на подаче”, - снова сказал он, но на этот раз без враждебности. “Нет, они не разрешают тебе носить с собой твои собственные таблетки. Неофициально. Но я заключу с тобой сделку. Я дефенестрирую Сидни ”.


Нэту потребовалось мгновение или два, чтобы понять это. “А потом?” - спросил он.


“И тогда мы будем квиты”.


Виляющий поднялся. Они вышли во внешнюю комнату, Уэгс двигался скованно, как будто он только что вернулся с футбольной тренировки. Они смотрели на снеговика. В коридоре послышались шаги.


“Гестапо”, - прошептал Уэгс. Его пальцы впились в руку Нэт.


Дверь открылась. Вошла Грейс, затем Иззи. Виляет, отпусти.


“Мы не могли уснуть - мы были такими...” Они увидели остряков, замолчали.


“Загляденье”, - сказал Уэгс. “Ко второй власти”.


“Уже вернулся?” Сказала Грейс.


“И рвется в путь. Помнишь все дефенестрации, которые мы проводили в Чоут?”


“О чем ты говоришь?”


“Или, может быть, это было на следующий год, когда я был… где бы я ни был. Не имеет значения. Суть в том, что мы собираемся дефенестрировать старину Сидни ”. Он протянул руку к снеговику, как будто представляя друга.


“Сидни?” - позвала Грейс.


Глаза Уэгса сузились. На мгновение он выглядел почти опасным. “Гринстрит”, - сказал он.


“По-моему, он больше похож на Берла Айвза”, - сказала Иззи.


“Берл Айвз? Ты знаешь о Берле Айвзе?” Взгляд Уэгса переместился на Иззи, на снеговика, снова на Иззи. “Возможно, ты прав”, - сказал он.


Грейс подошла к снеговику, вынула один из его зеленых зубов, осмотрела его. “Я рада, что ты здесь”, - сказала она, приклеивая его обратно к снеговику, но в середине его лба.


Виляющий прикусил губу. “Ты кто?”


“Я хочу поковыряться в твоих мозгах”.


Виляющий подошел к снеговику, вернул зеленый зуб на место, где ему и полагалось быть. Он повернулся к Грейс. “Выбирай сам”.


“Все еще любишь кино?” она сказала.


“Больше, чем когда-либо. У них есть HBO, Showtime, Cinemax, плюс приличная видеотека. Почему ты спрашиваешь?”


“Я пишу эссе”.


“В кино?” сказал, что виляет. “Что это за курс?”


“Независимое исследование”, - сказала Грейс. “Это касается построения сюжета”.


Уэгс кивнул.


“Особенно в фильмах о похищении людей”, - сказала Грейс.


“Верно”, - сказал Уэгс. “Ты должен сосредоточиться”.


“Видел кого-нибудь?” - спросила Грейс.


“Назови хоть одного, которого у меня нет”.


“Какие-нибудь сцены с требованием выкупа, которые приходят на ум?”


“Сцены с требованием выкупа? Нравится, как они это делают?”


“Что-то в этом роде”.


“Отличная тема”. Уэгс потер руки друг о друга. “Могу я прочитать это, когда ты закончишь?”


“Почему нет?”


“Это так весело”, - сказал Уэгс. “Каким должен быть колледж”. Он сделал паузу. “Сейчас мы имеем дело просто с похищениями с целью выкупа, а не с психопатами или политиками? Или похищение случайно, или похищение, чтобы создать милую маленькую семейную компанию?”


“Выкуп”, - сказала Грейс.


“ Безжалостные люди, конечно. Довольно недавно. Судья Рейнхолд требует пятьсот тысяч долларов, немаркированных и последовательно пронумерованных стодолларовых купюр. По телефону. Не уведомлять полицию, конечно, это довольно стандартно. Есть высокие и низкие частоты, также по телефону.” Уэггс шлепнул его по лбу, слишком сильно. “И боже мой”, - сказал он. “Куросава. Японский. Узоры, узоры, узоры.” Он повернулся к Иззи. “Возможно, я устроюсь на работу в районе Гинза”.


“Тебе повезло”, - сказала Грейс. “Что такое высокое и низкое?”


“Не видел высоких и низких? Где они по ошибке похищают ребенка шофера?” Крошечная струйка слюны вылетела изо рта Уэгса, когда он по ошибке произнес "с". “Тридцать миллионов иен, насколько я помню - нужно будет выяснить, сколько это в долларах - та же самая непоследовательность, то же самое указание номинала. Кстати о шоферах, есть After Dark, Моя милая. Шаблоны и еще раз шаблоны. Брюс Дерн отправляет записку с требованием выкупа. Но у парня диабет, а Джейсон Патрик сбежал из ... сумасшедшего дома ”. Он замолчал, посмотрел вниз.


“Что говорится в записке с требованием выкупа?” Спросила Грейс.


Ответа нет. Уэгс продолжал смотреть вниз, повесив голову, согнувшись, как один из тех стариков, которые не могут выпрямиться. Его глаза стали серебристыми. Нэт отмахнулся от Грейс и Иззи. Они попятились из комнаты, сначала Иззи, затем Грейс.


“Может, тебе стоит прилечь”, - сказал Нат.


Уэгс поднял глаза, казалось, не заметив, что девочки ушли, может быть, потому, что его глаза снова были переполнены слезами. “Разве ты не хочешь услышать о Ночи следующего дня?”


“Позже”. Но Нат вообще не хотел этого слышать. В тот момент, глядя на страдающего Уэгса, Нат понял, что похищение раскрыто. Он не понимал связи, но он знал. “Сначала ты собираешься лечь”, - сказал он.


Остряки уставились на него. “Хорошая идея”, - сказал он наконец. “С наилучшими пожеланиями”. Уэггс начал двигаться в той же жесткой манере, но не в сторону своей старой спальни. Вместо этого он подошел к снеговику, одним движением выбил у него из лица все таблетки, широко распахнул окно и выбросил их наружу. Холодный ветер откинул его волосы назад, как будто он шел очень быстро. Затем он высунул голову в ночь и поставил одну ногу на подоконник.


Нат схватил его, втащил обратно в комнату. Кто бы мог подумать, что такой тощий ребенок, как Уэгс, окажется таким сильным?


“Джейсон Патрик умрет в конце, ты, мудак”, - сказал Уэгс, высвобождаясь. Нат снова подошел, чтобы схватить его. Уэгс нанес удар. Никто никогда раньше не наносил Нэту удар кулаком. Он видел, что это приближается, у него было время блокировать удар или пригнуться, или, по крайней мере, повернуть голову и не получить удар в нос. Но никто раньше не наносил ему ударов кулаком, а этот действительно попал ему прямо в нос. Его глаза защипало, он увидел звезды и, отступив назад, чтобы прийти в себя, поскользнулся в луже снеговика и упал.


Вагс стоял над ним в ярости. “Ты такой же, как все остальные, - сказал Уэгс, - только хуже”. Затем в поле зрения появилась нога Уэгса, и Нэт начал перекатываться; нога в резиновом ботинке, а не в "Тимберленде", слава Богу, — последняя мысль Нэта на некоторое время.


Когда он открыл глаза, занимался рассвет темного дня, едва ли светлее ночи, и в его комнате было холодно. Окно было открыто. У него болела голова.


Он встал, подошел к окну, выглянул наружу. Никаких признаков виляния, никаких признаков того, что он прыгнул и его унесли или прыгнул и ушел. Там внизу ничего, кроме бейсбольной кепки. Нат повернулся обратно к комнате. Снеговик исчез, пол, на котором он стоял, почти высох. Он закрыл окно.


Что дальше? У него болела голова; он чувствовал себя медлительным и глупым. Следующим будет больничный браслет, номер телефона, звонок. Где он видел его в последний раз? Не мог вспомнить. Он обыскал внешнюю комнату, обыскал старую спальню Уэгса, но не нашел браслет. Браслет не понадобился бы, если бы он мог вспомнить название места. Но он не мог. Или он мог позвонить маме Уэгса и узнать у нее название места. Вместо этого он опустился на четвереньки, чтобы попробовать еще раз. Дверь открылась.


Грейс; нет, Иззи, он увидел, когда она вошла из темного холла и свет упал на ее волосы. Иззи. Она выглядела так, как будто только что поспала восемь часов, после чего последовала одна из тех тренировок для бегунов; ее волосы все еще были влажными и блестели после душа. Он поднялся.


“Нат! Что с тобой случилось?”


“Я?”


“Твой нос”.


Он подавил желание прикоснуться к нему. “Я в порядке”.


Она огляделась вокруг. “Остряки убрались?”


“Да”.


“Хорошо”. Она закрыла дверь, понизив голос. “Дело сделано”.


“Что сделано?”


“План, конечно. Уверен, что с тобой все в порядке?”


Но план провалился. “Готово?” он сказал. “Сделано каким образом?”


“Не волнуйся. Все прошло гладко. Грейс позвонила, как я, и сказала, что она была... ” Она еще больше понизила голос. “ - ты знаешь, похищенный. Мы подумывали о том, чтобы попросить йены, такой интересный поворот, который делает вещи аутентичными, но потом мы ...


“Кому звонил?”


“Отче наш. Ты странно себя ведешь, Нат, как будто слышишь это впервые. Уверен, что ты...”


“Она назвалась тобой?”


“Почему нет? Никто не может отличить нас друг от друга по телефону. ‘Это Иззи, случилось что-то ужасное, я так напуган’, бла-бла-бла, миллион долларов, последовательный, неденоминационный, что бы это ни было, бла-бла-бла ”. Иззи засмеялась; в ее глазах был тот самый дикий взгляд Грейс.


“Мы должны остановить это”.


“О чем ты говоришь?”


“Мы просто делаем”.


“Нат. Я говорил тебе. Дело сделано. Грейс прячется в пещере, и деньги уже в пути ”.


“Деньги уже в пути?”


“Для него это ничего не значит - разве мы не упоминали об этом? Он посылает кого-то. Кто-то дает это мне, я не даю это никому, Благодать вновь появляется. Мы возвращаемся к нормальной жизни. Вуаля.”


Он покачал головой. Это причинило боль, и не имело никакого другого эффекта.


“У вас с Уэгсом были небольшие разногласия, не так ли?” Она подошла ближе, коснулась губами кончика его носа, едва касаясь его. “Поцелуй меня”.


Он поцеловал ее. Они целовались, может быть, десятки раз к настоящему времени, но никогда так, как сейчас.


24


“Фантазер отрицает реальность перед самим собой, лжец делает это только перед другими ”. Проиллюстрируйте примерами из истории или литературы.


— Из учебного пособия для выпускных экзаменов, Философия 322


Все эти годы, пока рос в этом городе - Инвернесс, само название сопливое и ненавистное - все эти годы, а он ни разу не был в доме на холме. Бывал у них во дворах, как сейчас на заднем дворе дома Лео Узига, летом он работал то у одного ландшафтного дизайнера, то у другого, но никогда не заходил внутрь. У них были красивые дворы на холме, и этот был красивым, на удивление большим, с разными видами деревьев и высокой каменной стеной. Заснеженная терраса вела к двойным задним дверям, тяжелым и черным, с латунной фурнитурой, как и входная дверь. Никаких дешевых ползунков, никакой переборки с лестницей вниз, в подвал, ничего простого. Забавная вещь, однако, о людях, которые жили на Холме, особенно о тех, кто жил там с тех времен, когда никто не запирал свои двери - некоторые до сих пор их не запирали. Фриди взялся за полированную латунную ручку. Заперт.


Он отступил назад, чуть не опрокинув кормушку для птиц, проверил дом, надеясь, что есть балконы, окна приоткрылись на дюйм или два, возможно, открылась одна из двойных дверей. Вышла пожилая женщина с пакетом птичьего корма в руке, увидела Фриди, остановилась. Она была вся в белом - длинный белый домашний халат, белые тапочки - за исключением ее шапки, красной с ушами, торчащими набок. Она была похожа на чью-то старую бабушку. У него самого не было старой бабушки, матери его матери, кем бы она ни была, принадлежащей к какой-то более ранней жизни. Не говоря уже о другой стороне, где другая сторона. У Фриди была, возможно, самая потрясающая мысль за всю его жизнь, своего рода прыжок, как будто ты поворачиваешь ключ в замке зажигания, и вот ты на месте, даже не садясь за руль. Это, эта старушка со слезящимися глазами и бумажными салфетками, торчащими из ее чертова рукава, могла бы быть его бабушкой! Они уставились друг на друга. Фриди знал, что должен что-то сказать, но что? Понятия не имею. Попал ли он в ситуацию, с которой не знал, как справиться? Это было бы впервые.


Ему повезло - приятная перемена. Первой заговорила пожилая леди. “Чем я могу вам помочь, молодой человек?” - спросила она.


“Я, э-э, представляю группу Aqua”, - сказал Фриди; хотел сказать Agua, но слишком поздно.


“Мы довольны тем, что у нас есть сейчас”.


“С тем, что у тебя есть сейчас?”


“Польская весна, я полагаю. Или, возможно, гора Монаднок.”


Кем, черт возьми, она была - Тогда он понял. “Это плавательные бассейны”, - сказал Фриди. “Я просто проверял ваше помещение на предмет возможной установки бассейна”.


“Ты был?” - спросила она, придавая большое значение этому "был", как будто она была приятно удивлена.


“Да, мэм”.


“Но сейчас середина зимы”.


“Ранняя пташка”, - сказал Фриди.


Пожилая леди улыбнулась. “Как ты прав”. Она смотрела мимо него, осматривая деревья на заднем дворе, улыбка медленно исчезала, но не полностью. “Возможно, ты сможешь мне помочь”, - сказала она, указывая на птичий корм. “Прежде чем мы перейдем к самому разглагольствованию”.


Фриди взял у нее пакет, насыпал семян в кормушку.


“Ричи”, - позвала она голосом, похожим на "ю-ху", хотя она не произносила "ю-ху". “Ричи”.


“Ричи?” - позвал Фриди, оглядываясь по сторонам и никого не видя.


“Мой кардинал”, - сказала пожилая леди. “Сокращение от Ришелье, конечно, но я не обязан тебе этого говорить”.


“В любом случае, это не мое дело”, - сказал Фриди.


Пожилая леди рассмеялась. “Мне нравится чувство юмора. Говоришь, плавательные бассейны?”


“Самый лучший”.


“Но теперь? В середине зимы?”


“Ранняя пташка”, - снова сказал Фриди, поскольку в первый раз все сработало так хорошо.


Пожилая леди кивнула. Небо немного прояснилось, и он смог хорошо рассмотреть ее лицо. Был ли он похож на нее, вообще? “Эти народные поговорки”, - начала она; но ворона спикировала на кормушку, и она в ужасе всплеснула руками. “О, нет”.


Фриди отмахнулся от него. Он был быстрым, да, и чертовски умел ломать ноги, да, но не так быстро, как птица, так что, должно быть, тут была замешана удача. Удачи - приятная перемена. Предположим, вдобавок ко всем его прочим качествам, ему тоже начинало везть? Содрогаюсь при мысли, что бы это ни значило.


Должно быть, не обошлось без некоторой доли везения. Почему? Потому что он поймал ту ворону довольно хорошо, не на пуговицу, но достаточно близко. Он упал и остался лежать, одно или два черных пера парили в воздухе.


“Боже мой”, - сказала пожилая леди, глядя вниз на ворону, затем на Фриди. “Какой компетентный парень!”


Фриди попытался вспомнить, какие-нибудь придурки говорили, что это подходит; он знал, что такие должны быть, даже почувствовал одно на кончике языка, но оно не пришло.


“И скромный к тому же”, - добавила она. Да, даже то, чего он не делал, окупалось. Это было началом удачного дня, должно было быть. Он должен купить лотерейный билет, может быть, пойти на Jeopardy.


Что-то привлекло ее внимание, что-то красное. “Доброе утро, Ричи”. Кардинал устроился на краю кормушки. “Разве он не самый элегантный маленький человечек, которого ты когда-либо видела?” сказала пожилая леди, понизив голос.


Быстрее вороны, подумал Фриди, или медленнее? Не время экспериментировать. “Да, мэм”, - сказал он.


Она повернулась к нему. “Я рад, что ты согласен. А теперь займись этим ”.


“Продолжать с чем?”


“Ну, плавательные бассейны. Я был чемпионом по плаванию ”.


“Ты был?”


“В лагере Гленвинни. Много-много лент, красных и синих. Вы знаете лагерь Гленвинни, мистер...?”


“Зови меня просто Фриди”.


“Фриди. Какое интересное имя. Не думаю, что я раньше встречал Freedy. Лагерь Гленвинни на озере - это уменьшительное?”


“А?”


“Фриди. Это сокращение от чего-нибудь?”


“Фридрих, я полагаю”.


“Friedrich? Это правда?”


“Конечно”. Насколько тупой она могла быть? “Как будто Освобожденная часть есть в них обоих”, - терпеливо объяснил он, напоминая себе, что она старая.


“Я имел в виду, это действительно твое имя - Фридрих?”


“Хочешь взглянуть на мое свидетельство о рождении?” - спросил он. Удивительные. На самом деле эта чертова штука была у него в кармане, он почти вытащил ее.


Ее смех, резкий и неожиданный, остановил его. “Разве ты не забавный кролик”, - сказала она. “Как насчет кофе?”


“Звучит заманчиво”, - сказал Фриди.


“Извините за беспорядок”, - сказала она, ведя его внутрь. “Сегодня у всех выходной”.


Фриди сидел за кухонным столом, в маленьком уголке с хорошим видом на кормушку. Он не мог видеть никакого беспорядка. С чего бы это в доме на холме? Все это было очень мило. Он вытянул ноги, пытаясь устроиться поудобнее. И он сделал это, сразу же; удобно устроившись на холме.


“Ричи”, - позвала пожилая леди, хотя птица вряд ли могла ее услышать, - “ешь, вот хороший мальчик”. Толстый рыжий ублюдок стоял на краю кормушки, ничего не делая.


Она угостила Фриди кофе, яйцами-пашот на тосте, беконом - отличным завтраком. Они говорили о плавании в лагере "Как-там-его" на каком-то озере, названия которого он не расслышал, в Вермонте или, может быть, в Нью-Гэмпшире.


“Какие бассейны вы устанавливаете?” - спросила она.


“Всех видов”.


“Например, что?”


“Вот и Малибу. Один из наших крупнейших продавцов. Если это немного дороговато, у нас есть Майами. Средиземноморье тоже довольно популярно.”


“Это так захватывающе - и все они начинаются с М. Еще бекона?”


“Да”.


“Почему я не подумал об этом раньше?”


“Не спрашивай меня”.


“Я должен посоветоваться с Лео”.


“Лео?”


“Не из-за денег - не думай так ни на минуту. Но он чувствителен к шуму.”


“Лео?”


Пожилая леди кивнула на фотографию в рамке на стене. Фриди подошел посмотреть. Он увидел парня с растрепанными седыми волосами, одетого в смокинг и стоящего на подиуме; позади него сидел какой-то известный человек, чье имя вырвалось у Фриди. Он уставился на мужчину в смокинге. Посмотрел на него, но не почувствовал холода, ничего. Был ли он похож на этого человека, вообще?


“Это было в прошлом году, в Вене”, - сказала пожилая леди.


“Твой сын, верно?”


Ответа нет.


Он повернулся к ней. Она свирепо смотрела на него.


“Что случилось?” Фриди сказал.


“Я ненавижу, когда люди так говорят”, - сказала она. “Всегда ненавидел, ненавижу сейчас, буду ненавидеть. Лео - мой муж ”.


Фриди попытался вспомнить, что он слышал в кукольном домике, все так сложно. “Значит, ты не моя бабушка”, - сказал он; сказал, не подумав, слова просто выскочили.


“Твоя бабушка?” - спросила пожилая леди.


То, как она это сказала, взбесило Фриди, все это дерьмо про холмы и равнины, просто в ее тоне. Он был таким милым, таким вежливым, даже следил за тем, чтобы есть с закрытым ртом. И теперь это. Он достал свое свидетельство о рождении, швырнул его на стол перед ней, ткнул пальцем в пробел, отмеченный ОТЦОМ. Полное имя: Неизвестно.


Пожилая леди - пожилая леди, но жена Лео Узига и, следовательно, другая женщина, та, которая разрушила семью, которой у него никогда не было, - смотрела на лист бумаги своими водянистыми глазами. “Это контракт?” - спросила она.


“Контракт?” Голос - мужской - донесся от кухонной двери. Фриди быстро обернулся и увидел Лео Узига. Не картина на стене, а человек. Лео Узиг был одет в малиновую мантию, а под ней - белую рубашку и завязанный галстук, но его ноги были босы. Его ступни: у него были вторые пальцы, которые были длиннее первых. У Фреди было то же самое. Теперь он действительно почувствовал озноб.


“Контракт с бассейном, Лео”, - сказала пожилая леди. “Мы должны принять решение. Малибу, Майами, Средиземноморье. Все начинается на М, как, я уверен, вы заметили. Ты больше всех.”


“Какой контракт на бассейн?” Узиг сказал.


“Этот джентльмен из бильярдной компании”, - сказала пожилая леди. “Фриди, это мой муж, профессор Лео Узиг. Лео, Фриди, последнее имя на очереди”.


“Как дела?” сказал Фриди, засовывая свидетельство о рождении в карман.


Узиг не смотрел на него. “Ты что-нибудь подписала, Хелен?”


“А если у меня есть?”


Они уставились друг на друга, пока Фриди не сказал: “Привет. Ничего не подписано. Это всего лишь что-то вроде вызова. Проверяю размеры. Мы действуем строго по правилам. Ты знаешь, честность.”


Теперь они оба смотрели на него.


“Спасибо тебе, Фриди”, - сказала пожилая леди, - “но мне не нужна твоя помощь”.


“А?”


Она посмотрела на Узига, потом снова на Фреди. “Могу я представить своего мужа? Профессор Доктор Лео Узиг, Фриди. Сокращение от Фридрих.”


Она снова их знакомила? Что, черт возьми, он должен был сказать? Фриди размышлял об этом, когда заметил, что выражение лица Узига, все еще повернутого к нему, изменилось. Трудно описать как: как будто Узиг внезапно понял, что съел что-то плохое; Фриди вспомнил свою самую первую ночь в Тихуане, в баре "Все, что можно съесть" под названием "Гринго". Лео Узиг выглядел таким же больным. Почему бы и нет, будучи женатым на сумасшедшей старой кошелке и на ней с деньгами? Фриди понял это за две секунды. У нее были деньги, она хотела бассейн, а у него их не было. Он был намного впереди них. Если я не буду осторожен, я собираюсь совершить свою первую продажу, а у меня даже нет гребаного экскаватора. Это было действительно забавно. Фриди поймал себя на том, что широко улыбается, глядя в сторону Лео Узига. В этом нет ничего плохого: нет ничего плохого в том, чтобы показать ему эти белые зубы, большие и идеальные.


Узиг улыбнулся в ответ, той улыбкой, в которой не видны зубы. “Возможно, это не такая уж плохая идея”, - сказал он.


“Чего нет?” - спросил Фриди.


“Плавательный бассейн - разве не об этом идет речь?”


Тема под рукой? О чем он говорил? Фреди, который никогда раньше не разговаривал с профессором колледжа, ожидал, что в них будет больше смысла, чем в этом. “Малибу, Майами и Средиземноморье”, - сказал он, потому что ему нужно было что-то сказать, и это звучало довольно хорошо. “У тебя есть выбор”.


Теперь Узиг показал зубы, неплохие зубы, но не такие хорошие, как у него. Вероятно, улыбается, потому что ему понравились эти имена. Кто бы не стал? Они были чертовски гениальны, и созданы - да, созданы, как те ящерицы из Budweiser - созданы им ни с того ни с сего. Может быть, ему даже не нужен был экскаватор. Фриди понял, что сам мог бы стать профессором колледжа, вероятно, должен был им стать. Его законный - как это было слово? Право первородства. Он перестал улыбаться.


“Почему бы нам не выйти и не осмотреть место?” Узиг сказал.


“Привет”, - сказал Фриди. “Конечно”.


“Я тоже”, - сказала пожилая леди.


“Здесь слишком холодно”, - сказал ей Узиг. Он нажал кнопку на настенном телефоне. Через несколько мгновений вошла медсестра. Как насчет ее выходного? Фриди почти что-то сказал.


“Время купания”, - сказала медсестра.


“Я чиста”, - сказала пожилая леди.


Медсестра увела ее.


Узиг надел сапоги. Они вышли на палубу. Ричи склевал последнее семечко и улетел.


Они стояли на палубе, почти бок о бок, глядя на заснеженный двор. Узиг был не таким высоким, как Фриди, но Фриди чувствовал, что он был довольно крепко сложен. Конечно, ничего похожего на Freedy, но Узиг был старше и, вероятно, не поднимал много, возможно, не знал об андро.


“Я не верю, что в Инвернессе много бассейнов”, - сказал Узиг.


“Просто еще одна из фу-из самых глупых вещей в этом городе”.


Тишина. Тишина, когда следующим вопросом должно было быть, откуда он, или как долго он жил в городе, или что-то в этом роде. Фриди попытался выяснить, почему об этом не спрашивали, сдался, но все равно ответил.


“Ты слышал о равнинах?”


“Конечно”.


“Вот где я вырос”. Не звучал ли его голос немного сердито? Он смягчил тон и сказал: “Бизнесу с бассейном я научился в Калифорнии”.


“Естественно”.


Что в этом было естественного? Он мог бы заниматься другими делами в Калифорнии, продавать машины или кататься на роликах. Кое-что впечатляющее пришло ему в голову. “Кривая спроса на бассейны”, - сказал он. “Все выше и выше”.


“Я не удивлен”, - сказал Узиг.


Кривая спроса. Насколько острым это было? Фриди подумал о выгодном предложении, вспомнил, как кто-то его говорил, на самом деле, но оно все равно было хорошим. “Дети любят их”.


“У меня нет детей”, - сказал Узиг.


Тишина. Они посмотрели друг на друга. У Фриди возникло очень странное чувство: как будто он смотрел в свои собственные глаза. Реверберация, реверберация, реверберация. Это было то чувство. По словам его матери, его собственные глаза напоминали глаза какого-то британского актера. Он попытался вспомнить имена британских актеров, но вспомнил только одно - парень из "Джеймса Бонда". Были ли у него глаза, как у Джеймса Бонда? Это были Узиги? Фриди не знал. Тем не менее, это не могло быть плохо. Парень из Джеймса Бонда был большой звездой.


“Никаких детей”, - сказал Фриди. “Это позор”. Просто забавляюсь сейчас. Забавлялся, что доказывало, что он такой же умный, как, возможно, умнее, чем профессор колледжа. Получил это честно. Это была хорошая песня. “Но знаешь, что было бы еще большим позором?” - сказал он. “Еще больший позор, чем отсутствие детей?”


Узиг наблюдал за ним. Его лицо было неподвижным, трудно читаемым. Трудно читать, если бы не эта штука с реверберацией. Но это было так, так что Фриди знал его насквозь. Это было мило, знать все о другом парне, когда он ничего не знал о тебе; особенно когда это была сделка отца и сына. Как насчет этого для умопомрачителя?


“Что было бы еще большим позором?” Узиг сказал наконец.


“Не иметь бассейна в таком пространстве, как это”. Пространство - это то слово, которое ты использовал - Фриди наблюдал, как архитектор снова и снова использовал его в отношении женщины в Палос Вердес. “Вопиющий позор. Вот что это было бы ”.


“Что ты предлагаешь?”


Фриди это понравилось. Ему захотелось похлопать Узига по спине и сказать: "У меня такое чувство, что это начало чего-то хорошего". Это вызвало у него желание, и он сделал; даже часть с похлопыванием по спине, может быть, немного жестче, чем он хотел, но все же вполне в рамках тусовки двух парней, в стиле отца и сына. “Я предлагаю построить вам бассейн, который вы никогда не забудете”, - сказал Фриди. Он протянул руку. Через секунду или две Узиг протянул свой. Они дрожали. У старика не было сильной хватки, и Фреди сделал все возможное, чтобы отступить в части сжатия. “Как насчет того, чтобы я скинул кое-какие спецификации и перезвонил тебе?” - сказал он.


“Как пожелаешь”, - сказал Узиг.


Что Фриди приняла за "да". Он попытался придумать, что бы еще сказать, какой-нибудь способ продолжить разговор. Или, может быть, Узиг сказал бы что-нибудь. Но он этого не сделал, так что Фриди наконец сказал: “Тогда перезвоню тебе. Очень скоро”. Уйма возможностей для разговора в будущем. Он шел домой, вниз по Колледж-Хилл, через железнодорожные пути, на равнины, всю дорогу играл джаз.


Она разговаривала по телефону на кухне, когда он вошел, поднявшись ради нее пораньше. Увидел его, сказал что-то быстро и тихо в трубку, повесил трубку.


“Фриди”, - сказала она.


“Единственный и неповторимый”.


“Я ... рад, что ты дома. Нам нужно немного поговорить ”.


С ним все в порядке. Ему нужно было многое ей сказать. Должен ли он ударить ее всем этим сразу, или но она заговорила первой. “Я-у нас есть хорошие новости, Фриди”.


“Да?”


“Дело в том, что...” Она прикусила губу. “Может быть, художникам вообще не стоит заводить детей”.


Снова под кайфом. Не в своем уме, черт возьми. Он бы оттолкнул ее, ушел в свою комнату, если бы не эта часть с хорошими новостями. Вместо этого он ждал.


“Ты знаешь эту песню, Фриди, "Последнее, о чем я думаю”?" Она начала петь голосом маленькой девочки, который раздражал его даже больше, чем обычное пение: “‘Могла бы любить тебя лучше, не хотела быть недоброй, ты знаешь, что это было последним ... ’ ”. Ее голос затих.


Жалкий. Он мог видеть Лео Узига своим отцом, особенно после истории с реверберацией. Что не сходилось, так это она как мать.


“Но теперь, может быть, я смогу загладить свою вину перед тобой”, - сказала она. “Дело в том, что у меня появилось немного денег”.


“Сколько?”


“Немного. Я знаю, тебе здесь не нравится.”


“Кто это сказал?”


“Ты, Фриди. Что за холод и отсутствие возможностей. Может быть, я мог бы помочь ... устроить тебя. В более теплом месте, если у тебя есть какая-нибудь идея.”


“Что за идея такого рода?”


“О том, что ты хотел бы сделать”.


Да, удачный день. Что все это значило? Выбор. Он слышал это все время. У Билла Гейтса, у всех остальных, у них был выбор, они выбирали из разных возможностей. Малибу, Майами, Средиземноморье: выбор. “У меня есть несколько идей”, - сказал Фриди. “О какой сумме мы говорим?”


“Немного”, - повторила она снова.


“Не могу запустить пул” - Эй, не выдавай ничего. “ Некоторые не соглашаются на это в деловом мире”.


“Что… какова была бы вероятная сумма?”


“Зависит от того, что доступно”.


Ее взгляд переместился на телефон. Что она собиралась делать, позвонить в банк? Должно быть, это была сделка с наркотиками, хотя он не мог представить, чтобы она сорвала большой куш.


“Как бы подошли десять тысяч?”


То есть их должно было быть в четыре или пять раз больше. Фреди был впечатлен. “Для начала”, - сказал он.


Она кивнула, как будто об этом не могло быть и речи, как будто это могло случиться.


“Также будут некоторые дорожные расходы”, - сказал Фриди.


“Куда?”


“Флорида”. Сказал это вслух. Это было реально, реальный выбор. “Давай назовем это еще двумя”.


“Двое?”


“Джи”.


Она снова кивнула. Следовало бы сказать три, четыре, даже пять.


“Когда я смогу это получить?”


Она снова посмотрела на телефон, открыла рот, чтобы ответить. Фриди услышал, как закрылась дверца машины.


Он подошел к окну. Патрульная машина полиции штата была припаркована на улице, полицейский шел по дорожке, но медленно, потому что она не убирала. Первая мысль Фреди: вот и вся сделка с наркотиками. Затем он хорошо рассмотрел лицо стати: та самая стати, которая смотрела на него в мужском туалете стриптизерского бара. Он попятился от окна.


В этом не было смысла. Ронни подал жалобу? Что с ним было не так? Хотел ли он, чтобы ему серьезно причинили боль? Это был не Ронни. Но если не Ронни, то кто?


Сейчас нет времени разбираться в этом. Он повернулся к ней; ее рот все еще был открыт. “Я вернулся в Калифорнию”, - сказал Фриди.


“Не во Флориде?”


“Это как раз то, что нужно ему сказать, черт возьми. Адрес неизвестен”.


“Кому рассказать, Фриди?”


Раздался стук в дверь. Фриди мог двигаться. Он двинулся: по коридору к своей спальне, через окно, на задний двор, через несколько деревьев, поворачивая к реке; направляясь к дому Ронни. Ничего особенного; но он был взбешен. Это должен был быть счастливый день.


Но что касается того, чтобы уйти чистым, это никогда не вызывало сомнений. У Фреди был только один неприятный момент, когда внезапно появился вертолет. Что это было? LA? Он низко пронесся над рекой, прошел над ним на уровне верхушек деревьев, достаточно близко, чтобы он мог разглядеть, что на нем нет полицейских опознавательных знаков; вообще никаких опознавательных знаков, кроме большой черной буквы Z.


25


“Ты должен стать тем, кто ты есть ”. Определите цитату и соотнесите ее с концепцией Сверхчеловека.


— Заключительный экзаменационный вопрос 1, философия 322


Этот Ронни.


Как раз тогда, когда все становилось многообещающим, когда тяжелая работа Фреди начала приносить плоды, кто все испортил, кроме Ронни? Вызываешь полицию? Вызывал полицию, потому что он был слишком неуклюж, чтобы не удариться головой о ноутбук? Это не было похоже на волосатую штуку под нижней губой Ронни или девушку из Южного Фитчвилла, обе немного забавные в патетическом смысле. В этом не было ничего смешного. Вызов копов по личному делу перешел все границы - все в квартире знали это, и никто не стал бы винить Фриди, что бы он ни сделал. Ронни был позором.


Дверь в подвал Ронни была открыта примерно на фут, в стороне от дорожки, перекошенная. Ронни, вероятно, вернулся в постель, вероятно, все еще спал, может быть, даже с девушкой. Это был школьный день? Фриди понял, что не знает, какой сегодня день. Круто, в некотором смысле. Волк вел счет проклятым дням или тигр?


Фриди зашел, увидел разбросанные гири, увидел чью-то обрезанную толстовку - его толстовку Planet Hollywood, найденную у какого-то бассейна в Долине, как, черт возьми, она сюда попала? — на жиме лежа, слышал, как капает вода. Он поднялся наверх, на кухню.


Все тихо, холодильник по-прежнему гудит, банка с KFC на столе. Фриди не мог вспомнить, как доставал его из холодильника, но, возможно, он доставал. Он взял себе еще одну куриную ножку, затем заметил ноутбук, все еще лежащий открытым и немигающий на полу. С ножной палочкой в руке он пошел по коридору в спальню Ронни. Дверь закрыта. Он открыл ее, вошел.


Ронни снова был в постели, все в порядке, и один. Глаза закрыты, возможно, спит. О да - и его голова была вся замотана бинтами. Фриди подвинулся к краю кровати. “Ронни?” - сказал он, проглотил то, что жевал, и повторил это снова, более четко: “Ронни?”


Никакого ответа, как будто он был в... коме, или типа того. Невозможно. Даже не Ронни. Фриди подумывал о том, чтобы слегка похлопать его, слегка ткнуть, слегка встряхнуть, когда услышал шаги в коридоре; очень легкие шаги, но удивился бы кто-нибудь, узнав, что у Фриди непревзойденный слух? Вот почему он уже повернулся к двери, готовя какую-нибудь школьную шутку для замещающей Шерил Энн, когда вошел шагающий.


Но не девочка: Сол Медейрос, дядя Сол, грызущий куриную ножку, совсем как он. Сол сделал паузу на середине приготовления и что-то сказал, возможно, не совсем понятно, потому что мешала голень. Это звучало как “Мальчики”.


Мальчики будут мальчиками. Должно быть, это то, что он имеет в виду, подумал Фриди, и он начал расслабляться. Инцидент с ноутбуком - не более чем мальчишеская выходка для дяди Сола. Сол знал, что собой представлял Ронни; он помнил, как Сол улыбнулся своей никотиновой улыбкой, когда Фриди назвал Ронни слабаком. Кроме того, у него с Солом сложились хорошие рабочие отношения. Не то чтобы они еще достигли стадии наставника, но за спиной дяди Сола появились двое парней.


“Смотрите, кто здесь, ребята”, - сказал Сол.


Два мальчика были крупными мальчиками, один размером с Фриди, другой намного больше. Оба были одеты в черные атласные куртки с надписью "Столкновение Сола" золотыми буквами и скрещенными кеглями для боулинга спереди, плюс золотые гербы с надписью "Занявшие второе место ’99". Фриди хотел одного.


“Это Фриди, ребята”, - сказал Саул Медейрос. “Оцепенение, о котором я тебе рассказывал. Не расстраивай ... Что я пытаюсь сказать? Важность деловой этики”.


Мальчики не выглядели счастливыми, услышав это.


“Как ты можешь так говорить, Сол?” - сказал Фриди.


“Мистер Медейрос”, - сказал Сол.


“Как ты можешь так говорить?” - сказал Фриди, идя на компромисс, отбрасывая Сола; в то же время бросая взгляд в окно, надеясь оценить расстояние до земли. На удивление далеко от верхнего этажа у Ронни: это был бы гребаный склон к реке, почему у Ронни был этот подвал с гирями, почему они были друзьями.


“Как я могу сказать, что?”


“Этика. Когда ты тот, кто вызвал полицию.”


Сол и двое его мальчиков наморщили лбы. “О чем, черт возьми, ты говоришь?” - сказал Сол.


“Сотрудник у меня дома прямо сейчас - это то, о чем я говорю”.


“Я тут ни при чем”, - сказал Сол. “Никогда в жизни не вызывал полицейского и никогда не буду, за исключением оплаты или какой-либо другой законной деловой цели”. Мальчики кивнули головами. “Так что не подвергай сомнению мою этику. Это ты нарушил соглашение о ноутбуке.”


“Соглашение о ноутбуке?”


“Ты забыл?” - спросил Сол. “Забыл, что мы говорили о ноутбуках, ты и я? И вдруг - никаких ноутбуков. Хорошо. Я разумный. Если нет ноутбуков, то нет и ноутбуков. Предложение не соответствует спросу. Такое случается постоянно - почему у вас есть спекулянты. Но если выяснится, что ноутбуки все время есть, это ноутбуки, но я получаю какую-то ерундовую историю о том, что ноутбуков нет, тогда что должен делать разумный, этичный бизнесмен с'поста?”


“Там не было ноутбуков”, - сказал Фриди.


“Что это - какая-то галлюцинация на кухонном полу?”


Парни получили удовольствие от этого.


“Есть только один, ” сказал Фриди, “ и он не продавался”.


“Как так получилось?”


“Я хранил это”.


“Начинаешь программировать?” сказал Сол.


Мальчикам это тоже понравилось.


“Мне это было нужно для исследования”, - сказал Фриди.


“Исследование?”


“Ничего, что могло бы тебя заинтересовать. Это семейное дело ”.


Пауза. “Семья”.


“Верно”.


“Семья, - сказал Сол, - это очень забавно слышать от тебя”.


Мальчики кивнули.


“Что это значит?” - спросил Фриди.


“Это значит, что теперь мы переходим к главному событию, ноутбуки будут чем-то вроде андеркарта”.


“Потерял меня”, - сказал Фриди.


“Не волнуйся - я найду тебя”, - сказал Сол. “Освежи свою память - разве мы не говорили о семье, ты и я? Или ты хочешь сказать, что и это ты забыл? Неудивительно, что твоя мама - членосос-хиппи из "Олд Онион". Я навел кое-какие справки, не понимаю, почему ты, возможно, хочешь забыть о важности семьи. Забудьте семейные легенды. Забудь Шерил Энн ”.


Семейные легенды? Шерил Энн? И это было не очень хорошо по отношению к его матери. Это было что-то вроде Портаж-дерьма? Эти люди застряли в прошлом, никуда не двигаясь, полные неудачники. Это взбесило Фриди из-за того, что он вел с ними один и тот же разговор. В конце концов, это была Америка. “Это что, какая-то Портаж-хрень?” - спросил он.


Куриная ножка выпала из руки Сола. “Я тебя правильно расслышал?”


Фриди аккуратно положил куриную ножку в пепельницу у кровати Ронни. “Я имею в виду Христа всемогущего, Саула, мистера Медейроса, кого угодно. Так вот к чему все это? Дерьмо для переноски? Тебе тоже достался кусочек Шерил Энн? Или... ” Внезапно его осенило. “- или это новенькая, школьница из Южного Фитчвилла?”


Ладно, может быть, он хотел вернуть то, последнее. Но как это сработало? Как тебе удалось все вернуть? Кроме того, это было еще одно из его удивительных озарений. Он мог в это поверить, Сол и второкурсник, легко. Итак, он это сказал. Ты должен был быть тем, кто ты есть, должен был быть тем, кто ты есть, и заставить это работать на тебя - прямо из рекламных роликов. Здесь все в порядке. Но, боже, та девчонка из Южного Фитчвилла: как она могла сделать это с таким старым придурком, с волосами на носу? Фриди обнаружил, что улыбается при этой мысли, качая головой, возможно, для этого тоже не лучшее время.


Ронни издал небольшой звук во сне, коме, что бы это ни было, расслабленный звук, почти счастливый.


“Мальчики”, - сказал Сол негромко, почти вопросительно.


“Итак, мистер Медейрос?” спросил тот, что поменьше, размером с Фриди, или, может быть, немного больше, понял Фриди.


Сол отступил в сторону.


Мальчики вошли в спальню Ронни, залезая под свои атласные куртки. Они вытащили монтировки. Конечно, у вас была свалка, у вас были монтировки.


Фриди сразу почувствовал себя под кайфом, как будто он наелся андро, накачался метамфетамином. Был ли он? Ему придется подумать об этом позже. Прямо сейчас ему нужно было разобраться с мальчиками. Только потому, что ты был большим, только потому, что ты был сильным, только потому, что тебе нравилось выбивать дерьмо из кого-то, только потому, что ты не боялся, ничто из этого не делало тебя гребаным ломателем ног. То, что сделало тебя гребаным ломателем ног, пришло изнутри, а у парней этого не было.


Спальня Ронни была небольшой. Он едва мог вместить Фриди, мальчиков, Ронни и его кровать. Но это было ни здесь, ни там, что бы это ни значило. То, что было здесь и там, было меньшим из двух мальчиков, тот, что чуть крупнее Фреди, двигался к нему первым. В этом нет ничего удивительного: вы ожидали, что парень поменьше будет быстрее. Он был быстр, направил монтировку вбок на голову Фриди - умно, гораздо сложнее блокировать, чем хай-лоу, - быстро замахнулся монтировкой на него. Но не быстро, как у вороны, и даже быстро, как у вороны, возможно, было недостаточно быстро. Фриди пригнулся: требуется некоторая выдержка, чтобы просто пригнуться, но это работает. Даже не сильно пригнулся, всего на два или три необходимых дюйма. Монтировка фактически подрезала его конский хвост, на мгновение оказавшись в невесомости, прежде чем его наклоненная голова потянула его вниз.


Маленький большой мальчик развернулся на полпути от силы пропущенного удара. Фриди хорошо и сильно пнул его под коленом; слабое место почти у всех. Фриди услышал треск - тот звук на День благодарения, он снова почувствовал себя ребенком - и маленький большой мальчик упал.


Немного неожиданно в этот момент. Более крупный мальчик оказался таким же быстрым, как и маленький, может быть, даже быстрее. Он на самом деле задел монтировкой, на самом деле заставил Фриди почувствовать боль, плечо временно вышло из строя, возможно, рука тоже. Кто-то крикнул: возможно, это был Фриди. Затем большой мальчик навалился на него, как домовой. Триста фунтов или больше, капает слюна, кто-то рычит: отвратительно. Триста фунтов сверху, Фриди снизу, одна рука не в идеальной форме. О, да: и монтировка высоко поднята, откинута назад, теперь опускается на его голову. Но что это было? Фриди почувствовал что-то странное под своей рукой - левой рукой, но в данный момент работала только она - как будто какой-то ангел поместил это туда. Его пальцы сомкнулись вокруг нее - чертовой куриной косточки KFC, оброненной Солом, свиньей, которой он был, и откусил немного. Один конец можно было бы назвать почти острым. Это был конец, с которым Фриди ткнул вверх, все выше и выше со свойственной ему прытью, прямо в нос более крупному большому мальчику, очень, очень высоко. Более крупный мальчик прекратил все, что он делал в тот момент, что бы он ни делал сознательно. Монтировка вылетела из его руки, пролетела через комнату, врезалась во что-то; более крупный большой мальчик упал на Фриди, лежал там неподвижно.


У мальчиков не было этого, не того, что нужно внутри.


Проблема была в том, что, пока Фриди пытался выбраться из-под всего этого веса, он забыл об одном парне в комнате, кроме него, у которого это было внутри, который был гребаным ломателем ног, о чем ему следовало помнить все это время. Только потому, что парень старый и тощий, и у него на носу растут эти отвратительные волосы, это не значит, что у него их нет.


Саул Медейрос очень сильно пнул его по яйцам. Выражение его лица, когда он это делал, было настоящим выражением гребаного ломателя ног. Весь воздух покинул легкие Фриди, и не было никакой надежды получить еще в ближайшее время. Дядя Сол отступил, чтобы дать ему еще один. На нем были грязные, заляпанные маслом дерьмовые штаны, чего и следовало ожидать от the wreckers.


Но в тот момент, когда все выглядело не так уж хорошо, Ронни пришел ему на помощь. Он сел, прищурившись, и сказал: “Кто-нибудь может закрыть эту чертову штору?”


Сол взглянул на него, и на его лице появилось выражение, которое в другое время могло бы позабавить Фриди. Взгляд, который длился секунду или меньше, но этого времени было достаточно, чтобы Фреди глубоко зарылся, начал разворот вбок, нанес удар верхней ногой. Не жесткая атака, не жесткая для Фреди, но Сол был старым и тощим. Он упал без какого-либо сопротивления, которое почувствовал Фриди.


Сол начал карабкаться, чтобы встать. Фриди, все еще нуждающийся в дыхании, немного побаливающий то тут, то там, тоже начал вставать, но медленно, как Супермен, подвергшийся воздействию какой—то дряни, к - чего-то такого. Замедление для Фриди и борьба за Сола оказались примерно одинаковыми. У Сола в руке была острая, блестящая штука с крючком, что-то со двора, названия чего Фриди даже не знал. Это не имело значения. Этот нос с растущими на макушке волосами? Фриди расплющил его одним ударом, по необходимости левой рукой, расплющил его вровень с остальной частью злобного маленького лица Сола.


Это оставило Сола и большого мальчика покрупнее неподвижно лежать на полу в комнате Ронни, маленький большой мальчик полз на животе к двери, издавая стонущие звуки, Ронни сидел на кровати, в его комнате был беспорядок.


“Держи это прямо там”, - сказал Фриди большому мальчику поменьше.


“Не надо”, - сказал он и продолжил движение.


Фриди подошел к нему, наклонился.


“Не надо”, - сказал маленький большой мальчик.


“Что ты собираешься с этим делать?” - спросил Фриди и сорвал черную атласную куртку с золотыми буквами и золотым гербом прямо со спины маленького большого мальчика.


Фриди подошел к кровати, надевая куртку, что было нелегко из-за его правой руки. Он посмотрел вниз на Ронни. Ронни покосился на него.


“Фриди?”


“Да?”


“Не могли бы вы принести мне стакан воды?”


“Думаю, что нет”.


Фриди перешагнул через маленького большого мальчика и пошел по коридору.


“И, может быть, пару таблеток аспирина”, - крикнул Ронни ему вслед. “В ящике у раковины”.


Фриди вернулся с водой и двумя таблетками аспирина в руке. Ронни взял аспирин с раскрытой ладони, проглотил его.


“Ронни?”


“Да?”


“Считай, что мы квиты, верно?”


Ронни кивнул, поморщился, перестал кивать.


Внизу, в подвале Ронни, по пути к выходу, у Фриди был момент ... не слабости, скорее, он устал на секунду, из-за того, что не выспался ночью и все такое. Он сел на скамейку с мягкой обивкой, которую они использовали для жима, и проглотил андро. Что это было? Осталось трое? Что касается метамфетамина, у него было достаточно примерно на столько же порций в пакетике в кармане, основной запас хранился под кроватью в комнате “Маленького мальчика”. Вопрос: пришло ли время вернуться и забрать это? Сол сказал, что не вызывал полицию, и Фриди ему поверил. Вы могли бы говорить что угодно о Сауле Медейросе, но он был верен своему слову. Это означало, что это была какая-то сделка его матери с травкой, не имеющая к нему никакого отношения. Значит, было безопасно вернуться и забрать это, верно?


Или неправильно. Фриди не мог решиться, что было странно. Наверное, просто усталость, и его правая рука вот так болтается. На самом деле, хорошее время для подправки. О чем он думал?


Фриди израсходовал немного своего метамфетамина, и ему сразу пришла в голову идея. Почему бы не позвонить и не выяснить? Беспроводная трубка Ронни лежала прямо там, на стереосистеме. Фриди набрал номер.


“Алло?” - сказала его мать.


“Привет”, - сказал Фриди.


Она понизила голос. “Что случилось в Калифорнии?”


Она все перепутала. “Случилось? Я просил тебя сказать, что я вернулся туда, вот и все.”


Она заговорила быстрее. “Я сделал. Но они говорят, что у них война ...”


На заднем плане мужчина спросил: “Кто это?”


Линия оборвалась.


Что-то случилось в Калифорнии? Не то, чтобы он осознавал. Она все перепутала: неудивительно, что год за годом ее голова была полна дыма. Тем не менее, в данном случае, вероятно, дело не в травке, так что возвращаться домой было пока небезопасно. Когда это будет? Как насчет денег, которые она обещала, десяти тысяч плюс дорожные расходы? Она все испортила. Он стукнул кулаком по скамейке, в своем расстройстве забыв и используя правую руку. На самом деле, плечу, руке стало немного лучше.


Что теперь? Ему нужно было поспать, отдохнуть, разобраться во всем. Где? Только одно место, о котором он мог подумать.


Фриди открыл вентиляционный колпак за хоккейной площадкой. Он услышал сирены внизу, на равнинах. Ничего необычного. Он огляделся; никого не было видно, не на что было смотреть, кроме его собственных следов, ведущих прямо к нему через заснеженные игровые поля. Что он мог с этим поделать? Ничего.


Но, может быть, ему и не пришлось бы. Пока он наблюдал, небо, и без того темное даже для пасмурного дня, потемнело еще больше, и начали падать первые хлопья. Поднялся ветер. Снег и ветер позаботятся о его следах, как будто природа была на его стороне. Удача в этот счастливый день все еще была с ним. Еще один или два перерыва, и он был бы золотым.


26


“Все мои работы - рыболовные крючки… Если ничего не попалось, я не виноват. Там не было рыбы.” Ссылаясь на критиков Ницше, опишите три основных аргумента в пользу того, что рыба не клюнула.


— Заключительный экзаменационный вопрос 2, философия 322


Аквариум пропал. Они сидели в комнате близнецов на третьем этаже Ланарка, Нат за одним из письменных столов, Иззи на кровати Грейс. Снаружи небо, утреннее небо, но темное, потемнело еще больше, и начало падать несколько хлопьев, почти невидимых в слабом свете.


“Где Лоренцо?” Сказал Нат.


“Мы отвели его вниз, в пещеру. Она-Грейс хотела компанию на случай, если ждать придется долго.”


Они замолчали, ждали. Через некоторое время Иззи взяла зеркало, немного поправила прическу. “Я бы хотела, чтобы ты не был таким”, - сказала она.


“Например, что?” Сказал Нат.


“Задумчивый, или что бы это ни было. В чем смысл? Дело сделано”.


“Может быть, и нет”.


“Может быть, нет? Единственный способ все исправить - выставить нас идиотами ”.


Нат ничего не сказал. В ее тоне была незнакомая резкость; он списал это на напряжение.


“Знаешь, в чем твоя проблема?” - сказала она.


Напряжение, конечно. Он никогда не слышал, чтобы она была на грани, как сейчас, не близко. Она была сама не своя. Возможно, девочки совершили ошибку: возможно, Иззи следовало подождать в пещере, пока Грейс разберется здесь.


“В чем моя проблема?” Сказал Нат.


“Страх успеха”, - сказала ему Иззи. “, Который я всегда принимал за бред психопата. Теперь я думаю, что это все-таки существует ”.


Он чувствовал, что тот, кто так близок к амбициям, должен быть сделан из более прочного материала. Теперь это не имело значения. Кто-то с деньгами был уже в пути. Кто-то отдал деньги Иззи. Иззи никому не отдавала деньги. Появилась благодать. Немного пошалить, а потом вернуться к нормальной жизни. Это звучало просто, как примерное исследование по экономике.


Она подошла к креслу, встала у него за спиной. “Давай не будем ссориться”, - сказала она и погладила его сзади по шее. “Ммм”, - сказала она. Ее руки были холодными.


Раздался стук в дверь. Глаза Нэта встретились с глазами Иззи. Ее сердце тоже внезапно забилось быстрее? Вероятно, нет, судя по тому, как небрежно она сказала: “Заходи”.


Дверь открылась: вошел сотрудник UPS в коричневой униформе.


“Иззи Цорн?” сказал он, прочитав название на упаковке в своей руке.


“Я возьму это”, - сказала Иззи и положила пакет на другой стол. Человек из UPS ушел.


“Ты не собираешься открыть это?” Сказал Нат.


Иззи открыла упаковку ИБП, развернула пузырчатую упаковку, вытащила то, что было внутри: ноутбук. На мгновение она выглядела озадаченной, затем отложила его в сторону.


“Новый компьютер?” Сказал Нат.


“Прежний исчез”.


“Исчез?”


“Украденный, я полагаю”.


“Когда это было?”


“Не так давно”.


“Ты никогда не упоминал об этом”.


Она пожала плечами.


“Вы сообщили об этом?”


“Сообщить о чем?”


“Кража”.


“Кому?”


“Охрана кампуса”.


“Что хорошего это даст?”


“Может быть, ни одного”, - сказал Нат. “Но там был телевизор Уэгса, телевизор из гостиной, теперь это”.


“Наверное, Виляет, делая это сам”, - сказала Иззи.


Это никогда не приходило в голову Нэту. “Зачем ему это?”


“Зачем ему лепить снеговика в твоей комнате?”


Нат понял, что у него все еще болит голова, очень слабая. “Я не думаю, что Виляет ...”


Еще один стук в дверь.


“Я должен был подписать?” Сказала Иззи; и так же небрежно, как и раньше: “Заходи”.


Дверь снова открыли, но не из UPS. Вошли двое мужчин в костюмах, очень хороших костюмах - даже Нат это знал. Первым человеком, улыбающимся - не Альбертом, не Антоном - был Энди, который сидел рядом с ним в лимузине по дороге в аэропорт; позади него, не улыбаясь, был мистер Цорн.


Кто-то идет с деньгами: почему он не ожидал мистера Цорна? Нат понятия не имел, что сказать или сделать; и чувствовал себя прозрачным.


Не Иззи. Она вскочила, подбежала к своему отцу, обняла его и заплакала. На самом деле трясущийся, сотрясаемый рыданиями: Нат был поражен, никогда бы не подумал, что она способна на такое. Это было почти так, как если бы она действительно боялась за Грейс. Мистер Цорн наблюдал за ним через ее плечо.


Улыбающийся мужчина протянул руку. “Привет, Нат. Энди Линг. Встретил тебя на Рождество. Более приятные обстоятельства.”


Они пожали друг другу руки. “Может быть, мне лучше уйти, мистер Линг”.


“Не обязательно”, - сказал Энди. Он повернулся к мистеру Цорну, похлопывая Иззи по спине, его глаза все еще были прикованы к Нэт. “Это так, мистер Цорн?”


“Мы были бы признательны, если бы вы остались”, - сказал мистер Цорн.


Нат кивнул.


“Хороший человек”, - сказал Энди. Он открыл шкаф, заглянул внутрь, поманил Нат к себе. Предполагалось, что Нат что-то заметит? Он обратил внимание на обувь; никогда не видел столько возле обувного магазина. Энди Линг понизил голос. “Почему бы нам не дать им минуту или две?” Энди повел Нэта в ванную Грейс и Иззи, общую, из-за их угловой комнаты, ни с кем.


Энди закрыл дверь. Он заглянул в туалет, отодвинул занавеску в душе. “Испугался, Нат?” - спросил он.


“Да”, - сказал Нат. Это было правдой.


Энди открыл аптечку, закрыл ее, пробежал глазами по бутылочкам на полке над раковиной: жидкость для снятия лака, лосьон для тела, шампунь, кондиционер, Clairol. “Чего именно боишься?” - спросил Энди.


“Это… эта ситуация.”


Энди повернулся к нему, все еще улыбаясь. У него было одно из самых дружелюбных лиц, которые Нат когда-либо видел: асимметричное, бугристое, жизнерадостное. Нат попытался вспомнить описание своей работы. Альберт был личным помощником миссис Цорн, Антон был ее личным тренером, а Энди? Он не помнил, чтобы кто-нибудь когда-либо говорил ему.


“Я тебя не виню”, - сказал Энди. “Быть напуганным”. Он поставил корзину для мусора на пол, порылся в беспорядке, порылся в нем руками в перчатках; только в этот момент Нат заметила, что он все это время не снимал зимних перчаток.


Беспорядок: спутанные нитки зубной нити, скомканные салфетки, ватные палочки, пустая бутылка Clairol, другая бутылка, тоже пустая, которую Нат узнал: "Бидуа Парадис", Гранд Шампань, 1880 год. Энди поднял его, понюхал отверстие, поставил на раковину. “Ни капельки не виню тебя. Что-то случилось с твоим носом?”


“Просто удар”.


Энди открыл дверь ванной и вернулся в спальню. Нат проверил себя в зеркале - нос был неплох, но были и другие проблемы, которые трудно определить, - и последовал за ним.


Иззи, больше не плача, села на кровать Грейс, обняв ее колени. Мистер Цорн стоял рядом с ней, глядя в окно.


“Представьте, что вы провели здесь четыре года”, - сказал мистер Цорн.


“Лучше не становится”, - сказал Энди.


“Ты согласен, Нат?” - спросил мистер Цорн.


Нат не смог придумать никакого ответа.


Мистер Цорн посмотрел мимо него. “Что-нибудь?”


“Неа”, - сказал Энди.


“Что происходит?” - спросила Иззи.


“Вы задаете правильный вопрос”, - сказал мистер Цорн.


Энди опустился на четвереньки, проверил под кроватями. У Нэта было предчувствие того, что должно было произойти. Остановись, подумал он. Хватит. Он почти сказал это.


“Что ты делаешь?” Иззи сказала. “А где портфель?”


“Портфель?” - переспросил мистер Цорн.


“Или в чем бы ты там ни приносил деньги”.


Мистер Цорн сел рядом с ней. “Почему бы тебе не рассказать нам всю историю?”


“Но я уже это сделала”, - сказала Иззи.


На самом деле, поняла Нат, именно Грейс рассказала эту историю, рассказала им по телефону, как если бы она была Иззи. Насколько хорошо она сама это помнила? Последовательный, неденоминационный, что бы это ни было, бла-бла-бла. Насколько хорошо она слушала с самого начала?


“Пожалуйста, расскажи это еще раз”, - мягко и нежным тоном попросил Энди.


Иззи пожала плечами. Она рассказала историю, второе слушание для мистера Цорна и Энди, первое для Нэт. Она вообще не пыталась продать это, даже ни на кого не смотрела, когда говорила, просто сидела на кровати Грейс, все еще обнимая колени, говорила так, как будто все это снова разворачивалось у нее в голове. Она рассказала, как Грейс проснулась ночью, жалуясь на расстройство желудка; как Грейс спустилась к автомату с кока-колой в подвале Ланарка; как она, Иззи, снова заснула и была разбужена телефонным звонком похитителя. Мужской голос. Возможно, легкий японский акцент. Он на мгновение поставил Грейс на линию, чтобы доказать, что она у него есть. “Со мной все в порядке”, - сказала Грейс. Грейс была Грейс, уравновешенной и холодной. Но Иззи могла сказать, что она просто была храброй; им придется поверить ей на слово, на слово близнеца, в этом. Затем мужчина вернулся с требованием: один миллион долларов в непоследовательных купюрах низкого достоинства. Он снова свяжется с нами, чтобы организовать доставку. Щелчок.


“Щелчок”, - снова сказала Иззи, теперь глядя на своего отца. Она справилась великолепно. Предчувствие Нэта, вероятно, было ложным; определенно ложным, подумал бы он, за исключением одного: портфеля не было.


Тишина в комнате Грейс и Иззи.


Энди вздохнул. Он поднялся, медленно, как будто у него устали ноги, и подошел к телефону на столе Грейс. “Звонок поступил на этот телефон?” он сказал.


“Да”.


“Примерно в какое время, Из?”


“Точно?”


“Как можно ближе, все будет в порядке”.


“Я не проверял. Около половины шестого сегодня утром.”


“Плюс-минус сколько?”


“Десять минут в любом случае”.


“Могло ли это быть чем-то большим?”


“Наверное”.


“Сколько еще?”


“Я не знаю. Пять минут, десять, пятнадцать. Это было довольно неприятно ”.


“Я понимаю”, - сказал Энди. “Итак, плюс-минус полчаса с каждой стороны?”


“Наверное”.


“Может быть, еще немного?”


“Может быть”.


“Но не, скажем, через десять часов”.


“Десять часов? О чем ты говоришь?”


Энди повернулся к Нэт. “И где ты был в это время, Нат? Когда раздался звонок.”


“В моей комнате”.


“Который из них?”


“В Плесси. Через двор.”


Энди подошел к окну. “Не против указать на это?”


Нат указал на Плесси Холл.


Энди покачал головой. “Все так живописно”, - сказал он. “Я не могу прийти в себя от этого. Звонок, случайно, поступил не на твой телефон?”


Он все еще смотрел в окно; Нат ни на секунду не был уверен, был ли вопрос адресован ему.


“Мой?”


“Твой”, - сказал Энди.


“Нет, сэр”.


Энди повернулся к мистеру Цорну. “Это все, мистер Цорн?”


“Кроме вопроса Иззи, есть ли что-нибудь, что она хотела бы изменить, да, это все”.


“Измениться?” - спросила Иззи. “О чем?”


“Ваша история”, - сказал мистер Цорн.


“Я этого не понимаю”, - сказала Иззи.


“Нет?” - спросил мистер Цорн. “Во-первых, с тех пор на этот телефон не было никаких звонков, ни входящих, ни исходящих… когда, Энди?”


“Вчера, в семь тридцать три пополудни. Звонок из девятой комнаты в этом же общежитии. Что-то о доставке пиццы, по словам студента, который звонил. Следующим, единственным, кроме этого, был звонок Иззи домой этим утром.”


“Во-вторых, ” сказал мистер Цорн, “ Энди сам позвонил по пути сюда”.


“Говорил с мамой Нэт в Колорадо”, - сказал Энди. “Очень милая женщина. Она рассказала все о своих неудачных новых обстоятельствах и их последствиях. Мне было плохо ”.


“В-третьих, - сказал мистер Цорн, - я знаю вашу сестру”.


“Что это должно означать?” Иззи подвинулась на кровати, подальше от него.


“Я знаю людей, Иззи”.


“Что ты говоришь?”


“Я говорю, что знаю все, что мне нужно знать. В прошлом году я заключил сделку на миллиард долларов - то есть я принял решение на миллиард долларов - на меньшем количестве информации, менее важной информации, чем эта. Так что, если ты просто скажешь мне, где Грейс, мы вернемся к работе ”.


“Вы все сошли с ума?” Иззи сказала. Нат знал, что они этого не сделали. Все было кончено, вот так просто, весь план развалился без особых усилий, как будто они по ошибке выложили его в Сеть. Нат попытался поймать взгляд Иззи, заставить ее остановиться. Иззи не смотрела на него.


“У нее, вероятно, номер люкс в Инвернесс Инн”, - сказал мистер Цорн.


“Хочешь, я проверю?” Энди сказал.


“Это действительно не имеет значения. Она появится ”.


Иззи поднялась, встала над своим отцом, наконец-то до нее дошло. “Ты не платишь?”


“Зачем платить выкуп, если нет никакого похищения?” сказал мистер Цорн. “Для тебя это имеет какой-нибудь смысл, Нат?”


“Нет, сэр”. Он ненавидел подводить Иззи, но это был ответ. Он также ненавидел то, как мистер Цорн наблюдал за ним, без гнева, без враждебности, без презрения, но все еще наказывая. Он был гостем в доме этого человека.


“Я воспринимаю это как подтверждение”, - сказал мистер Цорн.


“Да”, - сказал Нат.


“Спасибо”, - сказал мистер Цорн. Он тоже поднялся. Теперь они все были на ногах; комната казалась маленькой. “Здесь красиво, Энди, как ты и говоришь. Однако следует помнить, что это всего лишь большой манеж. Не стоит слишком увлекаться такими людьми, как Лео. Возможно, тебе будет интересно узнать, Нат, что я никогда не нанимаю людей из таких мест. Я собираю урожай с пяти процентов лучших школ штата каждый год ”. Он посмотрел на часы. “Что-нибудь еще, Энди?”


“Я так не думаю, мистер Цорн”.


Мистер Цорн повернулся к Иззи. “Я не виню тебя, ангел. Я знаю, что происходит ”.


Иззи была белой. “Ты бросаешь ее? Она не стоит и одного маленького миллиона из этого последнего миллиарда?”


“Иззи, игра окончена”.


“Что, если… что, если бы это был ... я, а не Грейс?”


“В твоих словах нет смысла, Иззи”.


Иззи засмеялась странным смехом, полным настоящего веселья. “Ты ничего не знаешь”.


Мистер Цорн внимательно посмотрел на нее. “Может быть, вам следовало пойти в разные школы”, - сказал он. “Чтобы избежать ее влияния”.


“Влияние?” - спросила Иззи. “Ты думаешь, я не знаю, чью волю ты выполняешь?”


“Кто бы это мог быть?”


“Твоя нынешняя жена, конечно”.


“Ты не мог ошибаться сильнее. Она хотела, чтобы я передал деньги, предполагая, что они пойдут Нэту.” Мистер Цорн повернулся к нему. “Ты ей понравился. Но это так не работает, Нат - может, лучше научиться сейчас. ” Он сделал паузу, посмотрел Нат в глаза. Нат встретился с ним взглядом; это потребовало почти всей силы воли, которая у него была. “Я могу успокоить вас по двум вопросам”, - сказал мистер Цорн. “Во-первых, мы не рассказали твоей матери о том, что происходит, и не собираемся этого делать. Во-вторых, не будет никаких юридических последствий - до тех пор, пока вы делаете то, что, я уверен, вы знали, было правильным с самого начала ”.


“Который должен идти домой”, - сказал Энди. “Плюс никаких обид, верно, мистер Цорн? Ты сказал напомнить тебе.”


“Конечно, нет”, - сказал мистер Цорн. “Никаких обид, никаких обвинений, никаких угроз. Я никогда не угрожаю людям ”.


Природа угрозы - его мать и закон - была ясна.


“Они в том возрасте, когда можно совершать подростковые шалости”, - сказал Энди.


“Хорошее замечание”, - сказал мистер Цорн. “Представь, если бы они переправляли - так они это называют, Энди?”


“Боюсь, что так”.


“Разливаю квартами водку или что-то в этом роде”. Мистер Цорн поежился.


“Кошмар каждого родителя”, - сказал Энди.


“Итак, на этот раз мы увернулись от одного. Давайте подумаем об этом таким образом. Попроси Грейс связаться с тобой, когда она остынет ”.


Нат и Иззи стояли у окна, наблюдая, как мистер Цорн и Энди Линг идут через двор. Энди сказал что-то, что заставило мистера Цорна рассмеяться; над ним поднялось большое облако дыхания.


“В итоге мы все равно выглядели как идиоты”, - сказал Нат. Он чувствовал себя хуже, чем идиотом, смущенным и пристыженным; но глубоко внутри он согласился: на этот раз мы увернулись от одного.


“Говори за себя”, - сказала Иззи.


Он посмотрел на нее с удивлением.


“Прости”, - сказала она; подошла к нему, обняла его, дрожа, точно так же, как это делал ее отец. Мистер Цорн и Энди исчезли из поля зрения. “Есть и положительная сторона”, - сказала Иззи через минуту или две. Знала ли она тоже, что на этот раз они увернулись от одного? Иззи снова удивила его. “Не часто, - сказала она, - тебе выпадает шанс узнать, что кто-то на самом деле думает о тебе”.


“Ты ему нравишься”, - сказал Нат. “Он любит тебя”.


“Ты не понимаешь”.


“Это не могло быть яснее”, - сказал Нат. “Если у него и есть проблемы, то они с Грейс”.


Хватка Иззи на нем усилилась. Снаружи снег падал сильнее.


“Нам лучше пойти и сказать ей”, - сказал Нат.


“К чему такая спешка?” - Сказала Иззи, приблизив рот к его уху; этот звук вызвал одну из тех странных нервных реакций, которые пробежали по его шее и позвоночнику. Он знал, о чем думала Иззи: Грейс сказала бы, что они все испортили.


Но они должны были рассказать ей, рассказать ей о провале их маленького плана; и пока они занимались этим, было еще кое-что: “Мы должны рассказать ей о тебе и обо мне”.


“Оба одновременно?” Иззи сказала. “Сколько может выдержать бедная девочка?”


Нат немного повернул ее боком, чтобы он мог видеть ее лицо. “Ты странно себя ведешь”, - сказал он.


“Это я?”


Он посмотрел в ее глаза, увидел золотые искорки, впитал весь золотистый эффект Иззи. “Может быть, нет смысла рассказывать ей о нас, - сказал он, - теперь, когда я возвращаюсь домой”.


Эта идея расстроила Иззи? Нат не мог сказать. Раньше она говорила, ты не можешь просто уйти. Теперь она сказала: “Давай побеспокоимся об этом позже”. Она поцеловала его; затем поцеловала глубже. Сначала он ничего не почувствовал. Затем он понял, что, возможно, это в последний раз - Олбани-Чикаго-Денвер, в три часа дня был рейс в тот же день - и почувствовал многое, гораздо больше, чем был готов.


“Сейчас?” - спросил он.


“Почему нет?”


Иззи потянула его к кровати; ближайшей кровати, которая, как оказалось, принадлежала Грейс. Он повел ее в другую сторону, к ее собственной кровати.


“В чем разница?” она сказала.


Они лежали на кровати Иззи. В прошлый раз он подумал: "и, может быть, из-за этого знания все пошло не так, как надо". Это было неуклюже, неуклюже, быстро - неуклюже, неуклюже, быстрее, чем в любой другой раз, даже в первый, на заливе Обри. Затем он был удивлен еще раз, когда в конце Иззи громко, страстно вскрикнула, вместо того, чтобы издать низкий стон, который она иногда издавала, или вообще не издать ни звука.


Иззи вышла из ванной. “Я тут подумала, может быть, будет лучше, если я скажу ей сама”, - сказала она. “Почему бы тебе не подождать здесь?”


“Нет”, - сказал Нат. Грейс почти наверняка обвинила бы их - особенно Иззи - и он хотел защитить ее. “Я иду”.


“Я бы предпочел сделать это сам”.


Это была Иззи. Он улыбнулся ей. “Я иду”.


Она открыла рот, как будто собираясь возразить, закрыла его, подошла. “Почему нет? Безумнее и быть не может”. Она поцеловала его, проведя языком по его выбитому зубу. “Что это?”


“Мой выбитый зуб”.


“Ты всегда можешь это починить”.


Взяв фонарик, они пересекли двор, спустились в подвал Плесси, сдвинули панель в задней части кладовки уборщика, вошли в туннель. Они шли глубоко под кампусом, Нат впереди, их ноги бесшумно ступали по утрамбованному земляному полу. Теперь все знакомо: склон вниз, влажный воздух, звук капель где-то поблизости. На перекрестке они свернули в правый проход, больше не завешанный паутиной из-за того, что они приходили и уходили. Звук капающей воды становился громче. Внезапно Иззи закричала и впилась пальцами в его плечо, достаточно сильно, чтобы причинить боль.


“Что это?” - спросила она.


В луче фонарика летучая мышь свисала с клапана на паровой трубе. “Просто летучая мышь”, - сказал Нат.


“Убей его”.


“Не будь глупым. Что с тобой не так, Иззи?” Но он знал: она боялась своей сестры. Это заставляло ее нервничать. “Почему бы тебе не вернуться? Я скажу ей сам ”.


“Помочись на это”, - сказала Иззи.


Они прошли дальше, мимо неподвижно висящей летучей мыши. Иззи ослабила хватку на его плече.


Нат поднял крышку люка, увидел, что в пещере темно, по крайней мере, в части спальни. Грейс, вероятно, спала. Он спустился по веревочной лестнице, Иззи последовала за ним, посветил фонариком на кровать. Грейс в нем не было, но что-то лежало на подушке. Нат подошел ближе. Из-за его цвета - цвета замазки - Нат не узнал его, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки. Он не прикасался. Лоренцо: Лоренцо лежит на подушке, мертвый на открытом воздухе, вся его кричащая красота поблекла.


“Грейс?” он позвал. “Грейс?” И поспешил, добежав в конце, в большую комнату. В большой комнате тоже не горят свечи. Нат посветил фонариком туда и сюда. “Благодать? Благодать?” В комнате царил беспорядок - мебель перевернута и сломана, картины сбиты со стен, шкафы разбиты, повсюду осколки стекла - и Грейс исчезла.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


27


Согласно Ницше, “Мужчина и женщина никогда не перестанут неправильно понимать друг друга”, потому что (а) женщинам меньше нужно проявлять свою силу, (б) религиозная природа менее развита у мужчин, (в) их эмоции проявляются в разном темпе и, следовательно, никогда не совпадают.


— Первый вопрос с несколькими вариантами ответов, выпускной экзамен, философия 322


Иззи зажгла свечу. На стенах появились огромные тени. “Где она?”


Она взяла стул, один из тех изящных позолоченных стульев, у которого теперь отломана ножка, и отбросила его в сторону. Затем что-то еще, хлопок, и что-то еще, грохот, когда она двигалась через две комнаты, все быстрее и быстрее, огромные тени в диком движении на стенах. “Где она?” Затем, гораздо громче: “Где ты? Где ты?” Ответа не последовало; Нэту показалось, что он услышал отдаленный звук капающей воды. Она повернулась к нему. “Что происходит?”


Он не знал. Где была Грейс? Его первой мыслью была обитая гвоздями дверь в большой комнате, заложенная кирпичом с другой стороны. Он открыл ее, посветил фонариком вокруг, затем вверх, на решетку, которая вела в Гудрич-холл. Ее там не было. Ее не было под кроватью, под диванами, за тем, что осталось от старого заводного проигрывателя. Он склонился над фрагментами пластинки: “Каро Ном”, этикетка все еще цела.


Иззи вскрикнула. Он поспешил к ней. “Что это?”


“Ничего”. Она вытащила осколок стекла из пальца. Жирная капля крови поднялась на поверхность, задрожала.


Нат посветил фонариком на разбитый аквариум у ее ног, на кусок коралла, за которым Лоренцо любил прятаться, на водоросли, почти невидимые на ковре. Он поднял луч к лицу Иззи. Она сосала свой палец.


Иззи прикрыла глаза; он направил свет в сторону. “Где ты?” - позвала она так громко и неожиданно, что он вздрогнул. “Где ты?”


Картина упала со стены, напугав их обоих. Нат подошел к нему: обнаженные купальщицы с кентавром, подглядывающим из кустов. Он провел фонариком по стене и увидел небольшое отверстие, где, должно быть, был крюк.


“Происходит что-то плохое”, - сказала Иззи.


Нат не был так уверен. “Предположим, она была в коридоре”.


“Какой зал?”


“Твой дом в Ланарке. Когда твой отец был в комнате. Что, если она подошла, чтобы сказать нам что-нибудь, и услышала, что он говорил о ней?”


“К чему ты клонишь?”


“Разве это не разозлило бы ее?” Сказал Нат. “Это разозлило тебя”.


Иззи наблюдала за ним, ничего не говоря.


“Может быть, она была достаточно зла, чтобы вернуться сюда и ... сделать это”. Сделать это, внизу, на подземном уровне, в то время, когда они с Иззи провели в постели, наверху.


“Ты ее не знаешь”, - сказала Иззи. Свеча, которую она держала, освещала ее лицо снизу, отбрасывая тени от скул на глаза, в то же время осветляя волосы. “Ты говоришь о ней, как будто она какое-то чудовище”.


“Не монстр. Но она может быть забавной. Ты тот, кто сказал мне это.”


“Неужели я?”


“На пляже”.


“Как преданно с моей стороны”, - сказала Иззи.


Он поборол желание снова осветить светом ее лицо, чтобы получше рассмотреть ее. “Что с тобой не так, Иззи?”


“Как ты можешь задавать подобный вопрос? Происходит что-то плохое. И тебе все равно. Ты думаешь, она ушла в себя, в обиде.”


“Какое еще есть объяснение?”


Она пристально посмотрела на него. “Ты начинаешь напоминать мне моего отца”.


Необычное чувство всколыхнулось в нем, тот же гнев, который он испытал, когда офицер безопасности кампуса намекнул, что ему что-то известно о краже HDTV у студенческого союза.


“Но вот объяснение, если оно тебе нужно”, - сказала Иззи. “Виляет”.


“Виляет? Вагс даже не знает об этом месте ”.


“Может быть, он узнал”.


“Как?”


“Может быть, она действительно поднялась, как ты сказал, но пошла в твою комнату. Что, если бы он был там?”


“С чего бы ему быть таким?”


“Почему нет? Куда еще он может пойти? Что, если он был там, глотал те зеленые таблетки, в его мозгу гудели планы похищения?”


“И что?”


“Значит, он заставил ее привести его сюда”.


“Остряки не смогли заставить Грейс что-либо сделать”.


“Или обманул ее, тогда.”


“Он тоже не смог обмануть ее”.


Лицо Иззи смягчилось. “Ты довольно высокого мнения о ней”.


“Дело не столько в этом”, - сказал Нат. Мягкий взгляд исчез. “Еще одна шутка, которая ...” Он начал говорить безобидно, остановил себя. Вейгс не был безобидным. Плюс: оставляю Лоренцо на подушке. Это было остроумие; он, вероятно, видел что-то подобное в фильме. “Нам лучше проверить мою комнату”, - сказал Нат. Он еще раз посветил фонариком вокруг обломков. Подобные фильмы тоже были.


Они начали подниматься по веревочной лестнице, Иззи первой. Потянувшись к лестнице, Нат наступил на что-то скользкое. Он посветил на него фонариком, поднял: черная атласная куртка.


“Уагс?” - спросила Иззи, спускаясь обратно.


Нат никогда не видел этого раньше.


“То, что его позабавило бы”, - сказала Иззи. Черная атласная куртка, две застежки оторваны от материала, спереди изображен золотой значок Сола Collision и скрещенные кегли для боулинга, а также золотой герб, занявший второе место ’99. “Особенно та часть, где второе место”, - сказала Иззи.


“Уверен, что это не Грейс?” Сказал Нат.


“Ты думаешь, она надела бы что-то подобное?”


“Это не невозможно”.


“Доверься мне”, - сказала Иззи.


Комната Нэт. И там был Уэгс, сидящий за компьютером Нэта, пальцы на клавиатуре, лицо почти касается экрана.


“С тобой через секунду”, - сказал он, не поворачиваясь к двери. “Просто заглядываю на веб-сайт Толстяка Арбакла”.


Нат заглянул в спальни. Никаких признаков благодати.


Иззи выключила монитор.


“Привет”, - сказал Уэгс, когда экран погас. “Я загружал”. Его взгляд переместился на Нэт; на самом деле на точку в воздухе в нескольких дюймах от цели. “Надеюсь, ты не злишься из-за нашего маленького… дебаты прошлой ночью или позапрошлой, Нетти, друг мой. Никто не пострадал. И я принес тебе несколько шоколадных конфет в качестве взятки ”.


Коробка шоколадных конфет лежала на старом столе Уэгса. Они были упакованы в подарочную упаковку, но теперь обертка была сорвана, коробка открыта, и трех или четырех конфет не было.


“Дело в том, сосед, что я переезжаю обратно. Я не могу позволить себе пренебречь своим образованием ни на секунду. Так что, если вы меня извините ...” Он потянулся к кнопке монитора.


Иззи схватила его за запястье. “Где она?”


“Это немного больно”, - сказал Уэгс. “Ой. Я серьезно.”


“Где она?”


“Где кто?”


Свободной рукой, тыльной стороной свободной ладони, Иззи ударила Уэгса по лицу; сильнее, чем пощечина, судя по тому, как его голова дернулась в сторону, оглушив его. Нат тоже был ошеломлен.


“Где Грейс?” - спросила она.


Уэгс уставился на нее широко раскрытыми глазами. “Это что-то вроде метафизики или что-то в этом роде?”


Она снова подняла руку; он вздрогнул в ожидании, как собака, которую Нат помнил по соседству.


“Иззи”, - сказал он. Она замерла, медленно опустив руку. Другой рукой она все еще сжимала запястье Уэгса.


Нат подошел к ним, положил свою руку на руку Иззи. Ее рука, такая холодная, расслабилась. Он снял его с запястья Уэгса, посмотрел на Уэгса сверху вниз. “Ты знаешь, где она?” он сказал.


“Я не понимаю вопроса”, - сказал Уэгс, его глаза все еще были прикованы к Иззи. Они наполнились слезами, как глаза ребенка, которого пристает учитель.


“Ты взял ее в туннелях?” Сказал Нат.


“Туннели?”


“Туннели под кампусом”.


“Под кампусом есть туннели?”


“Ты не знал?”


“Настоящие, физические туннели?”


“Да”.


“Ты был в них?”


“Да”.


“И ты никогда не говорил мне?” Уэгс улыбнулся, улыбка, которая Нэту совсем не понравилась, при этом приподнялась только одна сторона его рта, а глаза не участвовали. “Почему я удивлен?”


“Нет времени на терапию”, - сказала Иззи. Улыбка Уэгса, то, что от нее было, исчезла. “Это принадлежит тебе?” Она подняла черную атласную куртку для боулинга.


“Нет”.


Она сунула ему куртку. “Надень это”.


Виляющий поднялся, нетвердой походкой, как будто у него подкашивались ноги, надел куртку. “Это похоже на Золушку?” он сказал. Он был слишком большим.


Иззи сунула руку за ошейник, вывернула его. “XXXL”, - сказала она.


“Он не имеет к этому никакого отношения”, - сказал Нат.


“Чем?” - спросил Уэгс.


Они не ответили.


“Эти туннели - они страшные?” Сказал Уэгс. “Я хотел бы увидеть их при первой же возможности. Кроме того, я становлюсь неравнодушен к куртке ”.


“Ты не можешь этого получить”, - сказал Нат.


“Могу я одолжить это?”


“Нет”.


Уэгс снял куртку, послушно протянул ее ему.


“Что ты хочешь сделать?” Сказал Нат.


“Продолжай мое образование, я уже говорил тебе. Начиная с толстяка Арбакла ”.


“Я имел в виду, ты хочешь, чтобы я позвонил твоим родителям или ты хочешь вернуться в больницу?”


“Дай мне посильнее”, - сказал Уэгс.


Они отправили его в больницу на такси.


“Что теперь?” - спросила Иззи; вернувшись в комнату Нэт.


“Я не знаю”, - сказал Нат. Но что бы это могло быть? Либо Грейс услышала анализ своего отца и испытала какую-то бурную психологическую реакцию, либо… что? Он не мог думать ни о чем другом. “Должно быть, она подслушала”.


“Почему ты так уверен?”


“Это часть схемы”.


“Узор?”


“Центральный вокзал”, - сказал Нат, - все сначала”.


“Центральный вокзал?”


“Когда ваша семья распадалась, и Грейс стояла на перилах”.


Выражение, которого он раньше не видел, по крайней мере, на ней, появилось на лице Иззи. Он бы не подумал, что она способна на такой взгляд, если бы не видел, что она сделала с Уэгсом.


“Ты знаешь о нас все, не так ли?” - сказала она.


“Ты не обязан был мне говорить”.


“Я не должен был”.


Они сидели в тишине. Ветер теперь дул сильнее, гоняя снежинки по стеклу; они издавали мягкий барабанный звук.


“Тогда мы просто сидим здесь, - сказала Иззи, - и ждем, когда она снова появится. Таков план?”


У Нэта не было другого; но у этого был недостаток. Сначала он просто почувствовал это, неприятное чувство, затем он идентифицировал это, затем это стало больше в его сознании: куртка для боулинга, размер XXXL. Он поднял его и сделал то, что, вероятно, должен был сделать в первую очередь. Он обыскал карманы. Их было двое. В левой ничего нет. Что-то справа; что-то, что его пальцы определили еще до того, как он это вытащил: складной нож. В средней школе Клир-Крик всегда находилось несколько детей, которые носили их. Он нажал на кнопку. Лезвие, длиннее тех, что он видел, выскочило. Тогда Нат понял, что она была права, а он ошибался. Происходило что-то плохое.


Иззи протянула руку.


Он дал это ей.


“Вот так?” - спросила она.


Вот так.


Она сложила нож, сунула его в карман.


“Пошли”, - сказал он. Она уже двигалась.


Они спустились в пещеру. Все, весь беспорядок, был точно таким, каким они его оставили, за исключением картины с обнаженными купальщицами и кентавром, картины, которая упала. Теперь он был прислонен к стене, лицом не в ту сторону. На обороте большими черными буквами: Миллион - звучит неплохо. Прямо здесь, скоро, говорят, стемнеет. Вызови копов, и она умрет $.


28


Определите и объясните: “В хитрости так много хорошего”.


— Эссе из одного абзаца, вопрос первый, итоговый экзамен, философия 322


Была ли удача все еще с ним? Итог: да. Выражение "Итог" понравилось ему; такое выражение ему понадобится в будущем. Золотое будущее. Он попросил перерыв - кто заслужил еще один? — и, может быть, он получил один, может быть, перерывы, наконец, начнут прокладывать ему путь. Парень из флэтса, на пути к успеху. Во-первых, у него была девушка.


Офигенный ублюдок, и она была у него! У него была одна из них: они были близнецами, конечно, не просто сестрами, он знал это теперь, понял это, может быть, немного поздно; близнецы, так что одна не могла быть больше другой, никакого дерьма типа "старшая сестра-младшая сестра". И тот, который у него был, вероятно, был не так хорош собой, как другой прямо сейчас, не после их маленькой -не ссоры, он не хотел говорить "драки", скорее, разборки. Но любой - он не хотел говорить ущерб, больше похожий на порезы и царапины - любой из них, вероятно, был временным, и даже если нет, она все равно была сногсшибательной, черт возьми, самой красивой девушкой в его жизни, не считая ни одной. Не променял бы ее и на миллион баксов.


Просто шучу.


“Детка”, - сказал он. У них были забавные имена, у этих близнецов, имена, которые он никогда по-настоящему не понимал, к которым не мог привязаться. Он только что назвал эту малышку. “Детка?”


Она не отвечала.


Фриди мог бы с этим смириться. Они оба, он и она, нуждались в небольшой передышке, оба были немного потрепаны. Его правая рука все еще выглядела забавно, больше не болталась бесполезно, но уже не так. Это была одна из причин, по которой его первоначальная встреча с девушкой прошла не так гладко, как планировалось. Он не был на 100 процентов, но ничего не отнимал у нее. Девушка, и она доставила ему немного хлопот, больше, чем Сол и его большие мальчики. Удивительные. Возможно ли, что в какой-то момент он даже лежал на полу, пока она взбиралась по веревочной лестнице, почти на самый верх, почти свободно? И эти царапины на его лице, и один глаз наполовину закрыт, не так сильно, как у нее, но все же. Она была потрясающей.


Она была потрясающей, и ему это нравилось. “Детка?” - сказал он.


Не отвечает. Это ему тоже понравилось. Он становился более зрелым. Мужчине, дизельному, любителю, драному животному, такому как он, нужна была женщина, соответствующая. Это было откровение, которое поразило его, когда он лежал рядом с ней в комнате-наблюдалке между туннелем F и кукольным домиком, и какое-то время они оба просто дышали. Она ему нравилась. И ответил бы он вместо нее? Черт возьми, нет.


Иметь женщину собственной силы, правильно подобрать пару - это восходит к Адаму и Еве. Была ли у него когда-нибудь в жизни такая женщина, равная ему? Не близко. Ничего не имею против Эстреллы, он многому научился у нее, особенно практическим вещам, вроде того, как воплощать мечты в реальность, но она не была близка.


“Мне понадобится от тебя кое-какая информация”, - сказал он.


Не отвечает. В комнате с глазком ни звука, кроме звука капель, ничего не видно, кроме кромешной тьмы.


Нужна информация, чтобы воплотить эту мечту в реальность. Он уже совершил - не хочу говорить ошибку - не лучшие ходы один или два раза, не по своей вине. Например, сначала забыть написать записку с требованием выкупа - возможно, не лучший ход. Должен был давать людям указания, верно? Пришлось обеспечить лидерство. Это означало, что ему пришлось покинуть комнату с глазком, пройти весь обратный путь, вниз по F, в N, к люку, снова спуститься внутрь, повторить весь маршрут, по которому он тащил ее, просто чтобы написать ту записку, как он должен был сделать в первую очередь. Ему нужен был... Как они это назвали? — деталь человека. Он не тащил ее всю обратную дорогу с собой, конечно, в этом не было необходимости, поскольку она все еще была, не без сознания, больше похоже на сон, или что-то в этом роде.


“Нужна эта информация”, - сказал он.


Не отвечает.


И, может быть, были еще один или два - сбоя, вот и все - тоже сбои, но как можно было его в них винить? Хотите сорвать миллион баксов на лету? Нужно действовать быстро. Он действовал быстро, набросился на нее, как только понял, что происходит, как только другая сестра ушла. Не ожидал такого сильного сопротивления, кто бы оказал? Это и забытая записка - два сбоя. Что, если никто больше не спустился и не увидел записку, или пришел, когда было слишком поздно? Слишком поздно? Забавная мысль: как могло быть слишком поздно?


На него было не похоже так волноваться. Он пощупал в кармане: осталась одна таблетка андро, две дозы метамфетамина. Попробовал метамфетамин, почувствовал себя немного лучше. И не стоит волноваться, потому что в следующий момент, или вскоре после этого, Фриди снова услышал движение людей по ту сторону стены. Это означало, что они увидят записку с требованием выкупа. Это также означало, что она, возможно, тоже могла их слышать, возможно, создавать небольшие проблемы. Он зажег свечу - все, что у него было, одну маленькую свечку, ее фонарик разбился во время уборки - посмотрел на нее, лежащую неподалеку на земляном полу. Ах да, вылетело у него из головы: ее лицо, во всяком случае, часть рта, было заклеено изолентой электрика из подсобного помещения в подвале под зданием 31.


Рот заклеен скотчем, вероятно, причина, по которой она не отвечала ему, потому что она больше не спала. Ее глаза были открыты; глаз, на самом деле, тот, который должен был открыться. Открытый и на нем, но она слушала, он мог чувствовать это. Он приложил палец к губам, давая ей понять, что сейчас неподходящее время для разговоров, и поднялся - медленно, даже с трудом - чтобы посмотреть в глазок.


Фриди увидел луч фонарика, направленный на заднюю часть картины с его запиской. На верном пути. Он услышал голос другой сестры: “Полагаю, ты собираешься сказать, что это ее собственный почерк”.


“Нет”, - сказал кто-то другой; парень из колледжа. Парень из колледжа начал светить фонариком туда-сюда, прямо в глаза Фриди на секунду. Фриди отпрянул назад, задул свечу. И в тот момент, когда он это сделал, девушка, его сестра, издала глухой звук. Как? Он подумал обо всем, крепко привязал ее руки и ноги к водопроводной трубе. Так что она, должно быть, делала это с головой. Она стучала головой об пол, чтобы привлечь их внимание. Фриди навалился на нее всем своим весом как раз в тот момент, когда она сделала это снова, с приглушенным стуком о земляной пол. Могли ли они услышать? Он прислушался; с другой стороны стены не доносилось ни звука.


Фриди навалился на нее всем своим весом. Она была потрясающей: представьте, что вы делаете это, учитывая, как, должно быть, болит ее голова после того сна или чего-то еще. Он лежал на ней, подчиняя ее, вроде как. Мог бы овладеть ею прямо там, в каком-то смысле это было похоже. Но так ли он этого хотел? Нет. Такому мужчине, как он, не нужно было навязывать себя женщине; все, что ему нужно было сделать, это дать ей почувствовать, что он из себя представляет, и она сама бы навязалась ему. Было ли неразумно думать, что, если бы было время забыть все неприятности, эта потрясающая девушка американской мечты, похожая на трахалку, увидела бы, какой хорошей парой они были? Он пошутил, когда у него возникла мысль не обменивать ее на миллион долларов, но почему он вообще должен был делать выбор? Не было-да! — разве герой не должен был получить деньги и девушку в конце?


Фриди скатился с нее, встал, ощупал стену, пока не нашел глазок, заглянул в него. В комнате было тихо и темно. Они ушли. Это означало, что ему нужно было поработать.


“Здесь нужна небольшая помощь”, - сказал он. Человек-деталь: чего ему всегда не хватало. “Мы должны все спланировать”.


Он снова зажег свечу, посмотрел на нее сверху вниз. Она проснулась, единственный глаз, который мог открыться, открылся. Это было чистое золото в свете свечей, которое было немного прохладным, чистое золото, пристальное к нему вот так.


“Нам нужно кое о чем подумать”, - сказал он. “Ты знаешь, как это работает, верно? Начни с идеи, составь план, придерживайся его ”. Ему нравилось разговаривать с ней, нравилось, как звучал его голос, когда он разговаривал с ней, тихо, непринужденно, близко, как будто они были родственными душами. Потенциальные родственные души: он не хотел быть нереалистичным на этом этапе. “Идея, которую мы уже знаем”, - сказал он. “Миллион долларов. Теперь нам просто нужно разработать план и придерживаться его ”.


Они наблюдали друг за другом, наблюдали друг за другом при свете свечей. Женщины обожали свечи. Свечи, цветы, конфеты: что, черт возьми, все это значило? Мужчине нравится такое дерьмо, и он гей. Так хотели ли женщины, чтобы их мужчины были геями? Не имело смысла.


“Тебе нравится свет свечей?” он сказал. “Цветы? Конфета?”


Нет ответа, что с записью. Золотой глаз просто наблюдал за ним, время от времени моргая.


Идея: миллион баксов, крутой миллион. План: деньги должны были появиться в той комнате по другую сторону стены, менее чем в десяти футах, с наступлением темноты. Он бы взял это, оставил девушку, был бы во Флориде на следующий день. Звучало хорошо, лучше, чем хорошо. Жизнь, которая была у него впереди - он похолодел, на самом деле похолодел, думая об этом.


Были ли какие-нибудь пробелы в плане, какие-нибудь слабые места? Он лег на спину на земляной пол, попытался подумать о чем-нибудь. Не смог придумать ни одного и был готов остановиться, чтобы просто насладиться ощущением успеха за углом, когда появился один. Что, если они действительно вызвали полицию? Затем последовал другой: что, если они не вызвали полицию, но принесли фальшивые деньги, слишком хорошо сделанные, чтобы он мог сказать? И третье: что, если он не был готов отказаться от нее? И были другие. Он мог как бы видеть их, бесформенные темные вещи, сгорбившиеся в его сознании.


“Ситуация, подобная этой”, - Фриди не хотел использовать слово “похищение", — "оказывается сложной. Черт возьми, если я знаю почему - в этом только две части. Ты и деньги. Так почему же все так...” Он не мог вспомнить слово. Золотой глаз наблюдал за ним. Каким бы ни было это слово, она знала его.


Фриди сел. У него заныло плечо. Возможно, это сделало его голос более резким, чем он намеревался, когда говорил с ней. “Я собираюсь снять скотч с твоего рта, детка. Но любые сбои, и он снова включается, хорошо и плотно. Comprendo?”


Компрендо: мог ли он выбрать лучший момент, чтобы вставить иностранное слово?


Ответа нет. Золотой глаз наблюдал за ним. Она была чем-то другим. Создан для него. Он зажал уголок ленты между большим и указательным пальцами и оторвал его. Она не издала ни звука. Создан для него на небесах.


Ее губы приоткрылись. Немного крови, не много. Она сделала глубокий вдох. Он мог слышать это, как теплый ветерок. Он всерьез подумывал о том, чтобы наклониться и поцеловать ее.


Она заговорила; очень тихо. У нее не было такого сильного голоса, как у ее сестры, которая кричала сквозь стены. “Мне нужен врач”, - сказала она.


“Я тоже”, - сказал Фриди.


Золотой глаз наблюдал за ним.


“Это ненадолго”, - сказал Фриди. “Сначала мне нужен этот миллион”.


“Отпусти меня”, - сказала она и остановилась, чтобы перевести дух. “Отпусти меня, и я позабочусь о том, чтобы ты это получил”.


“Думаешь, я тупой или что-то в этом роде?”


“Нет”.


“Дело в том, что у меня есть свой собственный бизнес”.


Она молчала.


“Построен с нуля. Тебе не понять. Студентка колледжа. Студентка колледжа с Колледж-Хилл, тебе все преподносят на серебряной ложке, если ты понимаешь, к чему я веду ”.


Ответа нет. Теперь, может быть, это было не совсем так круто, это ее молчание. Он наклонился, подошел и сделал это: поцеловал ее в губы, очень легко, но посылая сообщение. Она не шевельнула ни единым мускулом.


“Хватит нести чушь, вот и все. Обещаешь?”


Пауза. Очень длинный.


“Скажи "да", или запись снова включится”.


Еще одна пауза, но не такая длинная. Затем: “Да”. Он едва мог это расслышать.


Ее губы были теплыми. Это чувство задержалось на его собственных губах. Он точно знал: жизнь, его собственная жизнь, будет сладкой.


“Знаком с равнинами?” он сказал.


“Нет”.


“С чего бы тебе быть таким, верно?”


“Мне нужен доктор”.


“С чего бы тебе быть? В этом весь смысл. Хотя флэтс - это весь этот город, кроме чертового колледжа. Поздоровайся с парнем из флэтс.”


Она этого не сделала. Золотой глаз закрылся. Он закрыл свои собственные глаза, обдумал план. Что, если они действительно вызвали полицию? Он, конечно, услышит, как они приближаются, услышит их в туннелях, но что хорошего это даст? Он был бы в ловушке. Тогда придется убить ее - вот что было сказано в записке. Что потом?


Он открыл глаза. “Пришло время немного...”, - начал он. Что это было за слово? Золотой глаз открылся, наблюдая за ним. Немного чего? Он знал это слово, слышал его тысячу раз в рекламных роликах. Что-то о громе, молнии: “Мозговой штурм!”


Может быть, он сказал это немного громко. Он понизил голос, вернувшись к тому интимному уровню, который ему нравилось использовать с ней. “Время для небольшого мозгового штурма”, - сказал он. “Вы понимаете, что я подразумеваю под этим термином? Это предпринимательский подход ”.


“Да”.


“Эта моя подруга, мы с ней часто проводили мозговые штурмы. Когда я только начинал. ”


У Фриди возникло ощущение, что она собирается что-то сказать. Он подождал, услышал звуки капель. Она заговорила: “Что с ней случилось?”


“Что с ней случилось? С ней ничего не случилось. Она в Калифорнии, ведет хорошую жизнь. Почему с ней что-то должно было случиться?”


“Без причины”.


Он снова услышал дыхание теплого ветерка, медленное и долгое.


“Был в Калифорнии?” - спросил он.


“Да”.


“Местонахождение?”


“Небесная долина”.


“Что это, черт возьми, такое?”


Ответа нет.


“Побывал по всему гребаному штату, от Тихуаны до Лос-Анджелеса. Никогда о таком не слышал ”.


“Это лыжное место”.


“Лыжное место?”


Ответа нет.


“Лыжное место, я сказал”.


“Да”.


“Это то, чем вы занимаетесь в Калифорнии? Ты катаешься на лыжах?”


“Я сделал”.


“Парень из колледжа пойдет с тобой?”


Ответа нет.


“Я задал тебе вопрос. Парень из колледжа, ты знаешь, о ком я говорю, на которого вы двое так запали - как его зовут, еще раз?”


Ответа нет.


“Это был другой вопрос”.


Ничего, зип. Не мог этого допустить. Но что делать? Все, о чем он мог думать, это снова целовать ее губы. Странно: что это был за выговор? Не нужно объяснять некоторые вещи. Но это было то, что он хотел сделать, и он начал это делать, перекатываясь, наклоняя свое лицо к ее.


“Нат”, - сказала она.


Он сделал паузу. “А?”


“Его зовут Нат”.


Ответ на его вопрос, но не то, о чем он хотел думать прямо сейчас. “Не говори мне. У него там кондоминиум ”.


“Нет”.


“Но у него есть деньги, которые можно потратить. Я знаю этот тип. Ни дня в своей жизни не работал”.


Это разозлило ее. Было ли это возможно? “Он работает прямо сейчас”. Еще один долгий медленный вдох. “А летом он работает на мельнице”.


“Что за мельница?”


Ответа нет.


“Вероятно, она принадлежит его старику”.


“Его старика нет рядом”.


Фриди почувствовал еще один укол, больше, чем укол, но он бы назвал это уколом, в плече. Он перевернулся, лег на спину. Они лежали там, дыша вместе. Тени совершали нервные движения на потолке. Капала вода. Спать было бы плохой идеей.


Чернота.


“Ты не спишь?”


Свеча погасла.


“Детка?”


У него возникла ужасная мысль - она каким-то образом сбежала - и как только у него возникла эта мысль, его здоровая рука взметнулась. Ударился обо что-то вроде мягкого. Она кричала, как в агонии. Он прыгнул на милю.


“Привет”, - сказал он. “Это даже не было попаданием”.


Она уже успокоилась. Затем она сделала один из тех вдохов. “Мне нужен врач”, - сказала она.


“Я тоже”.


Они лежали там. Фриди проверил свою поврежденную руку. Эй! Чувствовал себя лучше, намного лучше. Чего стоило бы немного поспать, особенно когда ты был гребаным животным. “Я тоже”, - сказал он, - “но ты не слышишь, чтобы я жаловался”.


Он снова зажег то, что осталось от свечи, взглянул на нее. Ничего плохого в том, что он мог видеть, помимо очевидного, этим глазом, еще одну или две вещи. “Это была приятная маленькая сиеста”. Comprendo, сиеста - он был в ударе. “Теперь мы чувствуем себя отдохнувшими, как насчет того, чтобы вернуться к мозговому штурму?”


Никакого ответа, только это теплое дыхание бриза.


“Тебе знакомо это слово, сиеста?” - сказал он.


Молния.


“Это острое-испанское -слово, обозначающее, типа, увольнение”. Он подумал: классный миллион, девушка, сиеста под солнцем Флориды, может быть, у бассейна на крыше штаб-квартиры Agua Group. “Тебе нравятся бассейны?” он сказал.


Ответа нет.


“Плавательные бассейны”.


Молния.


“Я задал тебе вопрос”.


Ответа нет. Возможно, она собиралась что-то сказать, но прежде чем она смогла, Фриди услышала легкий царапающий звук. Это пришло, это ушло, вероятно, крыса или что-то в этом роде, не важно. Но это заставило его задуматься.


“Мы должны подумать”, - сказал он.


Тишина.


“Скажи ‘О чем, Фриди?”.


“Ради бога”, - сказала она.


Ему это понравилось. Загоняющий лошадь: он видел это в фильмах. “Мы должны подумать о нашем плане. Там...” Он не был уверен, как именно это сформулировать, об этих проблемах, копошащихся в его голове.


Время шло, пока он думал. Наконец, она спросила: “Каков план?”


“Как я уже сказал, есть ты, есть миллион”.


Еще один долгий вдох. “Они знают?”


“Теперь они делают. Они видели записку.”


“Что там написано?”


“Точные слова? Не могу дать вам точных слов. Что-то насчет денег, где их оставить и тому подобное.”


“Где?”


“Там, в комнате внизу”.


“Когда?”


“Сегодня ночью”.


“Который сейчас час?”


“У меня нет часов”.


“Я верю”.


Он перекатился, держа свечу у ее запястья. Ее часы были полностью разбиты.


“Нет, ты не понимаешь”, - сказал он.


Золотой глаз наблюдал за ним. “А если деньги не придут?”


“Как, наихудший сценарий? Это то, что мы говорим в бизнесе ”. Он ждал, когда она заговорит. Когда она этого не сделала, он сказал: “Нет необходимости говорить об этом. Это придет. Копы - это то, о чем я ... не беспокоюсь ... скорее, ты знаешь ”.


“Что заставляет тебя думать, что они будут замешаны?”


“Привет. Совершенно верно. Я написал это простым английским языком, что бы произошло ”.


“Который был?”


“Это нарушило бы сделку”.


Золотой глаз наблюдал за ним.


Он смотрел ей в спину, позволяя ей хорошенько рассмотреть его. “Когда-нибудь видел такого человека, как я?” он сказал.


Глаз закрылся. “Нет”.


Фриди улыбнулся, его первая улыбка за долгое время. Было давление, о да, но он мог с этим справиться. Давление было частью большого времени, о чем они не упоминали в рекламных роликах. “Детка?” - сказал он.


Ответа нет.


Сломанный конь, но ценный, и конь, который ему нравился. Он потянулся, положил руку ей на грудь. Золотой глаз открылся. Она попыталась отодвинуться, но, конечно, не смогла.


“План нуждается в доработке”, - сказала она очень тихо.


Он прекратил то, что делал. “Да?” - сказал он. “Например, что?”


Она - этот ее глаз - наблюдала за ним.


“Я задал тебе вопрос”.


“Почему я должен помогать с планом?”


“Здесь я задаю вопросы”.


Тишина. У него была идея. “Ты знаешь, почему ты должен помочь?” - сказал он.


Она наблюдала за ним.


“Потому что мы в этом вместе”, - сказал Фриди.


Она засмеялась. Прервалась очень быстро, со вздохом, как будто ей было больно или что-то в этом роде, но все же: настоящий смех.


“Что смешного?” он сказал.


“Ничего”.


“Ты смеялся”.


Ответа нет.


“Давай”, - сказал Фриди. “У меня есть чувство юмора”.


“Я знаю, что ты хочешь”.


Ему это понравилось. Он смотрел на нее, так близко. Родственные души. Единственный потенциал прямо сейчас, но потенциал был там. Неужели он не мог просто увидеть это: они вдвоем выходят из его штаб-квартиры, его прекрасной голубой штаб-квартиры во Флориде, в конце рабочего дня, садятся в самую крутую машину в мире, уезжают куда-то. “Как ты думаешь, который сейчас час?” он сказал, по-настоящему расслабленно, по-настоящему интимно, как муж и жена.


“Без понятия”.


У нее был великолепный голос. Замечал ли он это раньше? Она стоила миллион баксов. Должен ли он это сказать? Почему бы и нет, раз она знала, что у него есть чувство юмора, только что закончила говорить об этом? Герой получает деньги и девушку, а все остальные стоят вокруг, как придурки. Это было то, что он сказал вместо шутки: “Ты знаешь, как герой получает деньги и девушку, а все остальные стоят вокруг, как придурки?” он сказал.


Золотой глаз закрылся, открылся, наблюдая за ним. “План нуждается в доработке”, - сказала она.


“Ты уже это говорил”.


“Деньги и ... заложник не могут быть в одном и том же месте”.


“А?”


“Они не могут физически находиться в одном и том же месте”.


“Как же так?”


“Ты не можешь этого понять?”


Он не мог поверить, что слышал это. “Что ты сказал?”


“Ничего”.


Ничего? Он снова оказался на ней, не так быстро, как обычно, но все же достаточно быстро, чтобы она не закончила ничего говорить. Она снова издала этот задыхающийся звук, на этот раз закончившийся маленькой высокой нотой. Он почувствовал ее дыхание, теплое на своем лице. “Думаешь, я неудачник?” он сказал.


“Нет”.


“Тогда не говори в свой гребаный нос”.


“Мне нужно...” Она не закончила это.


Он чувствовал ее грудь под собой, видел эти губы, пока неповрежденные, в нескольких дюймах от себя. Они были идеальны. Его собственные губы приоткрылись. Это было бы подходящее время.


“У вас нет никакого контроля, если только деньги не находятся в отдельном месте”, - сказала она.


Он сделал паузу. “Я не хочу?”


“Если ты с заложником, ” сказала она, “ это делает тебя тоже заложником”.


Слышал ли он когда-нибудь в своей жизни что-нибудь столь же умное?


“Особенно в таком месте, как здесь”, - добавила она, закрепляя это.


“Откуда ты все это знаешь?” - спросил он.


Она наблюдала за ним, наблюдала золотым глазом. Из другого глаза, закрытого, вытекала какая-то жидкость.


Он скатился с нее, сел. Она сделала один из тех долгих медленных вдохов, издавая звук нежного ветерка.


“Но я уже написал, куда принести деньги”, - сказал Фриди, сразу заметив проблему.


“Тебе придется это изменить”.


“Как?”


“Позвав их”.


“Кто?”


“Моя сестра. Нат. Я дам тебе цифры ”.


Фреди это не понравилось. “Что, если никто не ответит?”


Золотой глаз наблюдал за ним. У него возникло ощущение, что следующее, что она скажет, выведет его из себя. Но этого не произошло. “Оставьте сообщение”, - сказала она.


“Что говоришь?”


“Где оставить деньги”.


“Где это?”


“Это твоя территория, не так ли?”


Фриди задумался. Голос его матери: нет. Ронни: нет. Школьная парковка: нет. “Что это за место?” он сказал.


“В лесу”.


“Со всем этим снегом?”


“Значит, пустырь. Пустое здание.”


“Я не знаю такого места, как...” Но он сделал.


Она наблюдала за ним. “Ты кое о чем подумал”.


“Может быть”.


“Где?”


“Расскажу тебе позже. Просто назови мне цифры ”.


Она сделала. Ручка - да, бумага - нет; он написал их на своей руке.


“Итак, ” сказал он, “ что насчет тебя?”


“Ты должен оставить меня здесь. Особенно, если еще день.”


“Ты думаешь, это так?”


“Да”.


“Мне придется держать тебя привязанным к трубе”.


“Я знаю”.


“И снова заткну тебе рот кляпом”.


Она молчала.


И что еще? Было что-то еще, что-то важное. “Есть кое-что еще”, - сказал он, надеясь, что она скажет ему, что это было.


Она наблюдала за ним.


“О да”, - сказал он. “Что, если кто-нибудь спустится, пока меня не будет?”


“Я буду связан и с кляпом во рту”.


“Но...” В этом и был смысл: “А как насчет того, чтобы биться головой?”


“Зачем мне это делать?” Золотой глаз закрылся, открылся. “Они не слышали”.


“Все еще”, - сказал Фриди.


Все еще. Вот почему он должен был что-то сделать. Он оценил, какой она была, работу с лентой, трубку. Понадобятся некоторые корректировки.


“Детка?” - сказал он.


Ответа нет.


“Я должен развязать твою руку на секунду”. Он оторвал ленту, размотал ее. Ее рука, одна рука, высвободилась. Она вроде как застонала. Остальная часть ее тела, ноги и другая рука, оставались плотно приклеенными к водопроводной трубе. “Нужно немного наклонить голову вот так”, - сказал он. Он смотрел на трубку, доставая из кармана рулон скотча, на самом деле не наблюдая, на самом деле не замечая, что ее рука, ее свободная рука, ощупывает что-то под собой. “Давай возьмем эту руку”, - сказал он.


Рука поднялась, поднялась с чем-то блестящим в ней, поднялась быстро, даже по его шкале времени. Острый предмет, чертов кусок стекла из этого гребаного аквариума, вонзился ему прямо в шею. Не совсем в шею, потому что он был еще быстрее, но в плечо, которое только начинало чувствовать себя лучше, глубоко. Знала ли она, что он был под ней, этот кусок стекла, даже принесла его каким-то образом, выжидая удобного случая? Это ранило больше всего. Почему? Из-за денег и девчонки, награда героя, теперь пропала и разрушена.


Он позволил ей взять это. Пусть у нее это будет, но хорошо, как они говорили, и Фриди знала почему: из-за того, как хорошо ты себя чувствовал, делая это.


Фриди приклеила свою руку, теперь безвольную, обратно к трубе, приклеила к ней и голову, чтобы предотвратить это дерьмо с битьем по голове. Он выпил последнюю таблетку андро, подправил последнюю дозу метамфетамина, остановил кровотечение; его кровотечение. Новый план. Центральное действие.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


29


Что из нижеперечисленного не было написано Ницше? (a) Именно наше будущее определяет закон нашего сегодняшнего дня. (б) Больные представляют наибольшую опасность для здоровых. (c) Деньги - это корень ничего.


— Второй вопрос с несколькими вариантами ответов, итоговый экзамен, философия 322


Записка с требованием выкупа.


Это бросало вызов пониманию Нэта, как внешне простое стихотворение, наполненное намеками, о существовании которых он даже не подозревал. Он был уверен только в одном: это не почерк Грейс. Нат все еще верил, что Грейс могла разгромить две комнаты в их пещере; мог даже представить, что Лоренцо погиб в драке; но не мог смириться с тем, что она написала ту записку на обратной стороне картины с кентавром. Миллион звучит неплохо. Прямо здесь, скоро, говорят, стемнеет. Вызови копов, и она умрет $. Не она. Могла ли она замаскировать свое написанное "я", чтобы убедить своего отца и Энди Линга, что похищение действительно имело место? Может быть, подумал Нат, но не так. Чем дольше он смотрел на записку, тем более странной она становилась - даже не читалась как записка с требованием выкупа, в ней не было всех тех замечаний, которые сделал Уэгс; и среднее предложение почти не имело смысла. Что-то еще в записке беспокоило его еще больше, что-то, что он не мог определить.


Поэтому, когда Иззи сказала: “Полагаю, ты собираешься сказать, что это ее собственный почерк”, он ответил: “Нет”.


По пути к выходу Иззи прошла мимо тела Лоренцо, даже не взглянув.


Комната Грейс и Иззи. Даже с учетом того, что он только что увидел, Нат все равно не удивился бы, увидев там Грейс. Она не была. Иззи схватила трубку.


“Звонишь своему отцу?” Сказал Нат.


“Кто еще?”


“Сказать что?”


“Что сказать? Что мою сестру похитили.”


“Мы уже говорили ему об этом”.


“И что? Теперь это правда ”.


“Но...”


“Но что?”


“Он в это не поверил”.


“Комната, записка - это меняет все”.


“Он так подумает?”


“О чем ты говоришь?”


Странно, что приходится объяснять ей ее собственного отца. “Нам нужно больше фактов”, - сказал он.


“Какого рода факты?”


“Я не знаю. Мы должны подумать. Кто мог это сделать?”


“Похитители, ради бога. Вы ожидаете, что они назовут себя?”


“Были ли какие-либо другие попытки?”


“Другие попытки?”


“В прошлом - угрозы в адрес вашей семьи”.


“От кого?”


“Недовольные работники, конкуренты по бизнесу - вам лучше знать, чем мне”.


Иззи, набирая цифры, бросила на него быстрый взгляд. “Все, что ты делаешь, это усложняешь это. Это просто. Нам нужны эти деньги, и нужны сейчас ”.


Она дозвонилась до кого-то, сказала пару слов в трубку и повесила трубку. Он зазвонил в течение минуты.


“Папа?” Она нажала кнопку громкой связи.


“Да?” - сказал мистер Цорн. Нат услышал шум дорожного движения - он вернулся в город - и нетерпение в его тоне.


Иззи рассказала ему об их месте в туннелях и о том, что с ним случилось, рассказала ему о записке с требованием выкупа, сказала ему, что им нужны деньги, и нужны они сейчас, сказала ему, что на этот раз все было по-настоящему.


Тишина, за которой последовал приглушенный разговор; Нэту показалось, что он услышал голос Энди Линга. Мистер Цорн снова вышел на связь.


“Что говорилось в записке?”


“Точные слова?”


“Да”.


“Я не помню точных слов, но...”


“Я верю”, - сказал Нат.


“Ах”, - сказал мистер Цорн. “Нат. Давайте послушаем их ”.


Нат дословно процитировал требование о выкупе.


Пауза. “Не могли бы вы повторить это, пожалуйста?”


Нат повторил это.


Еще одна пауза. Затем мистер Цорн рассмеялся. На заднем плане Энди сказал: “Миллион звучит мило”, и тоже начал смеяться, низким, приятным смехом настоящего веселья, отличным от смеха мистера Цорна, Нат не мог не понять даже в тот момент: смех мистера Цорна был острым, почти как оружие.


“Что-то смешное?” Иззи сказала.


“Дети, - сказал мистер Цорн, “ теперь достаточно”.


Щелчок.


Иззи побледнела, затем покраснела. Он никогда не видел ее лица таким; она была почти другим человеком. На мгновение ему показалось, что она собирается швырнуть телефон через всю комнату. Грейс, вероятно, так бы и сделала. Краска медленно сошла с ее лица. Она повернулась к нему и сказала: “Неужели никто не понимает, что здесь происходит? Она собирается умереть. Я чувствую это ”.


“Как насчет того, чтобы сейчас попробовать профессора Узига?” Сказал Нат.


“Прекрати называть его так”, - сказала Иззи. “Он просто Лео. Что насчет него?”


“Может быть, он сможет убедить твоего отца”.


“Он пришел не ради тебя”.


“Это другое”.


Они привели профессора Узига в пещеру. Он посветил фонариком, который они ему дали, туда-сюда; не задерживаясь, как заметила Нат, на обломках, Лоренцо или даже на записке с требованием выкупа; но больше на неповрежденных деталях: позолоченной лепнине, бархатных креслах и кушетках, прекрасных старых коврах. “Боже мой”, - сказал он. “Лучше и быть не может”. Иззи посветила на него своим фонариком. Он прикрыл глаза. “Ты сказал, там были свечи?” он сказал.


Нат и Иззи закурили. Профессор Узиг уставился на высокий потолок с кессонной деревянной отделкой, украшенной листьями, цветами, виноградом, рогами изобилия. “Метафорически, исторически, культурно - это идеально, идеально во многих отношениях”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Ты должен знать, если ты приходил сюда. Как мне это назвать? Капсула времени, и установлена с такой же обдуманностью. Ты можешь это прочесть?” Он указал на греческую надпись на стене. “От Республики”, - сказал он, прочитав это по-гречески, а затем перевел: “Пусть раннее образование будет своего рода развлечением”.


Разве у Платона не было пещеры? Это может быть Ницше. Иззи сказала это, когда они давали название этому месту.


“В девятнадцатом веке в Инвернессе были общественные клубы”, - говорил профессор Узиг. “Не братства - скорее в стиле Оксфорд-Кембридж. Они имели мощное влияние, почти независимое от колледжа. Попечительский совет объявил их вне закона после Первой мировой войны, скупив их дома, одним из которых был Гудрич-холл. Должен быть прямой путь в Гудрич, перекрытый.”


“Есть”, - сказал Нат.


Профессор Узиг кивнул. “Закрыто членами клуба, конечно, для того, чтобы сохранить это секретное пространство. Своего рода неповиновение, понимаете, подпольное сопротивление, вечно находящееся в оппозиции к любым модернизирующим силам, которые они презирали. Метафорически, исторически, культурно идеально, как я уже сказал.” Он посмотрел на них. “И мотивационно”, - добавил он.


“Мотивационно?” сказала Иззи.


Нат чувствовал, что это приближается.


“Не могло быть более соблазнительной обстановки для выдумывания маленьких схем, подобных вашей”, - сказал профессор Узиг. “Можно сказать, что такое место, как это, придумывает их само по себе. И последующее уничтожение в свете провала схемы имеет смысл ”.


“Мистер Цорн звонил тебе?” Сказал Нат.


“Я вешал трубку, когда ты постучал в мою дверь”.


“Ты хочешь сказать, что не веришь нам?” Иззи сказала. “А как же чертова записка?” Она схватила его за ворот твидового пиджака - на самом деле схватила его - и дернула к нему. Профессор Узиг, с бочкообразной грудью, подтянутый для своего возраста, не любил, когда его дергали, сопротивлялся, но безуспешно.


“Да”, - сказал он, разглаживая куртку, когда Иззи отпустила его, “Я слышал об этой записке”. Он просмотрел его. Все тексты, как вспоминал Нат, были для него прозрачны. “Неужели вы не понимаете, что начинаете ставить самих себя в неловкое положение?”


“Что со всеми не так?” Иззи сказала. “Мы этого не писали”.


“Твой отец в этом не сомневается. Он знает, что это была Грейс ”.


Иззи набросилась на него. “Когда я говорю "мы", Благодать включена”.


Профессор Узиг сделал шаг назад. “Тогда кто еще мог это написать?”


“Я думал, ты единственный, кто знает, как думать. Какой-нибудь настоящий похититель, конечно.”


Профессор Узиг повысил голос, но лишь слегка. “Это записка не настоящего похитителя. И какой настоящий похититель мог знать об этом месте? Если уж на то пошло, ты рассказывал об этом кому-нибудь еще?”


“Нет”, - сказал Нат. “Но...” В его голове начала формироваться идея.


“Но что?” - спросил профессор Узиг.


“В кампусе вор”.


“В кампусе всегда есть воры, почти всегда это твои сокурсники”.


“Но этот знает о туннелях”, - сказала Иззи.


“Почему вы так говорите?” - спросил профессор Узиг.


Нат рассказал профессору Узигу о краже телевизора Уэгса, о том, как он следил за вором, пока тот не исчез в подвале Плесси.


“Это не значит, что он знает о туннелях”.


“Ему больше некуда было деться”.


Профессор Узиг не выглядел убежденным. “Не могли бы вы опознать этого человека?”


“Я видел его только сзади”, - сказал Нат. “Большой, с конским хвостом”.


Странное выражение появилось на лице профессора Узига. Мама Ната сказала бы, что он выглядел немного зеленым; как будто он съел что-то плохое или страдал морской болезнью. “Это не сработает”, - сказал он.


“Что не сработает?” Иззи сказала.


“Чем бы вы, дети, ни занимались”, - сказал профессор Узиг. Он повернулся к Нат. “Тебе пора идти домой. Случались вещи и похуже ”.


“Сейчас происходят вещи похуже”, - сказал Нат. Миллион звучит неплохо. Что бы его ни беспокоило, это было в том предложении. Миллион звучит неплохо. И дело было не в написании. Он прошелся вдоль стен комнаты, постукивая тут и там, прислушиваясь к глухим звукам, хотя и не был уверен, почему. Они звучали глухо повсюду.


“Ты не собираешься с ним разговаривать?” Иззи сказала.


Профессор Узиг покачал головой. “Ты не дал мне повода для разговора”.


“Красиво сказано, ” сказала Иззи, “ как обычно. Но ты бы сказал это, если бы он не размахивал этим подаренным стулом перед твоим носом?”


После этого профессора Узига было не переубедить. Он не сказал больше ни слова. Они молча поднялись наверх.


“Как насчет того, чтобы позвонить в полицию?” Сказал Нат Иззи, когда они остались одни; не потому, что он думал, что это хорошая идея, больше потому, что это казалось тем, что люди говорят в такое время, как это.


“Блестяще”, - сказала Иззи. “Если мы забудем о том, что говорится в записке, и о том, что произойдет, когда полиция позвонит моему отцу и спросит, когда придут деньги”.


“Иззи”, - сказал он; не потому, что она была неправа, а из-за того, как она с ним разговаривала. Она вела себя так странно.


“Что?”


Она вела себя так странно, но он уже говорил это.


Иззи сделала глубокий вдох. Он почти чувствовал, как она берет себя в руки, замедляется.


“Прости”, - сказала она. Она поцеловала его, нежно и быстро, в щеку. “Лучше?”


Осталась куртка для боулинга. Столкновение с Саулом. Нат немного разбирался в боулинге - его мама много лет играла в лиге по вторникам, всегда готовя вечером пирог с курицей в горшочках, чтобы он мог разогреть его сам, когда вернется домой с баскетбола, - и заметил дорожки у подножия Колледж-Хилл, недалеко от беговых дорожек. Боулинг всех звезд или что-то в этом роде. Он нашел их в телефонной книге, набрал номер.


“Есть ли там команда из ”Коллизион Боулз" Сола?" он сказал.


“Конечно, делает”.


“Потому что один из них потерял свою куртку. Я хотел бы вернуть его ”.


“Мы открыты до десяти”.


“Я имел в виду лично”.


“Лично?”


“Я хочу присоединиться к команде”.


“Ты мог бы сыграть лучше, чем у Сола, ты вообще любой боулер”.


“Но мне нравится их куртка”.


“Я слышу тебя. Вот что я тебе скажу. Откуда ты звонишь?”


“Здесь, в Инвернессе”.


“В городе живет только один член команды. Это, должно быть, Ронни Медейрос, с Ривер-стрит. Он есть в книге.”


Ветер дул с реки, гоня снегопад волнами, которые, казалось, неслись по воздуху. Следы, туда и обратно между домом Ронни Медейроса и улицей, быстро исчезали. Нат проигнорировал звонок, болтающийся на проводах, и постучал в дверь. Ответа нет. Он постучал снова, громче. Они прислушались, услышали ветер, свист снега в голых деревьях, скрежет плуга на какой-то близлежащей улице. Иззи повернула ручку. Дверь открылась.


Они вошли в гостиную, в которой было место для большого телевизора и не более того. По телевизору была фотография в рамке, на которой судья позировал с женской баскетбольной командой.


“Алло?” Сказал Нат.


Ответа нет.


Они вошли в холл, открыли дверь. Спальня: ни в коей мере не похожа на их пещерные комнаты под кампусом, за исключением того, что там тоже был беспорядок. Неповрежденной была только кровать. В нем спал баскетбольный судья. Нат постучал в дверной косяк.


Глаза спящего открылись.


“Ронни Медейрос?” Сказал Нат.


“Ради бога, кого я ожидал увидеть в моей постели?” Его взгляд переместился на Иззи, затем снова на Нэт. “Вы те ребята, которых послал Сол?” он сказал.


Они не ответили.


Он стал нетерпеливым. “Чтобы помочь мне прибраться. Моя гребаная голова убивает меня ”.


“Что здесь произошло?” Сказал Нат.


“Сол тебе не сказал?”


“Нет”.


“Можно было бы назвать это просто небольшой вечеринкой. Вышел из-под контроля. Он пообещал мне, что если я сохраню свой... что он пришлет кого-нибудь, чтобы убрать это ”.


“Ты говоришь о Столкновении Саула с Саулом?” Сказал Нат.


“А?”


Нат поднял куртку для боулинга.


“Где ты это взял?” Он со стоном сел. “Дай мне посмотреть”. Нэт протянула ему куртку. Он провел по нему руками, как будто на нем было сообщение шрифтом Брайля, затем покосился на Нэт. “Вы копы?” Он осторожно опустил голову на подушку. “Гребаный А. Это было быстро. Я сказал ему, что нет никакого способа сохранить нечто подобное в ...” Он сделал паузу, его глаза снова переместились на Иззи и обратно. “Вы не похожи на копов”, - сказал он. “По крайней мере, не местные копы”. Его взгляд переместился на Иззи. “Если только вы не из ФБР”, - сказал он. “По телевизору показывают девушек-агентов ФБР, и они всегда выглядят как ты. Его глаза сузились. “Теперь я понимаю - этот гребаный Фриди”.


“Фриди?” Сказал Нат.


“Конечно. Пересекаю границы штатов ”.


“Кто такой Фриди?” Сказал Нат.


“Думаешь, я глупый? Не скажу больше ни слова, пока не поговорю со своим адвокатом. Это мое право, и никто никогда не обвинял Ронни Медейроса в том, что он не отстаивает свои права ”.


“Мы не из ФБР”, - сказал Нат, “вообще не полиция”.


“Думаешь, я в это поверю?”


“Чья это куртка?” Сказал Нат.


Ронни зажал рот, втянул обе губы в рот, как ребенок, отчего небольшая поросль волос под нижней губой стала заметной. Иззи издала звук отвращения и вышла из комнаты.


“Это твой?” Сказал Нат.


Ронни, все еще с плотно сжатым ртом, покачал головой.


“Как пишется "миллион"? ” Сказал Нат.


Ронни выглядел заинтересованным. Его рот расслабился. “Миллион?” он сказал.


“Произнеси это по буквам”.


“М-и-л-л-и-о-н”.


“Ты уверен?”


“Конечно, я уверен. Я закончил среднюю школу. И ’миллиард” - это то же самое, только с буквой "б".


Иззи вернулась. В руках у нее был ноутбук. “Ноутбук”, - сказала она.


“Откуда ты знаешь?”


“Это не работает, но...” Иззи откинула защитный клапан сзади. Нат прочитал этикетку внутри: Собственность Zorn Telecommunications.


Она стояла над Ронни, собираясь сделать почти все, что угодно. “Где ты это взял?”


“Не надо”, - сказал он.


“Не делать что?”


“Однажды меня уже ударили этой штукой”.


“Кем?” Сказал Нат.


Ронни посмотрела на него, на Иззи, на ноутбук. Он облизнул губы. “Я готов заключить сделку”, - сказал он.


“Давай послушаем”, - сказал Нат; он почувствовал взгляд Иззи.


“Сначала я хочу иммунитет. Не та чушь собачья, другая ”.


“У тебя получилось”, - сказал Нат.


“Гарантировано?”


“Гарантирую”.


Ронни кивнул. “Ты должен понять то, что я не имел никакого отношения ни к какому воровству. Все, что я сделал, это рассказал Фриди о моем дяде Соле. Что бы ни случилось после этого, это все они.”


“Что произошло после этого?”


“Вещи, которые Фриди ... приобрел, должно быть, купил дядя Сол”.


“Значит, дядя Сол - скупщик краденого, а Фриди - вор”.


“Если ты хочешь выразить это таким образом”.


“Опиши Фриди”.


“Опишите его?”


“На что он похож”.


“Он гребаное животное”. Ронни Медейрос оглядел комнату. “Большой, вроде. Бафф. Работает так, что ты не поверишь. У него такая пугающая улыбка ”. Он пожал плечами. “Примерно так и есть”.


“Ты не убрала конский хвост”, - сказала Нат.


Ронни пристально посмотрел на него. “На минуту я подумал, что, возможно, ты выглядишь слишком молодо для сотрудника ФБР. Это просто показывает.”


“Где он?”


“Кто?”


“Фриди”.


“Понятия не имею”.


“Где он живет?”


“Это я могу тебе сказать”, - сказал Ронни.


30


Истинный ницшеанский учитель ценит себя только по отношению к своим ученикам. Правда или ложь?


— Раздел "Правда /ложь", итоговый экзамен, Философия 322


У первокурсников не могло быть машин. Следуя указаниям Ронни Медейроса, Нат и Иззи прошли милю до дома, где жил Фриди. Мимо них проехал плуг, разбрызгивая песок по сторонам, песок почти сразу же засыпало ветром; уличные фонари зажглись, вызванные сгущающейся темнотой, хотя до наступления ночи было еще далеко. Нат подумал о стихотворении, не о стихотворении, которое он читал, но впервые о стихотворении, которое он мог бы написать. Почему сейчас? Почти постыдно, когда все его ресурсы должны были быть направлены на то, чтобы вернуть Грейс, отменить то, что они натворили, но вот оно, стихотворение о часах, обо всех часах в жизни, обо всем, что является часами, измеряющими время разными способами: звезды, движущиеся по небу, вращающаяся земля, наклоняющаяся земля, свет и тьма, змеи, сбрасывающие кожу, сердце Иззи, бьющееся рядом с ним, его собственное сердце.


Иззи взяла его за руку. “Я меняю свое мнение о тебе”, - сказала она.


“Каким образом?”


“Хороший способ. Ты был великолепен там, с этим подонком. Я никогда не знал, что ты такой сильный внутри ”. Он почувствовал ее пристальный взгляд. “Мы хорошая пара, ты так не думаешь?” - сказала она.


Нат, которая думала, что он ей уже нравится, не понимала, каким образом она изменила свое мнение. Он посмотрел на нее в замешательстве. Она неправильно истолковала выражение его лица.


“Все будет в порядке?” - спросила она.


“Мы найдем ее”.


“Это не то, о чем я спрашивал”.


Этого Нат тоже не понимал, но не было времени вдаваться в подробности. Они были в доме, где жила Фриди. На их стук открыла женщина.


Нат сразу узнал ее: женщина, которую он видел сквозь решетку в вестибюле Гудрич-холла, брала стодолларовую купюру у профессора Узига. Теперь на ней не было ее носков Birkenstocks: ее ноги были босы, и на ней был полосатый марокканский халат. Спереди было несколько капель чего-то похожего на кровь, не совсем засохшую, хотя она, казалось, не кровоточила. Ее глаза были открыты слишком широко.


“Мы ищем Фреди”, - сказал Нат.


“Его здесь нет”.


Через ее плечо Нат могла видеть кухню. Еще одна разгромленная комната: даже холодильник был опрокинут, еда рассыпалась по полу, повсюду валялась разбитая посуда. Керамический осколок, который мог быть ручкой от чашки, застрял в ее вьющихся седеющих волосах. Нат подумал: Благодать здесь. Он даже чувствовал ее присутствие, что-то паранормальное, что было совсем не его. Он протиснулся мимо женщины внутрь.


“Грейс?” он позвал. “Грейс?”


Он прошел через кухню, рывком открыл дверь шкафа, затем в холл, другую разгромленную спальню и еще одну, тоже разгромленную. В этой последней спальне на стенах были странные рисунки грибов, эльфов, радуг; деформированный лев держал в руках стихотворение на свитке, неумелое, неприятное стихотворение под названием “Маленький мальчик”.


“Благодать? Благодать?”


Не под кроватями, не в шкафах, не за перевернутыми стульями и кушетками; но все же он чувствовал ее присутствие. Он зашагал обратно на кухню.


“Ты мать Фриди”, - сказал он женщине.


“Да”.


“Где Грейс?”


“Грейс?”


Возможно, реакции не последовало, потому что мать Фреди не слышала этого имени. “Ее близнец”, - сказал он, указывая на Иззи, - “но со светлыми волосами. Где она?”


Мать Фриди посмотрела на Иззи. Нат не увидела никаких признаков узнавания и в тот момент поняла, что Грейс там не было, что эта женщина никогда ее не видела. Он знал это, но паранормальное чувство не покидало его.


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”, - сказала мать Фриди.


“Возможно, он дал тебе какое-то другое имя для нее”, - сказала Иззи.


“Кто?” - спросила мать Фриди. “Я ничего из этого не понимаю”.


Иззи схватила ее за халат, прямо у горла. “Где она, ты, глупая корова?”


Нат потянулся, чтобы отвести руку Иззи, но прежде чем он успел это сделать, мать Фриди начала плакать, это был ужасный каркающий крик со слезами и соплями, ее лицо было кубистичным. Иззи отпустила, попятилась. Ноги матери Фриди подогнулись под нее; она тяжело опустилась на пол. “Ты тоже собираешься меня изнасиловать?” - спросила она.


“Кто-то изнасиловал тебя?” Сказал Нат.


Она закрыла лицо руками, красными руками с потрескавшимися костяшками и обкусанными ногтями.


“Это только что произошло?” Сказал Нат.


Мать Фриди кивнула, все еще пряча лицо.


“Кто это сделал?”


Она издала еще один каркающий звук. “Они пришли искать Фреди”. И еще один. “Совсем как ты”.


“Кто это сделал?”


“Я так боюсь”.


“От чего?”


“Этот Фриди сделал что-то ужасное”.


Иззи стояла над ней. “Моей сестре?”


Мать Фриди покачала головой. “Я ничего не знаю ни о чьей сестре”.


“Тогда какую ужасную вещь он совершил?” Сказал Нат.


Она опустила руки. “Что, если он ранил одного из них, очень сильно?”


“Один из кого?”


“С-С...”


“Кто?”


“Люди С-Саула М-М-Медейроса”.


“Это тот, кто приходил сюда?”


Она кивнула.


“И они изнасиловали тебя?”


Она покачала головой.


“Что происходит?” Иззи сказала. “Это как-то связано с нами?”


“Один из них изнасиловал тебя, это все?” Сказал Нат.


Она кивнула. С-Саул Медейрос изнасиловал меня. Его-его нос был весь расплющен. У него все лицо было в крови”. Она снова закричала и закрыла это, закрыла то место, где истекал кровью Саул Медейрос, своими руками. Ее босые ступни были повернуты внутрь, а пальцы подогнуты, как у близнецов, подумала Нат, в позе эмбриона. Его разум остановился прямо там, на грани чего-то. Было ли это ответом на то, что беспокоило его в первой строке записки с требованием выкупа, или что-то еще? Что бы это ни было, оно не пришло.


На полу лежала фотография в рамке с треснувшим стеклом, на которой был изображен ребенок в грязной футбольной форме, без улыбки позирующий после игры со шлемом в руке. Он поднял его. “Фриди?” - сказал он.


Мать Фриди посмотрела сквозь пальцы, кивнула.


“Конский хвост появился позже?”


“Да”. Она потянулась к фотографии. Нэт протянул его ей. Она посмотрела на него, немного успокоившись. “Когда-то я любил этот город”.


Тишина. Это продолжалось до тех пор, пока Нат не сказал: “Но?”


Она покачала головой. Нат подошел к раковине, полной разбитых вещей, нашел целый стакан с огрызком косяка в нем. Он вымыл стакан, налил воды, принес его маме Фриди, помог ей подняться на ноги. Она взяла стакан обеими руками - он все еще дрожал - и отпила глоток. Не выпила, точно; но набила рот, подошла к раковине и с силой выплюнула все это. Затем она проглотила остатки воды. Иззи взглянула на свои часы.


“Спасибо тебе”, - сказала мать Фриди. Должно быть, в тот момент она почувствовала ручку чашки в своих волосах. Она вытащила его, непонимающе рассматривая.


“Раньше ты любила этот город”, - подсказал ей Нат.


“Давным-давно”, - сказала она. “Тогда, когда Стеклянная Луковица была еще открыта”.


“Заколоченное место у подножия холма?”


“Там встретились все - горожане, студенты колледжа, даже некоторые профессора. Это было очень позитивное пространство. Там со мной произошли позитивные вещи. Я думал, они были позитивными ”.


“Например, что?”


“Опыт личностного роста”.


“Это ни к чему нас не приведет”, - сказала Иззи. “А как же Фреди?”


“Ему не следовало возвращаться из Калифорнии”, - сказала мать Фриди.


“Почему нет?”


“Почему нет? Посмотри, что происходит. Но я полагаю, что выбора не было. Там тоже случилось что-то плохое ”.


“Что?” Сказал Нат.


“Я не знаю, что. На самом деле никто не умер. И правда в том, что это не единственная причина, по которой он вернулся. Теперь я это понимаю ”.


“Что там дальше?”


“У нас есть на это время?” Иззи сказала.


Мать Фриди посмотрела на Иззи. “Я все еще не уверен, кто вы такие, люди, или чего вы хотите”.


“Мы тебе уже говорили”, - сказала Иззи, повысив голос. “Мой...”


Нат прервал ее. “Если ваш сын похититель ...”


“Он не мог быть”.


“Ты ошибаешься”, - сказал Нат. “Разве ты не должен помочь нам остановить это сейчас, пока еще кто-нибудь не пострадал? До того, как вмешается полиция?”


“Наверное, да”, - сказала мать Фриди; ее глаза, все еще открытые слишком широко, выглядели смущенными. “Но я никогда не слышал ни о каком похищении”.


“Просто скажи нам, где он”, - сказала Иззи.


“Я не знаю”.


“Ты лжешь”, - сказала Иззи. “Ты закончишь в тюрьме вместе с ним”.


“Могло ли это случиться?” Голос матери Фриди стал мягким и высоким, как у маленькой девочки. “Я хороший человек. Фреди в принципе тоже хороший человек. Он отправился в Калифорнию, чтобы чего-то добиться ”.


“И он это сделал?”


“Я думаю, да”.


“Каким образом?”


“Теперь он амбициозен”.


“Что он делает?”


Она подумала. “Он рассказал мне подробности?”


“Мы ни к чему не придем”, - сказала Иззи.


“Что он делал, когда был здесь?”


“Ходил в старшую школу. Играл в футбольной команде. Я не смотрел - слишком жестоко ”.


“Что еще он сделал?”


“Тусовался, я думаю. Как подросток ”.


“У него была работа?”


“О, да”. Она просияла. “Он всегда был очень трудолюбивым. Он работал в колледже каждое лето.”


“Что делаешь?”


“В отделе технического обслуживания”.


Нат взглянул на Иззи. Теперь она была тихой, наблюдая за ним.


“А другая причина, по которой он вернулся домой, причина, которую ты теперь видишь?” Сказал Нат.


“Это было бы личным делом”, - сказала мать Фриди. “Скорее личный поиск”.


“Оглянись вокруг”, - сказал Нат. Мать Фриди подчинилась. “Это вышло за рамки личного”.


Она кивнула. Он взял ее бокал, снова наполнил его, вернул обратно. “Он заинтересовался своим отцом”, - сказала она; вода дрожала в стакане. “Почему я думал, что этого не произойдет?”


“Кто его отец?” Сказал Нат.


“В том-то и дело”, - сказала мать Фриди. “Это было всего лишь на одну ночь... опыт. Я не должен был говорить "только", потому что это имело свою собственную значимость. Но это была часть другого мира, который не имел никакого отношения к Фреди. Это объяснение обычно его удовлетворяло ”.


“Но больше нет”.


“Нет”.


“Ты сказал ему?”


“Нет. Но он мог бы узнать в любом случае, я не знаю как.”


“Кто он?” Сказал Нат.


“Я не могу тебе сказать”, - сказала мать Фриди. “Это частное ...” Она остановила себя. “Я поклялся хранить тайну”.


“Или дело в том, что тебе платят?” Сказал Нат.


Она уставилась на него. “Еще раз, кто ты такой?”


“Кто ей платит?” - спросила Иззи.


“Отец”, - сказала Нат, наблюдая за матерью Фриди. “Кое-кого, кого она встретила давным-давно, в "Стеклянной луковице”."


Мать Фриди не отрицала этого; ее губы слегка приоткрылись, захваченные повествованием, как будто она услышала, как кто-то, кто знал как, превратил ее жизнь в историю.


“Значит, он прячет ее у своего отца”, - сказала Иззи. “Это то, что ты думаешь?”


“Да”, - сказал Нат.


“Тогда мы должны знать, кто он такой, и все”, - сказала Иззи. Мать Фриди попятилась к стойке. “Кто отец?”


Она посмотрела на Иззи и снова заплакала. Было ли что-то фальшивое в ее плаче сейчас? Нат думал, что это возможно.


“Это не имеет значения”, - сказал он.


“Что ты имеешь в виду?” - спросила Иззи.


“Мы уже знаем”.


Они оставили мать Фриди вот так, плачущей в ее марокканском халате с пятнами крови. Не было времени что-либо с ней делать; да и особого желания тоже.


Дверь комнаты Узигов открыла медсестра. “Профессора нет дома”, - сказала она им.


“Где он?”


“Вам придется поговорить об этом с миссис Узиг. Прямо сейчас она спит ”.


“Мы должны поговорить с ней”, - сказал Нат.


“Извините”, - сказала медсестра, закрывая дверь; но они уже были внутри.


Хелен Узиг не спала; она сидела за кухонным столом с чашкой чая и смотрела, как падает снег. Она улыбнулась им.


“С яркими глазами и пушистым хвостом”, - сказала она. “Добро пожаловать”.


“Где Лео?” - спросила Иззи.


“Боюсь, ты упустил его. Его вызвали на внезапное совещание. Какая-то ницшеанская чрезвычайная ситуация - возможно, они обнаружили давно потерянное опровержение всего этого ”.


“Где проходит конференция?” Сказал Нат.


Хелен заметила медсестру. “Перестань зависать”. Медсестра вышла из палаты. “Милан, я полагаю. Лео, вероятно, в этот момент вылетает стыковочным рейсом из Олбани, если только аэропорт не закрыт.”


“Он пошел один?”


“Один? Что из этого следует, с точки зрения шлюхи?”


“Он был с большим мужчиной с конским хвостом?”


“Ты имеешь в виду Фриди?”


“Да”.


“Как интересно, что ты должен его знать. Нет, он не был с Фреди. С чего бы ему быть таким?”


“Фриди сейчас здесь?”


“Здесь?”


“В доме”.


“Конечно, нет. Я не жду его до весны ”.


“Почему?”


“Он не очень хорошо может вести раскопки в мерзлой земле, не так ли?”


“Раскопки?” Нэту в его зимней одежде было холодно.


“Для нового бассейна. Малибу, Средиземноморье, а другой ускользает от меня. Предприимчивый человек - только подумайте об этом вороне, - хотя я бы не назвал его ”пушистохвостым". Она понизила голос. “И, между нами говоря, я бы не удивился, если бы у него были серьезные проблемы с наркотиками”.


“Почему ты так говоришь?”


“Его восприятие становится немного шатким. В какой-то момент он подумал, что я его бабушка. Хотя это могло быть из-за того, что я приготовила ему превосходный завтрак, прямо как самая милая бабушка в мире. Вы, молодые люди, случайно, тоже не голодны?”


“Мы должны обыскать твой дом”, - сказал Нат.


“Как захватывающе”, - сказала Хелен. “Но ты не найдешь Лео”.


“Мы ищем Фреди”, - сказал Нат.


“Ты тоже его не найдешь”.


“А как насчет Грейс?”


“Грейс?”


“Моя сестра”, - сказала Иззи.


“Ах,” сказала Хелен, поворачиваясь к ней, “прекрасные близнецы. Как Лео продолжает и продолжает. Какой из тебя прекрасный близнец?”


“Иззи”, - сказала Иззи.


“В моей жизни так много "з". Что ж, Иззи, твоего прекрасного близнеца здесь тоже нет, разве что в том смысле, что есть ты.”


“Я тебя не понимаю”, - сказала Иззи.


“Что такого сложного? Будучи идентичным, конечно, ты всегда находишься в обоих местах. Но сегодня здесь никого нет, даже птиц.”


Нат и Иззи обыскали дом. Никаких признаков Грейс, никаких признаков Фриди, никаких признаков Лео, кроме трех пластиковых оберток на его кровати, из тех, что используют в химчистке для рубашек.


Последним они попытались зайти в гараж. В нем были садовые принадлежности и старый Мерседес с откидным верхом под откидной тканью. Ключи были в замке зажигания.


“Это может нам понадобиться”, - сказала Иззи, садясь за руль. Нат открыл дверь гаража. Она уехала. Нат закрыл дверь, запрыгнул в катящуюся машину. Хелен Узиг наблюдала за ними из окна на фасаде.


Они не могли понять, как поднять верх. Шел снег, когда Грейс и Иззи повезли Нэта на Рождество в Нью-Йорк на "Роллс-Ройсе", и тогда верх тоже был опущен. Но снег шел не так сильно, как сейчас, и ощущение, которое у него было тогда, что он находится внутри защитного пузыря, исчезло.


В кампусе было два банка. Они определили тот, где у Грейс и Иззи был свой счет, вошли непосредственно перед закрытием, сняли все деньги наличными - 13 362 доллара. Больше денег, чем Нат когда-либо держал в руках, когда-либо видел, но все равно почти бесполезно. Они вернулись в комнату Грейс и Иззи, чтобы найти какой-нибудь умный способ обставить ее на миллион; это была их единственная идея. Индикатор сообщения мигал. Иззи нажала на кнопку.


Глубокий вдох; Нат знал, кто это должен был быть, еще до того, как голос заговорил. “Небольшое изменение ... не могу об этом подумать, начинается с v. Назовем это изменением плана. Что за снег и все такое. Знаете Стеклянный лук? Отнеси посылку к задней двери. Шесть часов. Резко. Есть вопросы?”


“Слава Богу”, - сказала Иззи.


“Что ты имеешь в виду?” - спросил Нат. Было 4:45.


“Потому что это, конечно, все изменит”. Она уже звонила своему отцу, чтобы воспроизвести ему сообщение. Нат наблюдал за ее лицом, ничего не сказал.


Оператор с какого-то номера в Цорне сказал, что он перезвонит. Иззи пыталась снова, каждые пятнадцать минут, каждые десять, каждые пять, используя выражения типа "жизнь" и "смерть". Она пыталась дозвониться до своей мачехи, Энди Линга, Альберта, даже до Антона. Она не дозвонилась ни до одного из них. Никто не перезвонил. Костная структура ее лица становилась все более и более заметной.


В 5:50 Нат поднялся на ноги. Его сердце забилось, сначала слегка, затем все сильнее и сильнее, но так же быстро. Иззи подняла бровь, свою левую бровь. “Все будет хорошо?” - спросила она. Или что-то в этом роде; Нат осознавал немногим больше, чем биение своего сердца. Она взяла его за руку, когда они выходили за дверь. Ее губы были как лед.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


31


Определите: “Когда ты долго смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя”.


— Бонусный вопрос на два балла, итоговый экзамен, философия 322


Фриди чувствовал себя довольно хорошо. Ему вроде как нравилось, как шли дела. Конечно, рука не была идеальной, его правая рука, почти как у другого человека, готового пойти за него на войну по мановению волшебной палочки. И у него закончился андро, закончился кристаллический мет. Но забавно: они ему даже больше не были нужны. Чувствовал ли он когда-нибудь себя сильнее? Нет, даже близко. Он мог разрушать кирпичные стены, поднимать машины прямо с земли, разбивать вещи вдребезги, какими бы они ни были. Должен был быть импульс. Наконец-то импульс был на его стороне. Теперь все было просто. Взять хотя бы то, что он просто шел по Колледж-Хилл в темноте, прямо посреди пустынной улицы, вокруг него кружился снег, а он даже не чувствовал этого. Не чувствовал холода. Импульс: все, что ему нужно было сделать, это позволить этому захватить его.


Скоро, очень скоро, он станет миллионером. Миллионер! Это было самое красивое слово в языке или как? Миллионер, и уехал из этого проклятого города навсегда. Завтра - вопрос нескольких часов - он будет во Флориде. Пляж. Самая большая сигара в мире. Один из тех напитков с зонтиком. Крутые оттенки, самые лучшие, как Revos, не сорванные с чьего-то полотенца, а купленные в магазине, законные. Он представил себе все это, увидел это ясно, как жизнь, или яснее. Картина в его голове сегодня вечером; завтра: реальность. Он был предпринимателем, любителем риска, одним из немногих отважных, которые, как говорили во всех рекламных роликах, добивались успеха. Парень из флэтса преуспевает. В тот момент, достигнув подножия Колледж-Хилл и пробираясь по колено в снегу по аллее, которая вела к задней части Стеклянного лука, Фриди чувствовал себя не просто довольно хорошо, но лучше, чем когда-либо в своей жизни.


Только одна проблема. На самом деле, это не проблема, просто кое-что, о чем он еще не решил. Девушка. Найдет ли он когда-нибудь другую такую девушку, девушку, которая так подходит ему? Она была чем-то особенным: девушкой, которая доставила ему больше хлопот, чем Сол и его большие мальчики. Вспомнив, что случилось с носом Сола, он улыбнулся сам себе в темноте. Он сбил Сола с толку на пару колышков, но неплохо. Я заполучил тебя последним - игра, в которую он играл на переменах в детстве. Фриди всегда побеждал, и теперь снова победил. Завтра во Флориде. Он покончил с Саулом Медейросом навсегда, никогда даже не вспомнит о нем снова, получил его последним.


Гораздо веселее думать о девушке. Потрясающая девушка. Она действительно помогла ему - если ты с заложником, это делает тебя тоже заложником. Она даже предложила это место, в некотором роде; пустырь, сказала она, или пустое здание. Стеклянный лук был идеален. Фриди увидел, насколько идеально, когда он зашел за нее.


Переулок делал L-образный поворот за Стеклянной Луковицей и заканчивался там. С одной стороны была погрузочная площадка старого скобяного магазина, тоже заколоченная; в конце переулка - Мусорный контейнер; перед ним - служебный вход в Стеклянную луковицу, дверь заперта на висячий замок, переборка занесена снегом. Он был рад снегу, еще одному знаку того, что на его стороне импульс. Предположим, они были достаточно глупы, чтобы вызвать полицию, разве не само собой разумеется, что копы уже проверили бы это место? Но они этого не сделали: несмотря на темноту, он мог видеть, что на снегу не было никаких следов, кроме его собственных. Он присел под погрузочной платформой, чтобы хорошо видеть переулок до самой улицы. В переулке было темно, но вход подсвечивался оранжевым светом уличного фонаря; падающий снег появлялся и исчезал черными полосами. Фриди вытащил старый поддон из тени под погрузочной платформой, перевернул его перед собой и стал ждать.


На улице шумел шторм, но в замкнутом пространстве за стеклянной луковицей было тихо. Стеклянная луковица была заколочена почти столько, сколько Фриди себя помнил. Ему пришлось сказать "почти", потому что правда заключалась в том, что однажды он был внутри. Должно быть, он был очень молод, но у него сохранились четкие воспоминания о певце с длинной бородой, играющем на гитаре на сцене, с желтым напитком через соломинку, блюдом с лапшой или каким-то дерьмом в соусе того же цвета - имбирном, это подходящее слово? — как борода певца. Борода, лапша и тот желтый напиток перепутались у него в голове, и в итоге его вырвало на колени матери. На ней была одна из тех полосатых арабских мантий. Полосы, лапша, борода, блевотина - все того же рыжего цвета. Она больше никогда не водила его в "Стеклянный лук", так что все обошлось.


Что-то беспокоило его в этой девушке. О, да. Несмотря на то, что она была потрясающей, он был немного зол на нее. Во-первых, была та история с разбитым стеклом. В каком-то смысле он восхищался этим, но на самом деле она могла причинить ему боль. Хуже всего, однако, была ее склонность, возможно, недостаточно уважать его, возможно, говорить немного свысока. Смеялась ли она над ним хотя бы в какой-то момент? Конечно, с тем, как все осталось между ними, она, возможно, уже пересматривает свое отношение. Она приходила в себя. В конце концов, люди были животными, не в плохом смысле, это был просто научный факт. Значит, то, о чем он думал раньше - сломать лошадь - было правдой. Если бы он решил взять ее с собой, взять ее в это золотое будущее - а решение было его, не ее - она бы закончила - как там это называется? Влюблен. Как загнанная лошадь. В конечном итоге она была бы без ума от него. Мог ли он представить, как она обхватывает его руками, смотрит на него снизу вверх большими лошадиными глазами, опускается на него по его просьбе? Да, он мог. У него могло быть и то, и другое: деньги и девушка. Но решение будет за ним.


И во-первых, деньги. Во сколько он сказал? Шесть. Ровно в шесть. Фриди гадал, который сейчас час, от этого как бы зависел план, когда услышал, очень слабый из-за бури, звон колокола в часовне на Колледж-Хилл. Этот звонок был частью его жизни, одной из плохих сторон, но это - последний раз, когда ему придется его слушать! — было по-другому. На этот раз у него получилось. Он сосчитал: шесть склянок.


Шесть часов. Резко. Но что, если бы они не пришли? Это означало бы, что они думали, что он блефует. Фриди знал, что нужно делать в подобном случае, независимо от того, насколько идеальной для него была эта девушка, независимо от того, насколько увлеченной она могла стать его телом и его разумом. В подобном случае, когда ты сказал, что если что-то не произойдет, то, черт возьми, произойдет что-то другое, в подобном случае ты должен был довести дело до конца. Это говорилось в каждом рекламном ролике; это было похоже на одну из их десяти заповедей.


Он забегал вперед. Там, в конце переулка, в этом оранжевом свете, на фоне кружащегося черного снега, кто-то появился в поле зрения. Кто-то довольно высокий, хотя и не такой высокий, как Фреди, но который действительно немного походил на определенный тип футболиста, конкретно на квотербека. Фриди всегда ненавидел квотербеков. Замечательный хит, от которого ломает ноги на День благодарения? Это было на квотербеке.


Кто бы это ни был, он подошел ближе, и как только он достиг точки в переулке, где заканчивался оранжевый свет и сменялись тени, он по какой-то причине оглянулся. И, оглянувшись, показал свой профиль. Студент колледжа. Нат. У него был рюкзак - все эти ребята из колледжа ходили с рюкзаками, как будто жизнь была походом, - но он держал его в руке, а не за спиной. Студент колледжа: родился на вершине холма. Но потом Фриди вспомнил: он работает на фабрике. Его старика нет рядом. Это разозлило его еще больше.


Теперь студент колледжа входил в тихое, замкнутое пространство. Как именно с этим справиться? Первая идея, которая пришла в голову Фреди, заключалась в том, чтобы убрать его, забрать деньги и смыться. Разорвать его надвое, как он и хотел сделать с тех пор, как впервые увидел его. Тогда - черт возьми, да - тогда возвращайся и забери девушку. Почему бы и нет? Он не мог придумать ни одной веской причины. Первая идея, лучшая, единственная. У него был импульс, у него была сила, у него был элемент неожиданности. Подобно волку или тигру, он приготовился к прыжку.


Парень из колледжа оглядывался по сторонам. Смотрю на заднюю часть Стеклянной луковицы, на мусорный контейнер. Что это было? Он заметил следы, следил за ними глазами, как будто отслеживал движения Фриди или что-то в этом роде. Фреди это совсем не понравилось. Взгляд студента переместился вверх, прямо на поддон, установленный под навесом старой платформы для погрузки скобяных изделий.


Заговорил парень из колледжа, Нат. “Где она?” - спросил он. Не повышал голоса; на самом деле, звучал почти спокойно, как будто он не боялся или какая-то чушь. “Я принес деньги”.


Фриди отодвинул тюфяк, вышел из-под навеса на корточках, немного неуклюже, поднялся во весь рост, наверстывая упущенное. Да: выше, чем студент колледжа, и намного, намного сильнее. Гребаное животное другого вида. “Давай сделаем это”, - сказал он.


Это был Фриди. Нат не сделал ни малейшего движения, чтобы передать рюкзак. Свободен, без вопросов. Нат узнал его по футбольной фотографии; света было немного, но для этого достаточно. Фриди, конечно, выглядел старше, но выражение его лица было таким же. Также достаточно светло, чтобы разглядеть царапины над его глазом и на подбородке: нехорошие признаки. Сердце Нэт все еще билось, но теперь медленнее. “Сначала я должен увидеть ее”, - сказал он.


Фриди молчал. Они стояли там - если бы оба вытянули руки во всю длину, их ладони не совсем соприкоснулись бы - стояли там за Стеклянной луковицей, снег штопором падал вниз через частично защищенное пространство между крышами. На лице Фреди появилась улыбка; у него были большие белые зубы, как у кинозвезды.


“Это не такой вид похищения”, - сказал он.


“Да, это так”, - сказал Нат. “Другого вида не существует”. Внезапно он почувствовал странную уверенность в своем тоне, как будто какое-то старшее "я" вошло в него, когда он больше всего в этом нуждался.


Улыбка Фреди погасла. “Что это должно означать?” - спросил он.


“Это сделка. Я приношу деньги. Ты приведешь ее. ” Нат посмотрел за пределы Фриди, попытался сформировать другого человека из тени под погрузочной платформой, не смог.


“Не вини меня”, - сказал Фриди.


Замечание, которое Нат не понял, но он не просил объяснений, просто ждал. Он почувствовал определенный ритм, исходящий от Фреди, почувствовал, что важно нарушить его, и это молчание, ожидание, могло бы сделать это. В тишине он наблюдал за лицом Фриди, но не видел ничего от профессора Узига, кроме уголков рта. Их рты были похожи - фактически, почти идентичны, если учесть разницу в возрасте.


“На что ты уставился?” - спросил Фриди.


“Я жду”.


“Зачем?”


“Чтобы ты сказал, где она”.


“Я уже говорил тебе - не вини меня. Это была ее идея ”.


Она? Фриди говорил о своей матери? Была ли она каким-то образом вовлечена, не поэтому ли они встречались здесь, за Стеклянной луковицей? Неужели он все неправильно понял?


Фриди снова улыбался. “Не так сообразительно, ха, для студента колледжа. Она, я и деньги в одном месте, значит, я тоже заложник. Понял это сейчас? Я понял это сразу ”.


Нат этого не понял. Он понял, что Фриди говорил о Грейс, а не о его матери, но что это значило? Если Грейс давала идеи Фриди, были ли они в каком-то сотрудничестве? Это все еще было фальшивое похищение? Зайдет ли она так далеко? Нет: царапины на его лице, фраза "тоже в заложниках", записка - она никогда бы не сформулировала это или не позволила ему сформулировать это вот так - все говорило ему "нет". Это было реально. Следовательно, тот факт, что Грейс подкидывала Фриди идеи, вероятно, означал, что она пыталась каким-то образом обмануть его, и почти наверняка означал, что она все еще жива.


“Она там?” Сказал Нат, кивая в сторону Стеклянной луковицы.


“Мне это начинает надоедать”, - сказал Фриди. “Отдай это”.


“И что потом?” Сказал Нат.


“Эй, ” сказал Фриди, “ я не пророк”.


“Это ясно”, - сказал Нат.


Можно ли сказать, что эти глаза Фреди затвердели, стали еще жестче, чем были? Они сделали. “Тебе лучше объяснить это”, - сказал Фриди.


“Если бы ты вообще мог заглядывать в будущее, - сказал Нат, - ты бы этого не делал”.


“Ты, типа, угрожаешь мне?” Фриди сказал.


“Я констатирую факт”. Фриди, казалось, был немного ближе к нему, хотя Нат не заметил никакого движения; если бы они сейчас протянули руки, их ладони соприкоснулись бы.


“Показывает, как много ты знаешь”, - сказал Фриди. “К завтрашнему дню я буду во Флоре - я буду в гребаном клевере”.


“Только если произошел обмен”, - сказал Нат. “Ты не получишь денег, пока мы не поймаем ее”.


Теперь Фриди был еще ближе; Нат ощущал его физическую силу - как магнитное поле, только отталкивающее. “Это начинает походить на переговоры”, - сказал Фриди. “Я не люблю вести переговоры”.


“Тогда тебе не следовало этого делать”, - сказал Нат. “Еще не слишком поздно все исправить”.


“Пожмем друг другу руки”, - сказал Фриди, - “ и сходим за пивом?”


“Просто уйти, не причинив больше вреда, будет достаточно”.


“Неа”, - сказал Фриди. “Так не работает, нужно рисковать, если ты чего-то добиваешься в этой жизни. Нужно поставить это на кон. Это знают все, кроме вас, богатых мальчиков ”.


“Ты можешь бросить это”, - сказал Нат. “Я вырос, имея денег не больше, чем у тебя, может быть, меньше”.


“Что, черт возьми, ты знаешь о том, как я рос?”


“И ты подвергаешь опасности другого человека, невиновного человека, а не себя”. Теперь Нат начинал злиться - плохая стратегия, неподходящее время, плохой самоконтроль - но это было так.


“К чему ты клонишь?” Фриди сказал.


“Если ты думаешь, что ты какой-то отважный любитель риска, то ты полон дерьма”, - сказал Нат. “Вот к чему я клоню”.


Правильно ли он расслышал? Фриди не мог в это поверить, не мог поверить, что этот студент колледжа сказал ему что-то подобное, но он должен был доверять своему слуху; его слух, как и все его чувства, был очень острым, самым лучшим. Никто не мог так разговаривать с ним, не будучи наказанным. Он назначал наказания и за гораздо меньшее. Но было ли сейчас подходящее время? Не совсем. Вместо этого он подумал о чем-то удивительном, что можно было бы сделать, о чем-то крутом и изумительном, пока все, что было закупорено в нем, могло бы еще больше закупориться. Он протянул руку через пространство между ними, теперь уже не такое большое, протянул очень медленно и приложил палец к губам парня из колледжа. Шикал на него, типа. Это была самая крутая вещь, которую он когда-либо делал? И в самый важный момент в его жизни? Что это говорит о нем?


В глазах парня из колледжа появился этот взбешенный взгляд, более чем взбешенный, если можно так выразиться, злой, и он отбил - да, отбил - руку Фриди. Даже с некоторой силой, на удивление большой. Дело в том, что, поскольку Фриди был намерен только шикнуть, он использовал свою правую руку, ту, которая не очень хорошо работала из-за той истории с монтировкой. А также тот, который причинит боль, если кто-то ударит по нему. И теперь кто-то это сделал.


“Ты знаешь, что я собираюсь с тобой сделать за это?” Фриди сказал.


“Ты отведешь меня туда, где она”, - сказал парень из колледжа. “Я собираюсь отдать тебе деньги. После этого ты можешь попробовать все, что захочешь ”.


Ответ смутил Фриди. По правде говоря, он не мог припомнить момента замешательства, подобного этому, никогда. Заставил его на секунду отвести взгляд, как будто ему нужно было отвлечься от того, чтобы пялиться на парня из колледжа сверху вниз. Хорошо, что импульс все еще был на его стороне, потому что в тот момент, когда он отвел взгляд, он увидел кого-то еще в переулке.


“Что за хрень?” - сказал Фриди.


Парень из колледжа повернулся, чтобы посмотреть, о чем он говорит.


“Отойди”, - крикнул он тому, кто это был.


Делая этот поворот, конечно, парень из колледжа отвел глаза от Фреди. Ошибка. Ошибка новичка - отводить глаза от старины Фреди, особенно в такой момент, как этот, когда все было немного запутано, возможно, даже выходило из-под контроля, и когда внутри него было так много закупоренного, из-за всего того самообладания, которое он сохранял. Фриди позволил ему это. Левая рука, да, не похожа на его правую, не похожа на другого полноценного человека, но все же, он вложил в нее все, ноги - эти его ноги! — бедра, спина, грудь, все эти повторения, все эти сеты, все эти изгибы, наклоны, жимы, подъемы, все эти годы в спортзале, все эти добавки, все эти андро, он вложил в это все, и нанес хороший удар парню из колледжа, удар по лицу сбоку, сокрушительный. Оргазм? Оргазм не имел ничего общего с чувством, которое пронзило его в тот момент.


Парень из колледжа упал, что неудивительно, и Фриди схватил рюкзак. Немного неожиданно; он не схватил его дочиста. Парень из колледжа вроде как держался за него, вроде как боролся с ним за контроль над этой штукой, не отпускал - фактически, никогда не отпускал - пока Фриди не врезал ему ногой в живот, ослабив хватку настолько, что Фриди смог вырвать рюкзак.


Оказалось, что миллион легко унести с собой. Фриди перекинул его через здоровое плечо, дал студенту еще один удар ногой, целясь в голову, но, возможно, не попал точно, учитывая, сколько снега на земле. Нет времени на что-то лучшее, с кем бы это ни было в переулке, а переулок - единственный выход.


Фриди выбежал в переулок, забавный, тяжелый бег по углубляющемуся снегу. На улице теперь завывала буря, но между ним и ней стоял другой человек, на границе оранжевого света. Фриди переложил рюкзак на другое плечо, несмотря на то, что оно немного болело, освободив левую руку.


Этот другой человек вышел прямо на середину переулка, преграждая ему путь.


“Остановись”, - сказала она.


Оказалось, что это она, и со знакомым голосом. Затем Фриди хорошенько рассмотрел ее - снежинки в ее светло-каштановых волосах - и это повергло его в шок. Она каким-то образом освободилась! Размотал всю эту ленту, выбрался из туннелей, иди за ним. Было ли это возможно? Нет, не с таким лицом, как у нее. На нем ни царапины, оба глаза открыты, никаких следов всего, через что они прошли. Так или иначе, это должен был быть тот, другой.


“Остановись прямо здесь”, - сказала она настоящим командным голосом, как будто он был собакой.


Он не был собакой. Еще два шага, и он посвятил ее в секрет этой левой, ловко поймал ее, отметив ее, делая их снова больше похожими на близнецов. Но: что-то больно. В его левом предплечье что-то ужасно болело, достаточно ужасно, чтобы заставить его вскрикнуть. Он посмотрел на это предплечье, поднес его к оранжевому свету, это могучее, могучее предплечье: и что это было? Нож, чертов складной нож, глубоко вошел в него под углом, глубоко в сердце мышцы. Фриди вскипел. Он снова ударил ее левой, все еще с ножом в ней, но не попал так, как хотел, только сбил ее с ног. Она удалялась, теперь бежала по аллее, зовя: “Нат, Нат”.


Фриди посмотрел на нож в своей руке, и его чуть не вырвало. Забавно, что меня снова тошнит от Стеклянной Луковицы. Он не позволил себе. Возьми себя в руки, подумал он, или, может быть, сказал вслух. Взять себя в руки означало выяснить, что делать. Во-первых, нож. Он взялся за это правой рукой - правой рукой тоже не в лучшей форме, они сводили его с ума, сводили с ума, как быка, - втянул немного воздуха, выдернул складной нож. Это тоже было больно - хотя крови было немного - достаточно больно, чтобы заставить его снова закричать, хотя он держал это в себе. А может и нет. Мет: о, как он хотел этого, и много других наркотиков. Он уронил нож в снег и вышел на улицу.


По крайней мере, у него были деньги. По крайней мере? О чем он думал? В этом был весь смысл. Нет боли, нет выгоды: как верно. Миллионер! Наконец-то миллионер! И сразу же его жизнь начала меняться, потому что у обочины, всего в нескольких футах от него, был припаркован Mercedes с работающим мотором -кабриолет. Старый, но безупречный и очень классный. Не только это, но и верх был опущен, как будто все было готово для Флориды. Ему нужно было приглашение? Он этого не сделал. Фриди скользнул за руль. Нет проигрывателя компакт-дисков, но он всегда может добавить его позже. В какую сторону ехать в Майами?


Девушка? Что насчет нее? В конце концов, девушка, возможно, была не такой уж идеальной. Эта часть тоже сбивала с толку. Эти девушки, надвигающиеся на него с зазубренным стеклом, с выкидными ножами, мог ли он когда-нибудь по-настоящему доверять одной из них? Мог ли он когда-нибудь действительно быть уверен, что она сломлена, как лошадь? Он принял решение, исполнительное решение: забыть ее. Во Флориде были девушки, девушки, которые запрыгивали в его новую машину каждый раз, когда он останавливался отлить, ради всего Святого. Нет, он начал бы свое золотое будущее в одиночку, как мужчина.


Майами: что за слово, идеально подходит для "миллионер". В какую сторону ехать в Майами? Он знал: на юг. Юг означал магистраль; магистраль означала маршрут 7, маршрут 7 означал, что он ведет свою крутую новую машину вниз с холма и поворачивает направо на Мейн. Фриди делал это, включил фары и отпустил сцепление, фактически катил, когда понял, что забыл что-то важное, может быть, даже основное. Он не проверил деньги. Он остановился под ближайшим уличным фонарем и поднял рюкзак. Что, если бы они обманули его? Было ли это возможно? Он разорвал его: нет, это было невозможно, потому что там, внутри рюкзака, были деньги, прекрасные, прекрасные деньги. Стодолларовые купюры, в толстых пачках, скрепленных резинками, пачки, и пачки, и пачки из них. Он прорвался. Это было не время оргазма, но все равно довольно приятное ощущение. Он был богат! Это было так просто. Начинается настоящая жизнь.


Но эй, что это было? Еще один маленький комочек там, немного глубже, скрепленный резинкой, как и другие, но на ощупь не такой, как у других. На самом деле, это было похоже - он поднес это к оранжевому свету - это была просто стопка чертовых карточек с записями. И вот был еще один. И еще, и еще, и еще. Теперь он швырял их повсюду, из машины с откидным верхом, в снег, возможно, разбрасывая и часть денег тоже. Миллион долларов? Здесь не было ничего подобного, даже близко. Он не был миллионером. Он не был богат.


Они сводили его с ума, сводили с ума, как быка, подстрекая к насилию. Разве это не было преступлением? Он развернул машину, шины бешено закрутились на снегу, затормозил у Стеклянной луковицы, выскочил, сильно хлопнув дверью, но ничего похожего на то, как он собирался ими хлопнуть. Удар. Уличные фонари погасли.


Весь город погрузился во тьму. Все исчезло: улица, здания, земля, небо. Даже падающий снег теперь был невидим, но Фриди чувствовал, как он обжигает его лицо, еще больше сводя с ума. Он вошел в переулок, ощупью пробрался к пространству за стеклянной луковицей.


Ни черта не было видно, ни людей, ни следов, только более темные тени и более светлые. Он с трудом пробирался по снегу, наткнувшись на то, что должно было быть навесом погрузочной платформы. Хорошее укрытие, как он хорошо знал. Он несколько раз ударил ботинком, но ничего не задел.


“Я хочу деньги”, - сказал он, не истерично, просто делая объявление. Он нашел Мусорный контейнер, одну из самых темных теней, пинал ногами любые маленькие темные тени, которые он видел вокруг, не связанные ни с чем человеческим.


Он сделал еще одно заявление: “Я собираюсь убить тебя”. Затем у него возникла тревожная мысль. Что, если они проскользнули мимо него, уже вышли из переулка? Что насчет машины? Фриди поспешил обратно на улицу, один раз поскользнувшись и упав в глубокий снег. Так холодно. Он ненавидел холод.


Машина все еще была там, ее завалило снегом. Он вошел, включил его, поиграл с переключателями. Случилось то-то и то-то, но вершина не поднялась. Он сидел там, повсюду вокруг него были стодолларовые банкноты и почтовые открытки, из его предплечья сочилась кровь, машину завалило снегом. Важный деловой термин ускользал от него. Что это было? Что-то насчет... подведения итогов. Это было все. Время подвести итоги. Что у него было? У него, конечно, была эта машина, но это не было его главным достоянием. Его главным достоянием, его единственным важным достоянием - да, посмотрим фактам в лицо - была девушка. Он должен был что-то сделать с этим активом. Было два варианта: защитить объект или уничтожить его. Он попытался придумать другие варианты и не смог. Защищать или уничтожать, но это был бы его выбор, и ничей другой. Он был главным.


Фриди включил фары, единственные огни в городе, и погнал машину вверх по Колледж-Хилл.


Нат и Иззи, лежа на крышке мусорного бака, услышали сквозь шторм звук затихающего двигателя.


“Куда он направляется?” Иззи сказала.


“Чтобы забрать ее”, - сказал Нат. У него была плохая челюсть. Он пощупал свою сторону лица: вдавлено.


“Но где она?”


Где она была? Миллион звучит неплохо. Это было где-то там, прямо на открытом месте. Позже было бы нехорошо. Он должен был выяснить это сейчас. Он должен был быть умным, должен был хорошо решать проблемы. Реши эту проблему. Простое предложение. Миллион звучит неплохо. Какая была самая важная часть любого предложения? Глагол. Звуки. Нат сказал это вслух. “Звуки, звуки, звуки. Чтобы что-нибудь звучало красиво ...” Должен был быть слушатель, чтобы это услышать. Чтобы что-то звучало красиво, это нужно было услышать. Чтобы услышать это, вы должны были быть в месте, где это можно услышать. У Фреди было место. Он слушал.


Убедительная идея, тем более что других у него не было. “Поехали”, - сказал Нат.


Они пошли, но это было медленно. Он был медлительным, не Иззи. Он медленно спускался с мусорного контейнера, медленно выбирался на улицу. Иззи тащила его за собой, один раз наклонившись, чтобы что-то поднять, каким-то образом обладая острым зрением и уверенной поступью в темноте.


“Если он что-нибудь с ней сделает, моя жизнь кончена”, - сказала она.


“Это неправда”.


“Как ты можешь быть таким глупым?”


Его челюсть болела слишком сильно, чтобы спорить.


Они побежали, или пытались бежать, вверх по Колледж-Хилл.


“Что это у тебя в руке?”


“За то, что убил его”, - сказала Иззи.


Сумасшедшее количество клейкой ленты. Потребовалась вечность, чтобы снять все это, освободить ее от трубы. Она с глухим стуком упала на земляной пол. Свеча горела рядом с ее лицом. Теперь другой близнец был намного красивее.


“Плохие новости”, - сказал Фриди. “Они трахнули меня”.


Золотой глаз, тот, который должен был открыться, открылся. “Мне нужен доктор”. Так тихо, что он едва мог слышать ее, даже со своим суперслухом.


“Скажи это еще раз, и ты этого не сделаешь”. Он был не в настроении. Что он собирался с ней сделать? Простым решением было уничтожение активов и движение дальше. Но переходим к чему именно? И он многое вложил в нее. Плюс все еще оставался потенциал для большой выплаты. Ему просто нужен был тайм-аут, вот и все, чтобы передумать.


“Хочешь немного покружиться?” - спросил он ее.


Она просто лежала там.


“Вставай”, - сказал он громче и не так дружелюбно.


Они услышали его. По другую сторону стены Иззи повернулась боком, высоко подняла одну ногу, как тренированный тайский кикбоксер, точно так же, как Грейс в ту ночь, когда они нашли туннели, и пнула деревянную обшивку в большой комнате старого социального клуба. Нат посветил фонариком в отверстие, и вот они уже в маленькой квадратной комнате, освещенной единственной высокой свечой, стоящей на земляном полу, Грейс лежит на спине, волосы перепачканы кровью, над ней склонился Фриди.


Иззи увидела лицо своей сестры и издала ужасный звук. В следующее мгновение она нырнула в дыру в стене, выкидной нож сверкнул в свете свечи, так быстро. Но Фриди был быстрее. Каким-то образом он уже был на ногах, уже хлопал ее по руке, как будто знал, что за этим последует. В следующее мгновение она была повержена. К тому времени Нат тоже был в маленькой комнате, высоко подняв фонарик, изо всех сил ударив Фриди по затылку.


Он так и не соединился. Даже не глядя, Фриди нанес удар локтем, подобный удару поршня, который попал Нату прямо под грудную клетку, выбив из него дух, сбив его с ног. Свеча упала, начала катиться, выкатилась через дыру в стене, упала в большую комнату с другой стороны. Затем кулак Фриди начал опускаться, хотя Нат ничего не мог видеть, фонарик разбит, свеча погасла. Он получил удар в спину, отполз в сторону, почувствовав Благодать. Он нашел ее руку, не теплую, не холодную, той же температуры, что и его.


Нат держался за нее, будет держаться за нее любой ценой; но затем последовал этот кулак, и еще раз, и он почувствовал, как она ускользает, ускользает и исчезает.


Полная темнота. Не беспокоил Фриди. Это была его территория. Фриди перекинул девочку через плечо и вынес ее из маленькой квадратной комнаты в F. Чувствовал ли он когда-нибудь себя сильнее? Нет. Такого рода вызов, или что бы это ни было, пробудил в нем все лучшее. Он направился вниз по F, с девушкой на плече, быстрым шагом, почти рысью в полной темноте. Его это не беспокоило. Он превратился в Z, невидимого Z, не сбавляя шага. Зет, по дороге в здание 13: теперь наступила часть красоты.


Полная темнота: пока пламя не взметнулось по другую сторону стены. Нат почувствовал, как тепло втекает через отверстие. Он поднялся. Иззи уже была на ногах, в ее руке был нож с отломанной половиной лезвия. Они вышли в туннель, которого не знали, услышали ворчание вдалеке, поспешили на звук. Мерцающий свет преследовал их на протяжении нескольких ярдов, затем исчез совсем. Они продолжали идти, почти бежали в темноте. Нат держался одной рукой за стену; он не знал, как Иззи это делала. Она была немного впереди, потом еще больше.


Внезапно его рука не почувствовала ничего, кроме пустоты. Он замер. “Сюда”, - позвала она откуда-то справа от него. “Еще один туннель”. Он последовал за ней. Она двигалась так быстро, как будто могла видеть в темноте. Он услышал другое ворчание, ворчание Фриди, теперь гораздо ближе.


И еще один, еще ближе, за которым последовал стон, женский стон. Нат догнал Иззи, задел ее, взял за руку: ледяная. Он почувствовал что-то еще, что-то вроде дуновения, влажного ветерка, дующего ему в лицо с той стороны, куда они направлялись. “Подожди”, - сказал он на ухо Иззи.


“Помочись на это”, - сказала она, стряхнула его и продолжила. Он пошел за ней, споткнулся обо что-то мягкое.


В темноте, но очень близко, в нескольких футах, не более, Фриди сказал: “Приди и забери меня”.


Иззи издала дикий звук.


Вспыхнул свет. Красные потолочные светильники, цвета указателей выхода, утопленные за сетчатыми экранами. При свете Нат увидел что-то вроде моментального снимка. Они подошли к отвесному спуску в туннель. Грейс лежала на краю этого. Фриди цеплялся за лестницу, привинченную к кирпичной стене и ведущую вниз, видны были только его голова и плечи. И Иззи шагнула, или атаковала, прямо над его головой, и теперь поворачивалась, чтобы посмотреть назад, балансируя в воздухе, с выкидным ножом в руке, с дикими глазами. Кусочек восьмерки, который Грейс нашла в торте профессора Узига, невесомо плавал у нее на шее.


Никто не может оставаться уравновешенным в воздухе. Она упала и скрылась из виду, и прошло много, слишком много времени, прежде чем раздался глухой удар.


“Часть красоты”, - сказал Фриди и начал подниматься.


Нат пнул его, пнул прямо в голову. Неподалеку зазвонил сигнал тревоги, на мгновение отвлекший Фреди, вероятно, единственная причина, по которой удар вообще пришелся в цель. Не на его голове, а на его плече, правом плече.


Фриди вскрикнул от боли. “Это можно назвать справедливым?” - спросил он. “Это мое больное плечо”. Он бросился вверх по лестнице, замахнулся на Нэта левой рукой, схватил его за ногу. Другой ногой Нат снова пнул больное плечо, изо всех сил. Фриди потерял хватку на лестнице, не держа ничего, кроме ноги Нэта. Он впился пальцами в плоть Ната, пытаясь каким-то образом убить его таким образом. Нат пнул его еще раз, без всяких угрызений совести.


Нат услышал или почувствовал слабый щелкающий звук: ногти Фриди обломались. Фриди выглядел удивленным. Затем он упал. Другое выражение, мстительное, появилось в его глазах, когда он исчез из поля зрения.


Нат посмотрел через край. Долгое падение на кирпичный пол. Фриди лежал рядом с Иззи, они оба в позах, которые живые не могут принять.


Он повернулся к Грейс, лежащей в туннеле.


Она открыла глаз. “Нат?”


Ее лицо было таким ужасным, что он едва мог смотреть на нее. Но он сделал. И когда он это сделал, он заметил кое-что странное. Под запекшейся кровью ее волосы были того же светло-каштанового цвета, что и у Иззи.


Он думал о разных вещах: температура тела, поднятые брови, бутылочки Clairol, Центральный вокзал. Насколько глупым он мог быть?


“Иззи?” - позвал он.


Она закрыла глаз.


Затем послышались бегущие ноги, громкие голоса, люди в форме: пожарные, полиция, обслуживающий персонал. Становилось очень жарко. Он увидел языки пламени позади них.


“Здесь есть огни?” он сказал.


“На главном контроле”, - сказал кто-то. “Думаешь, мы бродим в темноте?”


Нат не знала, что и думать, ни тогда, ни когда стоматологические записи доказали, что мертвым близнецом была Грейс, ни долгое время спустя.


Питер Абрахамс


Плачущий волк


32


Что у нас общего с бутоном розы, который дрожит, потому что на нем лежит капля росы?


— Фридрих Ницше, Так говорил Заратустра


Нат получил два года за попытку вымогательства, все, кроме четырех месяцев условно. Его общественный защитник был удивлен тем, что дело вообще было возбуждено, затем удивлен вердиктом и, наконец, приговором. Она почувствовала, что какая-то сила действует против них. Нат знал, что это было. мистер Цорн хотел, чтобы кто-нибудь заплатил.


Нат заплатил. Он был не единственным. Мистер Цорн никогда не выделял кафедру философии в Инвернессе, но он пожертвовал новое место жительства на имя Грейс. Колледж принял отставку профессора Узига за день до объявления. Philosophy 322 был удален из каталога.


Нат отбывал наказание в тюрьме строгого режима недалеко от Бостона. Это было не так уж плохо. Его лицевые кости хорошо срослись после операции. У него был неограниченный дневной доступ на тренировочную площадку с баскетбольным кольцом. Он снова начал наносить свои штрафные удары, сотни за сотнями в день, иногда тысячи. Несмотря на всю эту практику, он никогда не превышал 60 процентов, что и близко не соответствует тому, что он делал в средней школе. Он потерял это мягкое прикосновение, даже не наслаждался им больше. Мяч, который всегда хотел попасть в него, больше этого не делал. Но Нат продолжал стрелять: часть приговора, который он вынес себе.


Он написал стихотворение "Часы" и несколько других, начал рассылать их в журналы, которые нашел в тюремной библиотеке. Рецензент в Чикаго принял одно из них. Оплата состояла из шести бесплатных экземпляров выпуска, в котором появилось его стихотворение. Нат показал это Уэгсу, когда тот пришел в гости.


“Довольно круто”, - сказал Уэгс. Уэгс чувствовал себя намного лучше, подал заявки на перевод в программу фильмов в нескольких школах, ждал ответа. Телевизионный фильм, снятый в Инвернессе, о брате из студенческого братства и пересадке костного мозга, транслировался во время семестра Ната. Wags сделали финальную нарезку, ее было видно в течение пяти или десяти секунд, когда она жарила зефир на вечеринке в "тайлгейт".


У Нэт были другие посетители. Пришла его мама. Она нашла новую работу. Это означало продажу дома и переезд в Денвер, но зарплата была выше. Может быть, и нет, но, но и, поскольку она, казалось, с нетерпением ждала переезда.


Патти тоже приехала, по пути в Форт-Дикс со своим парнем, которого призвали. Парень был настоящим, а не выдумкой Грейс - Нат могла видеть его через сетчатое ограждение, ожидающего во взятой напрокат машине. Но вопрос о том, кто был отцом, оставался открытым в сознании Нэт. Патти не поднимала эту тему, а Нат не спрашивал. Имело ли это значение сейчас? Она принесла ему подарок - книгу вдохновляющих советов, которая в настоящее время входит в список бестселлеров. Он пожертвовал ее библиотеке, непрочитанной.


И Иззи.


Она выглядела довольно хорошо. Ее глаза больше не были совсем симметричными, и она ходила прихрамывая, но с каждым днем, по ее словам, все меньше.


Иззи объяснила подмену. Это было примерно то, о чем думал Нат. В последнюю минуту, после того, как Иззи позвонила своему отцу и сказала, что Грейс похитили, Грейс решила, что она должна быть наверху и иметь с ним дело. Ей не понравилось, как Иззи отреагировала на звонок. Иззи спустилась в пещеру; Грейс покрасила волосы, поднялась в комнату Нэт, играя роль ее сестры. Это был просто вопрос того, была ли Грейс более способной, когда дело доходило до мышления на ногах.


“Она была”, - сказала Иззи.


Нат молчал; он знал, что за этим было нечто большее.


“Лучше во всех отношениях”, - сказала Иззи. “Она была особенной”.


Это высказывание, которое появляется у людей, когда умирает кто-то из их близких, о том, что часть их самих тоже умирает: Нат поняла, что в случае с Иззи это было правдой, может быть, даже буквально. Он взял ее за руку. Он не собирался делать ничего подобного.


Иззи сняла квартиру в Париже на год, планировала пройти несколько курсов, возможно, покататься на лыжах, когда почувствует себя сильнее. Она уезжала через несколько недель.


“Здесь много места”, - сказала она.


Он не говорил.


“Почему бы тебе не пойти?”


Свалка возле тюрьмы привлекла чаек. Преследуемая второй чайкой, одна пролетела над нами с чем-то блестящим в клюве.


“Я подумаю об этом”.


“Скажи ”да"."


Питер Абрахамс


Идеальное преступление


Алая буква была ее пропуском в регионы, куда другие женщины не осмеливались ступить.


— Натаниэль Хоторн


1


Четверг, лучший день недели - день из всех дней, когда Фрэнси была предрасположена сказать "да". Но здесь, в мастерской художника, с видом на бензоколонку в Дорчестере, наложенную на гавань за ней, она не могла заставить себя сделать это. Проблема была в том, что она ненавидела картины. Средством были чернила, инструментом аэрография, стилем фотореалист, объектом - люди с расслабленными лицами в художественных галереях, рассматривающие инсталляции; инсталляции, когда она присмотрелась повнимательнее, были неоновыми сообщениями, огороженными окровавленной колючей проволокой, сообщениями, которые, хотя и крошечными, все же можно было прочитать, когда она присмотрелась повнимательнее . Фрэнси, ее нос почти касается холстов, послушно читает их: назовите эту мелодию; клянетесь ли вы говорить правду?; у нас будут эти моменты, чтобы запомнить.


“Мир внутри мира”, - сказала она, нейтральная фраза, которую можно было бы воспринять оптимистично.


“Простите?” - переспросил художник, нервно следуя за ней по студии.


Фрэнси улыбнулась ему - изможденному, с ввалившимися глазами, нервному, неопрятному - Раскольникову на амфетаминах. Она видела картины, на которых люди с отрешенными лицами смотрели на картины; она видела неоновые надписи; она видела колючую проволоку с окровавленными концами, розовую, красно-бело-голубую; видела, как искусство пожирает само себя с аппетитом, который с каждым днем становился все острее.


“Что-нибудь еще, что ты хотел бы мне показать?” - спросила она.


“Что-нибудь еще?” - спросил художник. “Я не совсем уверен, что ты...”


Фрэнси продолжала улыбаться; художники вели непростую жизнь. “Другая работа”, - объяснила она так мягко, как только могла.


Но недостаточно мягкое. Он драматично взмахнул рукой. “Это моя работа”.


Фрэнси кивнула. Некоторые из ее коллег сейчас сказали бы “Мне это нравится” и сообщили бы ему плохие новости в письме из фонда, но Фрэнси не могла. Последовало молчание, долгое и неловкое. Время замедлилось, слишком быстро. По четвергам Фрэнси хотела, чтобы время вело себя как в каком-нибудь мысленном эксперименте Эйнштейна, торопясь до темноты, а затем почти останавливаясь. Художник уставился на свои ботинки, красные парусиновые баскетбольные кроссовки, забрызганные краской. Фрэнси тоже смотрела на них. Клянешься ли ты говорить правду? Даже плохое искусство может подействовать на тебя, или, по крайней мере, на нее. Она заметила кое-что краем глаза - маленький холст без рамы, прислоненный к косяку шкафа без дверей, подошла ближе, чтобы положить конец разглядыванию обуви, если не что иное.


“Что это?” Картина маслом, изображающая постамент, треснувший, крошащийся, классический, с виноградной гроздью, вино-темное, перезрелое, даже гниющее. И посредине, не скрытая, не выставляемая напоказ, просто была прекрасная фигура девушки на скейтборде, сама уравновешенность, баланс, скорость.


“Это?” - переспросил художник. “Это было много лет назад”.


“Расскажи мне об этом”.


“Что тут рассказывать? Это был тупик”.


“Ты больше не делал ничего подобного?” Фрэнси опустилась на колени, перевернула картину, прочитала надпись на обороте: "О, сад, мой сад".


“Дюжинами”, - сказал художник. “Но я закрашивал их всякий раз, когда мне нужен был холст”.


Фрэнси заставила себя не смотреть на оживленные работы на стене.


“На самом деле, это последнее. Почему ты спрашиваешь?”


“В этом есть что-то вроде...” Что-нибудь. В нем было то, что она всегда искала, и это так трудно выразить словами. Чтобы звучало профессионально, Фрэнси сказала: “... резонанс”.


“Имеет значение?”


“По моему мнению”.


“В то время они никому не нравились”.


“Может быть, я просто любительница перезрелых фруктов”, - сказала Фрэнси, хотя она уже знала, что это не так. Это была девушка. “Караваджо и все такое”, - объяснила она.


“Caravaggio?”


“Ты знаешь”, - сказала она, и ее сердце упало.


“Сорт винограда?”


“Он это сказал? Сорт винограда?” Нора, покончив с обедом - очень поздним обедом, который они ели на ходу в кафе в Норт-Энде, - взяла себе "Фрэнси". “Скоро прошлое будет полностью забыто”.


“И жизнь может начаться”, - сказала Фрэнси.


Нора остановилась на полуслове. “Ты хорошо себя чувствуешь?”


“Почему ты спрашиваешь?”


“Как дела у Веселого Роджера в эти дни?”


“Почему ты спрашиваешь?”


Нора засмеялась, слегка поперхнулась, вытерла рот. “Ты можешь сыграть для меня сегодня вечером?”


Нора имела в виду теннис: они принадлежали к одному клубу, играли вместе с восьмого класса. “Не на Че-нет”, - сказала Фрэнси.


“Я ненавижу отказываться от нее”.


“Кто?”


“Энн? Анита? Новый участник. Маленькая застенчивая фрау, но у нее хорошая игра. Ты должен с ней познакомиться ”.


“Не сегодня”.


“Ты это сказал. Что сегодня вечером?”


“Работа”, - сказала Фрэнси не без внутренней боли. “А ты?”


“У меня свидание. Он позвонил мне сегодня утром ”.


“На сегодняшний вечер? И ты сказал ”да"?"


“Он уже знает, что я была замужем дважды - неужели я должна жеманничать, как девственница, всю оставшуюся жизнь?”


“Кто этот счастливчик?”


“Берни какой-то”.


Фрэнси забрала чек - выплата Норе от первого брака во второй раз пошла другим путем - и вывела свою машину из гаража. Она включила радио, нашла Неда, выехала из города.


“И мы вернулись. Я Нед Демарко, программа принадлежит лично Вам, нашему браку, любви, семье beat в этом все более усложняющемся мире. Сегодня четверг, и, как знают наши постоянные слушатели, четверг у нас свободный день, время для открытого форума, никаких гостей в студии, никаких заданных тем. Мы говорим о том, о чем вы там хотите поговорить. Добро пожаловать в программу, Марлен из Уотертауна ”.


“Доктор Демарко?”


“Нед, пожалуйста”.


“Нед. Привет. Мне действительно нравится ваше шоу ”.


“Спасибо тебе, Марлен. Что у тебя на уме?”


“Во-первых, могу я спросить тебя кое о чем?”


“Стреляй”.


“Этот твой голос. Они делают что-нибудь, чтобы, типа, усилить это?”


Нед рассмеялся. “Люси, в диспетчерской: Делаешь что-нибудь, чтобы усилить мой голос?” Он снова рассмеялся, легко и естественно. С каждым выступлением все расслабленнее, подумала Фрэнси. “Люси говорит, что она делает все, что может наука. Что-нибудь еще, Марлен?”


“Это о моем муже, я полагаю”. Женщина сделала паузу.


“Продолжай”.


“Он-он замечательный отец, отличный кормилец. Даже помогает по дому”.


“Звучит идеально”.


“Я знаю. Вот почему я чувствую себя таким виноватым за то, что сказал это, даже имея это в виду ”.


“Что у тебя на уме, Марлен?”


Она сделала вдох, глубокий и обеспокоенный, слышный по ее телефонной линии, по радио, через динамики в машине Фрэнси. “В последнее время я много мечтала об этом парне, с которым мы учились в старшей школе. И ночные грезы. Я говорю обо всем времени, доктор Нед. И мой вопрос в том, будет ли какой-нибудь вред в том, чтобы разыскать его?”


Нед сделал паузу. Фрэнси чувствовала, как он думает. Она въехала в туннель и потеряла его из виду до того, как пришел ответ.


Город уменьшался в ее зеркале заднего вида, пока не осталось ничего, кроме вершин двух больших башен, которые придавали центру города его характерный вид, вторгаясь в холодное серебристое небо. Фрэнси пересекла границу Нью-Гэмпшира, поехала на север по дорогам все меньшей важности, углубилась в пустыню за последней гостиницей типа "постель и завтрак" и в сумерках подъехала к воротам Бренды. Она вышла из машины, отперла ворота, проехала, оставив ворота закрытыми, но незапертыми, как она всегда делала. Изрытая колеями дорога, усыпанная опавшими листьями, вела вверх по холму, затем вниз через каменистые луга к реке. Большая часть света исчезла с неба, но река сохранила то, что осталось, в странных размытых полосах красного, оранжевого и золотого: как осенний Тернер, увиденный через смазанную отпечатками пальцев линзу. Фрэнси остановилась перед маленьким каменным причалом, где к подветренному борту были привязаны две шлюпки - "красная Прошутто" и "зеленая дыня". Забравшись в одно из них, она обнаружила причину странного размытия - на реке лежал слой льда. Так скоро? Она гребла к острову, лопасти весел рассекали огненную глазурь, осколки льда царапали ее нос.


Остров Бренды, расположенный в двухстах или трехстах футах через реку, почти на полпути, представлял собой толстый овал со сплюснутыми концами, размером не более акра. Там был плавучий док, пять огромных вязов, защищенных от болезней, густой кустарник, который не убирали годами, и выложенная плитняком дорожка, ведущая к коттеджу. Фрэнси отперла дверь и вошла внутрь, закрыв дверь и оставив ее незапертой, как она всегда делала.


Коттедж: сосновый пол, сосновые стены; все это старое, тщательно отполированное дерево делало его почти живым, как сказочный дом на дереве. Кухня выходила на южную сторону, с видом на реку; Г-образная столовая и гостиная выходили окнами на дальний берег; и наверху две квадратные спальни, в каждой из которых стояла латунная кровать, одна не застелена, другая завалена подушками и стеганым одеялом. Идеальный маленький коттедж, принадлежавший семье Бренды более ста лет; но Бренда, бывшая соседка Фрэнси по комнате в колледже, была последней выжившей, и она жила в Риме. Она попросила Фрэнси присмотреть за ним для нее, используя его, когда она захочет, и Фрэнси согласилась, задолго до того, как появилось что-то скрытое.


Фрэнси включила генератор, растопила дровяную печь, налила себе бокал красного вина, села за кухонный стол и смотрела, как ночь поглощает все - берега реки, плавучий док, огромные голые вязы, - оставляя только звезды над головой, похожие на дыры, пробитые для какого-то сияния за ее пределами. Картина со скейтбордом "о, сад, мой сад" запала ей в голову. Смогла бы она должным образом купить это для себя, если бы цена была подходящей? Художник, вероятно, был бы рад деньгам, но продажа фонду принесла бы больше пользы его карьере. Фрэнси некоторое время спорила сама с собой. Ответ был "нет".


Она подбросила еще одно полено в печь, снова наполнила свой стакан, посмотрела на часы. Первое чувство тревоги, похожее на то, как большой палец давит на внутреннюю часть ее грудины, проснулось в ней. Возможно, немного музыки. Она прокручивала в уме коллекцию компакт-дисков Бренды, когда дверь распахнулась и вошел Нед.


“Извините, я опоздал”, - сказал он.


“Ты напугал меня”.


“Я?” - удивленно переспросил он. Он улыбнулся ей; его лицо было румяным от холода, его черные волосы развевал речной бриз. Атмосфера в коттедже полностью изменилась: ночь потеряла свою власть, потеряла контроль над коттеджем, отступила. “Ты в порядке?” он сказал.


“Полностью”.


Они столкнулись друг с другом на кухне коттеджа Бренды. Выражение глаз Неда изменилось, темные глаза, в которых Фрэнси научилась читать, как в барометрах, метеоролог его души.


“Знаешь, что я люблю?” он сказал. “Когда ты ждешь здесь, единственный свет на мили вокруг, а я гребу через реку”. Он подошел ближе, обнял ее. Фрэнси услышала свой стон, звук, который произошел сам по себе, в котором она услышала недвусмысленное томление. Ей было все равно, слышал ли он это тоже, в любом случае, она не смогла бы удержать звук внутри.


“Я скучал по тебе”, - сказал он. Его голос вибрировал у ее уха; и да, что это был за голос.


“Что ты сказал Марлен?” - Сказала Фрэнси, уткнувшись лицом ему в грудь.


“Марлен?”


“Которая хотела связаться со своим бывшим школьным парнем”.


“Ты смотрел шоу?” Он немного откинулся назад, чтобы видеть ее лицо. “А ты что думал?”


“Ты становишься все лучше и лучше”.


Он покачал головой. “Спасибо, но это было скучно от начала до конца - и как раз тогда, когда в воздухе витает эта история с синдицированием”.


В последовавшей тишине Фрэнси почувствовал, что его мысли витают где-то в другом месте. Она повторила свой вопрос: “Что ты ей сказал?”


Он пожал плечами. “Что она будет играть с огнем”.


Легкий холодок пробежал по затылку Фрэнси, возможно, сквозняк; в конце концов, это было старое жилище, почти без изоляции. В следующий момент Нед положил руку прямо на то место, прямо на холодную часть, и нежно потер. Затем снова голос в ее ухе: “Но иногда огонь непреодолим”.


Фрэнси почувствовала, как ее соски затвердели, просто от слов, просто от голоса. И жизнь может начаться. Они поднялись наверх, Фрэнси первой, Нед следом, как они всегда делали.


Коттедж Бренды был их миром. По правде говоря, их мир был еще меньше этого. Они не проводили времени в гостиной, разве что топили плиту, иногда выпивали на кухне, но не ели - Нед, казалось, никогда не был голоден - и оба принимали душ в ванной наверху; кроме этого, их время вместе проводилось в обставленной спальне на втором этаже. Это было не намного больше, чем тюремная камера, тюремная камера, где срок никогда не был достаточно длинным.


В убранной спальне не было слышно ни звука, кроме того, что они делали сами под пуховым одеялом. Иногда Нед двигался очень медленно; иногда он просто проник между ее ног без предварительных условий, как он сделал сейчас. Это не имело никакого значения: Фрэнси, которая всегда медленно реагировала в сексе или не реагировала вообще, реагировала на Неда независимо от того, что он делал. Она снова начала стонать, и стоны превратились в негромкие вскрики и стали громче, настолько громкими, что их наверняка можно было услышать снаружи - по крайней мере, ей так казалось, хотя это тоже не имело значения : они были одни на острове посреди реки, и никто не мог услышать, а потом она кончила, просто от прикосновения кончика его пальца.


После этого они двигались вместе, не как партнеры по танцу, или старые знакомые любовники, или любое из этих других сравнений, а скорее как единый организм, переставляющий свои конечности. Их мир сузился еще больше, теперь он меньше даже спальни, вплоть до пространства под одеялом, теплого, влажного, нежного мира, где древняя связь между сексом и любовью была, наконец, ясна, по крайней мере, в сознании Фрэнси. Она смотрела в глаза Неда, думала, что видит его насквозь, думала, что он делает то же самое с ней.


Они собрались вместе - как Фрэнси не нравилась лексика, которая сопровождала все это, - могли достичь этой предполагаемой цели влюбленных, когда пожелают, и Нед успокоился на ней.


“Каждый раз по-разному”, - сказал он через минуту или две.


“Я думал о том же самом”.


Они лежат тихо. Фрэнси представила, как Нед гребет в темноте, как она сама в коттедже, как сердца обоих бьются в предвкушении. “Это как "Ода греческой вазе”, - сказала она, - за исключением того, что ожидания оправдались”. Он молчал. “По крайней мере, в моем случае”, - добавила она, не желая говорить за него. Но Нед уснул, как с ним иногда случалось. Из-за того, как он лежал на ней, Фрэнси не могла видеть свои часы; она позволила бы ему поспать немного. Они дышали вместе, почти соприкасаясь носами. В некотором смысле, это было лучше всего.


Некоторое время спустя Фрэнси услышала звук за окном, звук, который она сначала не могла определить, но потом поняла, что это хлопанье тяжелых крыльев. Возможно, сова. На острове было по крайней мере одно; она наблюдала за ним, летающим днем, за несколько минут до того, как впервые увидела Неда: в августе, всего несколькими месяцами ранее.


Фрэнси сидела на плавучем причале, опустив ноги в речной поток. Она провела час или около того, изучая слайды, прежде чем убрать их и лечь на спину, закрыв глаза от солнца. Слайды задержались в ее сознании - образы бессердечных детей, отчуждающих и тревожащих, - затем исчезли. Фрэнси была близка ко сну, когда почувствовала, как тень пробежала по ее телу. Она открыла глаза и увидела не облако, закрывшее солнце, а низко летящую сову с чем-то белым в клюве. Сова расправила крылья, выпустила когти и исчезла в высоких ветвях одного из вязов. Поворачиваясь обратно к реке, Фрэнси заметила каяк, скользящий вверх по течению.


Черная байдарка с темным каякером, усердно гребущим. Когда он подошел ближе, Фрэнси увидела, что он без рубашки, подтянутый, но без мускулов, с волосатой грудью, блестящей от пота. Он вообще ее не видел: его глаза были пустыми, и казалось, что он гребет изо всех сил, как будто участвует в гонке. Он пролетел мимо, в восточное русло реки, и исчез за островом.


Фрэнси откинулась на скамью подсудимых, закрыла глаза. Но теперь они не хотели оставаться закрытыми, а она не хотела ложиться. Она встала, дотронулась носком до края причала и нырнула в реку. Вода была самой теплой, теплее, чем ей хотелось. Фрэнси проплыла несколько гребков, затем изогнула тело, как ее давным-давно учили в летнем лагере, и легко оттолкнулась ногами от холодных слоев под водой.


Фрэнси всегда умела задерживать дыхание. Она все плыла и плыла близко ко дну, избавляясь от усталости, вызванной солнцем, прежде чем, наконец, с ясной головой, вынырнуть на поверхность. Она прорвалась, сделала глубокий вдох - и увидела, что каяк, обогнув остров, теперь несется прямо на нее, всего в нескольких гребках.


Байдарочник греб так же усердно, как и всегда, глаза по-прежнему пустые. Фрэнси открыла рот, чтобы что-то крикнуть. В этот момент он увидел ее. Его тело мгновенно утратило координацию; его клинок поймал краба, и вода брызнула Фрэнси в голову. Брызги воды все еще были в воздухе, отдельное тело, когда каяк перевернулся.


Весло подпрыгнуло и поплыло рядом с перевернутой байдаркой, но Фрэнси не видела мужчину. Она нырнула под каяк, пошарила внутри; его там не было. Она заглянула в глубину, ничего не увидела, вынырнула. Секунду спустя он вырвался на поверхность, прямо рядом с ней, задыхаясь, истекая кровью из глубокой раны на лбу.


“С тобой все в порядке?” - спросила она.


Он посмотрел на нее. “Если только ты не планируешь подать на меня в суд”.


Фрэнси рассмеялась. Их ноги соприкоснулись под поверхностью. Он позвонил ей - на работу - на следующий день. Она не искала любви, смирилась с тем, что остаток жизни проведет без нее, и, возможно, по этой причине пала еще сильнее.


Нед проснулся. Фрэнси сразу поняла, что он проснулся, хотя он вообще не двигался. Она открыла рот, чтобы рассказать ему о, сад, мой сад, когда он напрягся.


“Который час?” - спросил он.


“Я не знаю”.


Он перевернулся, посмотрел на часы. “О, Господи”. Через несколько секунд он встал с кровати, вышел из комнаты, и душ заработал. Фрэнси встала, надела халат, который хранила в шкафу Бренды, спустилась на кухню, допила свой бокал красного вина. Внезапно она почувствовала голод. Она позволила себе представить, как идет с ним куда-нибудь, ужинает где-нибудь, пирует, а потом возвращается, возвращается в маленькую спальню.


Нед спустился вниз, завязывая галстук. Красивый галстук - все его галстуки, его одежда, то, как он носил волосы, - прекрасны.


“Голоден?” она сказала.


“Голоден?” он ответил с удивлением. “Нет. Ты?”


Она покачала головой.


Он наклонился и очень легко поцеловал ее в лоб. “Я позвоню”, - сказал он.


Она подняла свое лицо к его. Он снова поцеловал ее, на этот раз в губы, все еще очень легко. Она облизала его губы, почувствовав вкус зубной пасты. Он выпрямился.


“Грести назад - это другое дело”, - сказал он.


Затем он ушел, дверь тихо открылась и закрылась. Черновик дошел до Фрэнси несколькими секундами позже.


Быстро направляясь к городу, Нед понял, насколько он на самом деле голоден. Ел ли он вообще с завтрака? Он подумывал остановиться где-нибудь по пути, но продолжал ехать, одним глазом поглядывая на радар-детектор; ему нравилось есть дома.


Нед включил радио, нашел их единственный филиал, слабую AM-станцию, которая воспроизводила шоу по ночам. Он услышал, как он сказал: “Что вы имеете в виду, говоря о нем?” немного слишком резко; ему пришлось бы следить за этим.


“Вы знаете”, - сказала женщина - Марлен, или как там ее звали. “Выясняю, где он. Позвонить ему.”


“С какой целью?”


“С какой целью?”


Он должен был избавиться от нее прямо там; ему так много нужно было узнать о развлекательной части. “С какой целью?”


“Я думаю, чтобы посмотреть, что произойдет”.


“Марлен?”


“Да?”


“Я думаю, что в вашем описании достоинств вашего мужа - поправьте меня, если я ошибаюсь, - вы опустили какие-либо упоминания о вашей сексуальной жизни”.


“Я пытался, Нед. Чтобы сделать его более захватывающим. Ничего не работает ”.


“Что ты пробовал?”


В машине зажужжал телефон, и Нед пропустил ответ женщины мимо ушей; он все равно не помнил, чтобы это было интересно, хотя подозревал, что вопрос был из тех, которые нравятся синдикаторам.


“Алло?” - сказал он в трубку.


“Папа? Привет, это я, Эм.”


“Я узнал голос”.


“Ты думаешь, что ты такой забавный. Где ты?”


“Уже в пути”.


“Там нет десерта”.


“Чего бы ты хотел?”


“Каменистая дорога”.


“Считай, что это сделано. Люблю тебя”.


“Я тоже люблю тебя, папа”.


Нед зашел в продуктовый магазин рядом со своим домом, купил две пинты "Роки роуд", баночку шоколадного соуса, миндаль. На кассе он заметил несколько красивых свежих цветов: ирисы, всегда безопасный выбор. Он купил несколько для своей жены.


2


Думая о тех стонах и плаче, которые издавала Фрэнси, Нед припарковался в гараже рядом со своим домом, посидел несколько мгновений в темноте. У этих женских звуков должна была быть какая-то эволюционная цель, какая-то причина, достаточно важная, чтобы перевесить риск привлечения хищников ночью. Имело ли это какое-либо отношение к объединению пары, его положительным последствиям для следующего поколения? Нед потер место на лбу, на дюйм выше правой брови, где начинались головные боли, как начинались сейчас, взял пакет с продуктами и пошел в дом.


Эм была за кухонным столом в пижаме, возилась со своим набором красок. Следующее поколение. “Угадай, что это будет”.


“Солнечная система”.


Она кивнула. “Угадай, сколько лун у Сатурна”.


“Много. Может быть, десять.”


“Восемнадцать. Какое из них самое крупное?”


“Это сложное преступление. Тритон?”


“Тритон, папа? Тритон принадлежит Нептуну. Я дам тебе еще один шанс ”.


“Каменистая дорога”?


“Ты не смешной”.


Нед разложил мороженое по двум мискам - в свою положил по три ложечки, он был так голоден, - полил шоколадным соусом, посыпал миндалем. Он поднял свою первую ложку.


“Я смотрю на тебя, парень”.


Эм закатила глаза. “Почему старики всегда западают на этот дурацкий фильм?”


“Старики?” Он откусил и чуть не поморщился от боли; мороженое было тем топливом, которого так ждала его головная боль.


В комнату вошла Энн, неся пустую корзину для белья. “Ты сегодня поздно”.


“Сегодня четверг, мам”, - сказала Эм, прежде чем он успел ответить.


“Когда папа задерживается допоздна, чтобы спланировать шоу на следующую неделю”.


“Я забыла”, - сказала Энн.


Нед повернулся к ней. “Ты выглядишь усталой”.


“Со мной все в порядке. Как прошло шоу?”


Неужели она никогда не слушала это? “Неплохо”. Он полез в пакет с продуктами, протянул ей ирисы.


“Они прелестны”, - сказала Энн. “По какому поводу?”


“Без повода”.


“Ради бога, мам, ” сказала Эм, “ где твое чувство романтики?”


Нед почистил зубы зубной нитью, принял два ибупрофена и Нембутал и лег спать. Его мозг отключался, отсек за отсеком, пока, наконец, между ним и сном не осталось ничего, кроме головной боли. Затем все прошло, и он погрузился в сон. Сон о коттедже: он лежал в красной лодке, но почему-то смотрел в окно маленькой спальни; Фрэнси обняла его, провела пальцами, этими мягкими, красивой формы пальцами, по передней части его бедра, выше. Он сразу возбудился, застонал, перевернулся, потянулся к ней, почти сказал: “Фрэнси.” Но это была Энн; его руки сразу поняли, спасли его. Сон распался на блеклые кусочки, образ красной лодки последним из всех.


Она ласкала его. Это было мило, знакомо, по-домашнему. Но Энн пристает к нему? Это было необычно. Он попытался вспомнить, когда в последний раз - на ее день рождения? его? — но не смог. Как будто прочитав его мысли, она сказала: “Знаешь, у меня действительно есть чувство романтики”.


Это его задело. “Я знаю”. Слова застряли у него в горле; он почти признался во всем, прямо там. Но он овладел собой, больше ничего не сказал; она неверно истолковала срыв в его голосе, приняв это за вожделение; без церемоний ввела его в себя; двигала бедрами гибкими движениями в форме запятой, эффективными и приятными; закончилась тихой дрожью, как в скоростном лифте, достигающем верхнего этажа.


Она лежала у него на плече. “Это было вкусно?” - спросила она.


“Конечно”.


И через минуту или две: “Ты кончил?”


“Что ты думаешь?” Он сжал ее руку.


Она ничего не сказала. Вскоре после этого она перевернулась на другой бок и уснула. Ячейки в мозгу Неда снова открылись. Головная боль вернулась. Его глаза оставались открытыми.


Фрэнси приняла душ, оделась, заправила постель, спустилась вниз. Она вымыла свой бокал, закупорила вино, выключила генератор. Затем она неподвижно стояла в темноте. Тишина была полной, коттедж Бренды словно околдован, как это часто бывало.


Фрэнси открыла дверь, впустив звуки реки, затем закрыла и заперла ее за собой. Ключ Бренды анонимно висел на ее цепочке для ключей, один из многих. Взошла луна, и в ее свете она увидела туман на берегу, поднимающийся вместе с температурой; лед растаял. Фрэнси забралась в шлюпку, отчалила и поплыла через западный канал к каменной пристани, отраженные луны покачивались у нее за спиной. Она завязала, переделала узел Неда - он, как всегда, взял Прошутто, - заменив две половинные заминки на его серию неуклюжих бабулек, и оглянулась на коттедж: геометрическая тень под тенями вязов свободной формы. Сова поднялась в небо, ее белые крылья сверкали, как семафор в ночи.


Она подъехала к воротам, вышла, заперла их, поехала дальше. Пять или десять минут она была наедине с темными лесами, возвышающимися по обе стороны, закрывая небо. Затем появились фары другой машины. Это разрушило чары; она нажала на газ, как любой другой измученный пассажир, спешащий домой, хотя она совсем не устала.


Дом - на Бикон Хилл, но сильно заложенный и нуждающийся в пескоструйной обработке и новой крыше - был темным, если не считать света в офисе на цокольном этаже, большом уединенном помещении, которое могло бы стать идеальной спальней для подростка, если бы таковой когда-нибудь появился. Фрэнси вошла, включила свет, проверила сообщения, почту, открыла холодильник, обнаружила, что больше не голодна, выпила стакан воды. Затем она спустилась вниз, прошла через прачечную и остановилась перед закрытой дверью офиса.


“Понял?” она сказала. Ответа нет. Он спал на своем диване? Фрэнси показалось, что она слышит стук компьютерных клавиш, но не была уверена. Она поднялась наверх, легла в постель и сама почти заснула, когда в ее сознании возник "о, сад, мой сад" с этим гнилым виноградом и той девушкой-скейтбордисткой. Подросток, конечно. Она пыталась остановить себя от продолжения в этом направлении, но потерпела неудачу, как и всегда. Войти в дом, увидеть скейтборд, лежащий в прихожей, и рюкзак, перекинутый через перила, услышать странную музыку, доносящуюся из подвальной комнаты. Подумай о чем-нибудь другом, Фрэнси.


Em. Она подумала о них. Эм скоро станет подростком, хотя Фрэнси не была уверена в своем точном возрасте, не знала свой день рождения. Нед почти никогда не говорил о ней, вообще никогда, если только Фрэнси не спрашивала, и, конечно, Фрэнси никогда ее не видела, даже на фотографии. От отсутствующей фотографии Эм назад к саду о, мой сад не был большим скачком, а оттуда к идее: каким подарком картина могла бы стать для Неда! Был ли какой-нибудь способ передать это ему? В некотором смысле они были похожи на шпионов, руководствующихся правилами своего ремесла. Она никогда не должна была звонить ему, он звонил ей, и только по ее прямой служебной линии; никаких писем, факсов, электронной почты; они встречались только в коттедже. Сохранение его брака было причиной, и Эм была причиной этого. Фрэнси поняла. Она могла хранить секрет, в смысле не рассказывать другому человеку - и в любом случае не имела желания кричать о своей любви с крыш, - но она ненавидела шпионское ремесло.


Тем не менее, подарки были серой зоной; он время от времени приносил ей цветы, когда приезжал в коттедж. Всегда радужки, вероятно, потому, что она подняла такой шум из-за них в первый раз. Ей не особенно нравились ирисы, хотя это не имело большого значения. Обычно они увядали, когда она видела их в следующий раз, в следующий четверг. Фрэнси заснула, обдумывая планы по передаче "О, сад, мой сад" в руки Неда.


Роджер знал, что она была там, за дверью. Он взглянул на время в правом верхнем углу экрана: 12: 02. Она ожидала благодарности за то, что работала так поздно? Он был тем, кто заплатил за M.F.A., за те летние каникулы в I Tatti, за накопление всех этих бесполезных знаний, которым она нашла применение. Он вернулся к своему резюме.


Экзетер, первый в своем классе. Гарвард, сумма по экономике, капитан по теннису. Двадцать три года в "Торвальд Секьюритиз", начиная аналитиком, заканчивая старшим вице-президентом, человеком номер три. Номер три в списке, но мозги, стоящие за всем, как все знали - все, кто хоть сколько-нибудь честен. “Вау - это все, что я могу сказать”, как сказал ему консультант в Execumatch при их первой встрече. “Дай угадаю - ты получил тысячу шестьсот за свои тесты”.


“Правильно”.


“И еще в старые времена, до того, как они начали играть с цифрами”.


“Старые времена?”


“Конечно. Теперь ты можешь совершать ошибки и все равно быть совершенным. Это показательно или как? Но это, - он коснулся резюме, “ это настоящее дело”.


Тогда почему он все еще искал что-то подходящее год спустя?


Роджер ослабил галстук, закрыл свое резюме, перешел в Интернет, зарегистрировался в Клубе головоломок.


" ВЕДУЩИЙ: Добро пожаловать, Роджер.


Роджер ничего не ответил; он никогда ничего не говорил в Интернете. На следующий день в лондонской "Таймс" был опубликован кроссворд, а рядом с ним в разделе Puzzletalk шла дискуссия в прямом эфире. Роджер проверил время - 12:31 - и начал разгадывать головоломку. Один минус: слово из шести букв, обозначающее беспорядок. Он ввел атаксию. Двое убиты: семь букв, боксер-громила. Три вниз: девять букв, чтобы вырезать крест-накрест. Итак, один поперек должен быть похищен, а четыре внизу… он стучал по клавишам, завершая головоломку ровно в 12: 42. Не лучшим образом.


Роджер просмотрел текущую дискуссию.


" ВЕДУЩИЙ: Но что ты подразумеваешь, Летун, под цитатой "идеальное преступление"????


"ЛЕТУН: Во-первых, они не могут обвинить тебя в этом, конечно.


"МИСТЕР БАД: Ткнуть тебя пальцем? Звучит как плохой фильм Эджробинсона.


"РЕБ: Такого животного нет. Но в плане идеального преступления ты не можешь находиться где-либо рядом с местом преступления, без ДНК и всего этого дерьма. Хлопья перхоти падают с твоей головы, ты поджариваешься.


" ВЕДУЩИЙ: Итак, вы заставляете кого-то сделать это за вас, не так ли?


"ЛЕТУН: Верно = и их поймают за какую-нибудь другую выходку, и они сдадут тебя, ротб.


" МИСТЕР БАД: Ты плохой летун из кино.


" ВЕДУЩИЙ: rotb????


"ЛЕТУН: с места в карьер.


" МИСТЕР БАД: Господи.


"РЕБ: Но он прав. Идеальное преступление = оно должно быть абсолютно не связано = как будто кто-то в Китае нажал на кнопку. Щелчок. Ты мертв.


"ЛЕТУН: Или пенни падает с Эмпайр Стейт Билдинг. Проходит прямо через твой череп на тротуар.


" ВЕДУЩИЙ: С Эмпайр Стейт билдинг падает пенни????


Роджер вышел из Клуба головоломок, выключил экран, снял галстук и ботинки, лег на диван, натянув на себя одеяло. Он громко рассмеялся. Вульгарность, невежество, выставленные в Интернете на всеобщее обозрение: неужели у них совсем не было самосознания? Он закрыл глаза, вызвал образ своей завершенной головоломки "Таймс оф Лондон", слово в слово, идеально, готово. Атаксия: это была проблема с миром в эти дни. Возможно, он мог бы вставить это во время интервью за завтраком.


Столик у окна в отеле "Ритц".


“Понял?”


“Сэнди?”


“Ты ничуть не изменился”.


Роджер заставил себя сказать: “Ты тоже”.


“Это чушь собачья”, - сказала Сэнди, садясь. Роджер ненавидел это выражение, ненавидел, когда мужчины похлопывали себя по животу и спрашивали: “Как ты это называешь?”, как сейчас делал Сэнди, тем более что у него его было немного. Официант налил кофе; Роджер оставил свой в покое, боясь, что у него задрожит рука.


“Все еще играешь?” - спросила Сэнди. Сэнди была вторым номером в теннисной команде, которую Роджер побеждал в отборочных матчах каждую весну. Теперь он управлял третьей по величине венчурной фирмой в Новой Англии.


“Нечасто”, - сказал Роджер. Возможно, ему следовало спросить Сэнди, играл ли он все еще, но это могло привести к какому-нибудь отвратительному матчу-реваншу через двадцать пять лет после свершившегося факта, поэтому он потянулся за своей чашкой кофе и ничего не сказал. Чашка звякнула о блюдце; он поставил ее на стол.


“Не могу вспомнить, когда в последний раз у меня в руках была ракетка”, - сказала Сэнди. “Дело в том, что мы занялись скалолазанием, вся наша компания”.


“Скалолазание?”


“Тебе стоит попробовать, Роджер. Это отличное семейное развлечение”.


Роджеру нечего было на это сказать. Он разорвал свою булочку на мелкие кусочки.


“Кстати, как поживает Фрэнси?”


“Вы знаете мою жену?”


“Немного. Несколько месяцев назад она выступала с докладом об этой новой скульптуре, которая у нас в вестибюле. Я не претендую на понимание скульптуры, но ваша жена заставила нас всех есть из ее рук ”.


“Неужели она?”


“Это сочетание внешности и мозгов, если я могу так выразиться, не будучи политически некорректным ... Но я не обязан тебе говорить, не так ли, дьявольский счастливчик?”


Роджер взял нож для масла, обмакнул его в миску с малиновым джемом, намазал немного на кусочек булочки, оставляя клейкий след на белой скатерти. Сэнди мгновение смотрела на красное пятно, затем сказала: “Я слышала, в Торвальде произошли изменения”.


“Да”. Как объяснить это Сэнди? Сэнди был не очень умен; Роджер сохранил воспоминание о том, как он хмурился над каким-то томом в библиотеке Вайднера. Без сомнения, лучше всего сказать что-нибудь неопределенное и дипломатичное и двигаться дальше. Роджер вытер уголки рта салфеткой и приготовил что-то неопределенное и дипломатичное. Но прозвучавшие слова были: “Они были очень глупы”.


Сэнди откинулась на спинку стула. “В каком смысле?”


“Разве это не очевидно? Они были такими идиотами, они... ” Он запнулся в конце предложения: - уволили меня.


“Они что, Роджер?” - Спросила Сэнди.


Роджеру пришло в голову, что в прошлом году Сэнди мог начать вести дела с Торвальдом, иметь свои источники внутри. “Это не важно”, - сказал он. Что важно, так это дать мне работу, если ты не настолько туп, чтобы понять, насколько я могу тебе помочь.


Сэнди молча потягивал свой кофе. Обиделась ли Сэнди на него за те еженедельные избиения, так давно? Возможно ли, что он не понимал, что не было ничего личного, что просто так велась игра? Это были переговоры, к которым следовало подойти с осторожностью.


“Сэнди?”


“Да, Роджер?”


“Мне бы не помешала работа, черт возьми”. Совсем не то, что он хотел сказать, но Сэнди был одним из тех плаггеров - базовым игроком, как он вспоминал, без воображения, - и плаггерс выводил его из себя.


И теперь Сэнди долго смотрел на него, как будто оценивал, что было нелепо из-за разницы в их интеллекте. “Я хотел бы помочь, Роджер, но у нас ничего нет для человека твоего уровня”.


Это была ложь. Роджер знал, что они ищут, иначе он бы не подстроил это. Но слишком бестактно говорить; Роджер заменил: “Знаешь, сколько раз я это слышал?” Его апельсиновый сок пролился, возможно, из-за конвульсивного рывка предплечья; он не был уверен.


После того, как официант закончил мыть посуду, Сэнди сказала: “Не мое дело, Роджер, и, пожалуйста, не пойми это неправильно, но ты когда-нибудь задумывался о досрочном выходе на пенсию? Я знаю, что Торвальд отдал... что Торвальд обычно поступает правильно со своими посылками, и с Фрэнси все так хорошо, может быть ...


“Какое она имеет к этому отношение?”


“Я просто подумал...”


“Ты знаешь, сколько она заработала в прошлом году? Пятьдесят штук. Едва хватило, чтобы покрыть ее парикмахера. Кроме того, я слишком молод ...


“Мы одного возраста, Роджер. Я перестал думать о себе как о молодом довольно давно. Многообещающая стадия не может длиться вечно, по определению ”.


Роджер почувствовал, как его лицо вспыхнуло, как будто покраснело, хотя, конечно, никаких изменений не было видно. Он взял себя в руки и сказал: “Я вообще не знал, что в вашем случае произошла такая стадия”.


Вскоре после этого Сэнди потребовала счет. Роджер выхватил его из рук официанта и расплатился сам. Сэнди встретил кого-то, кого знал, спускаясь по лестнице, остановился поговорить. Роджер вышел один. На улице он понял, что забыл оставить чаевые. Ну и что? У него было чувство - странное, поскольку он ходил туда с детства, - что он никогда больше не будет есть в "Ритце".


Роджер купил бутылку скотча в магазине, где его называли "сэр", хотя не сегодня - там был новый продавец, который едва говорил по-английски, - и взял такси домой. У водителя было включено радио.


“Что на очереди, Нед?”


“Спасибо, Рон. Мужское бесплодие - тема сегодняшнего дня на "Интимно твоем". В студии у нас будет одно из самых выдающихся...”


“Не возражаешь выключить это?” Сказал Роджер.


“Плисс?” - спросил водитель.


“Радио”, - сказал Роджер. “Прочь”.


Водитель выключил его.


В своем подвальном кабинете Роджер пил скотч со льдом и играл в Jeopardy! на его компьютере. Первый европеец, добравшийся до места, где сейчас находится Монреаль. Экономическая единица Сенегала. Самый большой спутник Нептуна. Кем был Картье, что такое C.F. A. franc, что такое Triton? Все слишком просто. Он пытался залезть в свой старый компьютер в Торвальде, но не смог пройти брандмауэр.


Он снова наполнил свой стакан, еще раз взглянул на свое резюме. Жаль, подумал он, что показатели IQ не были стандартным материалом для резюме. Почему бы им не быть? Что может быть лучше? Он встал, открыл ящик с документами, порылся в газетных вырезках, фотографиях, ленточках, трофеях, вплоть до пожелтевшего конверта на дне, адресованного мистеру и миссис Колингвуд. Он прочитал письмо внутри.


В приложении, пожалуйста, приведены результаты теста вашего сына Роджера Стэнфорда-Бине, проведенного в прошлом месяце. Коэффициент интеллекта Роджера, или IQ, измеренный тестом, составил 181. Это помещает его в 99-ю процентиль всех, кто проходит тест. Возможно, вам будет интересно узнать, что в нашем районе есть несколько школ с программами первого класса для одаренных детей, которые могут подойти Роджеру. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам за дополнительной информацией.


Роджер перечитал письмо снова, и еще раз, прежде чем убрать его. Он допил свой стакан, зашел в Клуб головоломок. Лондонский кроссворд Times of London еще не появился, но были другие, включая Le Monde. На это у него ушел почти час - его французский был захудалым. Когда он разгадал все головоломки, он посмотрел на онлайн-обсуждение, которое прокручивалось все это время.


" ВЕДУЩИЙ: Как мы дошли до смертной казни????


"БУБУ: дело Шеппарда. На чем они основывали беглеца.


"РИМСКИЙ: Да, да. Но как насчет того, что все работает по-другому = хладнокровные убийцы на условно-досрочном освобождении?


" ВЕДУЩИЙ: Я не думаю, что это случается очень часто, не так ли????


"РИМСКИЙ: Позвольте мне сказать вам кое-что, я офицер исправительных учреждений здесь, во Флориде.


" БУБУ: И что?


" РИМСКИЙ: Итак, я знаю, о чем говорю, когда речь заходит о хладнокровных К.


" БУБУ::)


"РИМСКИЙ::) себя. Вы когда-нибудь слышали, например, об Уайти Труаксе?


" ВЕДУЩИЙ:????


"ФАУСТО: Какое это имеет отношение к $ яблок?


" ВЕДУЩИЙ: Пусть Римский расскажет свою историю. Римский = кто такой Уайти Труакс?


Роджер следил за обсуждением, пока шаги над головой не заставили его оторвать взгляд от экрана. Фрэнси. Он был удивлен, увидев ночь за маленьким окошком высоко в стене подвала.


И бутылка почти пуста, хотя он был трезв, абсолютно. Худшим моментом Сэнди было то, что он пускал слюни при виде Фрэнси. В его глазах, вне всякого сомнения, была похоть. Какое полное - что сказали евреи? Putz. Это было все. Он даже не хотел работать на-с-таким придурком, как Сэнди.


Но что-то в этом похотливом взгляде, Фрэнси, евреях и самом слове "поц" - сластолюбивая смесь - вызвало у Роджера внезапное желание переночевать сегодня наверху, чего он с тех пор не делал… он не мог вспомнить. Надев свою малиновую мантию, он налил остатки скотча в свой стакан и второй и отнес их наверх “.


Фрэнси?” - позвал он. “Это ты, дорогая?”


3


В свой первый день в доме престарелых Уайти Труакс отправился на поиски шлюх. Это было не то, что он планировал: никто из планирующих не подумал бы об этом, поскольку работа, которую они нашли У Уайти - уборка мусора на разделительной полосе I-95, - закончилась в пять, и он должен был записаться обратно в шесть.


Незадолго до рассвета пикап DPW начал высаживать экипаж по одному, расставляя их на расстоянии нескольких миль друг от друга. Уайти был последним. Ехавший один на заднем сиденье, он увидел, как солнце встает между двумя высотками, и начал дрожать. Он смотрел на запад в течение семнадцати лет, или, может быть, это была просто утренняя прохлада.


Пикап остановился на северной стороне съезда 42, Делрей-Бич, и Уайти спустился. Затем машина уехала, и вот он уже на росистой зеленой траве, свободный и безнадзорный мужчина. Он надел светоотражающий жилет, засунул туго сложенные оранжевые пакеты для мусора в карман, проткнул обертку батончика "Марс" своим шестом со стальным наконечником.


Удар, удар, удар: Уайти был полон энергии. К четырем он заполнил дюжину сумок, все, что они ему дали, и добрался почти до выхода 41. От нечего делать он стоял, опершись на столб, медленно вытирая пот, и наблюдал за проезжающими машинами, большинство моделей которых были незнакомы. Это был плохой способ зарабатывать на жизнь? Слишком жарко - он никогда не любил жару, - но в остальном совсем неплохо. Не прикрывать спину, не терпеть дерьма: торт.


Сейчас час пик, и пробки были сплошные. Женщина в автомобиле с откидным верхом смотрела на него, не более чем в двадцати футах от него. У нее был конский хвост, влажный на конце, и на ней был топ от бикини - должно быть, она возвращалась с пляжа, подумал Уайти; но он на самом деле не думал, просто смотрел на ее сиськи, тяжелые, круглые, завораживающие. Сочетание визуальной перегрузки и полной тактильной депривации заставило его снова начать дрожать, совсем немного. Он открыл рот, чтобы что-то сказать ей, но единственное слово, которое пришло ему в голову, было "трахаться", и он знал, что это не сработает. Движение впереди резко изменилось, и она уехала, оставив его с воспоминанием об этих больших сиськах. Ее плечи тоже были тяжелыми; оглядываясь назад, возможно, она была толстой, даже чрезмерно, но это осознание едва всплыло в сознании Уайти. Ретроспективный анализ не был одной из его сильных сторон.


Вместо этого его мысли блуждали, не очень далеко, к тем звукам, которые издают женщины, когда они возбуждены. Он слышал их в фильмах. Конечно, внутрь не допускаются порнографические материалы, но даже в обычных фильмах женщины издают эти звуки. Мелани Гриффит, а кто была та другая, которая ему нравилась? Уайти мог ясно видеть ее лицо, открытый рот, но он все еще пытался произнести имя, когда почувствовал, как что-то шевельнулось у его лодыжки. Он отпрыгнул назад - он был очень сообразительной змеей, вонзил стальной наконечник в голову рептилии, прямо сквозь, пригвоздив ее, извивающуюся, к земле. Не потерял своей прыти, ни на йоту.


Как оказалось, существо было не змеей, вообще не рептилией, а лягушкой-быком. Слишком поздно что-либо предпринимать по этому поводу. Уайти наблюдал, как он умирал, кровь стекала в узор короны над его глазами, извивания становились спорадическими, эти выпученные глаза тускнели. Уайти чувствовал себя плохо, но не слишком: в конце концов, лягушонок сам виноват в том, что заставил его запаниковать. Уайти иногда паниковал, особенно если был застигнут врасплох. Просто он был таким, каким был - это не делало его слабым или что-то в этомроде. Но синдром - слово, которое он помнил из показаний, так давно, - в сочетании с его быстротой, мог привести к неприятностям, как он хорошо знал.


Вот почему он должен был сохранять спокойствие. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, поставил ногу на спину лягушки-быка, вытащил стальной наконечник. Лягушка-бык вскочила на задние лапы.


“Иисус, блядь, Христос”, - сказал Уайти и позволил ему сделать это снова. После этого лягушка лежала неподвижно, лицом вниз, широко раскинув ноги на земле. Именно тогда в голове Уайти возникла мысль о шлюхах, шлюхах в тот самый день.


Грузовик DPW подобрал его несколькими минутами позже, оставил возле склада в пять.


“Эй, ты”.


Уайти, уходя, остановился и обернулся.


“Куда, по-твоему, ты с этим клонишь?”


Уайти быстро соображал. “Нет места”.


“Нет подходящего места. Оборудование остается здесь ”.


Уайти вышел вперед, бросил шест со стальным наконечником на кузов грузовика. “Не намеревался причинить вреда”.


Парень просто посмотрел на него.


Подъехал автобус, номер 62. Он проверил написанные от руки инструкции социального работника: его автобус; он остановился в квартале от дома престарелых. Но Уайти не прижился. Вместо этого он направился к освещенному неоном перекрестку, который он мог видеть вдалеке, такому перекрестку, где могли быть винные магазины, бары, женщины. Уайти порылся в кармане. У него было тридцать долларов плюс четыреста с небольшим на банковском счете, который социальный работник помогла ему открыть прошлой ночью.


Что можно купить за тридцать баксов? Пепси, для начала. Внутри у них не было пепси, только кока-кола, а Пепси был напитком Уайти. Он зашел в первый попавшийся круглосуточный магазин. “Вау”, - сказал он себе, или, может быть, вслух. Там было так много всего. Он подошел к холодильнику в задней части магазина и нашел пепси. Они изменили дизайн на банке. Старое ему нравилось больше. Они что, тоже дурачились со вкусом? Он вспомнил, что что-то слышал об этом.


Уайти взял упаковку из шести бутылок, прошел в переднюю часть магазина, положил ее на прилавок рядом с витриной с сигарами. “С тобой через секунду”, - произнес голос в нескольких проходах от нас.


Уайти посмотрел на сигары. Разве в те дни не было сигар? Он никогда не курил сигары, ни разу за всю свою чертову жизнь. Уайти огляделся по сторонам. Там была видеокамера, но она свободно свисала с потолка, вся перекошенная. Уайти достал самую большую сигару из коробки и сунул ее в рукав знакомым движением мужчины, приводящего в порядок волосы.


Появился клерк. “Что-нибудь еще?” - спросил он.


“Совпадения”, - сказал Уайти.


“Спички бесплатные”.


Уайти взял две пачки. “Огромное спасибо”.


Он прошел еще квартал по направлению к неоновому перекрестку, остановился, открыл пепси и поднес ее ко рту. Боже, это было хорошо, даже лучше, чем он помнил. Он проглотил половину, затем зажег сигару, наполнив рот густым клубком горячего, чудесного дыма, медленно выпуская его, завиваясь губами. Он был жив. Стоя у магазина электроники - баннер на витрине гласил: "ГОТОВЫ ЛИ ВЫ К ВЫСОКОЙ КВАЛИФИКАЦИИ?" — Уайти отхлебнул Пепси и затянулся сигарой. Великолепная метеорологиня на большом экране телевизора указывала на вспышки грозовых разрядов на карте какой-то европейской страны, возможно, Франции или Германии. Погода в Европе: это было грандиозное время. Уайти зачарованно смотрел, пока случайно не заметил наклейку с ценой на телевизоре. И это была цена продажи. Он ушел.


С сигарой во рту, с оставшимися пятью банками пепси, свисающими с пустого пластикового кольца, Уайти добрался до перекрестка. Винные магазины, да. Бары, да. Женщины - нет. Он зашел в зал "Аллигатор" Энджи и сел за пустой бар.


“Что вам принести?” - спросил бармен.


Алкоголь был запрещен: правила приюта на полпути. “Что у тебя есть?” - спросил Уайти.


“Что у меня есть?”


“Пиво”, - сказал Уайти первое слово, пришедшее на ум. “Наррагансетт”. Это было его пиво.


“Наррагансетт?”


“Тогда, приятель”.


Бармен подал ему "Бутон". “Полтора доллара”.


Уайти дал ему две купюры, отмахнулся от сдачи, просто отмахнулся от нее своей сигарой, очень круто.


“Я буду с тобой откровенен”, - сказал Уайти. Он ждал, что бармен что-нибудь скажет или изменит выражение своего лица. Когда ничего из этого не произошло, он продолжил: “Правда в том, что я некоторое время отсутствовал”.


Бармен кивнул. “Наррагансетт - своего рода коллекционный экспонат”.


“И небольшая компания была бы хороша, ты знаешь? Есть с кем поговорить”, - добавил он, но бармен уже поднял трубку. Он несколько мгновений тихо говорил в трубку, ни разу не взглянув на Уайти, и повесил трубку. Меньше чем через минуту женщина вошла в парадную дверь, села рядом с Уайти; бармен нашел себе занятие среди бутылок. Уайти рассмеялся, больше похожий на смешок, который он модулировал в конце.


“Что смешного?” - спросила женщина.


Уайти затянулся сигарой. “Внутри ты получаешь дерьмо”, - сказал он. “В этом мире все, что тебе нужно сделать, это попросить”. Он повернулся к ней. Она была потрясающей. Он чувствовал ее запах. Это тоже было потрясающе. Какие звуки она бы издавала, приближаясь и кончая? У него пересохло во рту.


Она наблюдала за ним, чуть прищурившись, возможно, из-за сигарного дыма, или, может быть, она забыла свои очки. “Ты тот, кто хотел свидания, верно?”


Уайти сглотнул. “Свидание”, - сказал он, и ему понравилось, как это прозвучало. “Да”.


“Не хочешь сначала допить свое пиво?”


“Пиво - это ни в коем случае”.


Она поднялась. Он пошел с ней в заднюю часть зала и вышел через заднюю дверь. “Мы уходим?” Сказал Уайти.


“Знаешь, сколько стоит лицензия на алкоголь?”


Она завела его в переулок, завернула за угол и вошла в отель. На вывеске было написано "ОТЕЛЬ", но вестибюля не было, только мускулистый парень за пуленепробиваемым стеклом, положивший голову на стол. Женщина прошла мимо него, поднялась по лестнице - о, следуя за своей задницей вверх по лестнице, это было что-то - в комнату с кроватью и раковиной, и больше ничего.


“Не против помыться?” - спросила женщина, кивая на раковину. “В наши дни нельзя быть слишком осторожным”. Она все еще была сногсшибательна, несмотря на резкое полосатое освещение в комнате. Ее прыщи, или чем бы они ни были, его совсем не беспокоили, и он привык к такому освещению.


Уайти смылся. Когда он повернулся к ней, она сидела на кровати, зевая. “Извините меня”, - сказала она. “Ладно. Сосать - это двадцать пять, трахаться - сорок, сосать и трахаться пятьдесят.”


Уайти не знал, что сказать, все равно не смог бы вымолвить ни слова, настолько пересохло у него во рту. Он попытался кое-что подсчитать. Сосать и трахаться, безусловно, было делом, но трахаться в одиночку было тем, чего он хотел - быть глубоко внутри нее, заставить ее издавать звуки Мелани Гриффит - и все, что у него было, это тридцать долларов, минус то, что он заплатил за пиво и пепси. Боже! Он даже не мог позволить себе сосать.


“Но поскольку ты выглядишь как хороший парень,” сказала она, нарушая тишину, “я могла бы, возможно, сделать тебе небольшую скидку”.


Уайти попытался что-то сказать, не смог, положил все свои деньги, даже мелочь, на кровать. Она уставилась на него. Он склонился над ней, разгладил смятые купюры.


“О, черт”, - сказала она, сгребая все это в свою блестящую сумочку, “давай не… как это называется? Начинается на ”Д".


Уайти не знал. Он просто знал, что в конце концов его потрахают. Знание вызвало что-то вроде жужжания внутри него, жужжания, которого он не слышал долгое время, не с тех пор - но лучше не думать об этом. Он обнял женщину и притянул ее ближе, неловко ударив ее головой о пряжку своего ремня.


“Легко”, - сказала она. “Сними штаны”.


Но у Уайти не было на это времени; он ограничился тем, что просто спустил их ниже колен. Тем временем женщина легла на кровать, задрала юбку, стянула трусики, и он увидел другой пол, губы и волосы, все настоящее, прямо там, когда жужжание стало громче. Она засунула трусики сбоку в ботинок. Уайти упал на нее, запихнул себя внутрь.


Не совсем внутри, возможно, у ее бедра. Она протянула руку между ними, взяла его пенис в руку - “Член”, - сказала она, - “это слово, которое я искала” - и направила его внутрь.


“О, Боже”, - сказал Уайти, “О, мой бог”. Он входил и выходил, почти утонув в шуме, готовый кончить в любую секунду, когда внезапно вспомнил о Мелани Гриффит. Притормози, здоровяк, притормози, сказал он себе. Он должен был услышать эти женские звуки. Он скользнул рукой вниз по ее животу, во влагу, нашел ее клитор или что-то в этом роде и начал двигать им взад-вперед так быстро, как только мог.


“Прекрати это”, - сказала женщина.


Уайти замер. Его эрекция обвисла внутри нее, просто так. Жужжание прекратилось. В тишине он услышал, как какой-то маленький зверек за стеной. Женщина сделала заминочное движение бедрами.


“Ты тупая сука”, - сказал Уайти.


“А?”


Все шло наперекосяк, как и в прошлый раз. Где были умные женщины? Его потребности были простыми, и этот человек должен был быть профессионалом, ради Бога. Это так разозлило Уайти, что он ударил ее, не сильно, только тыльной стороной ладони по ее прыщавому лицу.


Уайти почти сразу понял, что должен загладить свою вину перед ней. “Ладно, значит, мы оба совершили ошибки”, - сказал он. “Это не значит, что мы не можем ...” Но она извивалась под ним и ткнула в кнопку на стене, которую он не заметил. “Что это значит?” - спросил Уайти. “Послушай, какое-то время мы там неплохо ладили. Нет причин, по которым мы...”


Дверь распахнулась. Все пошло наперекосяк, как и в прошлый раз, но сейчас происходили вещи, которых раньше не было, например, этот мускулистый парень, приближающийся с бейсбольной битой. Но паника внутри Уайти была такой же: кричащий поток из глубины его груди, вскипающий и разбрызгивающий красное в его мозгу. Это лишило визуальной целостности, оставив Уайти несколько впечатлений от стробоскопа: мускулистый парень падает, бита теперь в его собственных руках, кровь тут и там, вы готовы к высокой четкости? А потом он вышел за дверь и оказался на улице.


Уайти вернулся в реабилитационный центр в 6:05, расписался в блокноте. “Извините, я опоздал”, - сказал он. “Сошел не на той остановке”.


“Все так делают в первый день”, - сказал социальный работник. “Но не превращай это в привычку”.


“Я принес тебе Пепси”.


“Это было предусмотрительно с твоей стороны, Уайти. Я просматривал ваше досье. Кажется, ты был настоящим крупье на севере ”.


Тишина. “Крупье?”


“Разве это не тот термин? Хоккеист. Я действительно не разбираюсь в игре ”.


“Это было очень давно”.


“К чему я клоню, мы здесь, в New Horizons, очень любим отдыхать. Физическая активность помогает снять напряжение, если вы понимаете, что я имею в виду. Вы когда-нибудь думали, может быть, заняться бегом трусцой, например?”


“Я подумаю об этом”, - сказал Уайти.


“Это все, о чем мы просим”.


4


Фрэнси у себя в спальне сняла плотную коричневую оберточную бумагу и хорошенько рассмотрела "О, сад, мой сад" - лучший вид, один, уединенный. Она купила его по дороге домой из офиса за 950 долларов, не в силах устоять, теперь, когда это было для Неда. Художнику было абсолютно все равно, кто был покупателем - Фрэнси или фонд. Его единственной просьбой была оплата наличными. Фрэнси этого не ожидала, но, поразмыслив, это ее вполне устроило. Она стояла в изножье своей кровати, положив картину на подушки, и ей это нравилось больше, чем когда-либо.


Раздался стук в дверь. Она чуть не спросила “Кто это?”, но кто еще это мог быть?


“Дорогая? Ты не спишь?”


Фрэнси задвинула картину под кровать, а потом пнула оберточную бумагу. “Что это?” - спросила она, думая: "Дорогой?"


“Могу я войти? В супружескую спальню?”


“Она не заперта, Роджер”.


Дверь открылась. Вошел Роджер, одетый в мантию с гербом Гарварда поверх рубашки и галстука, с двумя бокалами в руках. “Ты в своей ночной рубашке”.


“Я иду спать”.


Он сел на край стола, протянул стакан. Она заметила, что его ступни были босы; ноги под халатом тоже были голыми. “Хочешь чего-нибудь выпить?”


“Спасибо, Роджер”, - сказала она, кладя его на комод. “Но я немного устал”.


Он одарил ее долгим взглядом, как будто пытался передать какие-то эмоции. Она понятия не имела, что бы это могло быть. “Что-то не так?” она сказала.


Он рассмеялся, тем единственным лаем, который он использовал для смеха в прошлом году или около того. “Мы некоторое время не играли в теннис, не так ли, Фрэнси?”


“Нет”. Он не играл годами. Но они встретились на теннисном корте: Фрэнси в команде своего колледжа; Роджер, несколько лет назад закончивший Гарвард, помогал тренеру после работы. Фрэнси был хорошим игроком, пусть и не такого класса, как Роджер, но достаточно хорошим, чтобы где-то в доме стояли коробки с трофеями за смешанный парный разряд. Он пришел, чтобы устроить матч? Она сама чуть не рассмеялась, но сдержала порыв, когда увидела, что он пялится на ее бедра.


Роджер облизал губы. “Я так понимаю, вы знаете Сэнди Кронина”.


“Мы встречались”.


“Я сегодня завтракал с ним”.


“Как все прошло?”


“Довольно хорошо.” Роджер сделал глоток из своего стакана, глоток, который превратился в большой глоток. Тишина. Затем: “Тебе знакомо слово "придурок”?"


“На идише - придурок”.


Его глаза остекленели при слове, или, может быть, от слова, слетевшего с ее губ. Что вообще происходило? Он коснулся ее руки. “Давай ляжем спать”.


Это было бы ее последним предположением. Идеальный ответ, честный ответ, пришел к ней немедленно: я женщина-одиночка, Роджер. Я не сплю со всеми подряд.


“Есть что-то смешное?” Сказал Роджер. Его рука все еще касалась ее руки, не держа ее, просто касаясь тыльной стороны. Странный жест - не дружеский, не теплый, не эротичный.


“Нет”.


“Сядь, Фрэнси”.


“Почему?”


“Я многого прошу?”


Она села. Его рука накрыла ее руку, медленно погладила вверх по ее руке: твердая, мозолистая рука, как у чернорабочего, которым Роджер не был.


“Ты что, выпивал?” - спросил я. она сказала.


“Это не очень хорошее предложение”, - сказал Роджер. “И неточный. Я чувствую себя отвратительно, если хочешь знать ”.


Его рука достигла ее плеча, быстро дернулась вниз, завладела ее грудью. Фрэнси отпрянула, но он вцепился в ее сосок, манипулируя им различными способами, как будто надеялся наткнуться на какую-нибудь комбинацию, которая изменила бы ее настроение, как взломщик сейфов, возящийся с замком.


“Роджер, ради бога”. Она пыталась оттолкнуть его. Он упал на нее - был намного больше и сильнее - и когда он это сделал, она впервые заметила, что, хотя на его голове не было ни единого седого волоска, в ноздрях у него было полно их. Его гарвардская мантия распахнулась, его пенис прижался к ней, и в этот момент - непрошеный, несвоевременный, безумный - образ пениса Неда возник в ее сознании.


Рука Роджера, почти схематичная по контрасту, бодала ее неподвижное тело.


“Прекрати это сейчас”, - сказала она. И затем его рот был на ее, его язык исследовал. Это был совсем не он. Она повернула голову, попыталась откатиться, но Роджер просунул руку под ее задницу, притянул ее ближе, прижимая свой член к ней. В то же время она почувствовала, как его палец двигается у нее за спиной.


“Что, черт возьми, ты делаешь?”


“Придание остроты нашему браку. Ты моя жена”.


“Ты болен”. Фрэнси набросилась на него, едва осознавая, что делает.


Он перестал двигаться, перестал давить, приподнялся. Четыре царапины пересекали его щеку, из самой глубокой сочилась кровь. Их глаза встретились. Глаза Роджера: но за ними мог скрываться кто угодно, а лицо было лицом человека, похожего на Роджера. Он покраснел под ее пристальным взглядом; в то же время его пенис уменьшился, как будто вся кровь отхлынула к голове. Он слез с нее, встал, поправил халат; его галстук оставался идеально завязанным. Он подошел к двери, открыл ее, обернулся.


“Ты можешь дурачить других людей, дорогая, но меня тебе не одурачить. Никогда не было. А теперь ты еще и высохшая пизда, неважно, что думают другие ”. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, так и не прикоснувшись к нанесенной ею ране.


Фрэнси не начала плакать, пока не оказалась в душе, горячем настолько, насколько могла выдержать, мыла и оттирала, заперев дверь ванной. Плач: от неспособности остановиться до осознания того, что это не приносит никакой пользы, до остановки. Выйдя из душа, она увидела свое несчастное лицо, запотевшее в зеркале, и отвернулась. Она вытерлась, почистила зубы, причесалась, но внезапно остановилась на полпути: неважно, что думают другие. Что это значило? Она оглянулась назад, ища какую-нибудь ошибку в своем шпионском ремесле, но не нашла ни одной. Тогда кем был кто-то еще? Сэнди Кронин? Было ли его поведение сегодня вечером какой-то формой сексуального соперничества? С неконкурентоспособным, конечно, и все равно он проиграл. Теоретически, по ее мнению, теперь также была продемонстрирована связь между сексом и изнасилованием.


Фрэнси надела свежую ночнушку - фланелевую, до щиколоток - и легла в постель, свернувшись клубочком. Она пыталась удержать свой разум от каких-либо действий, но потерпела неудачу. Удар пришелся прямо в ее самое уязвимое место. Почему бы и нет, после того, что только что произошло на кровати, и с девушкой-скейтбордисткой под ней?


Самое уязвимое место Фрэнси, в трех действиях. Акт первый: месяцы частых, если не страстных отношений - как это могло быть страстным, когда это регулировалось врачами, календарями овуляции, термометрами? — траханье, которое предшествовало открытию, что это была вина Роджера. Не вина, но содержится в его теле: низкое количество сперматозоидов, а те, что там были, деформированы. Акт второй: секс в чашке Петри, принудительное соединение ее яйцеклеток с лучшими из деформированных сперматозоидов - тоже провал. Акт третий: разговор, повторенный много раз разными словами, но впервые состоявшийся, когда они в последний раз покидали кабинет врача. Фрэнси: Я думаю, это оставляет нас с усыновлением. Роджер: Какой в этом был бы смысл?


Тот же третий акт мог бы сыграть двойную роль и в качестве начала последнего акта их брака, долгой, смягченной развязки с таким поворотом событий, как потеря работы Роджером в конце, и вторым поворотом после этого, если считать Неда. Вопрос Роджера - Какой в этом был бы смысл? — высветило какое-то долго скрываемое, но существенное различие между ними, замаскированное ранним доминированием Роджера: его интеллект, образование, светскость и хорошие манеры, которые она, возможно, ошибочно принимала за доброту. Разве ребенок сделал бы все это лучше? Фрэнси не знала; она просто знала, что хотела этого, хотела до сих пор. Роджер, в конце концов, захотел передать свои гены.


Фрэнси снова подумала об Эм: как бы она хотела встретиться с ней, даже увидеть ее на расстоянии. Ее мысли переключились на Неда и довольно резко, подобно тепловому детектору, вернулись к тому ранее неуместному мысленному образу его пениса. Великолепные, как те, что на греческой вазе - или они были слишком воспитанными? Сравнение, вероятно, было с каким-то более простым искусством, более надежным, более культовым, даже примитивным: возможно, шумеры; например, вавилонская резьба по камню.


Боже мой, внезапно подумала она. Как я могу думать о сексе? Но она была. Нед вытеснил все остальное из ее головы; он был глубоко внутри нее, и даже не там. Через некоторое время ее тело раскрылось, рука скользнула под фланелевую ночнушку, и она обнаружила, что готова, как никогда. Что все это значило? Сила любви, решила она, достаточно сильная, чтобы постоянно держать Неда при себе, Роджер сведен к нулю. Успокаивающая мысль, но светящиеся цифры на ее часах продолжали меняться, а она все еще не спала. Она сняла трубку и позвонила единственному человеку, которому могла позвонить в это время.


“Алло?” - сказал мужчина сонным голосом.


“Берни?” Сказала Фрэнси.


“Да?”


“Как твоя фамилия, Берни?”


“Зим-Мански, с двумя "З". Знаю ли я тебя?”


“Дай трубку Норе”.


Шуршащие звуки, возня, ворчание. И Нора:


“Фрэнси?”


“Ага”.


“Что не так?”


“Расскажи мне о разводе”.


“Я глубоко верю; ты это знаешь. Я верю в это больше, чем в брак”.


“А в моем случае?”


“Если я чего-то не упускаю, это давно назрело. Прекрати это, Берни ”.


Нора сделала паузу на мгновение, достаточную для того, чтобы Фрэнси добавила недостающую деталь. Она хранила молчание.


“Фрэнси?” - спросила Нора. “Ты плачешь?”


“Почему ты спрашиваешь?”


Пауза. “У меня суд во вторник, милая, в половине шестого. Мы поговорим”.


Фрэнси пролежала без сна всю ночь, встала на рассвете. Она оделась, собрала свой портфель, спустилась вниз к двери Роджера. Она постучала. Ответа нет. Она открыла дверь. В комнате было темно, если не считать мерцания экрана компьютера. Роджер сидел перед ним, спиной к ней.


“Понял?”


Ответа нет. Ни звука, кроме постукивания его пальцев по клавишам.


“Пришло время поговорить о разводе”.


Ответа нет. Прослушивание не прекращалось. Возможно, он наклонился немного ближе к экрану. Фрэнси закрыла дверь и ушла.


Роджер перестал печатать, оставив двадцать девять поперек - черт возьми, в идеальной форме - пустыми. Он поднялся наверх, в ее спальню - их спальню - внезапно почувствовал головокружение, сел на кровать. Когда головокружение прошло, Роджер заметил разорванную оберточную бумагу, торчащую из-под кровати, исследовал и нашел картину. Он изучал его несколько мгновений - дилетантское усилие - и положил обратно.


Развод: немыслимо. Потеря работы, распад брака, какое отвратительное клише. И он посвятил Фрэнси большую часть своей взрослой жизни, безусловно, был ответственен за ее лоск, который так впечатлил Сэнди Кронинов всего мира. К тому же они так много сделали вместе - в этот самый момент он вспомнил великолепный бросок сверху, который она совершила, чтобы выиграть ключевое очко на чемпионате Лоуэр-Кейп в смешанном парном разряде десять, возможно, пятнадцать лет назад. У нее были ноги, как у танцовщицы, и она все еще была красива, в некотором смысле даже больше, чем когда-либо, как отметили Сэнди Кронинз. Ублюдки завидовали ему. Следствие: она была объектом, которым можно было гордиться. Возможно, они пережили трудный период, но разве не каждый брак? Как только он найдет подходящую работу, все будет в порядке. До тех пор те пятьдесят тысяч, которые она принесла, были необходимы. Нет, о разводе не могло быть и речи. Он будет готов принести извинения, как только она вернется домой. Он мог проглотить свою гордость, до определенного момента, даже несмотря на то, что ему отказывали в супружеских правах. И, возможно, в его подходе прошлой ночью чего-то не хватало, вероятно, из-за ржавости. Это тоже можно исправить.


Какие цветы ей нравились? Он думал позвонить одной из ее подруг, чтобы выяснить, но на самом деле он не знал ее подруг. Кроме Норы, которая ему не нравилась, и Бренды. Где была Бренда? Лондон? Париж? Рим? Со всеми легко связаться по телефону. Он нашел записную книжку Фрэнси в ее кухонном столе.


Бренда. Рим. Он набрал номер, услышал женский голос: “Запрос по секретному телефону ди...” Роджер не знал итальянского и не знал, что попал на автоответчик, пока не услышал звуковой сигнал. Он повесил трубку, не сказав ни слова.


Тюльпаны? Петунии? Гладиолусы? Вероятно, не гладиолусы - разве они не ассоциировались с похоронами? Разум Роджера переключился на другую мысль: что, если что-то случилось с Фрэнси? Пятьдесят тысяч пропали бы, и хотя у него была страховка на жизнь, у нее ее не было. Кто был этот страховой разносчик-Тод? Тэд?


Роджер надел костюм с галстуком и отправился на охоту за цветами. Шел снег, пушистый снег, который быстро покрыл тротуар толстым ковром. Лодыжки Роджера похолодели; он посмотрел вниз и увидел, что все еще в тапочках. Он вернулся в дом, надел ботинки L. L. Bean и решил снова попробовать Бренду. Бог был в деталях: цветы должны были быть подходящими.


“Срочно”, - сказал голос, снова женский, но не автоответчик. Он почувствовал перемену в том, как повернулась к нему удача.


“Бренда?”


“Si?”


“Это Роджер Колингвуд”.


“Понял?” Пауза. Затем: “С Фрэнси все в порядке?”


“Даже очень. На самом деле, сегодня вечером я устраиваю для нее небольшой ужин ”.


“Я, возможно, не смогу приехать в такой срок, Роджер”.


Он засмеялся и услышал эхо смеха в трубке - странный лающий звук, наверняка искаженный итальянской телефонной системой. “Я знаю это. Проблема в том, что я не могу вспомнить ее любимый цветок ”.


“И ты звонил мне в Рим? Разве ты не милый. Лилии, конечно.”


“Лилии. Большое спасибо ”. Он уже собирался попрощаться, когда она спросила: “Кстати, как там коттедж?”


“Коттедж?”


“Ты знаешь - Фрэнси заглядывает время от времени. Я надеюсь.”


“Я не был в курсе”.


“На Мерримаке. Вернее, в этом.”


“В этом?”


“У меня еще один звонок, Роджер. Моя любовь к Фрэнси ”.


Когда Фрэнси пришла домой с работы, на столе в прихожей и на кухне были лилии, в горшочке дымились омары, шампанское со льдом. Столовая, которой не пользовались по меньшей мере год, а может, и дольше, была освещена свечами, стол был накрыт севрским, принадлежавшим бабушке Роджера.


“Мои извинения, Фрэнси”, - сказал Роджер. “Я не знаю, что на меня нашло. Я был пьян, как ты и сказал, но это не оправдание. Я глубоко сожалею ”.


Фрэнси потеряла дар речи. Она даже не ожидала найти его наверху.


“Не нужно ничего говорить”. Он усадил ее, наполнил ее бокал. Царапины на его лице были незаметны. Фрэнси увидела, что он покрыл их пудрой для лица, вероятно, из ее ящика, поскольку она была слишком темной для его цвета лица. “Узнаете это шампанское?” он спросил.


Лоран Перье поднялся: они выпили это, чтобы отпраздновать окончание похода, в который он взял ее с собой в Севенны, по маршруту Роберта Льюиса Стивенсона. Это было много лет назад, незадолго до фазы чашки Петри. Фрэнси была поражена тем, что он помнит, поражена свечами, лилиями. Все это было идеально и нереально, как в фильме Кэри Гранта; и трогательно, каким Кэри Грант никогда не был. Это - жалкая часть - и тайный факт с Недом подорвали праведность ее гнева.


Он сломал коготь. “Помнишь то лето, Фрэнси?”


“Конечно”. Она увидела, что он был без галстука, почти впервые она увидела его таким с тех пор, как его уволили.


“Нам было весело, не так ли?”


“Да”.


“Ты не ешь. Я ведь не пережарила его, не так ли?”


“Это в самый раз”. Она откусила один кусочек, едва смогла проглотить.


“Так-то лучше”, - сказал он, сияя. “За Францию. И Италия тоже, если на то пошло ”.


Они выпили за Францию и Италию. “Что все это значит, Роджер?”


“Просто ужин”, - сказал он. “Никакого плана. Тихий семейный ужин.”


“Ты слышал какие-нибудь новости сегодня?”


“Новости? Какого рода новости?”


“По поводу работы”.


Роджер продолжал улыбаться, но в его глазах больше не было участия. “Все будет просто отлично”.


“Что ты слышал?” - спросил я.


“Ничего определенного. Но я настроен оптимистично ”.


Он вернулся к походу, вспоминая подробности, которые, она была уверена, он бы забыл: пастуха со стальными зубами, одноглазую собаку, которая следовала за ними в течение нескольких дней, иссиня-черные вишни, которые они срывали с дерева, ели, пока не могли больше есть, вишневый сок стекал у них с подбородков. Все правда. Но что стало с этим Роджером, и насколько она ответственна? Слишком поздно возвращаться назад - или даже думать об этом, - но будут ли в будущем подобные ужины с Недом, с отблесками свечей в его глазах, с растопленным маслом на пальцах, со временем?


“А теперь на десерт”, - сказал Роджер.


“Не для меня”.


Он пришел с ореховым пирогом, ее любимым. “Просто попробуй”, - сказал он.


Снова один укус. Пробовала ли она когда-нибудь вкуснее? Но все равно она с трудом могла сглотнуть.


“Я сильно намазал масло и добавил немного кленового сиропа”, - сказал Роджер.


“Ты сам это испек?”


Он кивнул.


“Но ты не готовишь”.


“Я следовал рецепту из одной из ваших книг. Это действительно не так сложно, не так ли?”


Он откинул голову назад, ожидая ответа. Пламя свечи осветило пятно от пудры на лице и седые волоски у него в носу. Внезапно Фрэнси почувствовала, что ее вот-вот вырвет. Она отодвинула свой стул.


“Если тебе нужно сделать работу или что-то еще, не позволяй мне тебя задерживать”, - сказал Роджер. “Я уберу”. Он с силой взболтал шампанское в своем бокале, превратив его в крошечный розово-золотистый водоворот. “А Фрэнси? Насчет этого дела с разводом - не могли бы вы немного подумать?”


“Я немного подумаю”.


“Это все, о чем я прошу.” Он поднял свой бокал за нее, шампанское выплеснулось через край.


5


У Норы был суд в 5:30, но Фрэнси застряла в пробке и опоздала на десять минут. Нора уже была в ударе, сражаясь с помощником профессионала против женщины, которую Фрэнси не знала. Нора ничего не говорила о парном разряде, Фрэнси предпочитала одиночных - и разве они не должны были поговорить? Фрэнси переоделась и поспешила на корт, снимая чехол со своей ракетки и извиняясь. Женщины встретили ее в сети.


“Они превратились в двойников”, - сказала Нора. “Почему бы тебе не поиграть с Энн? Энн Франклин, Фрэнси Каллингвуд. Фрэнси, Энн.”


Они пожали друг другу руки. Энн была хорошенькой, стройной, прекрасно сложенной и не совсем смотрела Фрэнси в глаза: без сомнения, та самая застенчивая хаусфрау, о которой упоминала Нора. “Я слышала о тебе столько хорошего”, - сказала Энн.


“Кто говорил?”


Энн моргнула. “Почему, Нора”.


“Не верь ни единому ее слову”, - сказала Фрэнси. “Какая сторона тебе нравится?”


“Удар справа”, - сказала Энн. “Но если это твоя сторона, я мог бы...”


“Не проблема”, - сказала Фрэнси, переходя к удару слева, слегка взмахивая ракеткой, стараясь, чтобы ее рука казалась длинной. Она всегда играла лучше, если ее рука была длинной.


“Нанесла несколько ударов, Фрэнси?” - позвала Нора с другой стороны сетки.


“Обслужи их”, - сказала Фрэнси, не желая больше откладывать игру.


Ассистент профессионала подошел к сетке, и Нора приготовилась подавать. “Лучше воздержись от первого”, - сказала Энн. “У меня проблемы с ее подачей”.


“Расскажи мне об этом”, - попросила Фрэнси, возвращаясь к исходной точке.


Нора прогремела на своей мощной подаче, той самой, с джемом, которая отвратительно закрутилась в руках возвращающегося. К удивлению Фрэнси, Энн ушла в сторону - быстро и легко на ногах - и нанесла низкий удар справа по корту. Если у Норы и была слабость, то это был низовой удар; она могла сделать не больше, чем отбить мяч Энн по центру, в двух или трех футах над сеткой, и Фрэнси, закрывшись, легко отбила его.


“Прекрасный залп”, - сказала Энн.


“Твоя установка”, - сказала Фрэнси.


Следующая подача Норы прошла мимо удара Фрэнси слева. Фрэнси не совсем разобралась с этим, и помощник профессионала отразил ее ответный удар, направив его в ноги Энн с близкого расстояния. Каким-то образом Энн откопала его, отправив в переулок в поисках чистого победителя.


“Партнер”, - сказала Фрэнси.


Они сломили Нору в любви, чего Фрэнси раньше не помнила, выиграв первый сет со счетом 6-2. Фрэнси также не помнила, когда в последний раз играла с партнером в парном разряде, чья игра так хорошо соответствовала ее собственной, скорость и уравновешенность Энн соответствовали ее силе и мастерству броска.


“Что вы, ребята, курили?” - спросила Нора при переключении.


Они вытерлись полотенцем, выпили воды, перешли на другую сторону. “Новенькая в городе?” - спросила Фрэнси, когда они с Энн шли к базовой линии.


“Нет”, - сказала Энн. “Просто возвращаюсь в игру теперь, когда мой ребенок немного подрос. Я не понимал, как сильно мне этого не хватало”.


“Мальчик или девочка?” - спросила Фрэнси.


“Девушка”.


“Как ее зовут?”


“Эмилия”.


“Хорошенькая”.


“А что насчет твоих детей?” сказала Энн.


“У меня их нет”, - ответила Фрэнси, протягивая ей шарики. “Твоя подача”.


Фрэнси играла не так хорошо во втором сете, но Энн сыграла еще лучше, и ассистентка профессионала, расстроенная, немного потеряла хладнокровие и начала бить по мячу изо всех сил, обычно аут. Шесть-один.


“Спасибо, что терпишь меня”, - сказала Энн, когда они подошли к сетке, чтобы пожать друг другу руки.


“Терпеть тебя?” - спросила Фрэнси. “Я был у тебя на спине весь второй сет”. Она похлопала Энн по заду своей ракеткой. “Хорошая игра”.


После они сидели в баре, Фрэнси, Нора, Энн. В клубе было новое мини-пиво на разлив. Нора заказала кувшин. Фрэнси подписала квитанцию. “Ты любишь мини-пиво, Энн?” Спросила Нора, наполняя их бокалы.


“Я не уверен, что когда-либо пробовал подобное”.


“Поживи немного”, - сказала Нора. Она подняла свой бокал. “Выпьем за пушистые шарики”.


Бармен, привыкший к Норе, даже не обернулся, но лицо Энн, все еще немного розовое от тенниса, порозовело еще больше. Она сделала крошечный глоток, сказала: “Это очень вкусно”, поставила свой бокал.


“Раз уж на то пошло”, - сказала Нора, допивая половину своего, - “Возможно, я выхожу замуж этой весной. Или на следующей неделе”.


“Поздравляю”, - сказала Энн.


“Она просто прикалывается”, - сказала Фрэнси.


“Неправда. Берни хочет жениться на мне ”.


“Вы когда-нибудь узнали его фамилию?”


“Разве это имеет значение? Я все равно не собираюсь им пользоваться ”.


“Я сохранила свою девичью фамилию”, - сказала Энн. “Мои родители были не слишком довольны этим”.


“Девичья фамилия”, - сказала Нора. “Ты можешь поверить в подобное выражение? Если бы ты когда-нибудь начал по-настоящему думать о вещах, тебе бы захотелось перестрелять всех ”. Она снова наполнила свой бокал. “За исключением Берни. Он добрый, милый и нежный. Хотя у него есть эта штука с ногтями на ногах ”.


“Грибок?” - спросила Фрэнси.


“Что бы это ни было, их ногти становятся твердыми и желтыми”. Нора пошла в ванную.


Энн, все еще розовая, повернулась к Фрэнси. “Нора упомянула, что ваш муж был неплохим теннисистом”.


“Он был”, - сказала Фрэнси. “А твое?”


“Он не играет. Я–я пытался заинтересовать его, но у него нет свободного времени ”.


“Что он делает?”


“Он психолог”. Энн сделала еще один глоток пива, больше, чем первый, как будто подбадривая себя. “Могу я спросить тебя кое о чем?”


“Конечно”.


“Надеюсь, это не слишком настойчиво”.


“Мы никогда не узнаем с такой скоростью”.


Энн порозовела еще больше, и Фрэнси стало немного стыдно за себя. “Вы с Норой играете в турнире?”


“Какой турнир?”


“Клубный парный чемпионат”.


“Мы больше не играем вместе. Не на турнирах.”


“Но ты выигрывал его кучу раз - я видел в витрине с трофеями”.


“Вместо этого мы, наконец, решили сохранить дружбу”.


“Я знаю, ты шутишь. Вы оба так поддерживаете меня на суде ”.


“Не друг от друга. На последнем турнире, в котором мы играли, они вызвали полицию ”. Глаза Энн расширились. “Сейчас я шучу”, - сказала Фрэнси; какой деликатной была эта женщина. “Что у тебя на уме?”


“Во-первых, - сказала Энн, - я должна признаться, что обычно я играю не так хорошо, как сегодня. Не совсем.”


“А второе?”


“Я подумал, не хочешь ли ты быть моим партнером в турнире”.


“Как я мог сказать "нет”?"


Нора вернулась, Энн ушла. “Она не такая хрупкая, как притворяется”, - сказала Нора. “Видишь, как она пошла прямо на меня с этим над головой во втором сете?”


“Она, вероятно, предположила, что ты будешь двигаться, чтобы прикрыть пустой корт”.


“Это твой способ сказать, что я толстый?”


“Нет. ‘Ты толстый" - это мой способ сказать, что ты толстый ”.


“Так ты этого не говоришь?”


“Мой смысл ясен”.


“Потому что, даже предположив, что я прибавил в весе три, четыре или пятнадцать фунтов - ты заметил, как сильно я бью по мячу?”


“Ты всегда бил сильно”.


“Не такое. Я собираюсь написать статью для журнала Tennis Magazine ‘Ешьте свой путь к власти. ’Всего лишь небольшой мускулистый поворот бедра и бах-Ф равен МА”.


“Ты работаешь над ”М"?"


“Вот что в этом революционного”.


Нора заказала еще пива; Фрэнси расписалась. “Готова поговорить о Роджере?” Сказала Нора.


“Таким, каким я когда-либо буду”.


“Кстати, у него есть эта штука с ногтями на ногах?”


“Тебе придется спросить его”.


“Хочешь сказать, что ты не знаешь?”


Фрэнси ничего не сказала.


“Это значит, что вы не спите в одной постели? Конечно. И это был бы твой византийский способ сказать мне. Как долго это продолжается?”


“Когда-нибудь”.


“На это ушли бы месяцы”.


“Много”.


Нора покачала головой. “Один месяц - это мой предел, когда дело доходит до воздержания - должно быть, это связано с циклами Луны, с какими-то приливами. После этого мне понадобится система жизнеобеспечения ”. Она изучала лицо Фрэнси, совершенно открыто. “Для тебя это тоже не может быть хорошо”, - сказала она. “Кто-то вроде Энн, это другое - в лучшем случае скромное сексуальное влечение”.


“Откуда ты знаешь что-то подобное? Возможно, она в постели со своим мужем, пока мы разговариваем ”.


“Больше похоже на то, чтобы гладить его рубашки”, - сказала Нора. “Могу я задать вам личный вопрос?”


“Нет”.


“Когда ты в последний раз испытывала оргазм? В компании другого человека, то есть.”


“Какая разница, когда у меня был оргазм?


Монахини -”


“Ты не монахиня. Отвечай на вопрос ”.


Истинный ответ был в прошлый четверг, и не только один. Фрэнси была очень близка к тому, чтобы сказать именно это: ее губы приоткрылись, кончик языка изогнулся, образуя букву “Л” в слове "последний", и после этого вся история - коттедж, каяк, маленькая спальня - выплеснулась наружу. Фрэнси закрыла рот, держала все это внутри; она умела хранить секреты.


“Что?” - спросила Нора. “Что?”


Фрэнси попыталась придумать какое-нибудь легкое отвлечение, какой-нибудь мостик к другой теме, но ничего не приходило в голову. Глаза Норы сузились. “Этот развод не может произойти слишком скоро”.


“Я не знаю об этом”, - сказала Фрэнси.


“Почему бы и нет?”


“Может быть, если бы у него снова была работа, Нора, но прямо сейчас это было бы несправедливо”.


“Справедливо? Ты сказал ”справедливое"?"


“Да”.


“Тогда, может быть, пришло время подумать о парне”.


“И это было бы справедливо?” Спросила Фрэнси - очень близко к первому вопросу, который она задала бы, если бы выплыла наружу реальная история.


“Ты спрашиваешь меня, было бы честно изменять Роджеру?”


“Если ты хочешь так выразиться”.


“Люди так это называют”. Нора подумала, выпила еще пива, подумала снова. “Есть кто-нибудь на примете?” она сказала.


“Нет”, - сказала Фрэнси, чувствуя взгляд Норы и даже не пытаясь встретиться с ней.


Последовало долгое молчание. Нора разлила остатки пива, краем глаза поглядывая на Фрэнси. “Я когда-нибудь рассказывала тебе о своей бабушке?” - спросила она.


“Роза? Я знал ее”.


“Но упоминал ли я когда-нибудь о том, как набирал ее номер, через шесть месяцев после ее смерти?”


“Почему?”


“Потому что было кое-что, что я хотела ей сказать”. Нора поднялась. “Удачи, малыш”.


“Удачи?”


“С Энн”, - сказала Нора. “На турнире”.


Фрэнси пошла домой. Звонил телефон. Она подобрала его.


“Фрэнси? Анна Франклин. Надеюсь, еще не слишком поздно. Мне только что позвонили и сообщили о жеребьевке - мы играем в пятницу в половине пятого, если ты не против ”.


“Прекрасно”.


“И я подумал, может быть, мы могли бы устроить тренировочный матч перед этим”.


“Конечно”.


“У меня суд в четверг в шесть”.


“Четверг не состоится”, - сказала Фрэнси.


“Мне жаль - это единственный раз, который у них был”.


“Нам просто придется действовать”, - сказала Фрэнси.


Фрэнси легла в постель, но не смогла уснуть. Она продолжала думать о бабушке Норы, продолжала слышать холод в голосе Норы, когда та желала ей удачи. Это было невыносимо: искренность, как они говорили, была душой дружбы, и она подвела Нору. Должно было произойти хотя бы одно изменение в правилах Неда.


6


Четверг. Фрэнси провела день в своем офисе, готовя отчет (отрицательный) для комитета по закупкам. “... менструальное представление в сочетании с инсталляцией, состоящей из большой посуды (например, формы для запекания диаметром 10 футов), подвешенной к ...” Она обнаружила, что уже напечатала это предложение, и не один, а два раза, как показала быстрая прокрутка текста. Она вообще не могла сосредоточиться. Это часто случалось по четвергам, но в этот четверг больше, чем когда-либо.


Зазвонил телефон. Фрэнси в ужасе потянулась к нему. Однажды Нед позвонил, чтобы отменить встречу, примерно в это же время. Но это был не Нед.


“Фрэнси? Здесь Тэд Вагнер”.


“Да?” Она слышала имя, но не могла вспомнить его.


“Твой страховой агент - одноклассник Роджера”.


“О, да”.


“Как у тебя дела?”


“Отлично, спасибо”.


“Так я понимаю. Я видел хорошую статью в ”Глоуб "."


“На самом деле это было связано с фондом. Я даже не предполагал...”


“Я впечатлен. Но причина, по которой я звоню - теперь, когда ваша карьера на взлете, вы подумывали о том, чтобы ввести термин ”политика" от своего имени?"


“Срочный полис?”


“Это инструмент, который я бы порекомендовал в вашем случае”.


“Вы говорите о страховании жизни?”


“Это моя сильная сторона”. Он произнес это правильно - по крайней мере, Гарвард дал вам это.


“У меня нет иждивенцев, Тэд”.


Пауза. “Что насчет Роджера? Поговаривают, что он...”


Что насчет Роджера? Роджер поддерживал ее годами. И если бы они действительно закончились разводом, она могла бы сменить получателя: на Эм. “Сколько это стоит?”


Тэд описал разные варианты. Фрэнси договорилась о срочном полисе на 500 000 долларов с Роджером в качестве бенефициара и повесила трубку. Тэд, должно быть, отчаянно нуждался в бизнесе: той статье в "Глоуб" было шесть месяцев.


Без десяти четыре. Хватит. Она сохранила и распечатала свой отчет. Затем она написала Неду "Со всей моей любовью, Фрэнси" на простом листе бумаги. Она уставилась на слова. Они казались живыми на странице.


Фрэнси сложила бумагу, вложила ее в конверт, приклеила скотчем к завернутой картине, прислоненной к ее столу. Она никогда раньше не писала Неду записок - письменное общение было недоступно, - но это было что-то особенное. Он мог уничтожить записку, если бы захотел. Удовольствие от написания этого было изысканным: это сделало их отношения настоящими. Фрэнси собрала свой портфель, забрала картину, спустилась на лифте в гараж.


Она выехала из города под низким и быстро темнеющим небом, планируя, что она скажет о Норе. Это был просто вопрос того, чтобы заставить его увидеть, насколько они были близки, насколько Норе можно было доверять. Фрэнси была уверена, что он поймет. Ее сердце стало легким и жизнерадостным - она чувствовала это высоко в груди, как у птицы, собирающейся взлететь. Она чувствовала себя такой счастливой, какой никогда не была, по крайней мере, взрослой, пока не пересекла границу Нью-Гэмпшира, когда в машине зазвонил телефон. Она сразу поняла, что забыла отправить этот чертов отчет наверх, в комитет по закупкам.


“Алло?” - сказала она.


Но это был не комитет. Сначала слабый фоновый голос, женский, сказал: “Три минуты до эфира”, а затем появился Нед. “Привет”, - сказал он.


“Нед”.


“Привет”. Он никогда не произносил ее имени по телефону. Наступила пауза, и во время нее Фрэнси подумала: Скажи, что ты немного опоздаешь. Он сказал: “Мне жаль, но я не смогу прийти сегодня”.


“О”.


“Две минуты до эфира”.


“Действительно жаль. Кое-что прояснилось; я объясню позже ”.


“Что-то плохое?”


“Ничего плохого, но мне нужно идти”.


“Тогда пока”.


“Я позвоню”.


Слишком поздно возвращаться в офис, а Фрэнси не хотела идти домой. Она продолжала вести машину, жалея, что сказала "Пока", тогда вот так. Что-то намечающееся должно было означать что-то, связанное с Ними - родительское собрание, танцевальный вечер. Эм была первой. Эм была причиной, по которой Нед не мог развестись; Эм была причиной секретности. Фрэнси поняла это, приняла это. Если бы у нее был ребенок, она была бы такой же… Фрэнси не закончила мысль. В ее сознании возникло навязчивое конкурирующее преступление: если бы у меня был ребенок, я бы никогда не пошла на риск, ни ради кого. Она прогнала эту вторую мысль прочь, обратно в свое подсознание или откуда там она возникла. У нее не было ребенка: она не могла знать. И как несправедливо по отношению к Неду. Он любил ее, он любил Эм. Делало ли это его плохим?


Фрэнси была почти у ворот Бренды, прежде чем вспомнила о шоу. Включив радио, она поймала Неда на середине предложения, сигнал был слабым и скрипучим из-за статики, но слышимым: “... боль когда-нибудь пройдет? Может быть, и нет - в этом правда. Но это превратится во что-то другое, во что-то более управляемое. Время, может, и не лечит, но, по крайней мере, оно превращает раны в шрамы, если вы понимаете, что я имею в виду.”


“Я думаю, что понимаю, Нед”. Женщина плакала. “Спасибо”.


“Рико из Брайтона. Добро пожаловать в Интимно Ваш ”.


“Привет. Отличное шоу. Можем мы на секунду переключиться на что-нибудь другое?”


“Четверг, Рико. Все возможно”.


“Я хотел бы поговорить о Большом А.”


“Большая Буква "А”?"


“Слово на букву "А”, Нед".


“Супружеская измена?”


“Ты получил это”.


“И какова твоя точка зрения?”


“Научный подход”.


“Какое именно?”


“Ты знаешь”, - сказал Рико. “Закон природы. В наилучших интересах мужчины как можно больше распространять свои гены, а в наилучших интересах женщины иметь рядом мужчину, который помогал бы с детьми. Я имею в виду, это противоречие, верно?”


“И что из этого следует?”


“Что дело не в морали. Ты делаешь то, что должен делать ”.


Последовала долгая пауза, полная помех. Затем Нед сказал: “Почему бы нам не донести это до слушателей - Большая пятерка, вопрос о ...”


Фрэнси полностью потеряла его. Уже опустилась ночь. Ее фары блеснули на воротах Бренды. Она открыла его, проехала через него и поднялась на холм. Наверху она снова попробовала включить радио, и Нед отчетливо услышал. “... свести это к набору генов? Давайте ответим на другой звонок ”.


Внезапно Фрэнси пришла в голову безумная идея. У нее был телефон, это было шоу по вызову, она знала номер. Почему бы не позвонить ему? Он никогда не говорил не звонить на шоу. Четверг в свободной форме. Она сняла трубку и набрала номер; в любом случае, никаких шансов дозвониться.


“Искренне ваш”, - произнес голос. “Кто это?”


“Айрис”, - сказала Фрэнси. “По телефону в машине”.


“И о чем ты хотел поговорить?”


“Гены”.


“Не могли бы вы выключить свое радио? Ты следующий ”.


Фрэнси ждала, ее сердце снова билось в обычном ритме четверга. Как там говорилось? Спрячьте дерево в лесу. Относилось ли это к тому, что она делала? Может быть, и нет. Может быть, это было не такое уж хорошее “Ты в деле”.


Нед заговорил прямо ей на ухо, но таким тоном, которого он никогда не использовал при общении с ней: “Айрис по телефону в машине, добро пожаловать на шоу. Что у тебя на уме, Айрис?”


Возможно, это не очень хорошая идея.


“Айрис? Ты там?”


Фрэнси сказала: “Я просто хочу сказать тебе, как сильно мне нравится твое шоу. Особенно по четвергам”.


Тишина. Это казалось бесконечным. Затем линия оборвалась. Она снова включила радио, почувствовав, что краснеет, как школьница.


“... потерял Айрис. Давай ответим на другой звонок.” Нед, его голос звучал выше, чем она когда-либо слышала. Не очень хорошая идея, не очень хорошо исполненная, не смешная. Фрэнси ударила рукой по рулю.


Досрочный выход на пенсию: приводящее в бешенство предложение. На компьютере в своем подвальном кабинете Роджер открыл файл со своим резюме и внес единственное изменение, добавив IQ-181 (Стэнфорд-Бине) в строке под датой своего рождения. Он распечатал резюме, перечитал его. Новая запись выглядела неплохо, не хуже, например, длинного списка показных наград. Вполне профессионально. Он подготовил список рассылки потенциальных работодателей для пересмотренного резюме.


После этого Роджер зарегистрировался в клубе головоломок, запустил кроссворд "Таймс оф Лондон". Где он был? Черт возьми, в идеальной форме: это была бы антиутопия. Семь поперек, шесть букв: уни, сильванер. Он ввел виноград. Десять проигранных, девять букв: потеря. Роджер остановился, посидел несколько мгновений, затем поднялся в спальню Фрэнси; их спальню. Он наклонился, заглянул под кровать. Картина с виноградом и девушкой-скейтбордисткой исчезла.


Роджер обратил внимание на радиочасы Фрэнси, вещающие в пустую комнату; она была такой, оставляла включенным свет, открывала кран все время, пока чистила зубы. “Гены или не гены, Нед, - говорила женщина на телефонной линии, - в моей книге это всегда будет мошенничеством”.


“Звучит как первая строчка кантри-хита”, - произнес студийный голос, нежный и сочувствующий: неожиданно распространенный в эфире мужской тон, который Роджер ненавидел.


“Давайте возьмем другого абонента”, - сказал мужчина, когда Роджер двинулся, чтобы отключить его. “Кто у нас есть? Айрис на телефоне в машине, добро пожаловать на шоу. Что у тебя на уме, Айрис?”


Долгая пауза. Роджер был незнаком с радиочасами Фрэнси; он нащупал выключатель, вместо этого нащупал громкость и сделал ее погромче.


“Айрис? Ты там?”


“Я просто хочу сказать вам, как сильно мне нравится ваше шоу”, - сказала женщина. “Особенно по четвергам”.


Роджер замер. Время, казалось, замерло рядом с ним. Радио замолчало, пока, наконец, мужчина с приятным голосом не прочистил горло и не сказал: “Упс, похоже, мы потеряли Айрис. Давайте ответим на другой звонок ”.


“Привет, Нед. Можем мы на минутку забыть об этой истории с супружеской изменой? У меня проблема с моим...”


Роджер выключил радио, неподвижно стоял у кровати.


Фрэнси. Вне всякого сомнения. Что с ней стало, когда она вообще позвонила в любое ток-шоу, не говоря уже о таком вкрадчивом, похотливом, как это? Позволить им использовать себя, как одну из тех жалких длинноволосых женщин на телевидении? Он вышел из комнаты, закрыл дверь, остановился. И почему она назвала себя Айрис?


Телефон в машине. Какой был номер телефона Фрэнси в машине? Роджер не знал, никогда не называл это. Он спустился вниз к кухонному столу, где Фрэнси вела все домашние счета. Он нашел последний счет за сотовый телефон, отметил ее номер и набрал его, просматривая счет в ожидании звонка.


“Абонент сотового телефона, которому вы звонили, в данный момент недоступен”, - говорилось в записи.


Роджер задавался вопросом, где она была.


Фрэнси подъехала к каменной пристани, оставляя свежие следы шин на нетронутом снегу. Снег должен был предупредить ее о том, что ждет впереди, но только когда ее фары осветили реку, белую вместо черной, она поняла, что она замерзла. Она вышла из машины, ступила на причал, посмотрела вниз на лодки: пять или шесть дюймов снега на их досках, застрявших во льду.


Фрэнси посмотрела на остров, на верхушки вязов, белые на фоне ночного неба. Она не ожидала этого; девушка из Новой Англии, и она не предвидела зиму, перемены, которые она принесет Неду и ей. Теперь она видела их очень ясно - комнаты мотеля, темные парковочные места, скрытность. Ее разум содрогнулся, и разум Неда бы тоже. Без коттеджа у них были отношения исключительно ментальные, как какое-нибудь викторианское упражнение в фрустрации. Как долго это могло продолжаться?


Фрэнси прошла до конца причала, села. Ее ноги взяли инициативу в свои руки, опускаясь на лед. Затем она стояла. Ничего не треснуло, ничто не раскололось; лед казался толстым и прочным. Она вернулась к своей машине за картиной, затем вышла на лед, шаг за шагом.


Фрэнси шла через реку. На ней были кожаные городские ботинки, даже не до икр, но достаточно высокие. Снег на реке был всего на дюйм или два глубиной, остальное унесло ветром. Это было легко - хорошая тяга, и никакой гребли, никакой привязи - с зимним островом Бренды, более красивым, чем когда-либо. Небо было безлунным, беззвездным, но она легко видела дорогу; снег освещал ночь. Тень шевельнулась в верхушках вязов, поднялась высоко над ними. Сова. Фрэнси остановилась, чтобы посмотреть, потеряла его в темноте, сделала еще один шаг. В следующий момент она погружалась на дно.


Она упала в полной темноте, вокруг нее бурлила ледяная вода, такая холодная, что она задыхалась, глотала, давилась. Ее нога коснулась чего-то: дна? Она оттолкнулась паническим, рефлекторным ударом ноги и отчаянно поплыла к поверхности - или к тому, что, как она надеялась, было поверхностью, потому что она не могла видеть ничего, кроме пузырьков, серебристых снаружи, черных внутри. Но поверхность не всплыла. Она вообще двигалась? Настолько тяжелое: она боролась со своим пальто, освободилась от него, пыталась избавиться от ботинок, не смогла. Она брыкалась, размахивала руками, чувствовала, как в груди нарастает давление, похожее на надувающийся воздушный шар, и всегда нескончаемый шок от холода. Ее голова ударилась обо что-то твердое, и она утонула.


Когда Фрэнси тонула, у нее возникла странная мысль, совсем не в ее духе. Она не была религиозной, и уж точно не верила ни в какую услугу за услугу, в Бога, заключающего сделки. Но все же, пришла мысль - если ты оставишь меня в живых, я никогда больше не увижу Неда - как будто она была виновна, и это наказание.


Фрэнси пнула еще раз, раз, другой, пузырь вот-вот лопнет у нее в груди. Ее голова ударилась обо что-то твердое: о нижнюю часть льда? Она подняла руки, защищаясь, и ее пальцы потянулись к ночному воздуху. Фрэнси вырвалась на поверхность, задыхаясь, ее тошнило, но она была жива. Она барахталась в луже черной воды, не шире, чем верх колодца.


Фрэнси приказала своим рукам: на лед. Они подчинились. Тянуть. Они потянули, но лед тронулся. Фрэнси пыталась снова, и снова, и снова, руки, лицо, тело онемели, зубы стучали с невероятной скоростью, отламывая куски льда, ломая, ломая. Она услышала ужасный крик, свой крик, а затем лед выдержал ее. Она плюхнулась на него, подтянулась, дюйм за дюймом, к груди, талии и наружу.


Какой-то дрожащий механизм теперь управлял ее телом. Она, пошатываясь, прошла по льду на пристань, к своей машине. Ключи? В ее пальто: исчезла. Но потом она увидела, как они поблескивают в замке зажигания, оставленные по ошибке. Что с ней происходило? Она повернула ключ, включила обогреватель на полную мощность. Двигатель был еще теплым. Прошло всего несколько минут. Она, дрожа, вцепилась в руль и вспомнила: "О, сад, мой сад: тоже пропал".


Было уже за полночь, когда Фрэнси вернулась домой. Из своего подвального кабинета Роджер услышал ее шаги над головой. Он подождал час по часам и поднялся наверх.


Ботинки Фрэнси стояли на коврике у входной двери. Они выглядели мокрыми. Роджер подошел ближе. Они были мокрыми. Он подобрал одного. Промокший внутри и снаружи, и было слишком холодно для дождя. Может быть, она пошла прогуляться по пляжу, подошла слишком близко к линии прибоя? Он принюхался: соленого запаха не было, но для верности он лизнул кожу языком. Значит, пресная вода и глубина не менее фута. Пресноводные: пруды, озера, реки. Он посмотрел на лестницу, размышляя.


Роджер поставил ботинок на землю, аккуратно выровнял пару. Он пошел на кухню. Сумочка Фрэнси лежала на столе. Он просмотрел его: бумажник с водительскими правами, кредитными карточками, сорок два доллара; цинковые пастилки, салфетки, витамин С, брелок для ключей. Брелок для ключей. Не похоже на нее. Она всегда оставляла ключи в замке зажигания, когда парковалась в гараже, что бы он ни говорил.


На кольце было семь ключей: ключ от машины; два ключа от дома, передний и задний; ключ от ее шкафчика в теннисном клубе - у него был точно такой же - маленький ключ, который, должно быть, для багажа; и два, которые он не смог идентифицировать. Этих двоих он снял с кольца и положил на стол.


Роджер подошел к кухонному столу Фрэнси, нашел бумагу и карандаш. Он положил ключи на бумагу и проследил их рисунок. Затем он положил бумагу в карман, повесил ключи обратно на кольцо, оставил сумочку там, где он ее нашел, спустился в свою комнату в подвале. Кроссворд ждал, незаконченный. Один минус, девять букв: потеря. Это было бы разрушением.


7


“Хорошее шоу сегодня днем, Нед”, - сказала Кира Чанг, вице-президент Total Entertainment Syndication, поднимая свой бокал. “Выпьем за интимно твое”.


Сидя за столом в столовой Неда, они выпили за шоу: Энн в дальнем конце; Тревор, продюсер Неда, справа от нее; Люси, режиссер, рядом с ним; Нед в конце; Кира Чанг справа от него; ассистент Тревора рядом с ней. Неду вино совсем не понравилось, он хотел, чтобы Энн приготовила что-нибудь получше. И он хотел бы, чтобы она лучше распорядилась всем ужином, несмотря на позднее уведомление.


Нед позвонил в 3: 30, и Энн сказала: “Я вообще не планировала никакого ужина - разве сегодня не четверг?”


На мгновение он обнаружил, что затаил дыхание. “Что это значит?” - спросил он.


“В четверг, Нед. Когда ты задерживаешься, чтобы спланировать шоу ”.


“Да. Обычно. Но Кира Чанг в городе.”


“Кто она?”


“Я же говорил тебе. Милая. Преступный синдикат”.


“Я думал, это было на следующей неделе”.


“Встреча на следующей неделе, но она случайно оказалась в городе сегодня и заглянула. Тревор говорит, что это хороший знак, поэтому мы должны воспользоваться этим ”.


“Я сделаю все, что в моих силах”, - сказала Энн.


Ее лучшие блюда: рагу из устриц, курица с лимоном и зеленым горошком, тирамису от Lippo's. И это вино темно-бордового цвета, возможно, румынское - он не смог прочитать мелкий шрифт на этикетке.


“Восхитительно, Энн”, - сказала Кира Чанг. “И я слышал, ты тоже неплохой теннисист”.


Энн нервно улыбнулась. Свет в столовой был немного слишком ярким; из-за этого она выглядела размытой, или это был просто эффект присутствия Киры?


Тревор снова наполнил свой бокал - не в первый раз - и сказал: “Одна вещь, которую мы никогда не обсуждали, Кира, это название шоу. Что вы об этом думаете?”


Кира посмотрела на Тревора через стол. “На подобные вопросы есть только один ответ - я дам вам знать после того, как мы опросим аудиторию”.


“Посмотреть, что он думает, ты имеешь в виду?”


“Это верно”.


“Разве это не руководство путем следования?”


Кира улыбнулась ему. “Это не искусство, Тревор. Это даже не политика. Это просто развлечение ”.


“Сплошное развлечение”, - сказал Нед.


Кира рассмеялась. “Бинго”.


Вскоре после этого она ушла. Нед проводил ее до ожидающего такси. Холодный ветер дул по улице, трепал ее блестящие волосы. Она повернулась к нему.


“Спасибо за ужин”, - сказала она. “И не забудь еще раз поблагодарить Энн от моего имени. Надеюсь, я не нарушил твой распорядок ”.


“Вовсе нет”, - сказал Нед. Их глаза встретились. Он сказал то, что было у него на уме. “Тебе действительно понравилось сегодняшнее шоу?”


“Немного”, - ответила Кира. “Но это то, что мне нравится, прямо здесь. То, как ты задал этот вопрос. Ты хорош с женщинами, Нед. В этом твоя сила. И это имеет большое значение в нашем бизнесе ”.


“Но шоу?”


“Слишком рано говорить. Я надеюсь, вы понимаете, что когда мы даем зеленый свет чему-то подобному, мы часто привлекаем наших собственных людей для производства ”.


“Шоу было идеей Тревора в первую очередь”.


“Чугунная искренность в твоем тоне - это, конечно, часть привлекательности”, - сказала она, открывая дверь такси. “Но метафора, которую следует иметь в виду, если вы хотите добиться успеха в вещании, в чем угодно, - это многоступенчатая ракета”.


“То есть усилитель отпадает?”


“Спокойной ночи”, - сказала она, закрывая дверь. Такси уехало.


“Все прошло нормально?” - Спросила Энн, когда они оказались в постели.


“Прекрасно”.


“Какое облегчение. Она заставила меня чувствовать себя так неловко ”.


“Как?”


“Она такая уравновешенная, такая... все, чем я не являюсь”.


“Не будь смешным”, - сказал Нед. Бустер отпадает: это означало безжалостность, а он не был безжалостным типом. Он перевернулся на другой бок и попытался уснуть; головная боль пробудилась над его правым глазом, раскрываясь подобно цветку.


“Фрэнси?”


Фрэнси открыла глаза. Роджер стоял у кровати, глядя на нее сверху вниз. Волна адреналина захлестнула ее, смывая разлагающиеся фрагменты ужасных снов.


“Надеюсь, я тебя не напугал”, - сказал он с улыбкой. “Не пойдешь сегодня?”


Фрэнси начала говорить, но во рту у нее пересохло, горло, все тело болело. Она попыталась снова. “Который час?”


“Девять тридцать. Ты проспал будильник.”


Фрэнси взглянула на радиочасы.


“Я отключил это”, - сказал Роджер. “Как ты можешь выносить эту станцию?” Он снова улыбнулся. “Кофе?”


“Ты сварила кофе?”


“Должно быть почти готово”. Он протянул руку, как будто хотел похлопать ее по колену под одеялом, но передумал и вышел. Фрэнси села, увидела свою мокрую одежду, лежащую в углу. Она поднялась, чувствуя боль в каждом мускуле, затолкала одежду под кровать, вернулась как раз в тот момент, когда Роджер вернулся с подносом: тосты с маслом, джем, дымящийся кофе.


“Тебе следует остаться дома”, - сказал он. “Ты совсем неважно выглядишь”.


“Я в порядке”.


Роджер пододвинул стул, наблюдая, как она потягивает кофе. “Вчера работал допоздна?” он сказал.


“Да”.


Он кивнул. “Я надеюсь, что тебя ценят”, - сказал он. “Какой-то особенно важный проект, не так ли?”


“Я не знаю, что вы подразумеваете под "особенно важным". Комитет по приобретениям собирается на следующей неделе - это всегда напряженное время ”.


“Видел что-нибудь, что тебе понравилось в последнее время?”


“Что вы имеете в виду?”


“Предметы искусства. Что еще я мог иметь в виду?”


“Ничего”. Но прошли годы с тех пор, как он обсуждал ее работу. “Я рекомендую несколько произведений”.


“Например?”


“В Провиденсе есть фотограф. Она снимает стариков под уличными фонарями, в черно-белом. В основном черные”.


“Какие-нибудь картины?”


“Никаких картин”, - сказала Фрэнси.


Роджер тепло оделся: водолазка, замшевая рубашка, плотные вельветовые брюки, лыжная шапочка, перчатки из гортекса, ботинки L. L. Bean. Он зашел в гараж, открыл машину Фрэнси, заглянул в бардачок, нашел мятый конверт с нарисованной на нем картой, заклеенный сзади, как он и был уверен, что сделает - он знал ее, и ничто из того, что она делала, не могло этого изменить. Указания к Б., написала она своим аккуратным почерком. Он изучал карту около минуты, затем положил ее на место. Затем, положив лопату на заднее сиденье своей машины, он поехал в хозяйственный магазин. Продавец изготовил ключи по двум образцам. Роджер наполнил бак и направился на запад, из города. У его машины был полный привод и хорошие шины, но небо было низким и темным, а в прогнозе был снег. Он включил фары и предусмотрительно установил круиз-контроль на пятьдесят пять.


К тому времени, когда Роджер остановился перед воротами Бренды, обозначенными на карте кованой буквой g, насколько он помнил, шел снег, но шел достаточно сильно, чтобы стереть все следы протекторов? Глаза Роджера следили за дорожкой, которая поднималась на холм за воротами, белая, гладкая, не разбитая. У него был первый момент сомнения.


Ворота были заперты на висячий замок. Роджер вышел из своей машины, достал два ключа. Первое сработало. Он проехал, его колеса слегка прокрутились, когда он подъехал к вершине холма, и осторожно спустился с другой стороны, всю дорогу держа ногу на тормозе.


Он припарковался у каменной пристани, покрытой снегом, и посмотрел на остров в реке. Снег, чистый и непорочный, лежал глубоким слоем на всем: деревьях, крыше коттеджа, реке. Роджер вспомнил, как мальчишкой отправился в леса Адирондака, чтобы срубить рождественскую елку с подручным своего отца, как они его называли, Леном; как Лен притворился, что отрубает себе ногу, захватив с собой пакетик кетчупа, чтобы завершить иллюзию: красные пятна на снегу, Лен смеется своим беззубым смехом, капля слизи дрожит на кончике его волосатого носа. Отец Роджера уволил Лена в тот же день за то, что он так напугал мальчика.


Роджер ступил на причал, но не увидел никаких следов на другом берегу реки. Снова сомнение. Он видел кетчуп и думал о крови? Он посмотрел вниз на две шлюпки, наполненные снегом. Теперь дождь падал сильнее, хлопья были крупнее. Роджер потянулся к ближайшей шлюпке, взял весло и ткнул им в речной лед. Солидно. Он спустился в реку и начал переплывать, на каждом шагу пробуя лед веслом.


Роджер вышел на остров, прошел мимо гигантских вязов, также напоминавших ему о его детстве, к входной двери коттеджа. Снег на крыльце, снег на планере, даже небольшая кучка его прилипла к верхней полусфере дверной ручки. Сомнение. Он достал оставшийся ключ. Это сработало. Роджер зашел внутрь.


Он закрыл дверь, снял ботинки, перчатки. Кухня: бутылка вина на столе, наполовину полная. Роджер потянулся за ним, остановился. Хлопья перхоти падают с твоей головы, ты поджариваешься. Странно, как работал разум. Он надел перчатки, вытащил пробку, поднес бутылку к губам, не совсем касаясь, и попробовал вино. Все еще хорошее, хотя и не очень вино. Он воткнул пробку обратно, оставив бутылку на том же месте на столе.


Роджер открыл холодильник, там пусто, и шкафы: тарелки, стаканы, ожидаемое. Он вошел в гостиную, пробежался глазами по книгам, поднялся по лестнице. Он заглянул в спальню с голым матрасом на кровати, прошел в ванную: кусок мыла и бутылка шампуня в душе. Он взял шампунь рукой в перчатке. Брендом была Principessa, а надпись на бутылке была итальянской. Полотенце висело на поручне; он мог видеть, что оно сухое.


Роджер зашел в последнюю комнату, еще одну спальню, на этот раз убранную. Он проверил шкаф: два спасательных жилета и махровый халат на перекладине, что-то серебряное поблескивало на высокой полке сзади. Он потянулся за коробкой, серебристой скользкой коробкой, которую чуть не уронил. Пудра для лица Lancome: была бы грязной. Он положил его обратно. Затем он опустился на колени, заглянул под кровать и увидел комки пыли. Он откинул одеяло, проверил под подушками, уставился на простыни. Белые простыни, безупречно чистые. Он наклонился над центром кровати, пока его нос почти не коснулся нижней простыни, и принюхался. Он ничего не почувствовал.


Кетчуп вместо крови. Неужели он построил огромное сооружение на фундаменте из ничего? Затем, выпрямившись, Роджер увидел цветы с коричневыми кончиками в стеклянной вазе у окна, умирающие, но не мертвые. Ирисы? Да, но даже если бы это было так, что тогда? Ничего определенного. Фундамент очень маленький. Если он и допустил одну ошибку в своей жизни, в своей работе, то это было то, что он позволил своему блеску ускорить его продвижение слишком быстро. Homo sapiens были ревнивым видом.


Роджер разгладил одеяло, спустился вниз. Он некоторое время стоял на кухне, наблюдая за падающим снегом. Затем он надел ботинки и вышел, убедившись, что дверь за ним заперта.


Роджер шел обратно через реку, автоматически отталкиваясь веслом, его мозг переставлял несколько деталей - ирисы, вино, мокрые ботинки, шоу по вызову - и проецировал формы недостающих элементов, которых, возможно, даже не существовало. Он почти не заметил бугорка на белой глади реки, выступа, похожего на корягу, покрытую снегом.


Склонившись над ним, Роджер отряхнул снег. Под ним он увидел не плавник, а завернутый в коричневую бумагу пакет, окоченевший. Он взялся за него, потянул; упаковка не сдвинулась с места. Расчистив лопастью весла еще больше снега, он увидел, что сверток, накренившийся под углом сорок пять градусов, застрял во льду.


Роджер сходил к своей машине, вернулся с лопатой, аккуратно откромсал. Через несколько минут посылка пришла бесплатно. Затем он опустился на четвереньки, разрывая замерзшую бумагу.


Картина. Одна половина размыта и повреждена, все темно-коричневое и зеленое. Но на другой половине был изображен осыпающийся постамент, несколько свисающих красных виноградин, передние колеса скейтборда.


Ветер начал трепать оберточную бумагу. Роджер заметался вокруг, собирая это. Он наткнулся на белый конверт, сбросил перчатки, разорвал его. Внутри записка: Неду, со всей моей любовью, Фрэнси.


Роджер стоял посреди реки, снег падал все сильнее, ветер швырял в него ледяные хлопья со всех сторон. Его разум был таким же - сумятица мыслей, проносящихся слишком быстро, чтобы даже он мог разобраться. Должно проясниться, должно проясниться, должно проясниться, подумал он, и с огромным усилием заставил свой мозг остановиться, его разум отключиться. Он стоял, тяжело дыша, с пустой головой, ничего не чувствуя, ни холода, ни снега, ни ветра.


И в это спокойствие, медитативное спокойствие, хотя он всегда презирал саму идею медитации, пришла первая короткая мысль, или, скорее, воспоминание. Идеальное преступление: оно должно быть абсолютно не связано - пенни падает с Эмпайр Стейт Билдинг, проходит прямо через ваш череп.


8


Роджер ехал обратно в город, все еще на разумной скорости пятьдесят пять миль в час, но его мысли лихорадочно соображали. Он привык к скорости своего разума, знал, что раньше он намного опережал его, но никогда в таком разгаре. Все его тело слегка дрожало, как раковина, которая едва могла сдерживать внутренние силы. Держись за одну мысль, наставлял он ее, или, самое большее, за один ход мыслей. Он сразу остановился на одном, простом силлогизме. Главная предпосылка: F пытается выставить R. дураком. Второстепенная предпосылка: R не дурак и не потерпит этого. Вывод: вопросительный знак.


Не совсем вопросительный знак, потому что он знал, что требуется какое-то действие. Она приходила в их дом - его дом, дом его предков - со спермой другого мужчины внутри нее, возможно, много, много раз. Сперма другого мужчины: вульгарное, грязное, презрительное предательство, почти слизкое, как развитие сюжета в одном из тех фильмов об инопланетных существах в человеческом обличье. Сперма другого мужчины - какая примитивная фиксация у нее была на этом веществе, если поразмыслить - внутри нее, а она разговаривает и улыбается ему. Улыбайся и будь злодеем, Фрэнси. Теперь уже ничего нельзя было исправить, пути назад не было. И каков был ответ общества? Развод без вины виноватого. Если бы это была Сицилия, или Иран, или бесчисленное множество других мест, он мог бы сейчас - что? Убей ее безнаказанно. Преступление на почве страсти, почти ожидаемое. Развод подразумевал не что иное, как отсутствие привязанности, отсутствие чувств. Следовательно, развод не применялся. Он чувствовал. Он чувствовал противоположность всему, что муж должен чувствовать к жене. Она была его врагом, доказала, что он ошибался в одном из основных жизненных решений, на ком жениться. Какое действие было уместным? Вопросительный знак.


Не совсем вопросительный знак. В глубине души, разве он уже не знал, что ответ должен быть связан с тем пенни, упавшим с Эмпайр Стейт Билдинг? ДА. Заключение ожидалось задолго до того, как были закончены размышления. Но медленно: это была не Сицилия или Иран. Америка, земля, которая так сильно деградировала по мере того, как он становился старше, так сильно подвела его. Медленно: на этом пути было бы много шагов, все ниже и ниже к этому медному блеску. И каждый шаг должен быть осторожным, все планирование, вся подготовка продуманы и переосмыслены.


Например, на переднем сиденье рядом с ним лежали поврежденная картина и записка Фрэнси. Неду, со всей моей любовью, Фрэнси. Его разум извивался от этих слов. Вернись в нужное русло, одна мысль, одна мысль. Картина, записка. Слишком рискованно прятать их в доме, а у него больше не было офиса. Было ли какое-либо другое пространство, над которым он осуществлял исключительный контроль? Ответ пришел сразу, вероятно, из-за утренней возни с ключами: его шкафчик в теннисном клубе.


Тогда шаг первый. В клубе было два вида шкафчиков: металлические в натуральную величину в раздевалке и деревянные половинного размера вдоль устланного толстым ковром коридора, ведущего к кортам. Из-за своей нелюбви принимать душ в клубе, Роджер занял шкафчик в холле. Теперь он подошел к картине, завернутой в клочки коричневой бумаги, которые он спас, с запиской, засунутой внутрь, и отпер дверь своим ключом. Внутри он нашел снаряжение, о котором забыл - ракетки, банки с мячами, теннисные туфли, полотенца. Нет места для картины. Он положил картину на место, развернув оберточную бумагу, огляделся, никого не увидел, достал все из шкафчика, взял картину, неумело завернул ее, один уголок оттопырился, и как раз укладывал ее внутрь, когда прямо у него за спиной раздался женский голос. “Понял?”


Он захлопнул дверь, развернулся и увидел крупную женщину в фиолетовом тренировочном костюме, с парой ракеток, перекинутых через плечо. “О. Нора.” Возможно, не очень гладко, возможно, ему не хватает дружелюбия, поэтому он добавил: “Привет. Рад тебя видеть ”.


“Аналогично. Я не знал, что ты снова играешь ”.


“Опять играешь?” Как справиться с этой ситуацией? Он посмотрел на нее: в конце концов, всего лишь Нора, спортсменка, не очень умная; он никогда не понимал, что Фрэнси в ней нашла. “В любом случае, думаю об этом”, - сказал он. “Пришел, чтобы вновь представить себя экипировке. Пожмите руку моей ракетке”. Остроумное рукопожатие с ракеткой было старым знакомством с захватом справа. Он рассмеялся.


Нора этого не делала. Ее лоб, никоим образом не благородный и даже не интеллигентный, сморщился. Я должен объяснять эту чертову шутку? Роджер размышлял, когда по коридору, направляясь в суд, прошли три женщины, разговаривая по-женски. “Передай привет Фрэнси”, - сказала Нора, присоединяясь к ним.


“Подойдет”, - сказал Роджер с улыбкой, поворачивая ключ в своем шкафчике, затем дважды подергал ручку, чтобы убедиться, что он заперт.


По дороге домой Роджер боролся с желанием надавить на газ, разбить машины вокруг него. На верном пути, оставайся на верном пути, используй свой мозг. Он использовал это, чтобы подумать о преступлении.


Роджер знал, что людям иногда сходит с рук преступление, но обязательно ли кто-нибудь из них это делал? Или они просто полагались, молчаливо или явно, на небрежную работу полиции, на несуществующую полицейскую работу, на удачу? Он считал, что повезло. Человека могли взять на круизный лайнер, например, пригласить на бокал шампанского на пустынной кормовой палубе ночью, столкнуть за борт. Это могло бы сработать, но было ли это телеологически гарантировано? Конечно, нет. Кто-то может сидеть в тени, скрытый спасательной шлюпкой, и быть свидетелем всего происходящего. Или падающий человек может вскрикнуть, привлечь быстрый взгляд через иллюминатор или кого-то на нижней палубе, что приведет к срабатыванию сигнализации, прожекторов, резиновых лодок, пересекающих кильватерную полосу. Человек может даже упасть незамеченным, но затем наткнуться на кусок плавника, цепляться за него до рассвета, быть спасенным рыбацкой лодкой. Следовательно, сценарий круизного лайнера, привлекательный тем, что не найдено тела и, следовательно, улик, требовал удачи, не удался бы по необходимости, был далек от совершенства.


Теперь, успокоившись, Роджер ни в коей мере не был подавлен отрицательным результатом этого предположения. Скорее наоборот, потому что внезапно он почувствовал голод и жажду, его аппетит обострился, как никогда за долгое время. Он заехал в пригородный стейк-хаус, в такое заведение, куда он никогда бы не зашел - колесо от фургона у двери, картины с ковбоями на стене - и заказал большой стейк и двойной скотч со льдом. Что это было за странное чувство, бурлящее внутри него, странное, но не совсем забытое? Он дал этому название: энтузиазм. И в следующий момент он с потрясением осознал - ироничным, тревожным, но, в конце концов, приятным, - что наконец-то нашел работу.


“Мне еще”, - сказал он официантке.


“Еще выпить, сэр?”


“Еще одно из всего”.


“Включая чесночный хлеб?”


“Pourquoi pas?”


“Прошу прощения?”


“Да, чесночный хлеб непременно”.


Несчастные случаи, подумал он, с наслаждением пережевывая пищу, пытаясь идти в ногу со своим умом. Вмешательство в тормоза, в рулевые тяги, в духовки, в топки, в крепления для лыж - все это требовало технических знаний; все это несло в себе риск того, что могут остаться следы вмешательства. И если бы возникло подозрение на вмешательство, первым подозреваемым был бы супруг.


Роджер достал круглую бумажную салфетку из-под своего стакана, написал на ней: яд-без экспертизы, следы наемный убийца-не в его власти поджог (дома) -без улик-ускоряющее заражение (инъекция?) с какой-то болезнью “Хотите что-нибудь еще, сэр?”


Роджер провел рукой по салфетке. “Только чек”.


Официантка ушла. Роджер слегка приподнял руку, чтобы взглянуть на салфетку, как игрок в покер, проверяющий свою закрытую карту. Идея болезни. Профессионал: как и несчастный случай, это обеспечило правдоподобное некриминальное объяснение смерти. Мошенничество: это требовало опыта, болезнь не так легко заразна, но быстродействующая и определенная. Нет, он написал рядом с этим, но неохотно. Он оплатил счет, зашел в ванную, разорвал салфетку, смыл обрывки в унитаз, сел в машину и поехал домой. Он проехал несколько кварталов, когда внезапно развернулся и помчался обратно к ресторану. Что, если бы какой-нибудь обрывок салфетки все еще плавал в унитазе? Он поспешил внутрь - “Что-нибудь случилось, сэр?” спросила официантка - прошел в ванную, заглянул в унитаз. Ничего, кроме воды; он все равно спустил ее снова, просто на всякий случай.


“Фрэнси?” - позвал он, входя в дом на Бикон-Хилл; их дом, согласно законам Содружества, но его по моральному праву, поскольку он унаследовал его от своих бабушки и дедушки. Ответа нет. Он зашел на кухню, увидел ее сумочку, все еще лежащую на столе, и стопку писем, некоторые из которых были вскрыты, на столе. Он пролистал его, нашел письмо от Тэда Вагнера: Пожалуйста, найдите копию вашего страхового заявления. Еще раз, большое спасибо, и если я могу быть…


Роджер проверил заявление о страховании. Сумма: 500 000 долларов. Выгодоприобретатель: он сам. Да, он нашел работу, и она сопровождалась подходящим бонусом за результативность. Неужели его разум каким-то образом знал о Фрэнси уже тогда, когда он впервые подумал о Тэде и договорился встретиться с ним на улице? Встреча, которая привела к выпивке, разговорам об успехах Фрэнси, гордой выставке вырезок из "Глоуб" - но без явного обсуждения ее возможных потребностей в страховании, ненужных с маленькими мира сего. Человеческий разум обладал невероятными способностями, особенно его. Он слышал, как Фрэнси ходила наверху, оставила стол так, как он его нашел.


Роджер раскладывал печенье на подносе, когда Фрэнси вошла в комнату: ее вид. Ее лицо, когда-то такое привлекательное сочетание элементов - яркие глаза, решительные черты, нежная кожа - было ничем иным, как маской. Как ясно он увидел это сейчас. Несмотря на все обдумывания, которые он сделал в тот день, несмотря на необходимость долгой и тщательной подготовки, несмотря на эту блестящую медью цель когда-нибудь в будущем, он хотел разбить ей голову, тогда и там. “Хочешь печенье?” - спросил он, предлагая поднос.


“Нет, спасибо”, - сказала она.


“Чувствуешь себя лучше?”


“Да”.


На ней было пальто: старое, как он заметил, не ношеное год или два. “Куда-то собираешься?”


“Разве я тебе не говорил? Я участвую в турнире ”.


“Смешанное?” он спросил.


“Женский парный разряд, Роджер”, - сказала Фрэнси, беря сумочку и направляясь к двери, которая вела в гараж.


“Тогда удачи”. Она вышла. Он подождал, пока не почувствовал вибрацию открывающейся гаражной двери под ногами, прежде чем крикнуть: “Не забудь согнуть свои гребаные колени”.


“Боже, как весело”, - сказала Энн. Все еще слегка вспотев, они сели за угловой столик бара теннисного клуба, откуда открывался вид на корты. Семь-пять, два-шесть, семь-пять: они выбили из турнира семена номер один. “Этот удар слева по линии, который ты нанес на пять минут вперед - невероятно. У меня бы не хватило смелости попробовать это, даже через миллион лет ”.


Фрэнси только улыбнулась.


“А затем две твои лучшие подачи за вечер, сразу после. Бах-бах. Я мог бы поцеловать тебя”. Принесли пиво и воду, много воды. Порозовевшая от напряжения и победы, Энн говорила снова и снова, заново переживая матч, ее слова иногда запинались сами собой. Фрэнси не видела ее такой, подозревала, что это случается не часто. Она задумалась о муже Энн.


Энн сделала паузу, чтобы перевести дух, сделала большой глоток воды. “Это Джимми Коннорс сказал, что теннис лучше секса?”


“Может быть, его теннис”, - сказала Фрэнси. “Не наше”.


Энн взглянула на нее, и в этом взгляде Фрэнси увидела, что она осознала, что слишком много болтала, по крайней мере, с точки зрения какого-то внутреннего кодекса. Ее настроение изменилось, кровь отхлынула от ее лица, оставив ее бледной. Ее взгляд обратился внутрь себя: что-то было у нее на уме, что-то, не связанное с теннисом. Она попробовала немного пива, начала говорить, остановилась и, наконец, сказала: “Могу я спросить тебя кое о чем, Фрэнси? Я ненавижу быть слишком личным, но правда в том, что я нахожу, что с тобой так легко быть - как с кем-то, кого я знаю долгое время ”.


“Спрашивай дальше”, - сказала Фрэнси.


Энн спросила: “Ты хорошо готовишь?”


“В этом вопрос?”


Энн кивнула.


“У меня есть две беспроигрышные закуски, два беспроигрышных первых блюда, один десерт”, - сказала Фрэнси. “Остальное - молчание”.


Энн улыбнулась восхищенной улыбкой, от которой Фрэнси стало немного не по себе. “Я думала, что мой цыпленок с лимоном тоже был бесподобен, - сказала она, - но, похоже, я ошибалась”. Снова взгляд внутрь. Фрэнси ждала. “Ваш муж когда-нибудь приводил людей домой на ужин в последнюю минуту?” Спросила Энн.


“Вообще-то, в последнее время он готовит сам”, - сказала Фрэнси.


“Разве тебе не повезло”.


Энн добавила что-то еще, чего Фрэнси не расслышала. Она думала об их собственной столовой и радостных звуках, которые раньше наполняли ее. Одно время они с Роджером много развлекались, потом меньше, а с тех пор, как он потерял работу, вообще не развлекались. Она задавалась вопросом, нанесены ли эти ужины на график, отразятся ли они на здоровье их брака? Вниз, вниз, вниз, с поворотами то тут, то там: чахлый брак, как дерево, растущее под напором невыносимого ветра.


“Из всех дней четверг, - говорила Энн, - когда он обычно работает допоздна. Это должен был быть вечер в McDonald's, а потом бум. Итак, я приготовила курицу с лимоном, но они к ней почти не притронулись. И я полагаю, что вино тоже было не очень хорошим, хотя это не помешало им выпить его в большом количестве. Я прочитал статью о румынском вине, черт возьми.” Фрэнси это показалось, или глаза Энн действительно наполнились слезами? Слезы, да: и Энн увидела, что она увидела, и попыталась объяснить. “Он так заботится о своей карьере. Меньшее, что я могу сделать, это накрыть на стол приличную еду ”.


Фрэнси могла представить Нору в этот момент, говорящую: "Твой муж звучит как придурок". Она смягчила это. “Я не вижу связи. И если он хоть немного хорош в своей работе, неудавшийся цыпленок с лимоном ничего не изменит ”.


“Ты думаешь? Он такой амбициозный ”.


“Я верю. Расслабься, ради Бога ”.


Глаза Энн прояснились. “Я уверена, что ты прав”, - сказала она. “У тебя такая ясная голова, Фрэнси, ты так все контролируешь”.


Фрэнси, внезапно представив себя подо льдом в коттедже Бренды, ее дыхание вырывается серебристо-черными пузырьками, ничего не сказала.


“Могу я попросить тебя об одолжении?” Сказала Энн.


“Но сначала сделай мне одно”, - сказала Фрэнси. “Перестань спрашивать, если можешь спросить, и просто спрашивай”.


Энн рассмеялась. “С удовольствием”. Она потянулась через стол, коснулась руки Фрэнси. “Дай мне один из твоих верных рецептов”.


Фрэнси достала бумажную салфетку из-под своего стакана и написала:


Жареная баранина Фрэнси, на 8 порций


7 зубчиков чеснока, 1 разрезать пополам, остальные нарезать


2 фунта печеного картофеля, очищенного и…


Она дочитала до конца, добавила напоминание о том, чтобы гратен оставался теплым, пока не разделают баранину, и передала салфетку Энн. “Наслаждайся”.


“О, я уверена, что так и сделаю”, - сказала Энн. “В следующий раз, когда у нас будет компания”. Ее лицо озарилось идеей. “Может быть, вы и ваш муж хотели бы присоединиться к нам?”


“Звучит заманчиво”, - сказала Фрэнси.


9


Энн, взглянув на часы и сказав “О Боже, няня”, в спешке ушла; Фрэнси сидела одна за угловым столиком в баре. Глядя на третью площадку под ее окном, она наблюдала, как вторые сеяные играют свой матч. Они были хороши, но совсем не похожи на ту пару, которую она и Энн только что избили, на ту пару, в которую они с Энн так быстро превратились. Фрэнси не могла припомнить, чтобы когда-либо в своей жизни играла так хорошо. Как это было возможно, когда у нее столько всего было на уме? Она чуть не утонула, ее глупый телефонный звонок в прямом эфире, потеря oh garden, моего сада, Роджера попытка соблазнения, чтобы представить это в лучшем свете, и его последующая внимательность, столь же тревожащая. Конечно, отчасти это было связано с Энн - они так хорошо подходили друг другу, - но было ли остальное просто случайностью? Или это была одна из тех фаустовских сделок, ее жизнь разваливалась на части, в то время как ее теннис становился все лучше и лучше? Она не хотела в этом участвовать. Теннис был ее игрой, но всего лишь игрой. В любом случае, ее жизнь не разваливалась на части - не с участием Неда, что бы ни случилось. Фрэнси оплатила счет, спустилась к своей машине и направилась домой.


Роджер сидел перед своим компьютером. Клуб головоломок был открыт, но он на самом деле не посещал. На самом деле, он смотрел сквозь слова на экране, в полупрозрачное запределье, его разум обдумывал возможности заложить бомбу в израильское консульство, предварительно убедившись, что приглашенный консультант по искусству окажется внутри в нужный момент. Убогая идея, заключил он: беспорядочная, неэлегантная, с утечкой улик, гарантирующая полномасштабное расследование, и он ничего не знал о бомбах, их изготовлении, закладке. Он прислонил голову к экрану и подумал: "Что я делаю?" Компьютер тихо гудел в его мозгу.


Возможно, он был неправ во всем. Все его улики были косвенными. Даже ее записку и звонок на радио-шоу можно было логически объяснить: возможно, у нее развилась одна из тех фанатских маний по отношению к знаменитости, возможно, все это происходило у нее в голове, возможно, она и этот льстивый позер даже не встречались. Это было похоже на Фрэнси? Нет. Но в ее характере была элементарная нестабильность - на самом деле, в характере каждой женщины, которую он когда-либо знал, - так что ничего нельзя было исключить. Хотя бы для собственного спокойствия ему потребовались показания очевидца. Например, действительно ли она играла в теннисном турнире, или это была ложь, чтобы скрыть ее присутствие где-то еще?


Роджер заехал на парковку теннисного клуба как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фрэнси выходит из дверей и идет к своей машине. На ней был спортивный костюм и теннисные туфли, она не смотрела в его сторону, и, вероятно, не заметила бы его, если бы заметила. Он мог видеть в свете своих фар, что она была погружена в свои мысли, без сомнения, пропустила близкий матч, вероятно, подавившись большим очком. Неважно: она не лгала о турнире. Она проехала мимо него, выехала со стоянки, повернула на север, к Сторроу драйв и домой. Он последовал. Оказавшись внутри, он предложил бы ей выпить, возможно, развел огонь, если бы в кладовке были дрова. После этого он знал, что сможет найти какой-нибудь тонкий способ перевести разговор на шоу по вызову. Ему нужны были веские доказательства.


В машине Фрэнси зазвонил телефон. Она ответила.


“Ты на громкой связи?” Нед. Он никогда раньше не звонил ей по телефону в машине.


“Нет”.


“Ты один?”


“Да. Что...”


Он прервал. “Что это за звук?”


“Я ничего не слышу”. Она посмотрела в зеркало заднего вида: два ряда двойных фар поворачивают обратно к западным пригородам.


Тишина.


“Я на месте”, - сказал он.


“Коттедж?”


“Не говори так. Ради бога, это звонок по сотовому”. Пауза. “Ты можешь это сделать?”


“Сегодня вечером?”


“Сегодня вечером. Я здесь сегодня вечером ”.


“Что-то не так?”


“Просто ты можешь это сделать”.


“Да, но...”


“Хорошо”. Щелчок.


“- лед”. Но лед. Попытался бы он пересечь границу до ее прибытия? Нет. Не имея ключа от дома Бренды, он ждал в тепле своей машины. Но что, если он этого не делал? Фрэнси не знала номер мобильного телефона Неда; правила делали это ненужным. Она пыталась получить информацию - ее нет в списке.


Фрэнси выехала на Масс-авеню, пересекла Чарльз, поехала на север. Но что, если бы он не ждал в тепле своей машины? Была ли она готова позволить ему умереть, чтобы следовать правилам шпионского ремесла? Нет. Она позвонила в справочную, спросила Неда Демарко в Дедхэме - она не знала улицы - и обнаружила, что домашнего номера тоже нет в списке. Она нажала на газ. Прошло некоторое время, прежде чем она поняла, что Неду ничего не угрожает: она заперла кованые ворота Бренды, а у него тоже не было ключа от них, он не мог поехать к реке. Но она все равно нажала на газ.


Фрэнси ехала на север, в зиму. Дороги были голыми, но покрытыми сугробами, которые поднимались все выше и выше по мере того, как она пересекала Нью-Гэмпшир, ветви деревьев опускались все ниже и ниже, отягощенные снегом. Было ли когда-нибудь так много снега так скоро? Позади нее длинный хвост фар, похожий на след желтого фосфора, медленно уменьшался до одной одинокой пары. Незадолго до того, как она свернула на последнюю и самую незначительную из дорог, которые вели к дому Бренды, оно тоже исчезло.


Что-то не так?


Просто ты можешь это сделать.


Фрэнси подошла к воротам Бренды - и обнаружила, что они широко открыты. Оставила ли она ее незапертой прошлой ночью в своем отчаянии? Какое еще могло быть объяснение? Она еще раз посмотрела в зеркало заднего вида, но не увидела ничего, кроме яркого лунного света, заливающего черно-белую пустыню: глубокий, четкий, ровный, но опережающий свое время. Она проехала.


Машина Неда, полноприводный седан, оставила на снегу два четко очерченных следа. Фрэнси последовала за ними к причалу, нашла машину. Но Неда в нем не было, и внутренняя часть лобового стекла уже покрылась инеем от ледяного дыхания, которое он оставил после себя. При лунном свете - ослепительном свете полной луны в ясном небе над чистым снегом - она увидела следы, ведущие через белую реку. Она последовала за ними.


Рассудив, что там, куда он ушел, она может быть в безопасности, что у реки был еще один день, чтобы замерзнуть, что она должна была увидеть его, Фрэнси перешла реку и ни разу не вспомнила о предыдущей ночи. Она добралась до другой стороны, все еще по следам Неда, их стены толщиной в дюйм казались черными в лунном свете, прошла по тропинке под вязами к темному коттеджу - по крайней мере, она не оставила его тоже открытым - и поднялась по лестнице на крыльцо.


Нед вышел из тени. Она прыгнула. “О чем, черт возьми, ты думал?” он сказал.


Фрэнси приложила руку к груди. “Звонок?”


“Да, конечно, звонок”. Он подошел ближе, его лицо было странным в ярком свете: намного старше, его будущие черты почернели от ночи. “Как ты мог поступить так... так легкомысленно?”


“Это должно было быть забавно”.


“Забавно?”


“И еще личное сообщение”.


Голос Неда повысился, утратив свой прекрасный тембр. “Сообщение? Какое послание?”


“Нед, мне жаль”.


“Я тоже, поверь мне, поскольку я единственный, кто подвергается риску. Но что это было за сообщение, которое было таким важным? Скажи мне сейчас. Ты полностью завладел моим вниманием ”.


Теперь он был еще ближе, в ее пространстве, как будто они не были любовниками, и капелька его слюны - крошечная, незначительная, едва ощутимая - упала ей на щеку. Непреднамеренно, он даже не осознавал, что это произошло, но внезапно Фрэнси вспомнила сделку, которую она заключила подо льдом с богом, в которого не верила, и она почувствовала, как все ее тело напряглось, и слова слетели с ее губ неотредактированными, необдуманными, но из глубины души: “Может быть, нам лучше отменить это”.


“Что ты сказал?” Он отступил назад, как будто пораженный внезапным порывом ветра.


Фрэнси не повторила этого; она просто смотрела в его глаза, темные и неподвижные.


Нед снова заговорил, его голос приблизился к своему обычному диапазону. “Я не хотел ввязываться во что-то неприятное, Фрэнси. Я просто хотел объяснений ”.


Она покачала головой. “Я начинаю видеть то, что мне уже следовало увидеть. Это слишком тяжело для тебя, Нед - это делает тебя несчастным.”


Он уставился на нее. Его глаза изменились, стали влажными, в них отразился лунный свет. “О чем ты говоришь?”


“Тебе это не нужно”.


“Ты говоришь мне о моих потребностях?”


“Мне кажется, я знаю тебя, Нед”.


“А ты?” Влага стекала по его нижним векам на лицо. Она никогда не видела, чтобы Нед плакал, никогда не видела, чтобы плакал какой-нибудь мужчина, кроме как на похоронах и в кино. “Иногда ты можешь быть чертовски высокомерной”, - сказал он тихим и хриплым голосом. “Ты думаешь, я не понимаю, о чем ты на самом деле говоришь?”


“Что я на самом деле говорю?”


“И теперь ты тоже собираешься поиграть со мной. Ты действительно хочешь сказать, что это делает тебя несчастным, я тебе не нужен ”.


“Пожалуйста, Нед. Никаких психологических отклонений.”


Его лицо исказилось. “Когда ты разлюбил меня?” Нед протиснулся мимо нее, поспешил вниз по лестнице, по тропинке к реке. Где-то за домом с дерева упал комок снега и приземлился с глухим стуком. Нед споткнулся о заснеженный камень, продолжал идти. Фрэнси пошла за ним.


Он не пошел обратно через реку к причалу, а вышел прямо на середину течения, в том направлении, откуда приплыл на каяке в самый первый раз. Фрэнси догнала его посреди реки, посреди всей этой белизны, яркой, как день, на какой-то планете, где небо всегда черное.


Она коснулась его плеча. Он сразу остановился. “Это опасно”, - сказала она. “Вернись”.


Он повернулся, встал перед ней, руки по швам, по его лицу текли залитые лунным светом слезы. “Когда? Просто скажи мне это. Когда ты остановился?”


“Никогда”, - ответила Фрэнси и обняла его.


“О, Фрэнси”, - сказал он, делая глубокий вдох, медленно выдыхая, белое облако - единственное - поднимающееся в ночи. Он уткнулся в нее носом, оперся на нее - она почувствовала его вес. “Ты знаешь, насколько это редкость?” он сказал. “Разве не было бы чего-то плохого с двумя людьми, которые могли бы просто выбросить это? Мы были бы... унижены”.


Фрэнси крепко держала его. Лед треснул, но далеко.


“Ты действительно любишь меня?” он сказал.


“Да”. Он был прав: она никогда не испытывала такого ни к одному человеческому существу, знала, что никогда больше не испытает. Теперь она тоже плакала.


Они вернулись на остров пешком. Фрэнси открыла коттедж. Они поднялись наверх, в маленькую спальню, в мир под пуховым одеялом. Они долго лежали неподвижно, обнимая друг друга. Долгое, исцеляющее время, чтобы вернуться на свои места в отношениях; Фрэнси, по крайней мере, не смогла найти свое старое место, но новое было недалеко от этого, и, возможно, лучше. Фаза неподвижного лежания подошла к концу.


После Фрэнси сказала: “Должны быть некоторые изменения”.


“Я знаю”.


“Я должен иметь возможность позвонить тебе. Где-нибудь, когда-нибудь.”


“Хорошо. Я что-нибудь придумаю”.


“И есть кое-кто, кому я должен рассказать. Я не скажу, что это ты, если ты не хочешь, но я должен сказать ”.


“Кто?”


“Мой лучший друг. В любом случае, она уже знает.”


Тело Неда рядом с ней напряглось. “Откуда она знает?”


“Нора знает меня. Она ничего не сказала, но она знает ”.


“Нора?”


“Она бы тебе понравилась”.


Пауза. Когда это произошло, его реакция была неожиданностью. “Может быть, я когда-нибудь ее встречу. После... после того, как Эм вырастет.”


Он никогда раньше не давал обещаний о лучшем будущем. Фрэнси лежала рядом с ним, смакуя подтекст его слов. “Я собираюсь развестись”, - сказала она.


Еще одно молчание, более долгое, чем предыдущее. “Может быть, не сразу, Фрэнси”, - сказал он.


“Почему бы и нет? Это не оказывает на тебя никакого давления ”.


“Я знаю это. Но разве не бывает так, что ты чувствуешь себя в очень щекотливой ситуации, когда все расставлено именно так?”


“Я не уверена”, - сказала Фрэнси, и ей пришло в голову, что в некоторых отношениях у него больше женской интуиции, чем у нее. Если бы существовал тест на эмоциональный IQ, Нед, вероятно, оказался бы лучшим, так же как Роджер - интеллектуально.


“Ты, должно быть, чувствовал это когда-то в своей жизни”, - сказал Нед. “Когда малейшее нарушение, даже того, что на первый взгляд кажется несвязанным, расстраивает все”.


Фрэнси сразу представила деформированную сперму под микроскопом. “Я ничего не буду делать прямо сейчас”.


“Или не сказав мне?”


“Или не сказав тебе”.


Он поцеловал ее. “Теперь ты думаешь”.


Она рассмеялась. Он тоже это сделал. “Ты ублюдок”, - сказала она. “Ты знаешь это?”


“Все мужчины - ублюдки”, - сказал он.


“Некоторые больше, чем другие”.


“Тогда для меня есть надежда?”


“Да”, - сказала она ему.


Он включил прикроватную лампу, посмотрел на часы. “Боже мой”, - сказал он. “Няня”. Он начал вставать, повернулся к ней. В желтом свете лампы его лицо снова стало юношеским. “Может быть, я смогу время от времени выбираться сюда не по четвергам”, - сказал он.


“Это было бы неплохо”.


“И это могло бы помочь, если бы у меня был ключ. На улице холодно”.


“Я достану тебе одно”, - сказала Фрэнси. “Слабак”. Она шлепнула его по голой заднице, когда он вставал с кровати.


За коттеджем был сарай для инструментов. Роджер нашел внутри топор. Теперь он держал его в руках в перчатках, глядя на свет в окне, через которое доносились звуки, которые Фрэнси никогда не издавала для него. Было легко размышлять об идеальных преступлениях и абстрактных убийцах, когда улики были косвенными. Это было нелегко сейчас, когда улик было так много. Почему бы просто не вломиться внутрь, не ворваться в ту освещенную комнату, не начать размахивать этим проклятым топором? При этой мысли кровь прилила к его телу, мышцы напряглись, зубы сжались. Он сделал шаг к двери, и еще несколько . Птица- сова - спустилась с неба и села на крышу. Большой рогатый, Bubo virginianus. Роджер остановился.


Почему бы и нет? Из-за "после". Будет ли размахивание топором доставлять ему достаточно удовольствия, чтобы он согласился провести остаток своей жизни в тюрьме? Потому что это наверняка произошло бы, учитывая беспорядок, который был бы внутри коттеджа, лужи ДНК, две машины, припаркованные у причала, очевидный подозреваемый без алиби.


Роджер вернул топор в сарай, пересек реку в нескольких сотнях ярдов вверх по течению, следуя маршруту, который скрывал его следы от посторонних глаз, направился к кованым железным воротам, где он оставил свою машину. Оттуда он мог разглядеть свет наверху в коттедже, тусклый и частично перекрытый деревьями. Он был рад зрелищу: гарантия того, что он ничего не вообразил. Свет погас у него на глазах.


10


Подумай.


С Эмпайр Стейт билдинг падает пенни. Кто-то в Китае нажимает на кнопку.


Подумай.


Подумай, сказал себе Роджер, сидя в своем подвальном кабинете, об убийстве, самом антисептическом. Он просмотрел свой список, теперь заученный наизусть. Несчастные случаи -механические, захват дома, во время отпуска; яд; наемный убийца; поджог; беспорядки; бомбежка. Все неправильно, по той или иной причине. Подумай. Все размышления сводились к двум процедурам: перестановке фигур на доске и изобретению новых. Что это были за части? Мотив, средства, возможность; улики, подозреваемые, алиби. Сложность перестановок и комбинаций, вращающихся вокруг этой центральной проблемы: если убита жена, муж является первым подозреваемым и остается таковым до тех пор, пока не будет исключен с уверенностью. Именно это делало убийство, замаскированное под что-то другое - несчастный случай или болезнь, например, - таким привлекательным. Убийце ничего не оставалось бы делать, кроме как скорбеть, и он мог бы делать это без беспокойства, не вызывая подозрений в совершении преступления.


Чтобы скорбеть: Роджер точно знал, какой костюм он наденет на похороны, черную смесь шерсти и кашемира от Brooks Brothers, купленную несколько лет назад. Это все еще подходило? Он подошел к шкафу, примерил его, посмотрел на себя в зеркало. Идеальный. Все еще в костюме, он вернулся к компьютеру. Роджер не высказывал ни одной из своих мыслей по этому поводу, просто чувствовал себя лучше, находясь рядом с ним, когда было о чем подумать.


Пенни. Китайский пенни. Расставь все по местам: муж, жена, любовник, коттедж, картина. Он что-то упустил? Да: убийца. Муж, жена, любовник, коттедж, картина, убийца. Шесть частей, четыре человека, два предмета. Глубоко в своем мозгу Роджер почувствовал небольшой тектонический сдвиг. Это были многообещающие цифры, их можно было заставить работать, и это, по всей вероятности, была фундаментальная математическая проблема, как и большинство проблем.


Пункт шестой: убийца. Почти с самого начала он отверг идею наемного убийцы, автоматически приведя пункт шесть "убийца" в соответствие с пунктом один "муж". Не слишком ли он поторопился? Сначала он не мог понять, почему. Наемный убийца имел власть над исполнителем. Власть до свершившегося факта: что, если наемный убийца, например, был также информатором или решил им стать, чтобы выпутаться из каких-то прошлых или надвигающихся юридических трудностей, о которых подрядчик ничего не знал? Исполнитель таким образом подставляет себя. И власть после свершившегося факта: предположим, все идет по плану, но когда-нибудь в будущем наемный убийца решит, что ему нужно больше денег, или будет арестован по какому-то другому обвинению, скажем, в другом убийстве, и начнет отчаянно искать сделку? Таким образом, с подрядчиком расправляются.


Но был ли этот недостаток настолько существенным, что от идеи наемного убийцы пришлось отказаться? Недостаток, подумал Роджер, начни с выделения недостатка. Доверие, это был вопрос доверия. Наемному убийце нельзя было доверять. Но доверие было фактором только в честных отношениях. Расставь все по местам. В нечестных отношениях, нечестных сейчас с точки зрения подрядчика, а также субподрядчика - да, это был правильный термин, субподрядчик; правильное выполнение условий было половиной дела - доверие не имело значения. Глубоко в своем мозгу он почувствовал дальнейший сдвиг.


Что из этого следовало? Его пальцы переместились на клавиатуру. Желание составить список было непреодолимым. Роджер согласился на это, но с большой осторожностью. Конечно, не компьютер с его воспоминаниями, которые так трудно стереть полностью, обладающий, как и люди, своего рода подсознанием, но карандаш и единственный лист бумаги, вырванный из блокнота, чтобы на странице под ним не осталось никакого отпечатка. Под заголовком "Работа с субподрядчиком" он написал:


1. Подрядчиком является мистер X. В этом сценарии субподрядчик не знает подрядчика. Либо он (а) работает на посредника, (б) думает, что работает на кого-то другого, или (в) не знает, на кого он работает.


А был на свободе. Он просто перенес недостаток метода субподряда на кого-то другого. Би был интригующим. Кем мог быть этот кто-то другой? Предположим, как и следовало ожидать, что преступление было “раскрыто”; тогда субподрядчик был бы арестован и в конечном итоге привел бы полицию к человеку, на которого, как он думал, он работал. Следовательно, у этого человека, этого фальшивого подрядчика, должен быть свой собственный правдоподобный мотив, иначе полиция продолжит поиски. Расставь все по местам. Возможно, какого-то художника, какого-то разочарованного художника, одного из тех неряшливых, полубезумных типов, с которыми она так часто имела дело, в конце концов слишком часто отвергают? Почему бы и нет? Роджер предвидел процессуальные трудности, но не смог увидеть ошибку в теории, поэтому не исключил исполнителя сразу.


У кого еще мог быть мотив? Жена любовника, если она у него действительно была. Роджеру пришла в голову дикая идея найти эту жену, соблазнить ее. Какой это был бы триумф! Но не по назначению. У жены был мотив - достаточный. Он дисциплинировал свой разум, провел линию через A, обвел B и пробежал глазами до C.


С: не знает, на кого он работает. Это означало бы, что субподрядчик никогда не встречается, не разговаривает и не имеет письменного сообщения с подрядчиком; в идеале, он даже не подозревает о существовании подрядчика. Подтекст: он считает, что преступление происходит в его собственном уме!


О, это было чудесно, так усердно работать, вести свой разум через все эти трудности, как ледокол. Лед. Роджер сразу подумал о коттедже Бренды, а затем о кубиках, плавающих в стакане со скотчем. Возможно, одно легкое фырканье помогло бы ему думать еще лучше. Он поднялся наверх, на кухню, увидел через зарешеченное овальное окно на лестничной площадке, что уже день.


И там, за столом, потягивая кофе с отсутствующим взглядом, сидела Фрэнси, одетая в халат. Роджер изобразил на лице дружелюбный взгляд вверх - с этого момента это было необходимо - и сказал: “Доброе утро, Фрэнси. Не работаешь сегодня? Я думал, ты чувствуешь себя лучше ”.


“Сегодня суббота, Роджер”.


“Так и есть”. Он посмотрел на часы: 9:45, возможно, слишком рано для выпивки. Вместо этого он налил себе чашку кофе.


“Но ты выглядишь так, будто куда-то собираешься”, - сказала Фрэнси.


“Я делаю?”


“Где-нибудь наряднее”, - сказала она. “Или похороны”.


Роджер опустил взгляд и с ужасом увидел, что на нем все еще черный костюм от Brooks Brothers. И так же небрежно он оставил свой список на столе в офисе в подвале. Предположим, она была в прачечной, а не на кухне, и забрела туда, пока он был наверху? “Дело в том, ” сказал Роджер, “ что я собирался пригласить тебя на ланч”.


“С крестным отцом?”


Он заставил себя рассмеяться, этот странный лающий звук. Но как это могло быть нормальным смехом, когда у него вообще не было желания приглашать ее на ланч? И подумать только, как недавно он пытался залезть к ней в постель! Внезапно до него дошло, постфактум, и, возможно, по этой причине сильнее, в каком душевном состоянии она, должно быть, была в ту ночь. Он снова рассмеялся, нуждаясь в каком-то выходе для горячей волны внутри него, и сказал: “Это хорошая мысль, Фрэнси - я так понимаю, ты снова упомянула о костюме”.


Фрэнси бросила на него странный взгляд. Ну, это может показаться странным, ты шлюха, ты шлюха. Он не сводил глаз с набора ножей на прилавке.


“Ты что-то сказал?” сказал он, смутно осознавая, что она.


“Я сказала, что не смогу сегодня приготовить обед, но спасибо”.


“Вовлечен в другие дела?”


“Турнир”, - сказала Фрэнси. “Второй раунд”.


Он забыл, что она действительно была прошлой ночью в теннисном клубе, не солгала об этом; он чувствовал пробелы в своих знаниях, пробелы, которые могли подорвать его мышление, мышление не заменит исследования. “Ты выиграл?”


Фрэнси кивнула.


“И праздновали до глубокой ночи?”


“Если ты называешь празднованием целую бутылку пива”, - сказала Фрэнси.


Он мог бы легко убить ее прямо тогда. “Кто твой напарник?” он услышал свой вопрос.


“Ты бы ее не узнал”.


Он занялся сливками и сахаром, совладал со своими эмоциями. “Не будь так уверен. Я много путешествовал в теннисных кругах, на случай, если ты забыл.”


“Ее зовут Энн Франклин”.


“Я знал Бада Франклина - играл за "Дартмут". Она замужем за Бадом?”


“Я не встречался с ее мужем”.


“Он занимается недвижимостью? Бад занялся недвижимостью.”


“Я не помню, что он делает. Но это была не недвижимость.”


C. Вернувшись вниз, Роджер с трудом заставил себя сосредоточиться на проблеме. Как он сожалел о той ночи в ее спальне. Насколько он был ограничен своим воспитанием, образованием, происхождением. Любой каменщик или сварщик ударил бы женушку кулаком в рот и изнасиловал бы ее на месте, восстанавливая порядок. С другой стороны, он внезапно подумал, что, если теперь она стала переносчиком какой-нибудь болезни? Может быть, ему все-таки повезло.


C. Он начал сосредотачиваться. С: не знает, на кого он работает. Ах, да. Это касалось субподрядчика, который никогда не общался с подрядчиком, в идеале даже не подозревая о его существовании. Субподрядчик считает, что преступление происходит в его собственном уме. Элегантная концепция, но было ли у нее какое-либо практическое применение?


Как могло не быть связи между подрядчиком и субподрядчиком? Даже карта, отправленная по почте, или анонимный звонок из телефонной будки, представляли собой коммуникацию и, следовательно, были сопряжены с риском. Роджер потратил час на эту проблему, по часам, размышляя о гипнозе, исповедях, наркотиках, изменяющих память, и других причудах, но так и не нашел действенного способа спрятать подрядчика от субмарины. Следовательно, он должен отказаться от C или подойти к этому с другой стороны.


Под другим углом. В чем заключалась суть идеи? Было ли это некоммуникабельностью подрядчика и субмарины? Нет. Еще один тектонический сдвиг, на этот раз большой. Нет. Суть идеи заключалась в убеждении субподрядчика в том, что преступление возникло в его собственном уме.


ДА.


Роджер уставился в компьютер, видя не то, что было на его экране, "Клуб головоломок", а изображение Фрэнси, лежащей мертвой, саба, стоящего над ней, врывающейся полиции. Пойманный на месте преступления и с чувством вины: мило.


Мило, но в следующее мгновение Роджеру пришла в голову идея, настолько блестящая, что у него перехватило дыхание. Действительно, на несколько мгновений он не мог дышать, прижал руку к груди, почувствовал, как бешено колотится сердце, подумал, что вот-вот умрет прямо здесь и тогда, в самый неподходящий момент, как будто сердце Колумба разорвалось при первом виде земли.


Сердце Роджера не разорвалось. Его биение замедлилось, не совсем до нормального, но вне опасной зоны, и он восстановил дыхание. Затем, слишком взволнованный, чтобы сидеть, он встал и прошелся взад-вперед по офису в подвале, обдумывая свое открытие. Фрэнси лежит мертвая, саб стоит над ней, да, но врывается ли сюда полиция? Нет. Это муж.


Муж: без каких-либо записей о насилии в прошлом, без каких-либо судимостей. Но даже если бы у него было такое досье, стал бы какой-нибудь прокурор судить его за то, что произойдет дальше, любой присяжный признал бы его виновным? Нет. Муж, в своем гневе, в своем горе, в отключке, мог безнаказанно осуществить свою месть. Он был бы героем. И поэтому, чтобы подвести итог C, какие бы мысли ни были у субподрядчика по поводу договоренности, в конечном счете это не имело значения, потому что он не доживет до того, чтобы раскрыть их.


Коэффициент интеллекта 181, и, возможно, это был нерабочий день. Роджер рассмеялся над этой шуткой, не лаем, а долгим, надрывающим живот весельем, слезы катились по его лицу.


Дверь открылась: Фрэнси со сложенным разминочным костюмом и другой теннисной одеждой в руках. Он замер.


“С тобой все в порядке, Роджер?” она сказала.


“Прекрасно, прекрасно”, - сказал он, оживляя свое тело. “Просто... кое-что смешное в Интернете”.


“Например, что?” Сказала Фрэнси, поворачиваясь к компьютеру. Роджер встал между ними - его список лежал рядом с клавиатурой - но небрежно, он позаботился об этом.


“О, теперь это ушло, ушло в космос”.


“Что это было?”


“А… игра слов. Насчет атаксии. Чем более атаксично государство, тем выше налоги. Что-то в этом роде”.


“Я этого не понимаю. Что такое атаксия?”


“Всего одно слово, Фрэнси, всего одно слово”. Он раскачивался взад-вперед, лучезарно глядя на нее сверху вниз. “Может быть, не так уж и смешно в конце концов. Может быть, я просто в хорошем настроении ”.


Она бросила еще один взгляд на компьютер, другой на него, вышла из комнаты. Вскоре после этого он услышал, как открылась и закрылась дверь гаража.


Теоретическая фаза завершена. Теперь нужно найти подлодку. Роджер сразу подумал о человеке, чье имя всплыло во время дискуссии в Клубе головоломок о смертной казни. Он не помнил всех деталей преступления, и история, рассказанная Римским, тюремным охранником, была искажена в рассказе, прервана онлайновыми идиотами и теперь действительно растворилась бы в пространстве, но имя пришло ему на ум сразу. Возможно, это все время сидело глубоко в его сознании, поддерживая его мысли, как киль.


Все проблемы были в основе своей математическими, их решения удивительно удовлетворяли: бессвязное море данных сводилось к простому уравнению.


Китайский пенни = Белый Трюакс.


Роджер поднес спичку к своему списку и бросил горящую бумагу в корзину для мусора.


11


“Достал несколько порнофильмов”, - сказала Рей, соседка Уайти Труакса по комнате в реабилитационном центре "Новые горизонты". Он вставил одну в видеомагнитофон. Они наблюдали.


“Сделай звук погромче”, - сказал Уайти.


“Звук? Кому какое дело до звука?”


Уайти бросил взгляд на Рей. Ему не нравилась Рей. В любом случае, ему не очень нравились латиноамериканцы, не те, кого он встретил внутри, и, вдобавок ко всему, кем была Рей? Никто: пьяный водитель, отец-неплательщик, что-то в этом роде. Внутри он бы даже не осмелился заговорить с Уайти. Здесь у него было свое мнение.


Но Рей прибавила звук, не сказав больше ни слова. Они посмотрели еще немного. “Ты думаешь, эти женщины реальны?” Сказал Уайти.


“Реально, насколько это возможно, Уайти”, - сказала Рей. “Они любители”.


“Что это должно означать?”


“Так написано прямо на коробке -‘ Домохозяйки-любители", том пятьдесят четвертый. ’ Он перевернул коробку Уайти.


Настоящие домохозяйки занимаются настоящим сексом, прочитал Уайти. Вы могли бы встретиться со своим соседом. Он наблюдал, как две домохозяйки-любительницы развлекали каких-то мужчин у бассейна. “У них татуировки на сиськах”, - сказал он.


“И что?”


“Так с каких это пор у настоящих домохозяек на сиськах татуировки?”


“Господи, Уайти, где ты был?”


Конечно, это взбесило Уайти. Он швырнул в Рей первое, что попалось под руку - полную банку Пепси. Не игриво, как какой-нибудь парень из братства: у Уайти не было такого снаряжения. Пепси попала Рей в лицо, отскочила от пола и забрызгала все вокруг. Дверь открылась, и заглянул социальный работник.


“Ребята, что происходит?”


“Небольшое пятно”, - сказал Рей, вытирая кровь рукавом. “Я уберу это”.


Взгляд социального работника переместился на телевизор. “Видео для взрослых? ’Не бойтесь, мальчики, - против правил”.


“Невинная ошибка”, - сказал Уайти. “Но раз уж вы здесь, может быть, вы могли бы кое-что уладить для нас”.


“Что это?” - спросил социальный работник, не отрывая глаз от экрана.


“Рей утверждает, что эти женщины реальны. Я говорю, что это не так ”.


“Правда, Уайти?”


“Он не верит, что они любители”, - сказала Рей, “хотя это написано прямо на гребаной коробке”.


“Есть из-за чего злиться, Рей? Но я согласен с вами, нет причин, по которым они не могли быть любителями - подумайте, сколько домашних видеокамер в этой стране ”.


Уайти был впечатлен. “Не подумал об этом”, - сказал он. “Где бы вы столкнулись с одной из этих домохозяек-любительниц?”


“Дома, конечно”, - со смехом сказал социальный работник. Рей тоже засмеялась, и, наконец, Уайти тоже.


Но из-за воспоминаний, которые шутка всколыхнула в Уайти, в этом не было ничего смешного. Они не давали ему уснуть той ночью, эти воспоминания о загородном коттедже.


Уайти и его мама жили в трейлере недалеко от озера Литтл Джо, хотя и недостаточно близко для вида на воду. Озеро Литтл Джо не было большим - Уайти впервые переплыл его в возрасте девяти лет, - но там было около двухсот коттеджей, большинство из них принадлежали городским жителям, которых, похоже, не волновало, что оно слишком маленькое для скоростных катеров и в нем нет рыбы, стоящей таких хлопот. Это было хорошее место для взросления: так говорили местные. Летом мама была занята уборкой коттеджей. Зимой у них были чеки на социальное обеспечение. Ма смотрела телевизор и пила; Уайти ходил в школу, играл в хоккейной команде, но в основном катался в одиночестве по замерзшему озеру, иногда до глубокой ночи.


Несмотря на личный визит его тренера - Уайти попал в третью команду all-state, будучи второкурсником, - он бросил школу следующей осенью. Алгебра, история, биология: ему было почти девятнадцать, и с него было достаточно. Той зимой он катался на коньках по озеру, подстрелил несколько птиц, ему стало скучно. Однажды он вломился в коттедж, не для того, чтобы что-то взять, а просто посмотреть, как живут горожане. Ему нравилось, как они жили; даже больше, ему нравилось находиться в их коттедже - тихом, тайном, могущественном. У него возникло ощущение, что коттедж каким-то образом знал, что он там, но, конечно, ни черта не мог с этим поделать.


На следующей неделе Уайти вломился в другой коттедж. На этот раз он взял электрогитару. Он пытался самостоятельно научиться играть, но это не сработало, поэтому он заложил его за сорок баксов в ломбарде на границе Массачусетса, где его никто не знал. Он купил кувшин вина, позаимствовал мамину кучу, повел одну из чирлидерш в знакомое место. Но она подписала какое-то обязательство не употреблять алкоголь в своей церкви и не хотела ничего делать, кроме как говорить о старшеклассниках, командах и всем том дерьме, которое он оставил позади. Просто чтобы вывести ее из этого состояния, он почти привел ее в один из коттеджей с идеей проникнуть туда вместе, как Бонни и Клайд. Но он этого не сделал - это разрушило бы тайную часть; вместо этого он попытался поласкать ее. Она оттолкнула его; он оттолкнулся, вытолкнув ее прямо из машины, и уехал.


Уайти вламывался в коттеджи два, три раза в неделю. Он был аккуратен: использовал стеклорез, чтобы вынуть оконное стекло, и вставил его на место, когда закончил. Никто из проходящих мимо - патрульная полиция штата, патрулирующая раз в месяц или около того, - ничего бы не заподозрил. Нужно было зайти внутрь, чтобы увидеть, чего не хватает: телевизоров, микроволновых печей, тостеров, каминных экранов, клюшек для гольфа, столовых приборов, спальных мешков, палаток, проигрывателей, снаряжения для подводного плавания, хрустальных бокалов, фарфоровых статуэток, ковров, картин, грилей для барбекю, каноэ, резьбы по камню, мягких игрушек, наборов шахмат, выпивки. Никто не знал. Горожане пришли на открытие не раньше выходных в День памяти, самое раннее. На вырученные деньги Уайти купил себе подержанный пикап, золотую цепочку, кожаную куртку.


Задолго до Дня памяти - у него все еще было много времени, чтобы составить планы на то время, когда городские жители вернутся - Уайти вломился в коттедж, который он ранее игнорировал. Маленький домик, старый и обветшалый, одинокий на крошечном острове в дальнем конце озера, соединенный с берегом пешеходным мостом.


Шел снег, когда Уайти шел по пешеходному мосту, холодные, твердые хлопья, уносимые ветром в стороны; они обжигали его лицо так, что он совсем не возражал. Уайти обошел хижину, нашел шаткую дверь в задней части, достал свой стеклорез. Но когда он прижал его к стеклу, дверь распахнулась сама по себе - не первый незапертый коттедж, который он нашел.


Уайти зашел внутрь. У него все еще был тот порыв, сразу же, оказаться внутри живого существа, которое знало, но ни хрена не могло с этим поделать. Кроме того, в салоне было хорошо и тепло, и даже тише, чем обычно, вероятно, из-за всего этого приглушающего снега.


Уайти перешел на кухню. Здесь почти ничего нет: тостер, кофеварка, фарфоровая миска на столе, неоткрытая бутылка джина на стойке. Он проверил холодильник, как делал всегда. Обычно они были закрыты и пусты, за исключением пищевой соды или заплесневелых лимонов, но на верхней полке этого был торт. Шоколадный торт с цветами из розовой глазури, Сью с юбилеем и большой розовый. Он сорвал розовый цветок, отправил его в рот, запил порцией джина. Он любил джин.


Уайти пошел в гостиную. Там тоже ничего особенного: латунный каминный гарнитур, Святое Сердце Иисуса в рамке на каминной полке, шкафы, полные книг, бесполезных для него. Он поднялся по потертой лестнице на этаж выше, заглянул в спальню: кровать не застелена, еще книги. Ничего. Даже телевизора нет. Он уже собирался повернуться и спуститься обратно, когда в спальне открылась дверь, оттуда выплыло облако пара, а затем появилась женщина - обнаженная, если не считать полотенца, обернутого вокруг ее головы. Ее глаза широко раскрылись, руки потянулись ко рту, затем к груди. Насколько это было приятно ? И вот он был там, в кожаной куртке, с золотой цепью на шее и стеклорезом в руке. Уайти сразу понял, что именно из-за этого и была такая спешка; это было то, чего он ждал.


“Привет, Сью”, - сказал Уайти. Господи, он действовал быстро, собрав все это вот так. Он услышал звук, похожий на жужжание у себя в голове.


“Труакс”, - позвал голос. “Телефон”.


Уайти сел в кровати. Солнечный свет в комнате, Рей уже ушла. Утро, но он совсем не спал, и ничто, кроме справки от врача, не могло освободить его от работы - одно из условий условно-досрочного освобождения. Он встал, вышел в прихожую, поднял трубку телефона.


“Дональд?”


“Ма”.


“Ты на новом месте?”


“Да”.


“Как это?”


“Как это?”


“Милое?”


“Да, ма, мило”.


“Ну, это должно быть на вид лучше, чем то другое...”


В последовавшей паузе Уайти услышала щелкающий звук, который, возможно, издавали ее зубные протезы. “Надо приниматься за работу, ма”.


“Ты нашел себе работу?”


“Да”.


“Что за работа?”


“Для муниципалитета”.


“Боже мой, Дональд. Для муниципалитета?”


“Мне нужно идти, ма”.


“Но, Дональд, когда ты возвращаешься домой?”


“Домой?”


“Конечно, я сейчас в другом месте. Пришлось, потому что… столько шума.”


“Я знаю это”.


“Но я говорю о том, что здесь достаточно места для свиданий. И они говорят, что на реке уже есть лед - я на реке, я тебе говорил? Зная, как сильно тебе нравится кататься на коньках - и, кроме того, ты не встречалась с Гарри.


“Кто он?”


“Мой кот. Он самый забавный маленький кот, Дональд. Почему, на днях...”


“Пока, ма”.


“Приятно поговорить ...”


Уайти бросил мусор на медиану, бросил его сердито, когда он вообще удосужился это сделать. Он был измотан, его лишили ночного сна этот придурок Рей и этот засранец социальный работник. И гребаное солнце было жарче, чем когда-либо. Он провел во Флориде уже три года - для Нью-Гэмпшира дешевле было отправить его на ферму до конца срока, - но он так и не привык к жаре. Он увидел другую лягушку-быка и даже не потрудился; он мог бы, если бы она попыталась что-то сделать или хотя бы посмотрела на него, но лягушка сидела там, ничего не делая. Затем мимо проплыл обрывок газеты и остановился на стальном наконечнике его шеста. Взглянув вниз, Уайти увидел рекламу облысения, а над ней короткую статью, озаглавленную "ГОСТИНИЧНЫЙ КЛЕРК ОСТАЕТСЯ В КОМЕ". Рядом со статьей был один из тех набросков полицейского художника с мужчиной: уродливый сукин сын, который совсем на него не был похож, за исключением волос. Он проткнул бумагу и засунул ее поглубже в свой ярко-оранжевый мешок для мусора.


12


Надев свой черный костюм от Brooks Brothers, Роджер отправился в небольшую деловую поездку в Лоутон-Центр, Нью-Гэмпшир, старый мельничный городок, где все мельницы были заколочены, а река, приток Мерримака, протекала беспрепятственно, чистая и бесполезная, как это было в прошлом. Теперь река замерзла. Мальчишка с пустым взглядом в свитере "Брюинз" гремел шлепками по опоре моста, когда Роджер проезжал через него. Уродливый город - сельская местность его тоже не интересовала, он предпочитал юг Франции любой точке Новой Англии, любой точке Соединенных Штатов, если уж на то пошло. Почему бы не жить там? Почему бы не купить mas в Воклюзе или Альпах? Вообще без причины ... После. Он припарковался перед публичной библиотекой и зашел внутрь.


В библиотеке были микрофильмы Merrimack Eagle и Gazette, начиная с 1817 года. Роджер нашел год, который искал, намотал рулон на машинку, медленно прокрутил свой путь через арест, суд и вынесение приговора Уайти Труаксу.


Первое, что ему понравилось, была фотография девятнадцатилетнего Уайти. У него были грубо подстриженные волосы, очень светлые, брови еще бледнее, ресниц не видно, но глаза темные, навыкате; и сильный подбородок, немного слишком длинный. Он выглядел уверенным, хитрым и глупым: сочетание, которое Роджер не смог бы улучшить, даже если бы сам придумал этого персонажа.


Но еще лучше, почти поразительно, была фотография жертвы, Сью Сэвард, сопровождающая ее некролог. Она выглядела как дешевая версия Фрэнси. Сходство поразило Роджера. Пристально вглядываясь в образ женщины, он мог смешать его в своем воображении с образом Фрэнси, как режиссер в каком-то художественном фильме, на который Фрэнси давным-давно затащила его, смешал лица двух актрис. В тот момент Роджер понял, что написание некролога Фрэнси будет его обязанностью. Он быстро набросал это в уме, проделав добросовестную работу, остановившись на ее любви к искусству, ее вкладе в художественное сообщество, мимоходом упомянув о ее теннисе. Вероятно, разумно прочитать Норе черновик, когда придет время, на случай, если у нее будут какие-то предложения. И Бренда тоже - без сомнения, Бренда питала к нему слабость после того случая с лилиями.


Фотографии: хорошие и даже лучше, но лучшими из всех были детали преступления Уайти. Рассказ Римского в "Клубе головоломок" о преступлении на озере Литтл Джо, в нескольких милях к западу, был многообещающим; "Игл" и "Газетт" оправдали ожидания. Уайти был арестован в доме своей матери недалеко от озера в течение часа после события. Муж Сью - и там была врезка о нем, которую Роджер быстро просмотрел: очевидно, коп-новичок в Лоутоне, и он вызвал то, что газета назвала беспорядками, когда они, наконец, доставили Уайти в участок в Нашуа; но не существенные, и Роджер учел это - the муж, направлявшийся в свой коттедж, чтобы отпраздновать их годовщину в тот вечер, и, таким образом, обнаруживший преступление, обогнал пикап Уайти на выезде и смог дать полиции хорошее описание. Первая история Уайти заключалась в том, что он проходил мимо коттеджа, увидел открытую дверь и пошел на разведку, как хороший сосед, поэтому обнаружил тело. Когда полиция спросила его, почему в кузове его пикапа оказалась духовка Savards 'toaster, Уайти признался, что поехал туда, чтобы украсть, но обнаружил тело, уже мертвое. Затем полиция обратилась к порезам и царапинам на руках и лице Уайти. Уайти должен был попросить адвоката в тот момент или задолго до этого, но вместо этого снова изменил свою историю, теперь утверждая, что женщина напала на него в ходе ограбления, и он в страхе нанес удар, непреднамеренно убив ее в целях самообороны. Вскоре после этого прибыл судебно-медицинский эксперт со своим предварительным отчетом о том, что имеются доказательства изнасилования и других безобразий, не описанных в газете маленького городка. Миссис Дороти Труакс - вся дискуссия проходила в ее трейлере - вскочила и закричала, что Сью Сэвард - известная шлюха. Побуждаемый этим намеком в направлении, которого не предполагала его мать, Уайти затем сказал, что женщине вообще не следовало разгуливать голой - в конце концов, он не был сделан из камня. Если бы только она не угрожала натравить на него копов, не было бы причинено никакого реального вреда. Он подписал соответствующее заявление.


Столкнувшись с этим признанием, общественный защитник Уайти отправил его к психиатру в надежде придумать какую-нибудь защиту от невменяемости. Психиатр сделал все, что мог, свидетельствуя, что навязчивое ограбление Уайти коренилось в желании отомстить за жестокое обращение со стороны матери в раннем детстве, восстановить утраченные части его личности, форму жилого помещения с его узким дверным проемом, ведущим в таинственный интерьер, который был по сути женским. Далее, когда внезапно появилась настоящая женщина, способ символической компенсации был мгновенно разрушен, и Уайти, быстро деградировавший, впал в безумие, изнасилование и убийство были результатом безумия, которое обязательно было временным из-за уникальности обстоятельств.


Коллег Уайти из жюри присяжных это не убедило. После двухчасового обсуждения они признали его виновным в убийстве первой степени по предъявленному обвинению. Судья, приняв во внимание возраст Уайти, назначил от пятнадцати до тридцати лет вместо пожизненного заключения. Была последняя фотография Уайти, забирающегося в полицейский фургон, с глупой полуулыбкой на лице, как будто он подумал о чем-то смешном.


Роджер выключил машинку, перемотал катушку. Это была маленькая убогая библиотека, в которой не было никого, кроме него самого и библиотекарши за ее столом. Теперь она смотрела на него, и ее губы шевелились.


“Я спросил, могу ли я вам чем-нибудь помочь, сэр?”


“Возможно, в местной телефонной книге”, - сказал Роджер.


Она привела его к нему: гладкокожая, но седовласая женщина с пятнами отпечатков пальцев на очках. “Похоже, у нас наступает настоящая зима”, - сказала она.


“Правда?” - спросил Роджер. Он выглянул в окно, увидел, как мимо проносятся маленькие твердые снежинки. Библиотекарь удалился.


Уникальность обстоятельств. Каковы были обстоятельства? Коттедж, взлом, неожиданное присутствие женщины. Если психиатр Уайти был прав, эта комбинация, учитывая его прошлое, гарантировала результат. Роджер сделал вывод, что если бы такая комбинация повторилась и в нее ввели Уайти, он повторил бы свою роль, если только он не изменился каким-то фундаментальным образом. И если объяснение психиатра было неверным, Уайти все еще может выкарабкаться по другим причинам, которые еще можно придумать, особенно учитывая это удивительное сходство.


Нет смысла строить догадки. Роджер открыл телефонную книгу на T s, нашел один Трюакс: Дот, Карп-Роуд, 97, Лоутон-Ферри. Он нашел Лоутон-Ферри на карте в семи или восьми милях к востоку, на реке Мерримак - недалеко вниз по течению от коттеджа Бренды. Детали все еще были неясны, но каким-то образом география тоже была на его стороне.


Лоутон-Ферри не был одним из тех живописных городков Новой Англии, которые любили посещать горожане; сейчас, по большей части скрытый под падающим снегом, он выглядел наилучшим образом. Карп-роуд проходила вдоль обрыва на западной стороне реки, но вид не доставлял удовольствия, дома, маленькие и изношенные, все выстроились не по той стороне улицы. Номер 97 был последним домом, самым маленьким и изношенным, облупившейся коробкой с единственным заклеенным скотчем окном, выходящим на улицу. Роджер медленно проехал мимо, подъехал к сетчатому забору в конце дороги, развернулся. Помятый микроавтобус с надписью "МАЛЕНЬКАЯ БЕЛАЯ ЦЕРКОВЬ ИСКУПИТЕЛЯ" подъехал к улице и припарковался перед домом 97.


Водитель вышел, открыл пассажирскую дверь, помог выйти худой пожилой женщине. На ней были огромные солнцезащитные очки квадратной формы, в руках она держала белую трость. Водитель взял ее за руку, повел вокруг микроавтобуса к недавно расчищенной дорожке. Там она отряхнулась от него и сама постучала в дверь. Раздраженный водитель вернулся в микроавтобус, с силой закрыл дверь, развернулся на три точки и уехал, пока женщина все еще возилась с ключами.


Она открыла дверь. Выскочила кошка. Женщина исчезла внутри.


Роджер остался там, где был, припарковался у сетчатого забора, запустив двигатель, чтобы согреться. Через некоторое время дверь номера 97 слегка приоткрылась, и женщина, уже без солнцезащитных очков, высунула голову. Роджер выключил двигатель. “Гарри”, - позвала женщина, - “Гарри”.


Роджер мог видеть кошку, рывшуюся в перевернутом мусорном баке на ее подъездной дорожке, на виду из дома. Кот остановился, повернул голову в ее сторону.


“Гарри”, - снова позвала она, - “где ты, непослушный мальчишка?” Кот не двигался. Женщина закрыла дверь. Кот забрался обратно в мусорное ведро.


Роджер вышел из машины, подошел к дому пожилой женщины, остановился перед мусорным баком, сознавая, что достиг границы между теорией и практикой, между мыслью и действием: своего Рубикона. Он пересек его без колебаний, сказав: “Вот, котенок”. Прекрасное начало. Кот появился сразу, задрав хвост. Роджер наклонился, протянул руку. Кот провел усами по его коже, откинул ухо. Роджер поднял его и понес, мурлыкая, в дом. Он всегда нравился кошкам.


Он постучал в дверь.


“Кто это?” - позвала женщина.


“Пропал кот?” Роджер перезвонил.


Дверь открылась. Женщина выглянула; то есть, подняла голову в позе всматривания. Ее глаза, бледно-голубые радужки, окружающие остекленевшие зрачки, казалось, смотрели поверх его плеча. “Гарри у тебя?” она сказала.


“Если так зовут малыша”, - сказал Роджер.


Она надела солнцезащитные очки. “Причины, по которой я должен спросить, я не вижу, не по центру. Чуть-чуть по краям, если я поверну голову вот так.” Она повернула голову. Роджер закрыл лицо руками, как будто потирая лоб. “И даже тогда это никуда не годится, все мерцает, как когда барахлит кинескоп. Иди к маме, ты плохой мальчик”.


Роджер положил кошку ей на руки; она какое-то время сопротивлялась, вцепившись когтями в рукав его траурного пиджака, прежде чем отпустить.


“Непослушный мальчик”, - сказала она, поглаживая его. “Да благословит вас Бог, мистер”.


“Благословляю и вас, мэм”. И затем его память вернулась к часовне в Эксетере, чтобы вспомнить что-то если не совсем подходящее, то, по крайней мере, наводящее на размышления: “Лучше сосед, который рядом, чем брат, который далеко”.


Женщина замерла, ее голова была наклонена к нему, как будто изучая его лицо. “Ты христианин?” - спросила она.


“Конечно," сказал Роджер, “хотя я бы никому не стал навязывать свою веру”.


“Здесь это не опасно”, - сказала женщина. “Иисус - моя жизнь”.


“И мое тоже”.


Она протянула свободную руку, коснулась его руки. “Может быть, вы хотите чашечку чая?”


“Не нужно никаких проблем”, - сказал Роджер, глядя поверх нее на фотографию в телевизоре: Уайти в хоккейной форме. “Хотя я был бы не прочь вымыть руки - Гарри случайно слегка поцарапал меня”.


“О, плохой, очень плохой мальчик. Заходите прямо сейчас. Кстати, меня зовут Дороти, Дороти Труакс. Но ты можешь называть меня Дот ”.


“Приятно познакомиться”, - сказал Роджер, заходя внутрь, но не произнося своего имени. Он оглядел крошечную комнату: диван, телевизор, холодильник, плита, карточный столик, два складных стула, раковина.


“Ванная в задней части”, - сказала женщина.


Роджер сделал два шага по темному коридору и оказался в ванной, полной нечистых запахов. Он на несколько минут включил воду и вернулся в то, что женщина, без сомнения, называла гостиной. Она включила чайник, развешивала чайные пакетики по краям двух запачканных чашек, двигаясь с уверенностью зрячего человека в собственном доме.


Вода вскипела. Они сидели - Роджер за столом, Дот на диване - и пили чай. В случае Роджера - не пить. “Это попадает в точку”, - сказал он, не вставая, протягивая чашку к раковине и медленно и бесшумно выливая чай в сливное отверстие. “Кто этот красивый хоккеист?”


Дот поставила чашку на блюдце у себя на коленях. “Это был бы мой сын Дональд. Но все называли его Уайти практически с первого дня, что бы я ни делал ”.


“За кого он играет?”


“О, Дональд больше не играет. Как он мог? Эта фотография сделана до всех этих неприятностей ”.


“Неприятности?”


“Что на самом деле и привело меня в объятия Иисуса, поскольку, по словам этого злого доктора, во всем была моя вина. И он, должно быть, был прав, поскольку я тоже ослеп, что касается моего наказания ”.


“Что это был за злой доктор?”


“Психиатр на суде над Дональдом. Он говорил самые отвратительные вещи. Чего он не мог понять, так это того, что мальчику нужна дисциплина, твердая дисциплина, особенно после того, как его отец сбежал, и в таком раннем возрасте ”.


“Дисциплина необходима, когда дело касается детей”.


“Ты так права. У вас у самого есть дети, мистер...?”


“Полный дом”.


Она подняла подбородок, агрессивный подбородок, немного слишком длинный, как у ее сына. “Тогда ты знаешь, что им иногда нужна пряжка ремня, чтобы держать их в узде, особенно таких внушаемых, как Дональд”.


“Поддающийся внушению?”


“Легко сбить с пути истинного”.


“Например?”


“Например? Примеров предостаточно. За что бы еще он отбыл такой ужасный долгий срок?”


“Вы хотите сказать, что им манипулировали?”


“Всеми, всей своей жизнью. Нет ничего проще, чем манипулировать Дональдом - потому что он в принципе хороший человек ”.


Роджер, уже готовый снова попросить привести пример его блуждания, решил не слишком настаивать. Легко ведомый: этого было достаточно. “Я так понимаю, он сейчас на свободе?” - спросил он.


“Если условно-досрочное освобождение бесплатно. Они держат его в доме ”Новые горизонты "."


“Это где-то поблизости?”


“Конечно, нет. Это в Делрей-Бич. Чтобы все стало еще хуже, они заставили его закончить свой срок на вонючей жаре во Флориде ”. Ее руки сжались в маленькие костлявые кулачки.


“Каковы его планы?” Сказал Роджер.


“Ты думаешь, он мне рассказывает? Он никогда не звонит, а когда я звоню ему, он резок со мной, так резок. С тех пор, как он услышал, что сказал тот доктор, между нами все изменилось ”. Слезы катились из-под ее солнцезащитных очков, блестели на морщинистом лице: неприятное зрелище. “Мистер-сэр, поскольку вы такой хороший христианин, может быть, вы могли бы сейчас ясно видеть свой путь к тому, чтобы помочь мне”.


“Как?”


“Просто помолись со мной - произнеси небольшую молитву за Дональда”.


Без дальнейшего предупреждения женщина упала на колени на пыльный, потертый ковер, протянула руки. Роджер опустился перед ней на колени, взял ее за руки, ледяные руки, которые вцепились в его мертвой хваткой.


“Дорогой Господь, ” сказал Роджер, “ пожалуйста, услышь эту молитву за нашего любимого Уайти ...”


“Дональд, если ты не возражаешь”, - прервала его женщина.


“ - для нашего любимого Дональда и помогите направить его на полезные пути. Аминь”.


Дот повалилась на него, рыдая. “Милый, сладкий Иисус, какая прекрасная молитва”. Ее слезы намочили щеку Роджера, потекли по его шее; он съежился. “Так идеально”, - сказала Дот, ее губы скользнули по его плечу. “Направляйте его полезными путями. ’Это все, что нужно Дональду, все, в чем он нуждался всю свою чертову жизнь”. Она прильнула к Роджеру. “Ты проповедник, должно быть. Хвала Господу”. Она подняла руки, коснулась его лица кончиками пальцев. Роджер мысленно представил небольшую сцену, где Дот Труакс делает это снова, только на этот раз с ним, сидящим на свидетельской скамье и наблюдающим за присяжными. Он взглянул на ее тощую шею, которую, несомненно, легко сломать, но это был не он, не был умен.


“Проповедник”, - выдохнула пожилая женщина, все еще касаясь кончиками пальцев его лица. В то же время Гарри потерся о его ногу сбоку. У Роджера по коже побежали мурашки.


13


Фрэнси в своем офисе проверяла слайды с рисунками дождя, представленными новым художником. Не картины с изображением дождя, а картины, созданные дождем, падающим на быстросохнущие цветные поля из густого пигмента. Возможно, трюк и заявление, которое делалось много раз, но сами картины были странно прекрасны, особенно две глубокие, бурлящие синие, "Мадагаскар" и "Без названия 4"; они напомнили ей о первобытном супе, из которого, как предполагалось, произошла вся земная жизнь. Она потянулась за лупой, чтобы получше рассмотреть, когда зазвонил ее телефон.


“Привет”. Это был Нед. “Что ты делаешь в эту секунду?”


“Смотрю на картины с дождем”. Ее сердце сразу забилось быстрее.


“Я думал, что это будет что-то вроде этого”, - сказал он. Наступила тишина. “Я действительно просто хотел услышать твой голос”.


Картины с дождем, ее офис, ее работа - все уменьшилось до незначительности.


“Я на студии, но сегодня вообще не могу работать”, - сказал Нед. “Такое когда-нибудь случается там, где ты находишься?”


“Да”.


Еще одно молчание, насыщенное напряжением, подобным напряжению желания, по крайней мере, в ее сознании, а затем: “Я продолжаю думать о тебе - о том, что ты однажды сделал, в частности”.


“Что?”


Он понизил голос. “Кое-что, что ты сделал со мной. Мы совершили вместе. В коттедже.”


И в его сознании тоже. Сердце Фрэнси забилось еще быстрее. “Что это было?”


“Ты что, не помнишь?”


“Перестань дразнить меня”.


Он рассмеялся. “Скажи, что ты любишь меня. Тогда я расскажу.”


“Ты знаешь, что хочу”.


“Но скажи это”.


“Я люблю тебя”, - сказала Фрэнси.


Дверь открылась, и вошел Роджер. Фрэнси почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, как будто из глубины ее сердца выскочила пробка. Слышал ли он? Какое-то мгновение он неподвижно стоял в дверях, не сводя с нее глаз - очень короткое мгновение. Затем он поднял руку и пошевелил пальцами в изящном приветствии, которое было совсем не его. В то же время Нед говорил: “Иногда мне это снится. Разве ты не помнишь, как ты в первый раз...


“Мне придется вернуться к тебе по этому поводу”, - сказала Фрэнси.


“Там кто-то есть?” - спросил Нед.


“Как только я увижу отчет”, - сказала Фрэнси. Роджер ходил по офису, с интересом разглядывая вещи. “Тогда поговорим с тобой”.


“Я надеюсь, они не ...”


Она повесила трубку.


“Какой-нибудь крупный воротила?” - спросил Роджер, усаживаясь в одно из кресел напротив ее стола.


“Что?”


Он кивнул на телефон. “В мире искусства”.


“Нет”, - сказала Фрэнси. “Что привело тебя сюда?”


“Разве муженек не может нанести визит на рабочее место жены?”


Но почему сейчас? Такого раньше никогда не случалось. Она пристально посмотрела на него, безуспешно пытаясь разгадать шутливость, широкую улыбку, чтобы выяснить, действительно ли он что-нибудь слышал, когда входил в дверь. Внезапно ложь, увертки и, возможно, больше всего ее талант к этому, вызвали у нее тошноту. Она поднялась, почти спотыкаясь, пробормотала что-то о ванной и поспешила вон.


В кабинке Фрэнси несколько мгновений постояла над унитазом. Ее тошнота отступила. Она подошла к раковине, плеснула холодной водой на лицо. Бледное лицо, которое она увидела в зеркале, и встревоженные глаза. Да, она ненавидела ложь, но она хотела любви - было ли это слишком большой просьбой? И даже если бы она этого не сделала, было слишком поздно. Она была влюблена, близка к той любви, о которой писали поэты, любви, которая унимала голод, которая фокусировала разум, бодрствующий и спящий, на любимом человеке; любви, которая, в конце концов, оказалась не просто литературным вымыслом, а настоящей.


Фрэнси вернулась в свой офис. Роджер стоял у стола, разговаривая по телефону. “О, вот и она”, - сказал он. “Мне тоже было приятно с тобой поговорить. Я уверен, что мы это сделаем ”. Он передал Фрэнси телефон.


“Алло?” - сказала она.


“Фрэнси? Анна здесь. Они хотят перенести наш матч на завтра, в это же время ”.


“Без проблем”.


“Отлично”, - сказала Энн. “Кажется, я только что познакомился с вашим мужем”.


“Ты сделал”.


“Я не расслышал его имени”.


“Понял”, - сказала Фрэнси, глядя на него. Он улыбнулся.


“Он звучит так мило”.


“Помнишь Боба Филдинга?” - спросил Роджер, глядя в окно кабинета Фрэнси. “И у тебя есть представление”.


“Нет”, - сказала Фрэнси.


“Конечно, знаешь. Раньше был со средствами, Одден. Теперь у него собственное заведение в Форт-Лодердейле ”.


У Фрэнси было смутное воспоминание о запахе виски и воздушных поцелуях, которые всегда приводили к цели. “Может, и знаю”.


“Ты должен. Не могу забыть такого персонажа, как Боб Филдинг. Факт в том, что у него все очень хорошо получается. И там, внизу, может быть, найдется что-нибудь подходящее для меня ”.


“Ты говорил с ним?”


“Я намного опережаю тебя”, - сказал Роджер. “Мой рейс вылетает через пару часов, если ты не возражаешь, подвези меня до аэропорта”.


Фрэнси отвезла его в аэропорт. Он казался счастливее в эти дни, действительно, почти счастливым; прошли годы. Она уловила проблеск цивилизованного конца: Роджер работает в Форт-Лодердейле; она в Бостоне - он никогда бы не ожидал, что она оставит свою работу; Они достигают возраста, когда Нед подумывает о разводе.


Фрэнси высадила Роджера перед терминалом. “Удачи”, - крикнула она через открытое окно, когда он уходил с сумкой для одежды через плечо и портфелем в руке. Впечатляющая фигура, подумала она в тот момент, даже храбрая, и она почувствовала болезненный укол под сердцем.


Роджер обернулся. “Удача здесь ни при чем”, - сказал он. Порыв ветра подхватил полы его распахнутого плаща и поднял их у него за спиной, как крылья.


Первый полет Роджера - со скидкой на каникулы с младенцем на руках на Карибах, в Лондоне, Париже - его первый сознательный полет был из Логана в Палм-Бич в возрасте шести лет. Часть волнения того дня, давно унесенного скукой и раздражением от бесчисленных полетов с тех пор, вернулась к нему сейчас, когда он сидел у окна и наблюдал за удаляющейся землей. Он заказал скотч, но только один, и был очень близок к тому, чтобы поговорить со своим соседом.


Гладкое начало: вовремя приземлился в Майами, взял напрокат машину, встретился с Бобом Филдингом в его мрачном офисе. Боб не слышал, что Роджер больше не с Торвальдом, и попросил у него работу, но неважно: все это была игра, выдумка, рассчитанная на тот день, если он когда-нибудь наступит, когда он сможет поклясться под присягой и доказать вне всяких разумных сомнений, что да, он летал в Майами, но нет, не с какими-либо незаконными, не говоря уже о смертельно опасных целях, - только для того, чтобы прощупать бывшего коллегу на предмет возможности работы, как подтвердит Боб Филдинг. Боб Филдинг: давно забытый, но все же, фигура на доске, которую нужно переставить. Коэффициент интеллекта 181 - в плохой день. Роджер поспешил к своей машине и поехал на север, в Делрей-Бич.


Чертовы комары. Они перевели дорожную бригаду на запад, на 441, практически в Эверглейдс. Тучи комаров поднимались всякий раз, когда Уайти тыкал в траву своим шестом со стальным наконечником, скуля вокруг его головы, мучая его. Плюс жара и влажность были чертовски сильными. Он устал обливаться этим липким потом при каждом движении, от солнца, обжигающего шею сзади. А потом была угроза СПИДа. Рей сказала, что нельзя заразиться СПИДом от комара, но почему бы и нет? Вы бы укусили кого-нибудь, у кого СПИД? Нет. Быть укушенным комаром, который укусил жертву СПИДа, было то же самое. Ты когда-нибудь видел кровь, когда давишь комара? он спросил Рей. Это может быть чья угодно кровь, кровь какого-нибудь девяностофунтового педика-наркомана на смертном одре. Уайти прихлопнул одного сейчас, сразу после того, как тот попал ему прямо в лицо, и осмотрел ладонь: раздавленные части комара в красном пятне. “Черт”, - выкрикнул он вслух. “Черт, черт, черт”. Там никого не было, чтобы услышать, движение было слабым, стекла в машине были закрыты из-за жары.


Мимо проехал Lexus, затем Benz и Porsche. Уайти зарезал кусочек алюминиевой фольги, бросил его в ярко-оранжевый пластиковый пакет. “Много думал о своем будущем?” социальный работник спрашивал накануне.


“Черт”, - сказал Уайти. “Черт, черт, черт”. Он был слишком занят тем, что выбрасывал мусор, отмахивался от комаров и злился на будущее, чтобы заметить машину, съезжающую на обочину позади него. Открытие и закрытие двери тоже не особо запомнилось - чему его учили делать? к черту все; общество полностью подвело его - и только когда голос, мужской голос, образованный и вежливый, сказал: “Извините, сэр”, Уайти обернулся.


Сэр? Уайти не мог припомнить, чтобы его когда-либо раньше называли сэром, и уж точно не так, как сейчас: высокий мужчина, почти такого же роста, как Уайти, с темными волосами, подстриженными изысканно, как у того черно-белого актера, это имя ему не подошло, гладкая кожа, дорогой черный костюм. “Я?” - переспросил Уайти.


Мужчина улыбнулся. “Может быть, вы сможете мне помочь”, - сказал он, доставая карту. “Я немного заблудился”.


“Куда вы направляетесь?” - спросил Уайти, когда мужчина подошел ближе, надевая очки без оправы, разворачивая карту. Банкнота выпала, упала на землю, где внезапный ветерок подхватил ее, перевернул, угрожая унести. Не задумываясь, Уайти проткнул банкноту, поднял ее на стальном наконечнике. “Что-то уронил”, - сказал он и увидел, что это было: стодолларовая купюра.


Мужчина снял его со стального наконечника большим и указательным пальцами, спросил: “Как, черт возьми, это туда попало?”


Уайти подумал, что там, откуда это взялось, их еще много. Острое мышление, потому что в следующую секунду мужчина возвращал купюру в зажим для денег - именно зажим для денег, а не просто бумажник, и к тому же золотой - и Уайти увидел их, толстые и зеленые. Уайти уловил все это краем глаза, хитро, незаметно.


“Спасибо”, - сказал мужчина, засовывая зажим для денег в правый передний карман; Уайти удостоверился, что отметил точное местоположение, хотя он понятия не имел, что он собирался делать с информацией. “Итак, то, что я ищу”, - сказал мужчина, хмуро глядя на карту, “ это ферма аллигаторов Эбнера и Салли. Это должно быть где-то на пересечении...” Его голос затих.


Богатый парень, может быть, но не очень умный. Уайти мог видеть обратную сторону знака, указывающего на поворот к ферме аллигаторов примерно в двухстах ярдах от него; мужчина проехал прямо мимо него. “Ферма аллигаторов?” - спросил Уайти. “Это немного сложно”.


“Я боялся, что так и будет”, - сказал мужчина.


Уайти сделал паузу, снова быстро вглядываясь в лицо мужчины, подтверждая его первое впечатление: невиновен. “Вот что я тебе скажу”, - сказал он. “Как насчет того, чтобы я просто присоединился к тебе, чтобы все было проще, типа.”


“Я действительно не мог просить об этом”, - сказал мужчина.


Уайти не был уверен, что означало это предложение. “Это значит, что я проведу вас туда”, - сказал он.


Мужчина рассмеялся странным лающим смехом, которого Уайти не понял и о котором почти сразу забыл. “Это очень мило с вашей стороны, ” сказал мужчина, “ но я не мог оторвать вас от работы”.


“Не проблема, ” сказал Уайти, “ если я вернусь к пяти”.


Мужчина посмотрел на свои часы "Ролекс" - Уайти видел их в "Плейбое" - и сказал: “Я гарантирую это. И я заплачу тебе за потраченное время...”


“Да?”


“... Мистер...”


“Уайти" - Господи, возможно, обнародование его настоящего имени было не такой уж хорошей идеей, особенно если этого парня в конечном итоге прокатили, или что-то в этом роде - “Рейносо”. Фамилия Рей.


Мужчина протянул руку. “Рад познакомиться с вами, мистер Рейносо. Все зовут меня Роджер ”.


Они пожали друг другу руки, сели в машину. Коричневая кожаная куртка, мягкая и роскошная, лежала на переднем сиденье. Уайти осторожно поднял его и подумал о кожаной куртке, которая была у него давным-давно, на самом деле из кожзаменителя. “Вот твоя куртка”.


“Не мое”, - сказал Роджер, заводя машину. “Принадлежало моему помощнику - бывшему помощнику. Просто выбросьте это на заднее сиденье ”.


Уайти бросил его на заднее сиденье и сказал: “Туда”, и Роджер поехал обратно по шоссе. Хорошая машина, с люком на крыше, CD-плеером, сотовым телефоном. “Поверни направо”, - сказал Уайти, и Роджер - осторожный водитель, как заметил Уайти, обе руки на руле, спина прямая, глаза на дороге - свернул на поворот. Дорога сузилась с двухполосной до однополосной, асфальт превратился в грязь, огромные папоротники и другие заросли, для которых у Уайти не было названий, сомкнулись сверху, а затем они оказались на


ворота из колючей проволоки, на которых висела табличка: "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ На ФЕРМУ АЛЛИГАТОРОВ ЭБНЕРА И САЛЛИ". СОБЛЮДАЙТЕ ВСЕ ПРАВИЛА.


“Ты, конечно, знаешь, как себя вести”, - сказал Роджер. “Вы из этого района, мистер Рейносо?”


“Эй, зови меня Уайти”, - сказал Уайти. И: “Нет”. Давать ему так много, но на самом деле не разглашать, откуда он, играя в открытую.


“Откуда вы, если не возражаете, что я спрашиваю?”


“Новый...” Уайти собирался сказать “Нью-Мексико", затем вспомнил кое-что о том, что лучшая ложь близка к правде, и, подумав, какого черта, сказал: "Хэмпшир. Нью-Гэмпшир.”


“Без шуток”, - сказал Роджер.


“Вы тоже из Нью-Гэмпшира?”


“У меня там есть интересы”, - сказал Роджер.


Интересы - Уайти понравилось, как это звучит, он хотел узнать больше. “Интересы?” он сказал.


Но, возможно, это было слишком тонко, потому что Роджер сказал: “И что привело тебя сюда?”


“Ну, Флорида, ты же знаешь”, - сказал Уайти.


“Из-за климата?”


“Да, климат”, - сказал Уайти, хотя он ненавидел его. “И комары”, - добавил он, замечание, которое просто вырвалось у него.


Роджер рассмеялся своим странным смехом. “У тебя есть чувство юмора, в отличие от...” Он не закончил предложение, но каким-то образом Уайти понял, что он говорит о бывшем помощнике. Куртка, должно быть, была почти новой: Уайти почувствовал запах кожи. “Мне нравится чувство юмора”, - сказал Роджер.


“Я тоже”, - сказал Уайти. Он попытался вспомнить шутку, которую слышал о раввине, фаллоимитаторе и попугае, но прежде чем она прояснилась в его голове, огромная женщина с плечами, похожими на бедра, торчащими из ее платья-палатки, вышла по другую сторону ворот. Роджер опустил стекло.


“Вы все на шоу аллигаторов?” - спросила она.


“Да”, - сказал Роджер. Уайти на мгновение задумался о своей работе, но пока он был на своем посту к пятичасовому приему, с ним все было в порядке, а было всего полчетвертого; кроме того, он никогда не видел шоу аллигаторов.


“По четыре доллара за штуку, вместо пяти. Из-за того, что сегодня не расслали”.


“Прошу прощения?” - переспросил Роджер.


“Никаких аллигаторных расслоений. Мой муж - рэслер, и он сейчас с адвокатом ”. Она оперлась на машину; та покачнулась под ее весом. “Защитники окружающей среды, они получили судебный приказ прекратить распространение. Для ‘защиты здоровья и безопасности" аллигаторов. Из аллигаторов! Вы когда-нибудь расправлялись с аллигатором, мистер?”


“Нет”, - сказал Роджер, протягивая ей деньги, его нос сузился, как будто он пытался отключить обоняние.


“Ну, я чертовски уверен, что... Как ты думаешь, откуда у меня этот шрам? — и я могу сказать вам, что аллигаторам не нужна защита. Припаркуй его на стоянке и держись по ту сторону забора, где люди ”.


Она открыла ворота. Роджер въехал в маленький пыльный дворик, припарковался рядом с единственной машиной, ржавым "Шевроле" на брусчатке. В нескольких футах за ним стояли четыре или пять рядов проржавевших сидений для трибун, а за ними тянулась канава, заполненная покрытой коркой водорослей водой и листьями кувшинок и огороженная десятифутовой сеткой. Шесть аллигаторов, пять из них длиной от восьми до двенадцати футов, шестой - детеныш, неподвижно лежали на дальнем берегу.


Роджер и Уайти сидели на трибунах, читали правила - Категорически никакого кормления, Не засовывать пальцы через забор, Не дразнить — наблюдали за аллигаторами. Солнце было жарким, воздух полон маленьких летающих существ с острыми краями, аллигаторы все еще. Всего через минуту или две рубашка Уайти прилипла к спине; он заметил, что Роджер в своем черном костюме, казалось, вообще не чувствовал жары.


Без видимой Уайти причины детеныш аллигатора внезапно поднялся и направился к канаве. Он стоял на краю, казалось, смотрел на Уайти и Роджера, единственных зрителей через дорогу, затем скользнул в воду и исчез.


“Милый маленький засранец”, - сказал Уайти.


Тишина. Роджер уставился на воду. Уайти как раз собирался снова сказать “милый маленький засранец”, когда Роджер повернулся к нему. Уайти впервые осознал, что во взгляде Роджера было что-то такое, из-за чего ему не хотелось встречаться с ним взглядом; фактически, он не мог. “Ты кажешься умным парнем”, - сказал Роджер. Уайти выглядел скромным. “Итак, позвольте мне попросить вашего совета кое о чем”.


“Например, что?”


“Может быть, это даже случилось с тобой”.


“Что изменилось?” - спросил Уайти, начиная терять нить. Неподалеку квакнула лягушка; Уайти заметил ее, большую лягушку-быка, даже больше, чем та, которую он проткнул на I-95, сидевшую на листке кувшинки.


“Если свести все к самым простым возможным терминам, - сказал Роджер, - кто-нибудь когда-нибудь брал у вас что-нибудь ценное?”


“Нет, насколько я могу вспомнить”. Но потом Уайти подумал о своей свободе и не был уверен.


“Ты счастливчик”, - сказал Роджер. “Но предположим, что кто-то это сделал. Что бы ты сделал?”


“Например, какого рода вещи?”


“Назови это произведением искусства”.


“Верните это, конечно”, - сказал Уайти. “Я бы пошел за этим ублюдком и вернул это”.


“А что важнее?”


“А?”


“Из двух. Месть или возвращение объекта?”


Уайти почувствовал на своем лице пристальный взгляд Роджера и внезапно понял, что это такое - нетворкинг или, может быть, наставничество. В любом случае, он знал, что это важный вопрос. Месть или возвращение объекта: он попытался разобраться в терминах. Правильным ответом, с его точки зрения, было преследовать ублюдка. Кому какое дело до искусства? С другой стороны, возможно, Роджер был из тех, кому действительно было наплевать на искусство.


“Это сложное дело”, - сказал Уайти, вглядываясь в лицо Роджера в поисках какой-нибудь подсказки. Их взгляды встретились, и Уайти отвернулся, снова выбитый из колеи взглядом Роджера, и когда он обернулся, то увидел детеныша аллигатора, выныривающего на поверхность в зарослях кувшинок, с его морды свисали сорняки. Ини-мини-мини-мо, сказал Уайти самому себе, ини - это месть и мини-выздоровление. Восстановление победило.


“Искусство”, - сказал Уайти и по кивку Роджера понял, удовлетворенному кивку, как будто он все время ожидал, что Уайти все получится, что он угадал правильно. “Изъятие произведений искусства, ” сказал Уайти, “ каждый чертов раз”.


“Мой бывший помощник думал иначе”, - сказал Роджер.


“Он сделал, да?” сказал Уайти, качая головой.


Детеныш аллигатора скользнул к листку кувшинки лягушки-быка. Зеленое пятно, немного брызг, а затем лапки лягушки-быка свисали изо рта детеныша аллигатора. Детеныш аллигатора утонул.


“Он милый маленький засранец”, - сказал Роджер. “Пробуждает старые, очень старые воспоминания”.


“Ах, да? Например, что?”


“Я бы не хотел вас утомлять”, - сказал Роджер.


“Эй, ты мне не наскучил, Родж, клянусь”.


Лицо Роджера напряглось, без видимой Уайти причины, как будто он почувствовал внезапную боль. Он взглянул на Уайти - снова Уайти отвел взгляд - и продолжил. “Я привел такого, как он, домой, когда впервые поехал во Флориду со своей тетей. Мне было шесть лет.”


“Так ты не отсюда?” Но Уайти уже знал это по тому, как Роджер произнес “онт”, точно так же, как и он сам.


“Вы можете догадаться, что произошло?” Сказал Роджер, возможно, не расслышав вопроса.


“Оно сбежало?”


“Хорошая догадка, Уайти, очень хорошая догадка. Но нет. Мои родители не разрешили мне оставить его. Они заставили меня отдать его в зоопарк ”.


“Я знаю, что ты чувствуешь”, - сказал Уайти. “То же самое случилось со мной с лаской. Только это был не зоопарк. Моя мама просто заставила меня забыть об этом, там, в лесу ”.


“Неужели она?”


“Ты не знаешь мою маму - это она насквозь”.


“Это было в Нью-Гэмпшире?”


Уайти не видел другого выхода, кроме как признать это. Он кивнул.


“Ты знаешь дорогу там, в лесу?”


“Черт, да, Родж. Я вырос как этот чертов как-его-там”.


“Нэтти Бампо?”


“Никогда о нем не слышал. Это придет ко мне”.


Но ничего не вышло. Детеныш аллигатора появился на дальней стороне канавы, выбрался наружу и лежал со старшими на солнце; никаких признаков лягушки-быка. Роджер сказал: “Мой бывший помощник этого не делал”.


“Не сделал что?” - спросил Уайти, который думал о своей собственной лягушке-быке и кровавом кольце в форме короны на ее бугристой зеленой голове.


“Не знал, как ориентироваться в лесу”.


“Нет, да?” Уайти придумал блестящий вопрос: “В любом случае, какова была его квалификация?”


“Очевидно, не те, что надо. Ты знаешь поговорку о законе и сосисках, Уайти?”


“Закон и сосиски?”


“Вы не хотите слишком пристально смотреть на то, как они сделаны. Моя работа немного похожа на это ”.


Закон и сосиски. Уайти этого не понял. Пытался ли Роджер сказать ему, что он крутой парень или что-то в этом роде - опасный? Уайти не мог этого видеть. Он, Уайти, был жестким и опасным - он думал об этой глупой шлюхе и ее сутенере с бейсбольной битой, и о том, что с ними случилось. Или Роджер пытался сказать ему, что ассистент должен быть жестким и опасным? Или, может быть, Роджер проверил свои часы, свой Rolex, встал. “Тебе лучше вернуться на свой пост”, - сказал он. “Мы же не хотели бы подвергать вашу работу опасности, не так ли?”


“Ну, дело в том...” - начал Уайти, но Роджер уже уходил и, казалось, не слышал.


Роджер притормозил на обочине 441. Он повернулся к Уайти, который нюхал кожаное пальто на заднем сиденье, и снова бросил на него взгляд, который, казалось, заглядывал глубоко внутрь. “Я сказал, что заплачу тебе за потраченное время”. И там была стодолларовая купюра - не та самая, потому что в ней не было отверстия - протянутая для него. Он думал о всевозможных вещах, чтобы сказать, как будто это слишком много, и я на самом деле этого не заслужил, но пока он обдумывал их, он схватил это.


Роджер улыбнулся.


Уайти открыл дверь, начал выходить. Но как он мог отпустить это, не попытавшись хотя бы? Что было терять? “Эта штука с помощником, - сказал он, - ты ищешь замену?”


Роджер удивленно поднял брови. “Я действительно еще не думал об этом”. Казалось, он думал об этом сейчас, глядя вдаль. “На этот раз мне нужен кто-то более осмотрительный”, - сказал он. “Осмотрительность - непременное условие в этом бизнесе”.


Это вывело Уайти из себя, и он пару раз облизнул губы, прежде чем сказать: “Ты так и не сказал, в чем конкретно заключается бизнес”.


“Я думал, что сделал”, - сказал Роджер, впервые в его голосе прозвучало разочарование. “Это возвращение ценных предметов”.


“Например, что?”


“Скажем так, картины”.


“Например, что кто-то украл?”


“Именно так”.


В поле зрения появился грузовик DPW, мерцающий на горизонте.


Сейчас или никогда. “Я хочу эту работу”, - сказал Уайти.


“Ты...”


“Клянусь Богом”.


“- знаешь, что такое осмотрительность, Уайти?”


“Это означает, что никаких вопросов и держи свой гребаный рот на замке”.


Роджер кивнул. Он нацарапал номер на корешке билета на ферму аллигаторов. “Позвони мне завтра. Мы организуем интервью ”.


Уайти сунул корешок билета и деньги в карман и вышел из машины. Собеседование при приеме на работу: у него никогда его не было. Это было важное время.


Грузовик DPW высадил Уайти на складе. Он сел на автобус номер 62 и без пяти шесть добрался до остановки в квартале от "Новых горизонтов". Он почти вышел через заднюю дверь, уже одной ногой ступив на тротуар, когда увидел полицейскую машину, припаркованную выше по улице. Значило ли это что-нибудь? Нет. Но он сказал “Упс”, как будто чуть не сошел не на той остановке, и вернулся в автобус. Водитель, наблюдавший за происходящим в зеркало заднего вида, пробормотал что-то, чего Уайти не расслышал.


Автобус поехал дальше, набирая скорость, приближаясь к новым горизонтам. Уайти увидел полицейского на тротуаре, разговаривающего с социальным работником. Когда автобус подъехал ближе, Уайти увидел, что полицейский что-то показывает социальному работнику, листок бумаги. И когда автобус проехал мимо, в нескольких футах от них, Уайти увидел, что это было: фоторобот художника, в котором не было ничего подходящего, кроме гребаных волос. Уайти остался в автобусе.


Роджер спал самым глубоким сном, который у него был за долгое время, когда зазвонил телефон. Он нащупал его в темноте незнакомой комнаты, ответил.


“Родж? Это я, Уайти Тру-Уайти Рейносо. Я звоню, как ты и сказал ”.


“Но сейчас четыре утра”.


“Немного не терпится начать, вот и все”.


Был ли он пьян? Под кайфом? Планирует какой-то свой собственный план? Неужели, в конце концов, это не сработает?


“Родж? Ты все еще там?”


“Да”.


“Так, может быть, ты мог бы приехать и забрать меня”.


“Где ты?”


“На 441, конечно. Где ты подцепил меня раньше.”


Был ли он вооружен? Один? Его голос был полон надвигающегося удивления. “Очень хорошо”, - сказал Роджер.


В его номере в мотеле была мини-кухня. Роджер достал из ящика стола самый большой нож, спрятал его под сиденьем взятой напрокат машины и поехал по адресу 441. Мог ли он убить Уайти? Конечно. В нем был глубокий, неистовый источник ненависти, как, он был уверен, и в большинстве людей; он знал это с детства. Это сделало возможной войну и, возможно, всю человеческую цивилизацию. Единственной проблемой было планирование: Уайти еще не должен был умереть.


Роджер подъехал к тому месту, где он нашел Уайти, увидел одинокого мужчину в свете фар, притормозил, достаточно медленно, чтобы вывести из кустов каких-нибудь зарвавшихся сообщников, достаточно медленно, чтобы увидеть, что Уайти держит какой-то сверток, достаточно медленно, чтобы услышать его крик: “Эй, это я”, - когда Роджер проходил мимо.


Проехав несколько сотен ярдов, Роджер развернулся и поехал обратно. Он остановил машину, держа одну руку на ноже. Уайти вышел из тени, открыл пассажирскую дверь, сел внутрь. Его глаза блестели. “Привет, Родж. Это на минуту обеспокоило меня. Вот. Я тебе кое-что принес.”


Роджер медленно вытащил нож из-под сиденья. Уайти положил сверток между ними: что-то завернутое в джинсовую куртку. “Открой это, почему бы тебе этого не сделать?”


Свободной рукой Роджер распахнул куртку - и там был детеныш аллигатора, рот которого был заклеен упаковочной лентой. Роджер чувствовал на себе пристальный взгляд Уайти, ожидающий его реакции.


“Ты молодец, Уайти, очень хорошо”.


Уайти рассмеялся от восторга. “Дерзкий маленький засранец, этот аллигатор, позволь мне сказать тебе”.


“На самом деле, не аллигатор”, - сказал Роджер. “Это крокодил - это видно по углу наклона челюсти”.


“Неважно. Разорвал мою куртку в клочья. Моя единственная куртка”.


Роджер мысленно сосчитал до трех и сказал: “Можешь взять ту, что сзади”.


“Круто”, - сказал Уайти, сразу же надевая кожаную куртку. Это было великолепно. Аллигатор наблюдал своими щелевидными желтыми глазами.


14


“Есть какие-нибудь намеки?” - спросила Энн, разглядывая своих соперников через сетку, когда игроки подали свои подачи перед полуфиналом клубного чемпионата в верхней сетке.


Фрэнси присмотрелась к ним: две жилистые женщины в подтяжках на локтях и наколенниках. Ей показалось, что она узнала ту, что повыше, со времен учебы в колледже; она играла за "Браун" или, возможно, "ЮКонн" - далекое воспоминание, не более чем фрагмент, но неприятное.


“Каковы были ваши накладные расходы на разминке?”


“Я не совершила ни одного”, - сказала Энн с тревогой. “Ты думаешь, они собираются нас арестовать?”


“До смерти”, - сказала Фрэнси.


Фрэнси была права. Жилистые женщины, неутомимые, неулыбчивые, мрачные, кормили их - особенно Энн, когда они увидели, что ее игра начинает разваливаться, - мусором, чипсами, колбасными изделиями, булочками; они подавали обычные, австралийские блюда, начиная с I, даже обе отставали на одно-два очка; и они назвали линии очень близкими. Первый сет: 6-2, 2 на подаче Фрэнси.


При замене, пока жилистые женщины смазывали льдом локти и колени, Энн повернула свое раскрасневшееся лицо к Фрэнси и тихо сказала: “Мне так жаль. Они отбивают мне каждый мяч, а я играю дерьмово ”.


Фрэнси положила руку на колено Энн, почувствовала, как оно дрожит. “Во-первых, - сказала она, - это всего лишь теннис. Во-вторых, это еще не конец.” Она наклонилась вперед, заговорила на ухо Энн. “На этом сете мы собираемся провести небольшое собственное лоббирование”.


“Это сработает?” Спросила Энн. Фрэнси увидела голубой диск ее глаза в профиль, в нескольких дюймах от себя: все еще ждала ответа.


“По крайней мере, эти их гребаные колени будут болеть сегодня вечером”, - сказала она. Голубой диск посветлел, слегка выпуклый; Энн засмеялась.


Она рассмеялась, но ее игра не вернулась, по крайней мере, не сразу. Ее удары были короткими, и жилистые женщины оказались искусными в их устранении, одна из них ворчала раздражающее “Хо!” при каждом ударе сверху. Фрэнси и Энн отстали со счетом 1-3, 1-4.


Подача Энн. “Это не работает”, - сказала она, когда Фрэнси вручила ей мячи.


“Есть еще идеи?” - спросила Фрэнси.


“Нет”, - ответила Энн, ее лицо порозовело еще больше, чем когда-либо. Фрэнси наблюдала, как на ее лбу пульсирует вена. Она хотела сказать, забудь о том, что мутит твой разум, и просто играй. Вместо этого она посмотрела через сеть, увидела оппозицию, беспокойно ожидающую на другой стороне, стремящуюся продолжить снос.


“Начинай со второй подачи”, - сказала она Энн.


“Что хорошего это даст? Они избивают моего первого ”.


“Вероятно, никакого, но попробуй”.


Энн попробовала это. Жилистые женщины, одураченные сменой темпа, забили первые два гола. В следующих двух они были готовы и нанесли агрессивные удары из-за корта, но Фрэнси перехватила оба удара и отразила их, во втором пробив колено с подкладкой и вызвав сердитый взгляд - непреднамеренный со стороны Фрэнси, но где-то в глубине души она сказала "да". 2-4.


Удары Энн стали сильнее и глубже в следующей игре, заставив жилистых женщин впервые в матче бороться на задней площадке. Теперь Фрэнси и Энн совершали легкие побеги. 3–4. Подача Фрэнси. Всего четыре. Затем Фрэнси и Энн снова прервали подачу, но Энн, подававшая за сет, дважды допустила двойную ошибку. После этого обе стороны удержали мяч и пошли на тай-брейк.


Длинный тай-брейк, полный нервных ошибок с обеих сторон, был прерван возмутительным аут-коллом на дальней линии, который придал лицу Энн удивительно яростный вид.


7-7. “Ты можешь поверить в этот звонок? Это было на фут глубже ”.


“Энн?”


“Да?”


“Просто выиграй это очко”.


Их глаза встретились. Фрэнси думала, что видела сквозь сомнительного внешнего человека более сильного внутри. Энн кивнула.


Следующая подача Фрэнси, удар в корпус. Она нанесла слабый ответный удар, попала в сетку, пробила под углом к ногам Энн. Но Энн совершила один из своих удивительно быстрых рефлекторных бросков, поймав мяч своей ракеткой, отразив мягкий удар, свой лучший в матче, по вытянутым ракеткам с другой стороны, приземлившись, бесспорно, на линии для победителя.


“Прекрасно”, - сказала Фрэнси, внезапно преисполнившись чувства - редкого для нее, но величайшего удовольствия, которое могла доставить игра, - что она может делать с мячом все, что ей заблагорассудится.


Она взяла две из них у Энн, положила одну в карман, несколько раз подбросила другую, подбросила ее вверх, согнула колени. Мяч достиг вершины своей дуги и, казалось, остановился. Имея в запасе все время в мире, Фрэнси изо всех сил ударила в правый нижний сектор: туз посередине.


“О, да, Фрэнси”.


Матч закончился ничьей по одному сету за матч.


Но на самом деле все было кончено, вероятно, решилось где-то в середине второго сета, возможно, в тот момент, когда Фрэнси отбила мяч от своего мягкого колена. Фрэнси и Энн начали играть все лучше и лучше; у жилистых женщин, избивших свою мягкую игру, не было запасного варианта. Казалось, что прошло несколько минут, и Фрэнси и Энн повели со счетом 5-0, 40-15 в третьем сете.


Энн подает на матч-пойнт. Удар слева. Последний удар, хороший, по голове Фрэнси. Она вернулась, чтобы забрать его, крикнув: “Взяла”.


Энн подошла к ней сзади: “Мое”.


“Понял”.


“Мое”.


Они оба были в середине замаха, когда Фрэнси сбила ее. Крик боли от Энн; их ракетки столкнулись, но каким-то образом попали в мяч, который по дуге полетел к сетке, задел ленту и упал нетронутым на другой стороне. Игра, сет, совпадение.


Энн лежала на корте, лицо пепельного цвета, губы синие. Она села, попыталась подняться, не смогла. Фрэнси опустилась на колени рядом с ней. “Что причиняет боль?”


“Лодыжка. Что, если я не смогу продолжать?”


“Не обязательно. Мы победили”.


“Это прошло?”


“Ага”.


Энн сжала кулак, почти потрясла им.


Фрэнси села на корте, осторожно сняла туфлю Энн, скатала носок и, удерживая вес ноги Энн на коленях, осмотрела лодыжку.


Над ними нависли тени. “Вы слышали треск?” сказала одна из жилистых женщин, не совсем скрывая своего удовлетворения.


“Больше похоже на небольшой надрыв”, - сказала Энн.


Фрэнси посмотрела на жилистых женщин, поджавших губы. “Отличная пара”, - сказала она, протянула руку для рукопожатия и попросила их прислать кого-нибудь из дежурных. Они ушли. Энн пристально смотрела на нее снизу вверх. “К субботе с тобой все будет в порядке”, - сказала Фрэнси.


“Ты думаешь?”


“Я проделывал этот потрясающий номер сто раз. Мы собираемся выиграть этот чертов турнир ”.


Краска начала возвращаться на лицо Энн.


Но это была ее правая лодыжка, и она не могла водить. Фрэнси и дежурный за стойкой помогли ей добраться до парковки, и Фрэнси отвезла ее домой на машине Энн.


“Мне неприятно причинять тебе такие неудобства”, - сказала Энн. “Мой муж отвезет вас обратно, как только вернется домой”.


“Никаких проблем”, - сказала Фрэнси. “Есть что-нибудь выпить? Избиение такой пары стоит отпраздновать ”.


“Я никогда не думал, что мы сможем. Ты была такой классной там, Фрэнси ”.


“Я люблю соревноваться”, - сказала Фрэнси. Верно, но это не то замечание, которое она обычно делает, сейчас это возможно только благодаря эндорфинам, циркулирующим в ее мозгу.


“И ты так усердно отбывала наказание - совсем как Нора”.


“Оказывается, это не комплимент”, - сказала Фрэнси. Она объяснила ньютоновскую теорию Норы о больших бедрах и сильных ударах.


Энн засмеялась и сказала: “Ты знаешь, у тебя отличное тело”.


“Я, безусловно, этого не делаю”.


“Да ладно - мужчины на других кортах всегда смотрят на тебя. Такого со мной никогда не случалось за всю мою жизнь ”.


Энн жила в Дедхэме, маленьком федеральном доме с большой лужайкой, недалеко от грин. Опираясь на Фрэнси, она захромала по расчищенной дорожке, открыла дверь. Они прошли в маленький холл, где в вазе рядом с почтой стояли срезанные цветы -ирисы - и стопка аудиокассет. “Я принесу лед”, - сказала Фрэнси, увидев кухню прямо перед собой.


Светлая кухня с тремя столовыми приборами и запиской, прикрепленной к холодильнику: Энн, я позабочусь о том, чтобы забрать тебя с танцев. Вернулся в 8. Записка, вероятно, написанная рано утром; муж Энн, должно быть, устал и не в настроении продолжать водить машину. Фрэнси посмотрела на часы: без двадцати. Она открыла морозилку, нашла пакет со льдом под упаковкой мороженого "Роки роуд", отнесла его в гостиную.


Энн сидела в обитом вельветом кресле, закинув ногу на скамеечку для ног. Лодыжка теперь распухла сильнее, но Фрэнси видела и похуже. Она положила на него пакет со льдом.


“Ты ангел”, - сказала Энн.


“Тебе больно?”


“Нет. В шкафчике над раковиной есть немного вина, но я не думаю, что оно очень хорошее.


“Давай оставим это на субботний вечер”, - сказала Фрэнси, поднимая трубку.


“Что ты делаешь?” - спросил я.


“Вызываю такси”.


“Пожалуйста, не надо”, - сказала Энн, вглядываясь в темноту. “Они будут дома с минуты на минуту”.


Фрэнси начала набирать номер.


“Пожалуйста. Я и так чувствую себя достаточно виноватым ”.


Фрэнси на мгновение замялась, затем сдалась. Она повесила трубку, налила им обоим румынского вина и села на диван.


“За победу”, - сказала Энн.


Они выпили за победу.


На стенах у Энн висели картины, все, кроме одной, переделанные в рамку, которые Фрэнси не интересовали. Единственным оригиналом, частично затемненным настольной лампой, был натюрморт с вазой винограда. Она сразу подумала о саде, моем саде. Эта картина не имела такого резонанса, но техническое мастерство художника было таким же высоким, возможно, даже выше: виноград блестел, как будто его только что вымыли.


“Мне нравится эта картина”, - сказала Фрэнси.


“Ты делаешь?”


“Кто художник?”


“Ну, ” сказала Энн, “ дело в том, что я. Хотя я бы не сказал, что художник ”.


Фрэнси поднялась, присмотрелась к картине, и она понравилась ей еще больше. А. Ф. была нарисована в нижнем углу, слишком мелко, чтобы ее можно было прочесть. “Расскажи мне еще”, - попросила она.


“Например, что?”


“Где ты научился рисовать. Что еще ты натворил. Et cetera.”


“Я не могу сказать, что я когда-либо действительно учился. И я ничего не делал годами, Фрэнси.”


“Как так получилось?”


Энн пожала плечами. “Семейная жизнь”. Ее взгляд обратился внутрь. “И, полагаю, я был обескуражен”. Она просияла. “Но ты действительно хочешь сказать, что тебе это нравится?”


“Я есть”.


“Это много значит. Правда в том, что я так тебе завидую. Я бы убил за такую работу, как у тебя, Фрэнси.


“Я не художница”, - сказала Фрэнси.


“Я тоже”.


“Не будь так уверен. Я бы хотел увидеть больше ”.


Подумала Энн. “Они все упакованы в подвале”, - сказала она. “За исключением одного, которое я совершила в отношении своего мужа, сразу после того, как мы поженились. Моя последняя реальная попытка, теперь, когда я думаю об этом ”.


“Где это?”


“В спальне. Ты можешь подняться. Первая дверь справа от вас.”


Фрэнси вышла в холл, поднялась по лестнице, вошла в первую комнату справа. Спальня с кроватью королевских размеров, а над ней, маслом, голова темноглазого молодого человека, вся зелено-коричневая, с белой каймой. Не так хорошо, как виноград, по технике исполнения, но это вызвало больший резонанс - то ли из-за артистизма Энн, то ли из-за сходства объекта с Недом, Фрэнси не знала. Поразительное сходство, не фотографическое, но по аффекту, и, возможно, тем более сильное по этой причине. Фрэнси застыла на месте, в ногах кровати Энн. Она смотрела на картину, не замечая времени, ни о чем не подозревая, пока рядом не хлопнула дверца машины.


Фрэнси поспешила вниз, через холл, в гостиную. Энн подняла глаза с улыбкой. “Найти это нормально?”


“Да. Анна -”


“И что вы думали? Я никогда не был так доволен этим, но по какой-то причине это любимое блюдо Эм ”.


“Em?”


“Эмилия. Мой муж начал называть ее Эм, и это прижилось ”.


Фрэнси услышала, как открылась входная дверь.


“Говори о дьяволе”, - сказала Энн.


15


Кошмар, который начался с милых бытовых штрихов.


“Милая, я дома”, - позвал Нед пародийным голосом папочки из ситкома. Не кто-то, кто звучал как он, но Нед: вне всякого сомнения.


И девичий голос ответил: “Папа. Не будь таким придурком ”.


Фрэнси, неподвижно застывшая в гостиной Энн, ее неподвижность была неподвижностью мечтательницы, отчаянно пытающейся убежать от кошмара, но внезапно парализованной каждым мускулом, услышала слова, услышала голоса Неда и Эмилии, Эм -Эм, Эм, Эм, часто звучало предупреждение, полностью пропущенное - услышала их голоса, странно искаженные, как будто все звуки, кроме самых высоких высоких частот и глубоких басов, были удалены. Визуальные искажения тоже были. Цвета - стены, ковер, лицо Энн - изменились в сторону желтого.


“Здесь”, - крикнула в ответ Энн, ее глаза заблестели. Она посмотрела на Фрэнси выжидающим взглядом человека, собирающегося познакомить людей, которые наверняка понравятся друг другу, собирающегося объединить две позитивные составляющие ее жизни. Фрэнси почувствовала, как кровь прилила к ее горлу, к щекам; она покраснела, как школьница, которой никогда не была.


Шаги в коридоре. Все ее чувства, все ее мысли были в смятении, Фрэнси мельком увидела свое лицо в зеркале над камином. Она выглядела нормальной, даже собранной. Ни следа румянца, никакого дискомфорта, абсолютно прохладно. Как это было возможно? Она должна была увидеть картину ужаса и стыда. Затем в комнату вошел Нед, его дочь Эмилия, Эм - с его темными глазами, его прямой осанкой - рядом с ним. Он увидел Фрэнси, остановился как вкопанный, побелел: в ужасе. В ужасе для всех, чтобы увидеть.


Энн увидела. “Это не так плохо, как кажется, Нед”, - сказала она. “Просто растяжение. Пожалуйста, не волнуйся. И самое замечательное, самое важное, что мы выиграли матч ”.


“Совпадение?” Сказал Нед.


“Мы в финале! Нед, это Фрэнси, мой новый партнер по теннису. Фрэнси, это мой муж, Нед.”


Их глаза встретились. Нед пытался скрыть то, что происходило внутри, но он не мог сделать этого от Фрэнси. Она увидела ужас - его первой мыслью, должно быть, было, что Энн все знала, второй, возможно, что у Фрэнси был какой-то нервный срыв, и она пришла признаться - сменившийся замешательством. Ни один из них не сдвинулся с места, чтобы сократить расстояние между ними, пожать друг другу руки. Фрэнси заговорила первой. “Привет”, - сказала она, не подходя к нужной ноте, не в состоянии вспомнить, как поздороваться с кем-то в первый раз.


“Приятно познакомиться с вами”, - сказал он, тоже неправильно выразившись и добавив неуверенную улыбку, которая тоже не попала в цель.


Фрэнси, видя сияющее лицо Энн, почти карикатуру на энтузиазм, попыталась придумать, что сказать. Она постоянно встречалась с людьми, всегда знала, что последует за "Привет" и "приятно познакомиться". Но на этот раз ничего не произошло. Не было никакого легкого замечания, никакого легкого бессмысленного потока. Комната и все в ней становились все желтее и желтее, и желание убежать из нее также росло, почти переполняя ее. В то же время бессмысленная фраза - "я тоже рад с вами познакомиться" — сформировалась в ее голове. Но приятно познакомиться с вами, это тоже было притворством, ложью. Она не хотела этого говорить, если только ей не было абсолютно необходимо, не хотела улыбаться и быть злодейкой; она просто хотела выбраться. Молчание длилось и длилось. Конечно, Энн, такая чувствительная к атмосфере, заметила бы, почувствовала неловкость.


“Ну, тогда”, - сказал Нед. “Полагаю, уместны поздравления. До тех пор, пока ты на самом деле не пострадал. Милая.”


“Я в порядке”, - сказала Энн, почему-то скучая не только по тишине, неловкости, но и по тому факту, что, когда Нед говорил с ней, когда он говорил "милая", его глаза все еще были прикованы к Фрэнси. “На самом деле, лучше не бывает. Выиграть такой матч - и все это благодаря Фрэнси - это просто так ... ” У нее не хватило слов.“Как бы ты это сформулировала, Фрэнси?”


Все взгляды обратились к ней. Ее теннисная сущность взяла верх, спасая ее.“Мы еще ничего не выиграли”, - автоматически сказала она.


“Видишь, Нед?” - восхищенно сказала Энн. “Это мой напарник, прямо там. Прямо как Винс Ломбарди”.


“Спасибо”, - сказала Фрэнси, и Энн начала смеяться над тем, как она это сказала, но она была единственной.


“Кто такой Винс Ломбарди?” Сказала Эм.


Вопрос был адресован Неду. Он облизал губы и процитировал: “Победа - это еще не все, это единственное”.


“Блевотина”, - сказала Эм, взглянув на Фрэнси, чтобы увидеть, действительно ли она так подумала. Фрэнси поймала этот взгляд - это был ребенок, который мог бы ей понравиться; в то же время она заметила гордую отеческую улыбку, которая на мгновение мелькнула на лице Неда, несмотря ни на что. Эм была первой. Фрэнси снова взглянула на себя в зеркало и была ошеломлена, обнаружив, что на ее лице тоже играет улыбка.


“Не то чтобы я предполагала, что она похожа на Винса Ломбарди в чем-то другом”, - говорила Энн. “Как раз наоборот, как вы можете ясно видеть. На самом деле, мужчины в других судах всегда ...


“Мне действительно нужно идти, Энн”, - перебила Фрэнси, ее голос был слишком громким, или ей так показалось.


“Но Нед только что приехал”, - ответила Энн. “У вас едва ли был шанс встретиться. По крайней мере, сначала допей свой напиток. А почему у тебя тоже такого нет, Нед? Даже если это та румынская дрянь ”.


“Я на самом деле не...”


“Давай, Нед. Ты бы не хотел, чтобы Фрэнси считала тебя винным снобом.”


Рот Неда открылся. Фрэнси знала, что у него на уме: Фрэнси знает лучше. Он ничего не сказал, пошел на кухню. Эм придвинулась ближе к матери, посмотрела на ее лодыжку. Фрэнси уже видела в Эм Неда; теперь она увидела Энн в грациозной позе Эм. “Как ты выиграл, играя на этом?” Сказала Эм.


“Твоя мама жесткая”. Слова вырвались изо рта Фрэнси непрошеными. Теперь ее подсознание защищало Энн, поддерживая ее. Нетрудно понять почему, например, виноватого родителя, который покупает своему ребенку рожок мороженого через час после порки. Ее следующая мысль была осознанной, и она оставила ее при себе: ей лучше быть.


Эм смотрела на нее с удивлением.


“Она знает, что это неправда”, - сказала Энн.


Нед вернулся с пустым стаканом. “Что неправда?” сказал он, в каждом слоге сквозила тревога. Конечно, Энн тоже это слышала.


Но она этого не сделала. “Что я крутая”, - объяснила она, передавая бутылку Фрэнси. “Не против налить стакан Неду?”


Это вынудило их сблизиться. Нед протянул свой стакан. Их глаза на мгновение встретились; его наполнились болью, затем погасли. Фрэнси налила. Их руки, такие знакомые друг с другом, почти соприкоснулись и даже в этот момент казались подходящими друг другу, как идеальные любовники в миниатюре, по крайней мере для Фрэнси. Две руки в порядке, а все остальное неправильно.


“Спасибо”, - сказал он. И: “Ваше здоровье”. Он не был хорош в этом, но она была хуже.


“Ваше здоровье”. Она тоже заставила себя это сказать.


Они выпили. Фрэнси ничего не почувствовала на вкус, даже не почувствовала влажности.


“Это случилось на последнем пункте”, - рассказывала им Энн. “Два-шесть, семь-шесть, шесть-любовь”.


“Так ты не подавился?” Сказала Эм.


“Эм!” - сказал Нед.


“Но мама всегда давится в больших матчах. Она сама так говорит ”.


“На этот раз не смог”, - сказала Энн. “Фрэнси не знает значения этого слова”.


“О, но я знаю”.


“Не слушай ее, Нед. Она очень скромная. Да ведь я даже не знал о ее работе буквально на днях, о работе, за которую я бы умер ”.


Еще одно молчание.


“Да?” - сказал наконец Нед.


“Расскажи Неду о своей работе, Фрэнси”.


“На самом деле, ничего особенного”.


“Ничего! Фрэнси покупает все произведения искусства для Фонда Лотиана ”.


“Да?” - сказал Нед.


“И это все?” - спросила Энн. “О?’ Мужчины, каждый раз - верно, Фрэнси?”


“Это не имеет большого значения”, - сказала Фрэнси. “На самом деле, есть комитет, и...”


“Мама - художница”, - сказала Эм.


“Я знаю”, - сказала Фрэнси. Все они повернулись к натюрморту за настольной лампой. Виноград. И вот девушка была в комнате, как будто она вышла из о, сад, мой сад: дикая карта.


“Ты должен увидеть то, что она сделала с папой - это намного лучше. Я достану это ”.


“Я...”


Но было слишком поздно. Эм взлетала по лестнице. Они смотрели, как длинные шнурки ее кроссовок в стиле Day-Glo, хлопая, исчезают из виду.


“Иногда она может быть немного дикой”, - сказала Энн.


“Она кажется отличным ребенком”, - сказала Фрэнси.


“Так и есть”, - сказал Нед, его голос внезапно охрип. Энн бросила на него взгляд. Он прочистил горло, отпил из своего стакана, возможно, больше, чем планировал, потому что красная струйка вытекла из уголка его рта и побежала по диагонали по подбородку. Он не заметил, но Энн заметила. “Нед”, - сказала она полушепотом и изобразила движение уборки, еще одна домашняя деталь - женственная деталь, - от которой у Фрэнси все сжалось внутри.


“Извините меня”, - сказал Нед, вытирая подбородок.


А потом Эм вернулась с портретом.


“Правда, Эм”, - сказала Энн, - “Я не думаю, что Фрэнси ...”


“Все в порядке”, - сказала Фрэнси. Она уставилась на картину. То же самое сделали Нед и Энн, пока Эм смотрела на них. Глаз Фрэнси не мог не видеть вещей. Чувственность Неда, например, одна из его наиболее очевидных характеристик, полностью отсутствовала. И, возможно, из-за неподвижности позы и того, как его тело почти заполнило холст, как у Генриха VIII на портрете Гольбейна, Нед в образе Анны казался более могущественным, чем в жизни, даже опасным. Она скучала по нему, не совсем, но сильно, но каким-то образом сходство все еще было поразительным.


“Ну?” - спросила Эм.


“Мне это очень нравится”, - сказала Фрэнси.


“Думаешь, это чего-нибудь стоит?”


“Em!” На этот раз они сказали это вместе, муж и жена.


“Это продается?” Сказала Фрэнси.


“Конечно, нет”, - сказал Нед. Слишком быстро, слишком решительно - и Фрэнси сразу поняла, что он боялся, что она может совершить что-то безумное, например, сделать предложение, как она интимно назвала вас. Энн заметила: Фрэнси заметила, как она бросила взгляд на Неда; он тоже это заметил. “Я бы не хотел расставаться с ним, вот и все”, - сказал Нед. “Но это не мне решать”.


Энн улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ, еще одной неуверенной улыбкой, еще более фальшивой, чем первая, но Энн, казалось, этого не заметила.


“Тебе это нравится, потому что в нем ты выглядишь круто, верно, пап?” - спросила Эм.


“Верно. Круто, это я.” Он взъерошил ее волосы. Она скорчила гримасу. Энн рассмеялась.


Фрэнси поставила свой бокал на столик, не слишком мягко.


“Ого”, - сказала Энн. “Мы держим тебя”.


“Вовсе нет”, - сказала Фрэнси. Эм пристально смотрела на нее.


“Нед, не мог бы ты подвезти Фрэнси?”


“Подвезти?”


“В теннисный клуб - ее машина там”.


“Не обязательно”, - сказала Фрэнси. “Такси будет в самый раз”.


“Я бы и слышать об этом не хотела”, - сказала Энн.


“Нет, правда”, - сказала Фрэнси и потянулась к телефону. Энн прикрыла трубку рукой. Их пальцы соприкоснулись.


“Ты знаешь, где это, Нед?” Сказала Энн. Он кивнул. “И у нас кончилось молоко, если у тебя будет шанс”.


“Спасибо за выпивку”, - сказала Фрэнси, направляясь к двери.


“Спасибо”, - сказала Энн. “За то, что отвез меня домой, за то, что был таким добрым, за все”. Она начала вставать.


“Не надо”, - сказала Фрэнси.


Но Энн сделала это, даже не поморщившись. “Видишь? Я уже чувствую себя лучше ”. Она наклонилась вперед, поцеловала Фрэнси в щеку. “Мы собираемся выиграть это дело”.


Эм одарила свою мать еще одним удивленным взглядом. Нед придержал дверь. Фрэнси ушла: холодная ночь, холодно везде, кроме того места, которого касались губы Энн. Это сгорело.


“И чтобы отпраздновать, мы соберемся вместе на ужин”, - крикнула Энн ей вслед. “Нас четверо”.


Они молча проехали квартал, завернули за угол, оба смотрели прямо перед собой.


“Нас четверо?” Сказал Нед, говоря тихо, как будто все еще существовал некоторый риск быть подслушанным.


“Ты и она”, - сказала Фрэнси. “Я и Роджер”.


“Боже”.


Фрэнси села прямо, сложив руки на коленях. Что тут было сказать? Она чувствовала на себе взгляд Неда.


“Это так невероятно”, - сказал он. “Это почти заставляет тебя поверить, что есть какой-то Бог. Или против Бога”.


Фрэнси ничего не сказала.


Они завернули за другой угол. Теперь, когда Нед был уже дальше от дома, его голос повысился до разговорного уровня. “Я думал, у меня будет сердечный приступ”, - сказал он.


“Это было ужасно”. Фрэнси знала, что весь ужас этого еще долго не будет очевиден: ее ждала серия маленьких разоблачительных взрывов.


Нед облизал губы. “Я знаю. Но...”


“Но что?”


“Но если взглянуть на это рационально, что это меняет на самом деле?”


Она пристально смотрела на него. “Прошу прощения?”


Он пожал плечами. “Это просто добавляет визуальную составляющую к тому, что вы уже знали. У меня есть жена. Это не было секретом. Теперь ты ее увидел. Могло быть и хуже ”.


“Как?”


“Предположим, например, что она была бы твоей сестрой”.


Ее желудок скрутило.


“Такие вещи случаются, Фрэнси”.


“Не для меня”.


Рука Неда оторвалась от руля, возможно, собираясь коснуться ее, остановилась и вернулась назад. “Мы полюбили друг друга”, - сказал он. “Это факт, и ничто его не меняет”.


“Ты ошибаешься”.


Нед заехал на парковку у теннисного клуба. В окнах близлежащих домов горел свет, из трубы вылетали искры и исчезали в ночном небе. Он повернулся к ней лицом. “Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня?”


Фрэнси ничего не сказала.


“Потому что, если это так, я хочу это услышать”.


Она хранила молчание. Ей показалось, что она увидела слезы в его глазах, но затем облако закрыло луну, и они исчезли. “Я люблю тебя”, - сказал он. “Больше, чем когда-либо”.


“Что вы имеете в виду, больше, чем когда-либо?”


“Таким, каким ты был сегодня вечером. С ними. Даже с Энн. Ты пробуждаешь в ней все лучшее ”.


“Прекрати это”.


“И во мне. Это правда. Ты был единственным взрослым в комнате. Я обожаю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь, оставлю Энн, что угодно ”.


“Разве ты не видишь, что сейчас это невозможно?”


“Почему? Почему это невозможно?”


На то были две причины. Во-первых, что от него останется после? Во-вторых, она не могла этого допустить, не сейчас, не зная Энн - и девушку. Фрэнси назвала Неду вторую причину.


Она смотрела, как он переваривает это, видела его боль, а также видела, каким молодым он выглядел и более красивым, чем когда-либо. Да, сомнений не было: он был красив. Красота в муках была чем-то, на что она сильно реагировала, особенно когда это было видно глазу. “Тогда это оставляет нас там, где мы есть, не так ли?” - сказал он. “Почему мы не можем просто продолжать в том же духе?”


Фрэнси положила руку ему на колено. “Ты милый мужчина”, - сказала она. “Но...” На мгновение у нее в горле встал комок, и она не смогла произнести предложение. Но только на мгновение. “... то, где мы сейчас находимся, невыносимо”, - сказала Фрэнси.


“О чем ты говоришь?”


“Все кончено, Нед”.


“Ты не это имеешь в виду”.


“Я верю”.


Его губы задрожали. Затем он овладел собой и сказал: “Скажи мне, что ты меня не любишь”.


Она ничего не сказала.


Он накрыл ее руку, все еще лежавшую на его колене, своей: две руки, которые все еще идеально подходили друг другу.“Пока ты не сможешь сказать это, ничего не кончено”.


“Тогда...” - начала Фрэнси, когда в машине зазвонил телефон.


“Черт”, - сказал Нед.


Он снова зажужжал. “Ответь”, - сказала Фрэнси, думая, что Энн, возможно, упала и снова повредила лодыжку.


Нед поднес телефон к уху, сказал: “Алло?”


Но это было на громкой связи, и машина наполнилась женским голосом, не Энн. “Нед? Привет. Кира.”


“Кира?”


“То же самое”.


“Мне очень жаль”, - сказал Нед. “У меня пока нет этих цифр. Я позвоню тебе утром ”.


Пауза. “Окейдок”. Щелчок.


Нед положил трубку. “Синдикат”, - сказал он, потирая лоб, как будто его поразила внезапная боль. “Продолжай, Фрэнси”.


Она убрала руку и сказала: “Давай просто оставим это так: мы больше не можем видеть друг друга”.


“Ты знаешь, что это не сработает”.


“Так и должно быть”.


“Пожалуйста, Фрэнси”. Он наклонился к ней, обнял ее, приблизил свое лицо к ее. Она откинулась назад, заставила себя откинуться назад, потому что это было неестественно, все равно что отвергать саму себя.


“Это не сработает - ты уже знаешь это в глубине души”, - сказал Нед. “Как мог кто-то вроде тебя когда-либо выбросить это?”


“Как не мог...”


Кто-то постучал в ее окно. Фрэнси оттолкнула Неда, достаточно сильно, чтобы он ударился спиной о дверь, затем обернулась и увидела Нору, выглядывающую через запотевшее стекло, сумка с ракетками через плечо, от ее волос, все еще влажных после душа, поднимается пар.


“Продолжение следует”, - тихо сказал Нед.


16


“Я все слышала об этом”, - сказала Нора, когда стекла в машине Неда опустились. “Так держать, детка. Как Энн?”


“Это просто растяжение связок”, - сказала Фрэнси.


“Она будет готова играть за железо?”


“Она так говорит”. Фрэнси открыла дверь. Она повернулась к Неду, обнаружив, что не может нормально смотреть на него. “Спасибо, что подбросил”, - сказала она, снова пытаясь подобрать тон, которым она разговаривала бы с новым знакомым, и снова ошибаясь.


“Мне было приятно”, - сказал он, даже не пытаясь: более того, ответил намеренно небрежно, что ей совсем не понравилось. И потом, возможно ли, что она почувствовала его руку, коснувшуюся задней части ее бедра, когда она выходила из машины?


Фрэнси взглянула на Нору - что она видела? что она слышала? — но глаза Норы были устремлены не на нее. “Привет, Нед”, - говорила она. “Как дела?”


Он пристально посмотрел на нее. “Нора, верно?”


“Понял это в одном. Легальные морепродукты в Честнат Хилл - вы с Энн были впереди нас в очереди ”.


“Я помню”.


“Наконец-то на днях попала на ваше шоу”, - продолжила Нора, говоря мимо Фрэнси, фактически включив обаяние. Глядя на лицо Норы в профиль, Фрэнси могла видеть, как она это делает. “Я думаю, это были смешанные семьи”, - сказала Нора. “Эти звонившие настоящие?”


“Оплаченные члены Equity, все до единого”, - ответил Нед. Нора засмеялась, все еще смеялась, когда Нед сказал: “Спокойной ночи, дамы”. Его глаза на мгновение задержались на Фрэнси, затем стали оранжевыми в свете натриевых дуговых ламп, когда он выезжал со стоянки. Они смотрели, как он влился в поток машин и уехал, прокручивая шины на участке льда.


“Что ты думаешь о красавчике?” Сказала Нора.


“Симпатичный мальчик?”


“Давай. Он великолепен. Великолепная, умная, сексуальная - и к тому же забавная ”.


“Повзрослей”, - сказала Фрэнси.


“Тестостерон против эстрогена - что может быть более взрослым, чем это? Никаких ограничений. С другой стороны, он женат, и я скоро буду. Берни хочет, чтобы я была в белом - ты можешь в это поверить?”


“Почему бы и нет?”


“Почему бы и нет?” Сказала Нора и бросила на Фрэнси взгляд в неподходящий момент, в тот самый момент, когда в мозгу Фрэнси взорвалась первая из тех бомб, которых она ожидала: кто-то вроде Энн, это другое - в лучшем случае скромное сексуальное влечение. Каковы были последствия этого сейчас?


Глаза Норы сузились; затем она продолжила: “Возможно, ты прав. Некоторые браки - я зайду на этом чуть дальше - большинство браков ставят меня в тупик. Почему мое должно быть другим?”


Фрэнси не последовала за ним, осознавая, что был задан вопрос, не более. Она кивнула.


“Что это значит?”


Фрэнси не ответила. Она собиралась рассказать Норе о Неде, постоянное умолчание об этом факте ее жизни создавало слишком большую нагрузку на их дружбу, но как это было возможно сейчас? Нора знала Энн - и даже больше, гораздо больше, размышляла о сексуальном влечении Энн, находила Неда привлекательным: насколько ужасно запутан каждый маленький аспект этого - и, таким образом, была бы поставлена в невыносимую ситуацию необходимости лгать ради Фрэнси, когда-то изменницы. Невозможно. Невозможно и ненужно, поскольку все закончилось. Она только что видела Неда в последний раз. Вот и все. Раскрытое и нераскрытое, все в одной коробке. Это просто нужно было закрыть и убрать: аккуратный, убедительный образ, словно разрубающий Гордиев узел. Но заднюю часть ее бедра все еще покалывало в том месте, к которому он прикасался, если он вообще прикасался к нему.


“Ты хочешь сказать, что Энн и Нед имеют для тебя смысл, например?” - Спросила Нора. “Я имею в виду, как пара”.


Фрэнси резко развернулась к ней лицом. “Кто, черт возьми, это делает?” она сказала.


Нора уставилась на нее. “Что не так?”


“Ничего”.


“Чушь собачья. Ты за тысячу миль отсюда, а когда тебя нет, ты подлый, как змея. И ты выглядишь так, будто увидел привидение. Я тоже пойду дальше - ты выглядишь дерьмово, если хочешь знать правду, что совсем не в твоем стиле. Что-то не так, очень не так. Признайся”.


Фрэнси глубоко вздохнула. В этот момент она вспомнила разговор на льду: Есть кое-кто, кому я должна рассказать. Я не скажу, что это ты, если ты не хочешь, но я должен сказать. Упоминала ли она имя Норы? ДА. Поэтому Нед предположил, что Нора уже знала? Как еще объяснить его ответ, когда она поблагодарила его за поездку? Мне было приятно. Было ли это своего рода внутренней шуткой - посвятить Нору в секрет? Если так, то почему сейчас, когда он всегда был таким осторожным? Бремя тайны иногда становилось настолько невыносимым, что правда должна была вырваться наружу, даже выставляться напоказ? Это могло быть опасно - могло бы быть, поправила себя Фрэнси, потому что все это было разложено по полочкам, решенное и нерешенное.


“Продолжай”, - сказала Нора. “Выкладывай это”.


“Тут нечего сказать”.


Нора кивнула. “Хорошо, приятель”. Она развернулась и пошла к своей машине. Фрэнси хотела позвать ее, Нора, Нора, и просто позволить случиться тому, что произойдет после этого. Но она этого не сделала. Она еще не причинила никакого вреда ни Энн, ни Эм, и так и должно было быть.


Фрэнси пошла домой. В гостиной запищал автоответчик. Она включила свет, прослушала сообщение. “Это Роджер”, - сказал Роджер. Он ненавидел разговаривать с машинами - она слышала это в его голосе. “Все складывается... многообещающе. По отношению к Бобу Филдингу. Я пробуду здесь еще день или два. Не нужно заезжать за мной.” Долгая пауза. “И удачи. Я имею в виду турнир. Если ты все еще жив.” Еще одна пауза. “В этом, то есть. До свидания”.


Фрэнси увидела будущее: Роджер в каком-то кондоминиуме в Форт-Лодердейле, она остается здесь. Всего несколько часов назад это показалось бы если не идеальным, то намного лучшим, чем то, что у нее было. Но теперь не было бы Неда, чтобы дополнить несовершенную картину. Даже если бы он бросил Энн, никакого Неда. Она говорила себе это несколько раз, затем поднялась наверх, сняла разминочные штаны и теннисную одежду, опустилась в горячую ванну. Нет Неда. Но что, если он действительно бросил Энн, а потом прошло какое-то время - сколько? шесть месяцев? год? еще? — и после этого он позвонил ей? Это было нормально? Нет. Почему бы и нет? Она пыталась ответить на этот вопрос, когда зазвонил телефон. Фрэнси взяла трубку, ожидая увидеть Роджера.


“Как проходит субботний вечер?” Не Роджер, а Энн.


“Субботний вечер?”


“После матча. Для нашей маленькой четверки. Я подумал, что мы могли бы попробовать Huitres - я правильно говорю? Нед любит морепродукты”.


“Ты уверен, что сможешь играть?”


“Я на ногах прямо сейчас! Никакой боли. Может быть, это все психическое, как они говорят. Твоя уверенность передается мне. Так думает Нед.”


“Он это сказал?” Сказала Фрэнси, жалея, что не смогла сформулировать это как “А он?” или просто держала рот на замке.


“Нет, но это то, что он думает. Я могу сказать. Так что насчет этого?”


Никогда. “Роджера сейчас нет в городе. Мне придется вернуться к тебе ”.


“Ладно. Но я пойду дальше и сделаю предварительный заказ. Я слышал, это довольно жаркое место ”.


Как вспоминала Фрэнси, год назад было жарко; потом она обругала себя за эту мысль. “Звучит заманчиво”, - сказала она. “Береги лодыжку”.


“Я же говорил тебе. Никакой боли. Мы могли бы пойти туда и выпороть их прямо сейчас, ты и я ”.


Прозвучал сигнал ожидания. “У меня еще один звонок”, - сказала Фрэнси.


“Тогда пока. И еще раз спасибо ”.


Фрэнси нажала на кнопку. “Подумай, если бы это была Франция”, - сказал Нед. “Или Скандинавия”.


У нее пересохло во рту. “Где ты?” - спросила она, думая, что Энн может застать его в любую секунду.


“Назад в машину”, - сказал Нед. “Я забыл чертово молоко. Счастливая случайность, потому что это дает мне шанс позвонить тебе ”.


Но он никогда раньше не звонил ей домой. “Что ты делаешь, Нед?”


“То, что я должен был делать с самого начала. Как я бы сделал, я надеюсь, во Франции или Скандинавии ”.


“О чем ты говоришь?”


“Ты был там. Вы лучше меня знаете, как европейцы справляются с такого рода... ситуациями. Здесь нет ни того, ни другого. Мы могли бы быть открытыми, по крайней мере, полуоткрытыми, как Миттеран, и никто бы не подумал дважды. И, прежде всего, отсутствие чувства вины. Это та часть, которую я исключаю - ужасное чувство вины, головные боли. Разве любовь - это то, из-за чего можно чувствовать вину, Фрэнси? В Европе понимают такие вещи”.


“Стала бы Энн?”


“Почему бы и нет, при таких обстоятельствах?”


“Здесь, в Америке, Нед. Стала бы Энн?”


Тишина.


“А они бы стали?”


Тишина.


Стал бы Роджер? спросила она себя, самая искушенная из трех, безусловно, та, у кого больше всего опыта в Европе. Возможно, сказала она себе. Но они не были европейцами; они жили не в стране покладистости, а в стране или/или. “Тогда это отвечает на этот вопрос”, - сказала Фрэнси, - “не так ли?”


“Ты позволяешь чувству вины управлять твоей жизнью”, - сказал Нед. “И тут не за что чувствовать себя виноватым - ты должен это видеть”.


“Я не знаю. Есть - и могло бы быть намного больше. Это то, что мы должны предотвратить ”.


“Тогда просто скажи мне, что ты меня не любишь”.


Она не могла.


“И даже если бы ты это сделал”, - его голос дрогнул, - “даже если бы ты это сказал, даже если бы ты это имел в виду, я бы не сдался. Я бы заставил тебя полюбить меня снова ”.


Фрэнси прикрыла мундштук рукой. Она не хотела, чтобы он слышал, как она плачет.


“Фрэнси? Ты все еще там? Фрэнси?”


“Да”.


“Я думал, ты повесил трубку. Не вешай трубку ”.


“Я не такой”.


“Я должен был позвонить тебе домой задолго до этого. Я не могу сказать тебе, сколько раз я хотел - я запомнил твой номер, хотя никогда им не пользовался. Я был так чертовски осторожен, что почти забыл, о чем идет речь ”.


Фрэнси снова прикрыла мундштук.


“Фрэнси? Ты все еще там?”


Она овладела собой. “Мне нужно идти”.


“Почему? Он там?”


“Нет”.


Пауза. “Где он?”


“Из города”.


“Тогда почему ты должен идти?”


“Я просто делаю. А Нед?”


“В чем дело, ангел?”


Его первое ласковое обращение. “Не называй меня так. И не звони сюда больше. Не здесь, не в офисе, нигде.”


“Ты не это имеешь в виду, Фрэнси. Ты не мог. Я не какой-то незнакомец. Я знаю тебя”.


Она повесила трубку. Он зазвонил снова, почти сразу. Неужели он не только запомнил ее номер, но и ввел его в свой быстрый набор? Как это сочеталось с его шпионским мастерством? Внезапно она увидела его в новом свете, поняла, что, должно быть, происходило в его голове в течение месяцев, месяцев борьбы с его собственным шпионским искусством, борьбы с желанием позвонить, желанием увидеть ее, желанием жить с ней. Фрэнси увидела его в новом свете, но пропустила это мимо ушей.


После того, как это прекратилось, она вышла из ванны, вытерлась. Она снова была в зеркале: теперь в ней не было ничего нормального или собранного.


Она надела ночнушку, спустилась на кухню, заварила чай. Обнаружила, что заваривает чай, точнее, хотя она редко его пила, он ей не нравился. Завариваю чай и думаю о Маки, шотландской няне, нанятой ее родителями, когда она была маленькой. Маки пил чай с утра до вечера, следуя строгому ритуалу, ритуалу, которому сейчас следовала Фрэнси. Маки: ее красные, изуродованные артритом пальцы, обхватившие фарфоровую чашку, ее бледные глаза, щурящиеся сквозь пар, ее мнения. У Мэкки было много мнений - о католиках: лицемеры; о собаках: больные; о мужчинах: отвратительные - мнений, из-за которых Фрэнси снились кошмары и Маки уволили. Но теплая чашка в руке Фрэнси теперь казалась приятной, как и горячий чай внутри нее. Мужчины отвратительны, дорогая; никогда не доверяй им. Но, Мэкки, что насчет папы? Это острый вопрос, не так ли, дорогая? Некоторые, не я, разве вы не знаете, но некоторые, могли бы даже задать вопрос такого рода, который задал бы еврейский адвокат, а не такая милая девушка, как вы.


Раздался стук во входную дверь, возможно, один из серии, услышанных лишь наполовину. Понял? Домой каким-нибудь более ранним рейсом, с неожиданными новостями, хорошими или плохими? Фрэнси подошла к двери, приложила глаз к глазку. Не Роджер, а Нед. Нед с цветами в руке, ирисами, гребаными ирисами, конечно. Она прислонилась головой к двери. Он постучал снова.


Фрэнси открылась.


Он улыбнулся. “Мне нравится твоя ночнушка”, - сказал он. “Это так целомудренно”.


Фрэнси, заставив себя не смотреть украдкой мимо него на окна соседей, как какой-нибудь мультяшный неряха, которого мог бы нарисовать Грош, спросила: “Чего ты хочешь, Нед?”


“Ты не собираешься пригласить меня войти?”


“Иди разнеси молоко”. Фрэнси закрыла дверь у него перед носом.


Но она не ушла, просто стояла там. Он постучал снова. Фрэнси не двигалась. Он заговорил тихо, но она услышала. “Это было некрасиво, насчет молока”, - сказал он.


Фрэнси просто стояла там, просто стояла так долго, как могла, а затем открыла дверь. Вошел Нед.


Он закрыл за собой дверь. “Принес тебе цветы”, - сказал он, протягивая их.


“Мне не нравятся ирисы”.


“Ты не понимаешь?”


“Не особенно”.


Дело было не столько в удрученном выражении его лица как таковом, сколько в том, что из всех возможных эмоциональных реакций на ситуацию, в которой они находились, оно доминировало, и это что-то сделало с Фрэнси. Он был оскорблен тем, что все это время дарил ей ирисы и не знал. Там, стоя в ее прихожей, с цветами, которые теперь бесполезно болтались рядом, он смотрел… очаровательная: ужасное девичье прилагательное, ужасная девичья ловушка, но по-другому это нельзя было выразить.


Она заключила его в объятия, не могла остановиться.


“Это приятно”, - сказал он ей на ухо. “Я боялся, что это может больше никогда не повториться”.


“Это в последний раз”, - сказала Фрэнси, но не отпустила.


“Не говори так”. Кончик его языка погладил мочку ее уха. Это чувство вызвало какую-то силу в ее теле, в ее разуме, непреодолимую. “Пойдем наверх”, - сказал он.


“Нет”, - сказала она, отталкивая его, или пытаясь, или, по крайней мере, посылая своим рукам сигнал, что его следует оттолкнуть. Но он остался там, где был, его дыхание было у нее на ухе, его руки обнимали ее, их тела были близки, ощущая вместе присутствие другого мира, неподалеку. “Мы не можем”, - сказала она. “Энн”.


“С этим ничего не поделаешь”.


“Не будь глупым”.


“Нет, Фрэнси. Это случилось. Это происходит. С таким же успехом ты мог бы попытаться ... чтобы...” Он не мог придумать аналогию. “Мы не машины, - сказал он, найдя другое изображение, - с выключателем”.


“Но, Энн”, - сказала Фрэнси.


“Я получу развод”.


“Нет”.


“Тогда она не должна знать, вот и все. Она никогда не должна узнать ”.


“Нет”.


“Это лучшее, что мы можем сделать. Никто не пострадает ”.


Никто не пострадает. Было ли это возможно? Фрэнси не знала. Но как это могло продолжаться теперь, когда она знала Энн, играла с ней в теннис, начала дружить, знала ее дочь? Это не могло. У нее и Неда не было будущего. Но сегодня вечером? Всего на одну ночь? Сегодня ночью никто не пострадает.


Она повернулась к лестнице. Он последовал за ней, его рука скользила по ее спине, как по зарядному устройству.


Сев на дневной рейс из Лодердейла, обнаружив, что Фрэнси нет дома, и хитроумно сбив с толку автоответчик только потому, что это казалось ему изящным ходом, который он мог бы предпринять с этого момента, Роджер лежал и дремал на диване в своей комнате в подвале. Его разбудил телефон. Он проигнорировал это, предпочитая позволить своему разуму вернуться к тому, над чем он размышлял во время полета на самолете, к деталям этапа своей жизни после Фрэнси. Сначала он представлял, что живет один, остается в доме, продолжает служить. Но зачем исключать женское общение? Он подумал о Бренде, подруге Фрэнси в Риме, подумал о том, как она говорила по телефону. Он помнил, какой привлекательной она была - к тому же богатой, что было важно, потому что даже с выплатой страховки он никогда не смог бы удовлетворить потребности женщины, требующей еще большего ухода, чем Фрэнси. Бренда: не было ли какой-нибудь истории о вечеринке, на которой она однажды была, где Паваротти и Сазерленд пели песни Beatles за пианино? Он мог представить себя строящим жизнь из подобных вещей. Как называлась та портняжная мастерская возле фонтана Треви, где ему сшили тот серый костюм, тот, что в тонкую темно-синюю крапинку? Он мог прекрасно представить себе фасад, но имя ускользало от него, все еще ускользало от него, когда ему показалось, что он услышал голос наверху - не голос, а два голоса, женский и мужской.


Роджер снял обувь, вышел из своей подвальной комнаты, прокрался вверх по лестнице в носках. Дверь на кухню была приоткрыта на несколько дюймов, впуская желтый клин света. Он парил в темноте, прислушиваясь. Он слышал, как мужчина говорил что-то о разводе. Мужчина с отвратительным голосом угодника: мальчик с радио. Затем Фрэнси сказала что-то, чего он не расслышал. И Роджер хотел услышать, хотел услышать все. Он сунул голову на кухню, никого не увидел, завернул за угол в неосвещенный задний холл, а оттуда по коридору, также неосвещенному, который вел к передней части дома. Он притаился в тени рядом с лестницей, ведущей на второй этаж. И вот они были там, в грязных объятиях.


Уайти, ты нужен мне сейчас.


Фрэнси сказала: “Нет”.


Мальчик с радио сказал: “Это лучшее, что мы можем сделать. Никто не пострадает ”.


Они замерли на несколько мгновений; затем Фрэнси повернулась, повернулась так, что она смотрела прямо на Роджера, прямо на него, и он подумал: "Теперь ты мертв". Но ее глаза были влажными, а он был в темноте, и она его не видела. Она поднялась по лестнице - что она имела в виду, говоря "нет"? — и мальчик с радио последовал за ним, поднялся и скрылся из виду, но не раньше, чем Роджер впервые хорошенько рассмотрел его, изображение было предсказуемым. Роджер прислушивался к их удаляющимся шагам со всей возможной для него сосредоточенностью, но в этом не было необходимости. Он знал, куда они направлялись: в ее спальню, их спальню, фактически, их супружескую спальню. Через несколько минут он тоже поднялся, бесшумный, как большая кошка в носках.


Супружеская дверь была закрыта, и из-под нее не просачивался свет. Но Роджеру не нужно было видеть; он слышал звуки их похоти, те крики Фрэнси, которые она никогда не издавала для него, и страстный шум radio boy, и дерьмовые слова любви. Простая смерть была слишком хороша для нее. Но если он был честен с самим собой, Роджер знал, как только он расследовал дело Сью Сэвард, что не было ничего простого в том виде смерти, который назначил Уайти, не было ничего простого тогда, и после всех этих лет взаперти будет еще менее простым сейчас. Достаточно справедливо. После сегодняшней ночи он больше не будет чувствовать себя виноватым из-за этого, избавится от чувства вины в будущем. Она насиловала его всеми способами; это была форма изнасилования. Это был кризис изнасилования, и не за что было чувствовать себя виноватым. Его совесть была чиста.


А что насчет radio boy? Он был в супружеской постели и тоже насиловал его. Роджер снова подумал о том, чтобы поискать какое-нибудь оружие, нож или кочергу, а затем ворваться, чтобы ударить дубинкой. Он снова спросил себя, осудит ли его кто-нибудь из присяжных? И снова ответ: в этой загнивающей, уравненной, ленивой стране, да, любой присяжный мог. Неважно. У него был Уайти. Насколько сложно было бы троллить radio boy на пути Уайти? Возможно, сложное, признал он, когда немедленного решения не представилось, но он был рожден, чтобы разгадывать головоломки. Это было его призвание. Ставки были выше, вот и все. Он становился самим собой.


По другую сторону двери Фрэнси издала какой-то вульгарный кульминационный звук. Кончай, сука. Роджер представил ее в открытом гробу в похоронном бюро, ее лицо ничего не выражало.


17


“Где ты был?” Сказала Энн.


Она сидела за кухонным столом, положив ногу на стул, с пакетом льда на лодыжке. Нед поставил перед ней молоко, полгаллона обезжиренного и пинту двухпроцентного для ее кофе, коробки все еще были холодными, хотя они просидели в машине почти два часа; ночь была холодной. “У меня была квартира”, - сказал он. Но два часа!


“Квартира?”


“Проколотое колесо”.


“Но ты знаешь, как поменять квартиру, Нед”.


“Запаска тоже была плоской. И все заправочные станции вокруг были такого типа, только с самообслуживанием. Мне пришлось пройти несколько миль пешком ”.


“О, мне очень жаль”.


“Не будь. Как раз одна из таких вещей”.


“Я начал беспокоиться”.


“По поводу чего?”


“Что с тобой произошел несчастный случай или что-то в этом роде”.


“Я в порядке”.


Энн достала пакет со льдом, поставила его на стол. Когда она наклонилась вперед, ей в голову пришла идея; он увидел это по ее глазам. “Почему ты не позвонил в ААА?” - спросила она.


Неожиданное. “Мы все еще члены?”


“Я так думаю. Разве плата не указана в визе?”


“Черт. Я совсем забыл об этом ”.


“Или я мог бы прийти и забрать тебя”.


“Не с такой лодыжкой”. Разве не в этом был весь смысл всего этого, что ты не мог водить, ради всего святого?


“Ты милый”, - сказала Энн. Она протянула руку. Он помог ей подняться. “Уже поздно”, - сказала она. “Давай ляжем спать”. Она вывела его из комнаты. Они были в дверях, почти вышли, когда она остановилась и сказала: “Молоко”. Нед повернулся, взял коробки, отнес их в холодильник. Эм повесила на дверь новую акварель: две крупные женщины, почти заполнившие рамку, держат золотой трофей. Оно сверкало. Дрожащие линии Кита Харинга, расходящиеся от него, показали это. Внизу было написано: "Дерзайте, мама и Фрэнси!"


Энн видела, как он смотрел на это. “Разве она не великолепна?”


“По-моему, у нее настоящий талант”.


Энн выглядела озадаченной. “Что вы имеете в виду?”


“Мне всегда нравилось ее искусство. Ты это знаешь”.


Энн рассмеялась. “Я имела в виду Фрэнси”, - объяснила она.


“О”.


“Что ты о ней думаешь?”


Он пожал плечами и сразу подумал об Иуде. “Она казалась достаточно милой”, - сказал он.


“Она нечто большее. Она такая... собранная. Они живут на Бикон-Хилл ”.


Каким разочарованием она могла быть. Он кивнул.


“Я еще не встречался с ее мужем, но мы встретимся после матча. Мы собираемся поужинать вчетвером ”.


Это вылетело у него из головы. Будучи не в состоянии противостоять этому, он ничего не сказал.


“Все в порядке, не так ли?”


“О, конечно”.


Они поднялись наверх. Энн сначала сходила в ванную, легла в постель, поцеловала свои пальцы и прижала их к его губам, когда они проходили в дверях, лишь слегка покраснев. Нед принял душ, воспользовался зубной нитью и почистил зубы, стимулировал десны латунной палочкой с резиновым наконечником, побрызгал дезодорантом под мышками, потратил на это столько времени, сколько мог, а затем последовал за ним. Прикроватный светильник был выключен. Он тихо забрался к ней сбоку, лег у края, спиной к ней, надеясь, что она уже спит.


Но она не была. Он знал это, знал ее, знал еще до того, как ее рука слегка погладила его по заднице, переместилась на живот, вниз. В то же время он почувствовал, как ее соски настойчиво упираются ему в спину.


Ее соски были твердыми, а его - нет. Потребовалось несвойственное ему количество усилий, чтобы сделать его таким; наконец, она сделала это своим ртом. Это тоже было необычно. Затем она скользнула на него сверху, прижалась к нему бедрами, устроилась с ним внутри себя.


“Твоя лодыжка”, - сказал он.


“Тише”.


Энн начала двигаться. Случались ли нехарактерные события по трое, например, авиакатастрофы? На этот раз они сделали. Он начал постепенно входить мягче, нежнее и нежнее - как чертова спущенная шина - с каждым движением ее бедер. Не такое развитие событий, которое позволяло бы хранить его в тайне, и Энн вскоре почувствовала перемену. Она выгнулась назад, поласкала его яйца, а когда это не сработало, потянулась дальше и провела кончиком пальца между его ягодиц: сначала вкрадчиво. Что она читала? Но это не принесло пользы. Ничто не помогло, ничто не могло, не с триумфальной картиной Эм, поднимающей трофеи, которая была так свежа в его памяти. Энн и Фрэнси, идущие на это. Его пенис выскользнул из нее и прижался к основанию. DNF, разве не так говорили на скачках? Не закончил.


“Извините”, - сказал он.


“Все в порядке”.


Но такого раньше никогда не случалось. Если бы существовал Бог, один из старомодных, ограниченных, осуждающих людей, он бы сейчас, конечно, находился в процессе саботажа своей эректильной способности на всю жизнь. Но Нед не верил ни в какого подобного бога и, что еще хуже, был также достаточно психологом, чтобы знать, что подобный саботаж может быть легко осуществлен самим собой и против него.


Энн скатилась с него, легла на спину. Он знал, что ее чувствительные глаза были открыты и смотрели в темноту. Была ли она близка к оргазму? Да, конечно, и какой современный муж мог оставить ее там? Не он. Нед лег на кровать и начал водить языком по ее животу, легко и дразняще, как он надеялся.


“Не надо”, - сказала она и отвернулась от него, подтянув колени к груди.


Легкомысленно, дразняще: все неправильно. Это было не для того, чтобы соблазнить ее, ради всего Святого; работа заключалась в том, чтобы заставить ее кончить. Ему следовало быть откровенным: лизать ее так, словно это была последняя ночь на земле, так, как он только что делал с Фрэнси. Он был лжив, для проформы, больше похож на неудачного кавалера, чем на мужа, а Энн не пропускала такие вещи.


Время шло. Нед услышал далекий вой сирены, топку печи в подвале, дыхание Энн, становящееся ровным. Он закрыл глаза, но сон так легко не обманешь.


Еще одна сирена; печь выключилась; и Энн заговорила. Напугав его: он был так уверен, что она спит.


“Кира Чанг дозвонилась до тебя?”


“Что?”


“Ты знаешь. Кира Чанг. От синдиката, или как там его. Она позвонила, когда ты отвозил Фрэнси обратно в теннисный клуб. Я дал ей номер мобильного телефона ”.


“Спасибо. Она сделала ”. Тишина, которую нужно было заполнить. “Небольшая ошибка - я разберусь с этим утром”.


Печь снова включилась, поработала некоторое время, замолчала. Энн тоже молчала. Головная боль началась за правым глазом Неда, где она была всегда, но на этот раз распространилась глубже, чем когда-либо прежде. Глубже и острее. Какого хрена я делаю? он подумал. Какого хрена я делаю?


“Нед?” Тихо сказала Энн, а затем немного громче: “Нед?”


Он спал.


Энн выскользнула из постели. Ложась спать голой, готовясь к сексу с Недом, она надела длинную толстовку, в которой обычно спала, и спустилась вниз. Она не включала свет, в нем не нуждалась, знала свой собственный дом. Через кухню, через дверь, которая вела в гараж, гараж на одну машину, где машина Неда, более поздней модели, имела преимущество перед ее. Энн включила свет в гараже, и там была его машина. Она обошла его и увидела только это: его машину. Все шины казались одинаковыми, ни одна из них не была заметно спущена. Что она искала? Она не знала.


Энн открыла дверь со стороны водителя, открыла багажник, где лежала запаска. Она заглянула внутрь, увидела его багажник на крыше, весло для каяка, пакет каменной соли, букет цветов - ирисов, еще свежих. Запасной лежал под ковриком на полу. Она расстегнула застежки, откинула его. Сверху положите инструменты - домкрат, рукоятку, гаечный ключ - все по-прежнему запечатано в заводской пластик. Под инструментами она нашла инструкции, также запечатанные в пластик, а под ними была запасная. Он никогда не касался асфальта: этикетка производителя все еще была приклеена к протекторам. Это не означало, что она не была плоской или не была плоской ранее той ночью. Энн потянулась, чтобы снять его, но не смогла. Она была заперта на засов. Сначала нужно было открутить болт, а гаечный ключ так и не был использован. Итак, никто никогда не снимал шину, чтобы опробовать ее.


Энн провела рукой по запаске, потрогала ее, легонько стукнула кулаком. Оно казалось таким же округлым и твердым, как и другие, но она действительно не могла сказать. Она стояла над багажником, заглядывая внутрь, разглядывая багажник на крыше, весло для каяка, каменную соль, ирисы, инструменты, запаску. Энн никогда не была хороша в решении головоломок, ненавидела математику, не любила кроссворды, всегда нервничала, когда люди начинали играть в игры типа Боттичелли. Она знала, что то, что она видела, должно было к чему-то привести, но она не могла этого допустить. Затем она заметила дорожную карту, втиснутую между запасным колесом и отверстием для колеса. Она вытащила его.


Дорожная карта Нью-Гэмпшира. И что? Она раскрыла это. Просто дорожная карта Нью-Гэмпшира, территория, очень знакомая ей. Она пробежала глазами по некоторым местам - ущелье Такермана, Франкония Нотч, Уайлдкэт, долина Уотервилл, озеро Виннипесоки. Прошло некоторое время, прежде чем она заметила маленький красный Крестик на крошечном островке посреди реки Мерримак.


Красный крестик означает? Энн понятия не имела. Но ее следующая мысль немного прояснила ситуацию: Кира Чанг. Она закрыла багажник, оставив ирисы умирать.


18


Хорошенькая девушка села в автобус в Бриджпорте, сразу после рассвета. Единственное свободное место было в проходе рядом с Уайти, так что она заняла его, возможно, заняла бы в любом случае, подумал он, краем глаза заметив, как она оценила его кожаную куртку. Это была крутая куртка, без сомнения, самый крутой предмет одежды, который у него когда-либо был. На свою зарплату за первую неделю он также купил себе пару ковбойских сапог, сделанных в Корее, но тоже очень классных, черных с серебряной строчкой и на толстых каблуках, которые, должно быть, давали ему рост не меньше шести футов четырех дюймов. И у него все еще оставалось двести долларов с мелочью , плюс то, что осталось от его входных денег. Да, детка, подумал он, бросив на нее еще один взгляд, посмотри на меня.


Симпатичная девушка, но выглядит как-то дешево: торчащие волосы, множество сережек и - когда она снимала пальто - маленькая татуировка в виде змеи, извивающаяся из ее декольте. Уайти сразу встал. В задней части автобуса был туалет. Возможно ли было затащить ее за ту дверь и выебать ей мозги? Подобные вещи случались. Он точно помнил эту сцену из одного из видео Рей, за исключением того, что это происходило в самолете, а не в автобусе. Девушка в самолете сделала первый шаг, свесив свои длинные красные ногти на колени парня.


Эта девушка этого не делала. У нее также не было длинных красных ногтей; ее ногти были ненакрашены и обкусаны до мяса. Уайти сделал себя интересным, некоторое время глядя в окно, как парень, погруженный в глубокие раздумья, затем откинулся назад и взглянул на нее, как будто замечая ее впервые, и если бы она случайно оглянулась и увидела, как он сложен под кожаной курткой или, что еще лучше, выпуклость на его штанах, они были бы в пути. Но она этого не сделала.


“Куда ты направляешься?” сказал он наконец.


“Провидение”.


Он кивнул. “Род-Айленд”, - сказал он. Ничего другого в голову не приходило. Проехали несколько миль. “Просто проезжал мимо?” он сказал.


“Прошу прощения?”


“Провидение. Просто проезжал мимо?”


“Я иду к Брауну”.


Браун - что, черт возьми, это было? Он мысленно вернулся к своим школьным дням на льду.


“Колледж?” он сказал.


“Прошу прощения?”


“Браун. Колледж.”


“Да”.


Теперь они к чему-то приближались. Он заметил, что ее шея была не совсем чистой. Шеи - где он слышал, что если сжать шею женщины, когда она кончает, то оргазм у нее будет лучше? Почему бы просто не сказать ей: "Эй, ты когда-нибудь слышала об этой штуке с шеей?" А потом они были бы в туалете в задней части автобуса, пробуя это. Он пару раз облизнул губы, готовясь сказать это.


Девушка достала книгу, какую-то книгу по искусству. Она открыла его на картинке, одной из тех картинок, которые мог бы сделать любой ребенок, просто куча прямоугольников, и уставилась на нее. Он покосился на название "Вход в Грин". Ради Бога, в нем даже не было ничего зеленого. Она достала карандаш и написала на полях: Анушкевич: геометрический спад, уравновешенный тональным сдвигом - круто? теплый. Его возбуждение прошло.


Остаток пути она изучала книгу по искусству, разглядывая одну дерьмовую картинку за другой. Уайти украдкой поглядывал на свернувшуюся кольцами змею, поднимающуюся и опускающуюся в своем мягком, пружинистом логове при дыхании. Только когда автобус подъезжал к станции Провиденс, Уайти появилась идея. Это возвращение украденных предметов. Картины, например. Почему он не подумал об этом раньше? Девушка собрала свои вещи и пошла по проходу. “Я сам занимаюсь арт-бизнесом”, - крикнул он ей вслед. Казалось, она не слышала. Он подумал о шесте со стальным наконечником, который он оставил позади, и о той змее, поднимающейся и опускающейся на ее груди.


Уайти вышел из автобуса в Бостоне. Однажды он уже был там, играл на турнире в Гарден, но все, что он помнил, это как ел устрицы, первый и единственный раз, когда он их попробовал, ужасные слизистые штуки, которые должны были возбудить тебя, но этого не произошло; в тот вечер его вырвало в раздевалке, и они проиграли одной из больших католических школ, как они всегда делали. Поэтому ему пришлось спросить какого-то неудачника на улице: “Эй. Где Сад?”


“Сада больше нет, приятель. Где ты был? Это Флот ”.


“А?”


“Флит-центр, сейчас. Но в том же месте. То, что ты делаешь, ты...”


“Общественный сад”, - сказал Уайти, осознав свою ошибку. Мужчина странно посмотрел на него, но дал ему указания. Сад исчез. На несколько кварталов, которые разозлили Уайти, более чем разозлили его, напомнив ему о большом проценте, который они вырезали из его жизни. Но через некоторое время он начал видеть светлую сторону. Если Сады могли приходить и уходить, тогда было возможно все, и это включало в себя большой куш.


Уайти последовал указаниям и вскоре оказался на улице, вдоль которой тянулись модные магазины, в витринах которых было полно рождественских товаров. Он увидел кожаную куртку, очень похожую на его, подошел поближе: идентичную его, вплоть до этих маленьких V-образных выточек на грудных швах. Он проверил название магазина - Newbury Leather - затем снял свою куртку, чтобы изучить этикетку. Это было вырезано. Он стоял там, размышляя об этом, пока не почувствовал холод и не заметил, что идет снег. Он не видел снега с тех пор, как его отправили на юг. Уайти пристально посмотрел прямо в небо. С этого ракурса снежинки казались черными на фоне облачного покрова. Он вырос в снегу и никогда раньше не видел такого эффекта. Перемены были возможны. Он менялся, становился умнее. "Черный снег" был интересной идеей, например, такого рода интересной идеей, которая могла бы возникнуть у кого-то в арт-бизнесе, у кого-то вроде него. Кто-то вроде меня, ты сука, подумал он про себя, имея в виду девушку в автобусе. Он пересек улицу и вошел в Общественный сад.


Роджер ждал под статуей Джорджа Вашингтона, именно так, как он и сказал, что будет. Снег облепил поля бронзовой шляпы Джорджа Вашингтона, а также шляпу Роджера, черную фетровую шляпу или какую-то другую шляпу с именем. Роджер даже был немного похож на Вашингтона, за исключением того, что он улыбался. Он протянул руку в черной замшевой перчатке. Уайти пожал ее, сжимая сильнее обычного, потому что его собственная рука была обнажена, так что это было своего рода оскорблением, как будто Роджер был принцем, а он - пеоном или что-то в этом роде.


“Ты когда-нибудь играл в теннис, Уайти?”


“Теннис?”


“Ты был бы хорош”.


Уайти не был уверен, как к этому отнестись: теннис был для педиков. “Ну, вот я и здесь”, - сказал он.


“Я никогда в тебе не сомневался”. Роджер протянул ему конверт. “Недельная зарплата плюс аванс, который, я надеюсь, вы сочтете подходящим”.


Уайти забрал его. Он должен был открыть конверт и пересчитать деньги? Только мудак может взять деньги, не пересчитав их. Но конверт остановил его, хотя он и не знал почему. Уайти сунул его нераспечатанным в карман.


“Знаком с городом, Уайти?”


“Да”.


“Тогда почему бы тебе не потратить день на то, чтобы устроиться? Субботы даются мне с трудом, особенно эта ”.


“Хорошо”, - сказал Уайти, который готов был поспорить на что угодно, что сегодня пятница.


“Приходи сюда завтра, в это же время. Если это удобно. Возможно, к тому времени у меня будет кое-что для тебя ”.


Что-нибудь? Удобно? Уайти был немного растерян, но он сказал: “Конечно, я могу это сделать”.


Улыбка Роджера погасла. “Тогда завтра”, - сказал он и ушел.


Уайти смотрел ему вслед. Роджер прошел по дорожке вокруг замерзшего пруда и направился через парк. Он был одет в длинное черное пальто, которое подходило к его шляпе и перчаткам, выглядел богатым, неприкасаемым; и был почти вне поля зрения, скрытый далекими деревьями и усиливающимся снегопадом, когда разум Уайти наконец обработал то, что сразу увидели его глаза: на Роджере были тапочки, клетчатые, подбитые овчиной. Что это значило? Что Роджеру нельзя доверять? Уайти разорвал конверт, нашел десять пятидесятидолларовых купюр. Как это назвал Роджер? Аванс? Что это значило? Пять Су за то, чего он даже не понимал: это завоевало большое доверие. Но тапочки? Уайти похлопал купюрами по ладони: тапочки. А потом он подумал о вырезанном ярлыке на кожаной куртке и понял, что это, должно быть, район Роджера - он был недалеко от дома. И где именно это могло бы быть? Уайти пошел за ним.


Роджер вышел на улицу, которая граничила с парком, пересек ее. Уайти сокращал расстояние между ними, пока не смог различить красные тапочки Роджера. Наверное, слишком близко. Если бы Роджер оглянулся, он бы наверняка узнал его. Но Роджер не оглянулся. Уайти знал почему: потому что он был принцем, а Уайти был тем, кем он был. Роджер не сбавлял темпа, поднимаясь на холм, вдоль которого выстроились большие кирпичные дома, все с причудливыми решетками, причудливыми дверями, причудливыми молотками. Он повернул налево на улицу, которая поднималась еще выше, остановился у двери, достал свои ключи, открыл ее и вошел внутрь. Уайти прошел мимо, запомнил номер и название улицы, продолжил движение.


Он чего-то достиг; чего, он не был уверен, но это дало ему хорошее предчувствие. Он поднялся на вершину холма, спустился с другой стороны - ступая осторожно, потому что его ковбойские сапоги были скользкими на заснеженных кирпичах, - нашел внизу бар. Деньги в кармане и день, чтобы убить. Уайти зашел внутрь и заказал завтрак: разливное и большую порцию жареной картошки. Опять то же самое. Затем еще один черновик. Он был свободен и чувствовал себя хорошо.


Бар начал заполняться. Кто-то рядом с ним заказал устриц. Уайти посмотрел на них, блестящих на колотом льду, и ему стало немного смешно. Он начал думать о Сью Сэвард. Странно, как работал разум: он не думал о ней годами, можно было предположить, что он полностью забыл, как она выглядела, но теперь, когда он вернулся на север, снова на север и свободен, он мог представить ее, особенно ее глаза в тот момент, когда он оказался внутри нее. Правда заключалась в том, что у него никогда не было секса, подобного тому, который был у него со Сью Сэвард. И он совсем не хотел причинить ей боль - эта история со стеклорезом была в основном просто для того, чтобы пощекотать ее, доставить ей немного дополнительного удовольствия. По словам Рея, женщины обладают огромной способностью к удовольствию, и его любительские видео с домохозяйками доказали это; настоящие домохозяйки, даже социальный работник так сказал, настоящие домохозяйки с видеокамерами. Кто-то - усатый мужчина с толстыми губами - проглотил одну из этих устриц. Уайти оплатил свой счет и ушел.


Деньги у него в кармане. День, чтобы убивать. Уайти вернулся на автобусную станцию, сел на автобус до Нашуа, взял такси до Лоутон-Ферри, Карп-роуд, 97.


Свалка, как он и предполагал, это будет. Он постучал в дверь пять или шесть раз, позвал “Ма”, затем обошел дом сбоку, заглядывая в окна. Он видел грязную посуду, грязную одежду, изображения Иисуса, но никого не было дома. Прекрасно. На самом деле он все равно не хотел ее видеть. Чего он хотел, так это пикапа.


Он нашел это в гниющем сарае за домом. Его старый пикап, но теперь выкрашенный в белый цвет, с МАЛЕНЬКОЙ БЕЛОЙ ЦЕРКОВЬЮ ИСКУПИТЕЛЯ, нанесенной по трафарету на бок. Это, и тот факт, что она никогда не упоминала об этом, разозлило его настолько, что он начал пинать своим новым ковбойским сапогом, проделав дыру прямо в стене сарая. Кто дал ей право так поступать? Он успокоился, когда понял, что, если бы пикапом не пользовались, он бы никогда не завел его после всех этих лет. Кроме того, скоро он сможет позволить себе что-нибудь получше. Уайти открыл дверь, увидел кошку, свернувшуюся калачиком внутри. Он вытащил его, нашел ключи под сиденьем, завел свою старую машину.


Уайти поехал на восток, к озеру Литтл Джо, свернул на изрытую колеями дорогу, которая вела в дальний конец. Ничего не изменилось, а если и изменилось, снег скрывал все следы, но все казалось странным. Он изменился: он был больше, сильнее, умнее, и это имело все значение.


Уайти припарковался у пешеходного моста, ведущего к маленькому домику на острове. Он сидел там долгое время. Первое, что пришло в голову, и он вернулся. Если бы только Сью Сэвард была сейчас внутри, все было бы по-другому. Этот больший, сильный, умнее его позаботился бы об этом, знал бы, как остановить крик каким-нибудь безвредным способом.


Не то чтобы это была его вина, все эти крики. Почему она не понимала, к чему это приведет? Почему она не смогла остановить это сама, держать свой чертов рот на замке и не заставлять его делать это за нее? Она виновата, но все равно Уайти был полон сожаления - он упустил свой шанс со Сью Сэвард, самой сексуальной женщиной, которую он когда-либо знал. Какой была бы Сью Сэвард сейчас?


19


“Привет. Фрэнси там?”


“Нет”.


“Ну… Я... Это Энн Франклин. Ее партнер по теннису? Мы уже однажды говорили ”.


“Да”.


“Мы... Фрэнси упоминала о планах на ужин?”


“Планы на ужин?”


“Мы думали пойти куда-нибудь поужинать после матча”.


Тишина.


“Финал, сегодня вечером. Разве Фрэнси не упоминала об этом?”


“Меня не было в городе”.


“Ох. Я просто звонил, чтобы уточнить время: семь тридцать в Уитресе. Я заказал столик на четверых в ”Для некурящих", если вы не возражаете."


“Четыре?”


“Нед тоже идет”.


“Нед?”


“Мой... мой муж”.


Тишина.


“Я не уверен, что расслышал его имя”.


“Нед. Нед Демарко. Фрэнси тоже никогда о нем не упоминала?”


“Возможно, я был невнимателен”.


Мозг Роджера запустил свои шестеренки, каждая из которых была мощнее предыдущей, вращаясь, жужжа, так быстро, что ему приходилось шагать, избыток ментальной энергии уходил в его тело. Жена любовника, если она существовала: на одном этапе гипотетический и ложный подрядчик в отмененном плане для Фрэнси, но теперь, когда она действительно существовала, он чувствовал… замешательство, такое странное для него. Факт: Фрэнси спала с мужем своего партнера по теннису. Ему было труднее поверить в это, чем в саму супружескую измену. Это низвело ее до самой низменной заурядности, как одну из тех неграмотных в телевизионном откровенном шоу, ходячее издевательство над в его вкусе. Возможно ли было, чтобы он так грубо неверно истолковал ее? Или-или это было что-то другое, что-то более изощренное: возможно ли, например, что этот партнер по теннису, эта Энн, знала об измене и приняла это? Разум Роджера был уже на следующей остановке, ожидая с отвратительным изображением Фрэнси в постели с ними двумя, и прежде чем он смог переварить это, готовил другое, еще худшее, с четырьмя участниками. Он почувствовал ответную пульсацию в паху. Нет! Были ли они животными, чудовищами, просто тварями на гоне? Не он. Он остановился, налил воды; она задрожала в стакане, как предупреждение о землетрясении. Он пил, пытался успокоиться. Все в порядке, Роджер, подумал он, отбрасывая все образы. Жена любовника - это просто еще одна фигура на доске, часть проблемы, а все проблемы в основе своей математические. Перестановки и комбинации.


Дверь открылась, и вошла Фрэнси со снегом в волосах, ее внешность не выдавала ничего из того, что, как он теперь знал, скрывалось внутри. “Привет, Роджер”. Она огляделась вокруг. “Ты разговаривал по телефону?”


“Нет”. Но произносил ли он перестановки и комбинации вслух? Воздух в комнате казался взволнованным, как будто последние отзвуки звуковой волны еще не совсем улеглись.


Она сняла пальто, свое старое пальто - где новое пальто, Фрэнси? — и повесил его на спинку стула.


“Когда ты вернулся?” - спросила она.


“Несколько минут назад”.


“Как прошла поездка?”


“Ты не получил мое сообщение?” Приятно спрашивать об этом. Потанцуй на моей струнке, Фрэнси.


“Да, но это мало о чем говорило”.


Достаточно, чтобы выполнить работу. “Тогда осторожный оптимизм - как это звучит?”


“Прекрасно”. Она наблюдала за ним, ожидая подробностей, ожидая... какого-нибудь предположения, что он, возможно, переезжает в Форт-Лодердейл, конечно! Что может быть лучше момента, чтобы преподнести сюрприз:


“Звонил твой партнер по теннису. Она пригласила нас на ужин сегодня вечером ”.


О, Фрэнси была очень хороша, почти не проявляя никакой реакции вообще. “Не волнуйся”, - сказала она. “Я отменю”.


“Почему ты хочешь это сделать?”


“Я знаю, как ты ненавидишь эти вещи”.


“Вовсе нет. На самом деле, я уже смирился ”.


“Ты хочешь уйти?”


“Почему бы и нет? Она звучит… очаровательная, и она твоя партнерша по теннису. Ты, должно быть, неплохо подходишь ”.


“Хорошая посадка?”


“На суде. В конце концов, ты в финале”.


“Энн - хороший игрок”.


Он налил еще стакан воды, направился к двери, которая вела в его подвальную комнату, остановился, положив руку на ручку. “Ее муж тоже приедет”, - сказал он. “Я не совсем расслышал его имя”. Он сделал паузу, повернувшись к ней спиной. “Фред, это так?”


“Нед”.


Это удивило его. Он ожидал чего-нибудь малодушного: “Я не уверен” или “Кажется, Нед”. Это удивило его и привело в ярость. Он спустился вниз, не сказав больше ни слова.


Роджер сидел у застекленного окна на галерее для зрителей рядом с баром, откуда открывался вид на первый корт. На корте судья уже сидела в своем кресле, а игроки разогревали свои подачи. Он изучал их одно за другим. Во-первых, противник: коренастая женщина с нескоординированными движениями, каждый компонент слегка не рассчитан, и худощавая, с лучшей формой, но малой силой. Затем он повернулся к Фрэнси и ее партнеру: Фрэнси улучшила свою подачу с тех пор, как он видел ее игру в последний раз, много лет назад; она довела до совершенства свой скользящий прием, теперь красиво подставляет ноги под мяч, сильно бьет по нему. И ее партнерша, Энн: хрупкая на вид женщина, она напомнила ему девушку из Вассар, с которой он встречался давным-давно, его единственную серьезную подружку до Фрэнси. У Энн была лучшая форма из всех, но она не сделала ни одной подачи на корте. Он наклонился вперед, пытаясь понять почему, в то же время слыша, как галерея - там было места для пятнадцати или двадцати человек, не больше - заполняется вокруг него, слыша, как несколько раз упоминается имя Фрэнси. Он должен был быть готов, но не был, к этому ровному голосу.


“Это место занято?”


Он повернулся лицом к мальчику с радио. “Нет”.


“Спасибо”. Мальчик-радист сел рядом с ним. Он поднял скрещенные пальцы. “Моя жена играет за все шарики”.


“У меня тоже”, - сказал Роджер.


Мальчик с радио посмотрел вниз на суд. “Которая из них она?”


Роджер указал на нее.


“О, Фрэнси”, - сказал мальчик с радио. “Я встретил ее прошлой ночью - когда Энн подвернула лодыжку”. Он протянул руку. “Нед Демарко”.


Гладко, даже более гладко, чем у Фрэнси. У Роджера не было выбора, кроме как пожать ему руку, руку, которая была вся в его жене. “Роджер Колингвуд”.


“Приятно познакомиться, Роджер. Будем надеяться, что мы принесем им немного удачи ”.


Роджер улыбнулся, улыбка, которая все ширилась и ширилась, почти достигая кульминации в смеющемся лае. Но он сдержался и сказал: “В теннисе не везет”.


“Орел”, - сказала Фрэнси. Монета закружилась в воздухе, отскочила от корта. Судья склонился над ним.


“Решка”, - сказала она.


Фрэнси и Энн коснулись ракеток, отошли назад для ответной подачи, Энн на двойном корте, Фрэнси в рекламе. “Как лодыжка?” Сказала Фрэнси.


“Я чувствую себя прекрасно”.


Но она не выглядела хорошо: ее лицо было бесцветным, за исключением лиловых впадин под глазами, а сами глаза не могли встретиться взглядом с Фрэнси.


“Голоден?” - спросила Фрэнси.


“Нет”.


“Я тоже”, - сказала Фрэнси. Она взглянула на галерею, увидела Роджера и Неда, стоявших бок о бок и разговаривавших. Даже при том, что она не смогла сорвать планы Энн на ужин, подготовила себя к возможности того, что они могут сидеть вместе, она не была готова. Она несколько раз взмахнула ракеткой, стараясь, чтобы ее рука казалась длиннее. “Давай разогреем гребаный аппетит”, - сказала она.


Энн улыбнулась, едва заметная улыбка быстро исчезла. Она собиралась разрыдаться? Что, черт возьми, происходило? Теннис, Фрэнси. Просто следи за мячом.


Официантка спрятала один мяч под юбку, подняла другой - “Играй хорошо”, - сказала Фрэнси - и подала. Не жесткая подача, не глубоко в штрафной, на форхенде Энн. К этому моменту Фрэнси видела, как Энн делала много хороших вещей с такой подачей - бросок через корт, бросок в угол, выпадение с линии штрафной. Она никогда не видела, чтобы она делала рывок на десять футов в ширину, никогда не видела, чтобы она наносила удар таким жестким, неловким движением. На щеке Энн появилось маленькое пятнышко краски.


“Прости”, - сказала она, не в последний раз.


“Не проблема”, - сказала Фрэнси, тоже не в последний раз.


Когда матч закончился час и пятнадцать минут спустя, красное пятно распространилось по всему лицу Энн, спустилось по шее и исчезло под воротником. Но Фрэнси перестала видеть этот яркий румянец, перестала слышать “извините”, перестала говорить ободряющие мелочи, перестала замечать двойные промахи Энн, невынужденные ошибки, промахи, блокировала все это напрочь. Также заблокировала все в своей жизни - Неда, Роджера, коттедж. Она просто играла, забыв о своей жизни, и играла так, как никогда раньше: выигрывала свою подачу у лав почти в каждом гейме, нанося удары победители со всего корта, наносящие удары, на которые она редко даже пыталась, удары сверху с обеих сторон, форхенды наизнанку, навесы слева. Все вошло. В то же время она узнала, что Винс Ломбарди был неправ, что победа была не единственной вещью или всем - это было ничто. Все, что имело значение, это удар мячом по чертову носу, снова, и снова, и снова; удары, гулкие удары, которые никогда не возвращались. Звук мяча от ее ракетки был пугающим. Они проиграли 4-6, 4-6.


Судья раздал трофеи, большие для победителей, маленькие для Фрэнси и Энн. Победители остались на корте, чтобы сфотографироваться. Энн, с лицом, отлитым от крови и таким же пустым, как у контуженого солдата, вошла в раздевалку, Фрэнси последовала за ней.


Шикарная раздевалка с джакузи, сауной, паровой баней, и все это безлюдно субботним вечером. Фрэнси хотела положить руку на плечо Энн, но сдержалась. Что сказать? Все, о чем она могла думать, было “Джакузи?”


“Через минуту”, - сказала Энн, не оглядываясь на нее. Энн свернула в ряд, который вел к ее шкафчику; Фрэнси перешла к своему.


Минуту или две она сидела на табурете, не шевелясь, мышцы ее ног покалывало - человеческая версия гула работающих на холостом ходу машин. Она чувствовала себя великолепно. Какие еще потенциалы были скрыты в ней? Потенциал для любви уже был высвобожден Недом, и другие, все еще находящиеся внутри, вероятно, имели отношение к детям, которых у нее никогда не было и никогда не будет. Она чувствовала себя менее великолепно.


Фрэнси сняла с себя одежду, открыла свой шкафчик, надела выцветшую майку, висевшую внутри. Джакузи была в задней части раздевалки, рядом с душевыми. Она включила таймер, села, закрыла глаза, и почти сразу ей в голову пришла безумная идея: почему бы просто не уехать куда-нибудь подальше, одной? Атласские горы, Прага, Момбаса. Много лет назад она проезжала через Атласские горы с Брендой, накурившись кифа - так много лет назад - вспомнила одетых в берберские одежды детей, держащих в руках куски аметиста на обочине дороги, низкорослых фокусников , исполняющих свои фиолетовые трюки. Почему Фрэнси не могла открыть глаза. Услышала ли она что-то за шумом пузырьков? Она повернула таймер на ноль, прислушалась, услышала это снова, затем вышла из джакузи и пошла на звуки к шкафчику Энн.


Энн сидела на табурете, спиной к Фрэнси. Она была завернута в полотенце, обхватив голову руками, ее плечи дрожали.


“Энн?”


Никакого ответа, только ее рыдания, полные и неровные. Фрэнси обошла вокруг нее. “Энн. Пожалуйста. Это всего лишь теннис”.


Энн подняла глаза, по ее покрытому пятнами лицу текли слезы, сопли тоже: нескрываемое страдание. “Дело не в теннисе, Фрэнси. Я... ” Рыдания взяли верх. Полотенце соскользнуло, обнажив ее грудь, но она этого не заметила. Фрэнси не могла не заметить, даже в тот момент не могла не сравнить их со своими собственными: две пары грудей в жизни Неда.


“Пожалуйста, Энн”. Фрэнси тронула ее за плечо. “Все в порядке”.


От ее прикосновения Энн упала вперед, обхватила Фрэнси за талию, прижалась к ней, ее мокрое лицо прижалось к мокрому купальнику Фрэнси. “Помоги мне, Фрэнси”.


“Чем? Что не так?”


И затем лицо Энн было обращено к ней с мольбой, и Энн, борясь с рыдающим демоном внутри нее за контроль над собственным голосом, выдавила слова. “Это Н-это Нед. Я ... я думаю, у него э-э-интрижка ”.


Фрэнси, гладившая Энн по затылку, замерла. Полотенце упало на пол, и Энн, обнаженная, держалась за Фрэнси крепче, чем когда-либо, ее заплаканные глаза были устремлены на Фрэнси, отчаянные, умоляющие. “О, Боже”, - сказала Фрэнси, делая все возможное, чтобы самой не расплакаться. “Мне так жаль”.


В этот момент, когда они были в объятиях друг друга, Фрэнси увидела Нору, стоящую с широко раскрытыми глазами в конце ряда шкафчиков. Фрэнси один раз перевела взгляд в том направлении, куда хотела, чтобы ушла Нора. Нора ушла.


Энн издала звук, частично приглушенный грудью Фрэнси, что-то среднее между смехом и плачем. “Не расстраивайся, Фрэнси. Это не твоя вина. Ты - лучшее, что случилось со мной за долгое время. Она, ” смеховой компонент исчез“ - она просто намного красивее меня и намного умнее. Я думаю, он не смог устоять ”.


Фрэнси отступила назад, высвобождаясь из объятий Энн. “О ком ты говоришь?”


Что-то - новая дистанция между ними, перемена в тоне Фрэнси - заставило Энн осознать свою наготу. Она потянулась за полотенцем, снова обернулась, неуверенно поднялась на ноги. “Ты никого не знаешь, Фрэнси. Ужасно с моей стороны подвергать тебя такому наказанию, особенно после той выставки ”.


“К черту это”, - сказала Фрэнси. “Кто?”


“Ее зовут Кира Чанг. Она занимает высокое положение в какой-то крупной медиа-компании в Лос-Анджелесе, она даже ужинала у меня дома. Ты можешь в это поверить?”


“Ты уверен?”


“Уверен?”


“Что это происходит. Что он ... делает это ”.


“Я не застал их врасплох или что-то в этом роде, если ты это имеешь в виду”.


“Тогда откуда ты знаешь?”


“Я просто делаю”. Она дрожала, как ребенок после долгого плача.


“Но на основании чего?”


“Мелочи, но в глубине души жена всегда знает, не так ли?”


“Какие мелочи?”


“Как в ту ночь, когда он привез тебя обратно сюда. Он несколько часов не возвращался домой, и у него была какая-то нелепая история о спущенном колесе. Я знаю, что он был с ней ”.


“Как?”


“Она позвонила ему. Должно быть, все дело было в приготовлениях. Она настолько наглая ”.


Наглый. Фрэнси вздрогнула от этого слова; неужели Энн не видела? “Но как вы можете быть уверены?” Сказала Фрэнси. “Какие у вас доказательства?”


Энн перестала вытирать лицо уголком полотенца и уставилась на Фрэнси. “Ты думаешь, я тупой”.


“Тебе виднее. Почему ты вообще говоришь такие вещи?”


“Это твой тон. Я не слышал тебя таким раньше, таким нетерпеливым”.


Фрэнси глубоко вздохнула. У Энн была правильная история, но неправильное имя; это означало, что она действительно ничего не знала, не с уверенностью, и так должно было остаться. То, что Фрэнси видела сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что случилось бы с Энн, если бы она когда-нибудь узнала правду. “Я просто не хочу, чтобы ты делал поспешные ложные выводы”, - сказала Фрэнси. “Откуда вы знаете, что у него, например, не спустило колесо?”


“Я проверил запасную. Он сказал, что не смог им воспользоваться, потому что оно тоже было плоским, но на самом деле он даже не отодвинул его, чтобы посмотреть.”


“У него есть манометр?”


“Манометр?”


“Одна из тех маленьких палочек, чтобы надевать на клапан. Это все, что вам нужно для проверки давления - шина может оставаться на месте ”.


“Я не знаю”.


“Вот что я имею в виду, говоря о поспешных выводах”.


“Ты думаешь, мне следует спросить его?”


“Почему бы и нет?”


“Я не силен в такого рода вещах”.


“Тогда-тогда просто посмотри в его машине”.


“Это хорошая идея. Ты такая умная, Фрэнси.” Она уставилась на свои ноги. “Боже, через что я заставил тебя пройти сегодня вечером”.


“Еще рано”.


Энн подняла глаза и начала смеяться, смех, который несколько раз грозил перейти в слезы, но этого не произошло. “Ты лучшая, Фрэнси”, - сказала она и снова обняла ее, поцеловав в щеку. “Не злись на меня”.


“Будем просто надеяться, что у него есть этот манометр”, - сказала Фрэнси, ненавидя себя за это, но это было просто прагматичное замечание, которое она сделала бы, если бы Кира Чанг действительно была подозреваемой, и ей пришлось оставаться в роли партнера Энн по теннису и новообретенной подруги.


“О, Фрэнси. Ты думаешь, он это делает? Я так сильно люблю его ”. Ее глаза наполнились слезами, но на этот раз не слезами страдания; у нее появилась надежда, она снова начала верить в свой брак. “У меня даже есть фантазии о том, как мы вместе стареем, отправляясь на долгие прогулки по лесу, что-то в этом роде. А ты?”


“Что я делаю?”


“Иметь подобные фантазии”.


“У всех есть фантазии”.


Энн прикусила губу. “Фрэнси?”


“Да?”


“Если бы вам пришлось ставить на манометр?”


“Это будет там”, - сказала Фрэнси.


Быстрее, Фрэнси. Душ, платье, грязные вещи в спортивной сумке, уходи, уходи впереди Энн. Фрэнси поспешила к бару. Несколько человек на самом деле зааплодировали, когда она вошла. Фрэнси едва слышала. Она осмотрела комнату в поисках Неда, нашла его - пьющим скотч с Роджером. Она подошла к их столику. Они оба поднялись, чего она не могла припомнить, чтобы кто-то из них делал по отдельности, когда-либо.


“Очень хорошо сыграно, Фрэнси”, - сказал Роджер.


“Просто невероятно”, - сказал Нед. “Если бы только...”


“Спасибо”, - сказала Фрэнси, прерывая то, что последовало за этим. “Я хочу пить”.


Они сели. Появился официант. Фрэнси заказала воду и пиво. Энн могла быть там в любой момент. Она должна была застать Неда одного, но как? Оба мужчины смотрели на нее, оба слегка покраснели, оба собирались сделать какое-нибудь замечание, как только официант уйдет. “Черт возьми”, - сказала она, пиная Неда под столом, “Я кое-что забыла. Извините меня.” Она встала, вышла из бара, спустилась в вестибюль, взяла у администратора ручку и лист бумаги, попила из фонтанчика, сделала то-то и то-то, выглядела занятой. Где был Нед? Разве он этого не понял?


Нед вошел в вестибюль, увидел ее. К этому времени она была у доски объявлений, делая вид, что просматривает ее. Он стоял рядом с ней. “Тебе не нужно было так сильно меня пинать”, - сказал он, не отрывая глаз от доски объявлений.


“В вашей машине есть манометр?”


Пауза, но очень короткая. Фрэнси была уверена, что чувствовала, как у него внутри все переворачивается. “Что она знает?” - спросил он почти так тихо, что его невозможно было расслышать.


“Она ничего не знает. Она думает, что у тебя роман с Кирой Чанг ”.


Фрэнси взглянула на него. Его глаза были закрыты, а на правой стороне брови виднелась V—образная борозда. Он открыл глаза, повернулся к ней. “Что мы собираемся делать?”


Сесть на следующий самолет в Марракеш, подумала она, ты и я. Она спросила: “У вас есть манометр, да или нет?”


“Нет”.


“Дай мне свои ключи”.


Он огляделся, протянул ей ключи.


“Что ты ему сказал?” Сказала Фрэнси.


“Что я собирался в туалет”.


“Тогда уходи”.


Нед направился в раздевалку. Фрэнси поспешила обратно наверх в бар, быстро соображая. Она приехала на машине Роджера, Энн - на машине Неда. У Роджера должен был быть манометр; она редко ездила в его машине, на самом деле никогда не видела его манометр, но она знала его.


Роджер что-то писал на салфетке, когда она подошла к столу. Он улыбнулся. “Мне становилось одиноко совсем одному”. Он сложил салфетку, убрал ее в карман.


“Я не могу найти свою расческу”, - сказала Фрэнси, и он не стал бы подвергать сомнению такую женскую глупость. “Я, должно быть, оставил это в твоей машине, если ты дашь мне ключи”.


“Мне твои волосы кажутся прекрасными”.


“Спасибо”, - сказала она, протягивая руку. Он дал ей ключи.


Спустился вниз, пересек вестибюль, вышел. Две машины были припаркованы бок о бок под ярким светом натриевой дуговой лампы. Фрэнси отперла бардачок Роджера, открыла бардачок, просмотрела содержимое: руководство, гарантия, карты, калькулятор, краска для подкраски; манометр. Она схватила его, заперла машину, открыла машину Неда, открыла его бардачок. Содержимое вырвалось наружу и каскадом посыпалось на пол: компакт-диски, кассеты, гибкие диски, счета, письма, квитанции, рисунки мелками, резинки, жетоны и M & M's, которые, в свою очередь, вторым потоком высыпались из коробки. Фрэнси собрала все, запихала обратно в бардачок, вставила манометр и как раз собиралась запереть дверь, когда заметила, что входная дверь клуба начинает открываться. Она бросила ключи Неда на сиденье, ногой захлопнула дверцу, прислонилась к машине Роджера.


Они пересекли стоянку, Энн в середине, Роджер и Нед по обе стороны, их лица были оранжевыми в свете фонаря. Она вручила Роджеру его ключи. “Нашел ту расческу?” - спросил он.


“Нет”.


“Думаю, у меня есть одно”, - сказала Энн, ожидая, пока Нед откроет свою машину.


“Открыто”, - сказал Нед, садясь.


“Ты доверчивая душа”, - сказал Роджер, отпирая свою машину.


Энн села за руль, открыла бардачок. Все снова вырвалось наружу, ей на колени. “Ого”, - сказала она, начиная разбираться в этом. “Я думала, у меня волосы ...” Фрэнси увидела, как рука Энн нащупала что-то, увидела, как она подняла это на свет, чтобы лучше рассмотреть: манометр. Она одарила Фрэнси быстрой улыбкой, личной и заговорщицкой, через окно.


20


“Надеюсь, это никого не оскорбит”, - сказал Нед, обходясь без своей изящной маленькой вилочки и откусывая устрицу прямо от раковины. “Это единственный способ их съесть”, - сказал он, промокая рот салфеткой. Он заказал дюжину, остальные - Фрэнси, Энн, Роджер - по полдюжины каждому.


“Вовсе нет”, - сказал Роджер. “Смелость - это все, когда дело доходит до определенных желаний”.


“Прошу прощения?” - переспросил Нед, делая паузу, когда следующая устрица была на полпути ко рту.


“Ты знаешь эту старую пилу”, - сказал Роджер, пробуя заказанное им Монраше и кивая официанту. “Он был смелым человеком, который первым съел устрицу”.


Фрэнси могла видеть по выражению его лица, что Нед не знал. “Быстро, не так ли?” - сказала она. “И поскольку у смелого мужчины, вероятно, не хватило смелости зайти на кухню, его жена, должно быть, попробовала это первой”.


Смех. Роджер поднял свой бокал за нее. Глаза Неда задержались на ее лице; разве он не понимал, что в этих глазах было слишком много признательности, даже любви, если вы их знали? Затем его нога коснулась бы ее под столом; она задвинула ноги под стул и сказала: “Хлеб, пожалуйста”. Нед передал его ей, его рука двигалась немного быстрее, чем у Роджера.


Официант наполнил их бокалы. Энн выпила половину своего одним глотком. “Быстро”, - сказала она. “Вы видите свадебную службу из окна его комнаты?”


Никто этого не делал.


Она выпила еще немного. “Под этим окном в штормовую погоду / Я сочетаю браком этого мужчину и женщину; / Пусть никто, кроме Того, кто правит громом / Не разлучит этого мужчину и женщину ”.


Тишина.


“Как меняются времена”, - сказал Роджер.


Энн посмотрела на него через стол. “Красиво, не правда ли? Я хотел, чтобы это прочитали на нашей свадьбе ”.


Роджер снова наполнил ее бокал.


“Это замечательное вино, Роджер”, - сказала Энн. Она взглянула на Неда. “С этого момента я буду знать, что заказать”.


“Если мы выиграем в лотерею”, - сказал Нед. Глаза Роджера скользнули по нему; Фрэнси показалось, что смуглое лицо Неда потемнело еще больше.


Роджер повернулся к Энн. “Но?” - спросил он.


Она поставила свой бокал. “Но?”


Роджер улыбнулся. “Но Свифт не добился успеха?”


Энн снова взглянула на Неда.


“Во-первых, в день нашей свадьбы не было дождя”, - сказал Нед. “И мы были в помещении”.


Роджер наполнил бокал Неда. “Где это было?”


“Наша свадьба? В Кливленде”.


“А”, - сказал Роджер.


“Мы оба из Кливленда”, - сказала Энн.


“На самом деле я там никогда не был”, - сказал Роджер, потягивая вино. “А ты, Фрэнси?”


“Да”, - сказала она, глупо добавив, “это очень мило”.


“Я уверен, что это так”, - сказал Роджер. “И что привело вас двоих сюда?”


“Нед работал постдоком в Б.У. Нам это так понравилось, что мы остались”.


“По твоей части, Нед, если не будет невежливо спросить?”


“Психология”.


“Ты преподаешь в Б.У.?”


“У меня есть. Сейчас я занимаюсь частной практикой ”.


“Не будь таким скромным, Нед”, - сказала Энн. “Он также выступает по радио пять дней в неделю”.


“Неужели?” сказал Роджер. “В каком качестве?”


“У Неда свое шоу”.


“Инструктаж по психологии?”


“Больше похоже на совет”, - сказала Энн. “Это называется "Интимно твой". Журнал "Бостон" публикует статью в следующем месяце ”.


“Дорогая Эбби из воздуха?” - сказал Роджер.


“Я бы так не выразился”, - сказал Нед.


“Мои извинения”.


“В этом нет необходимости. Я просто пытаюсь помочь звонящим обдумать все самостоятельно ”.


“С какой точки зрения?”


“Я не уверен, что понимаю”.


Роджер пожал плечами. “Обычные подозреваемые. Freud? Юнг? Адлер? Франкл?”


“Все и ни одного. Я беру то, что мне нужно, из того, что есть снаружи. Я обнаружил, что приверженность догме обычно усугубляет ситуацию ”.


Роджер выглядел задумчивым. “Берешь то, что тебе нужно”, - сказал он. “Звучит интересно. Я обязательно послушаю ”.


“WBRU”, - сказала Энн. “Девяносто два целых девять десятых”.


Официант вернулся и начал убирать первое блюдо. “А чем ты занимаешься, Роджер?” - Спросил Нед.


“Ничего сексуальнее этого”, - сказал он. “Я привлекаю частный инвестиционный капитал. Очень скучно”.


“Как называется ваша компания?”


“Это, ” сказал Роджер, “ я не вправе говорить в данный момент”. Затем он подмигнул Неду; Фрэнси никогда раньше не видела, чтобы он подмигивал, и почти подумала бы, что он на это не способен.


“Закончили, сэр?” - спросил официант у Неда, видя, что тот оставил три устрицы нетронутыми.


“Да”.


“Нельзя допустить, чтобы это пропало даром”, - сказал Роджер, беря одно с тарелки Неда. “Не возражаешь, если я подражаю тебе?” - спросил он и съел его без скорлупы; его губы заблестели. “Ты совершенно права”, - сказал он. “Другого выхода нет”.


“Извините меня”, - сказала Фрэнси и пошла в ванную.


Ее лицо в зеркале: все еще выглядит нормально. Как это было возможно, когда Роджер был в самом худшем состоянии? Учитывая то, что она делала с Энн? И Нед - почему он задавал вопросы, на которые знал ответы? И все же там было ее лицо. Нормальный. Почему это не было ультразвуком того, что происходило внутри, как у Энн? Она все равно плеснула на него холодной водой.


Вошла Энн, поговорила с ней в зеркале. “Разве это не весело?” - сказала она. “Ты никогда не говорил мне, что Роджер такой умный”.


Энн зашла в одиночную кабинку, и тут раздался звенящий звук ее мочи, стекающей в унитаз. “И такой выдающийся на вид”, - продолжила она без стеснения, как будто они были сестрами. “Могу я спросить тебя кое о чем личном?”


“Конечно”, - сказала Фрэнси, и в зеркале выражение ее лица изменилось. Это были глаза: они стали настороженными, как у животного, даже у опасного.


“Почему у вас с Роджером не было детей?”


Наконец, что-то, что заставило ее лицо измениться. Оно скомкалось.


“Фрэнси? Я сказал что-то не так?”


“Нет”. Лицо все еще помято, но голос ровный. “Мы хотели их получить, но это было физически невозможно”.


“Мне жаль”.


“Не за что извиняться. Такое случается постоянно. Мы преодолели это”.


Фрэнси услышала, как она оторвала полоску туалетной бумаги. “Эм была так впечатлена тобой”.


“Это было взаимно”, - сказала Фрэнси. Ее лицо начало разглаживаться.


“Неужели? Она тебе нравилась?”


“А кто бы не стал?”


Энн вышла из кабинки. “Какое вкусное мыло”, - сказала она и вымыла руки. Их взгляды встретились в зеркале. “У тебя есть сестры, Фрэнси?”


“Нет”.


“Я тоже не знаю . Я всегда хотела такую.”


Фрэнси протянула ей одно из маленьких плюшевых полотенец, сложенных на гранитной раковине.


“Ты злишься на меня?” Сказала Энн.


“С чего бы мне злиться на тебя?”


“То, как я играл. Ты когда-нибудь простишь меня?”


“Я так не думаю”.


“О, я знаю, что ты не понимаешь, Фрэнси. Ты как лев - вот как я думаю о тебе — сильный, гордый, верный ”.


“Прекрати это”.


“Если бы только ты рассказала мне об этом” - Энн понизила голос - “измерителе давления” - и повысила его - “раньше, мы бы выиграли тот чертов матч”.


“В следующем году”, - сказала Фрэнси, хотя знала, что не вынесет целый год таких ужинов, лыжных выходных, двойных свиданий, заговора.


Энн усмехнулась. “Это обещание?”


“Фрэнси пообещала, что мы попробуем еще раз в следующем году”, - сказала Энн.


“Я занесу это в свой календарь”, - сказал Роджер, прежде чем заказать еще бутылку Монраше.


Он пошел в ванную между первым блюдом и десертом, как и предполагала Фрэнси. Она долгое время была его женой, была знакома с емкостью его мочевого пузыря.


“Насколько ужасно было бы, если бы я украл одно из этих мыл?” Сказала Энн.


“Какое именно?” - Спросила Фрэнси.


“Угадай”.


“Овсянка”.


“Она так хорошо меня знает, Нед”. И, обращаясь к Фрэнси: “Ты думаешь, все будет в порядке?”


“Я уверена, что они предусмотрели это в бюджете”, - сказала Фрэнси.


Итак, Энн тоже ушла. А потом они остались одни.


Их глаза встретились. “Ты никогда не говорил мне, какое он дерьмо”, - сказал Нед.


“Не так ли?”


“Нет. Какого черта ты вышла за него замуж? Или это выходит за рамки?”


“Ты можешь спрашивать меня о чем угодно”, - сказала Фрэнси. “Тогда он был другим”.


“Никто так сильно не меняется”.


“И, возможно, я недооценил его. Тогда он казался мне таким ... оригинальным ”.


“Оригинально? Он - пережиток прошлого, Фрэнси ”.


“Это не так просто”, - сказала она. Ей не нравилось, как Нед смотрел на нее, как будто ее акции упали в его глазах из-за компании, которую она поддерживала. “И, пожалуйста, не доставай свою сумку с инструментами. Это был долгий, медленный спад, может быть, хуже с тех пор, как он потерял работу, о чем вы знали, если я не ошибаюсь ”.


“Я просто поддерживал разговор”.


“А ты был?”


“Нет”. Он улыбнулся печальной, мальчишеской улыбкой и посмотрел… очаровательно, даже в такое время. Фрэнси протянула руку, нащупала его ногу, нашла ее.


“Долгий, медленный упадок”, - сказала она. “Я не осознавал масштабов этого, пока...”


“До каких пор?”


“Пока ты не приплыл на своем каяке”.


Взгляд Неда изменился. Она знала, что он собирался сказать, еще до того, как он это произнес, уже думала о том же. “Я хочу тебя”, - сказал он.


Они смотрели друг на друга так, как не должны были, не в общественном месте.


“В понедельник вечером”, - сказал он. “В коттедже”.


“В понедельник?”


“Шоу не будет - они транслируют рождественский концерт Pops”.


Фрэнси подумала, мы не можем. Но она этого не сказала.


“В шесть тридцать?” он сказал.


Фрэнси подумала, что Нет. Нога Неда прижалась к ее ноге; это легкое прикосновение, через кожу обуви и так далеко от эрогенных зон, тем не менее, вызвало у нее такую мощную волну ощущений, что она почти задохнулась. Она не смогла произнести это "нет", у нее возникли встречные мысли вроде "как еще один раз может навредить?" и если я прощаюсь, то это должно быть лично, а потом вернулся Роджер, и ноги Неда не стало.


“Итак”, - сказал Роджер, беря салфетку со стула и кладя ее обратно на колени, когда он садился, “каков план?”


“План?” - спросила Фрэнси.


“Просто кофе? Или, возможно, что-нибудь сладкое.”


Фрэнси заказала кофе, Роджеру и Неду коньяк, Энн - торт под названием "Смерть в шоколаде".


“Это невероятно, ” сказала Энн, - но я, возможно, не смогу закончить это. Кто-нибудь хочет немного?”


Никто этого не делал.


Пришел счет. Роджер взял его из рук официанта.


“Подожди минутку”, - сказал Нед. “Давай, по крайней мере, разделим это”.


“Шареси?” сказал Роджер. “После того, как ты выиграешь в лотерею. Нет, это я угощаю. То есть мое и Фрэнси. Это было приятно ”.


“Но, Роджер, это была моя идея”, - сказала Энн.


“И очень хорошее. Скоро мы сделаем это снова ”.


Снаружи дул холодный ветер. Энн и Фрэнси стояли, кутаясь в пальто, пока мужчины шли к гаражу на другой стороне улицы.


“Как ты думаешь, Фрэнси, то, что говорят об устрицах, правда?”


“Нет”.


Энн на мгновение замолчала. “Тогда, может быть, все дело в вине”.


“Что такое?”


“Если это не устрицы”.


Фрэнси молчала.


“Оказывающее на меня влияние. Если ты понимаешь, что я имею в виду.” Энн искоса посмотрела на Фрэнси. “Могу я спросить тебя кое о чем?”


“Я собираюсь убить тебя”, - сказала Фрэнси.


Энн рассмеялась. “Извините. И прости, что извинился. Но это вроде как


... интимное.”


“Спрашивай дальше”.


“В браке, ” сказала Энн, - после того, как вы некоторое время были вместе, если вы понимаете, к чему я клоню. Что ты делаешь, чтобы удержать его - чтобы все это стимулировало?”


Фрэнси почувствовала тошноту.


“Я не имею в виду вас лично. Что делать? Я читала в "Космо" — на "Космо", на самом деле, - что некоторым мужчинам нравятся грязные разговоры. В постели, я имею в виду, во время...”


“Я не думаю, что это вопрос уловок”, - сказала Фрэнси, осознав правду этого, когда она говорила.


“Тогда что это?”


“Энтузиазм”. Которого не хватало в ее постели - ее и Роджера в те дни, когда они делили ее - если не с самого начала, то уж точно с момента их фиаско с продолжением рода.


Энн кивнула; Фрэнси видела, что она делает мысленную пометку.


Две машины выехали из гаража и остановились перед домом Huitres. “Спокойной ночи”, - сказала Фрэнси. И она подумала: "До свидания". Имей, блядь, силы, чтобы сделать это до свидания, до свидания вам обоим.


“Спокойной ночи, Фрэнси”, - сказала Энн, садясь в машину Неда. Она улыбнулась поверх двери. “Энтузиазм - я должен был догадаться”.


Фрэнси легла спать одна. Она долго лежала без сна, уставившись в потолок. Затем она встала, нашла в аптечке снотворное, оставшееся после приступов бессонницы, последовавших за последним искусственным оплодотворением. Она приняла две таблетки, вернулась в постель, подождала, пока они начнут действовать, что, наконец, они и сделали.


Энн легла в постель с Недом. Они лежали в темноте.


“Как вам понравились устрицы?” она спросила.


“Прекрасно”.


“Мое тоже. Лучше, чем это ”.


“Это хорошо”.


“Я решила, что люблю устрицы”. Она придвинулась к нему ближе, не совсем касаясь. Энтузиазм, но, возможно, Космо тоже был прав. Почему бы не открыть стрельбу из всех орудий, как сделала бы Фрэнси? Она приложила губы к его уху, вдохнула в него. Все его тело удовлетворенно напряглось, придавая ей смелости продолжать. Низким голосом она сказала: “Я люблю твой член, Нед. Я хочу... кое-что с этим делать. ” Она потянулась вниз по его телу.


Он остановил ее руку. “Мне жаль, Энн. У меня раскалывается голова ”.


Она застыла. “Это должно было быть моей репликой”, - сказала она, своего рода остроумное замечание, которое могла бы сделать Фрэнси. Но она не могла продолжать в том же духе; из нее вышел весь воздух, а затем ее разум начал затягивать ее по длинной спирали, все ниже и ниже, пока Нед засыпал.


Длинная спираль, вплоть до манометра. Энн встала с кровати, вышла из спальни, прошла по коридору. Она услышала, как Эм зашумела во сне, остановившись за дверью. Эм перевернулась на другой бок в своей постели, затем затихла. Энн двинулась дальше, вниз по лестнице, через дверь, которая вела из кухни в гараж. Да, у него был манометр, но означало ли это, что он им пользовался? Нет. Но, возможно, она смогла бы сказать, отвинчивалась ли когда-нибудь эта маленькая резиновая штучка, протектор, предохранитель, как бы они это ни называли, от клапана. Не могли бы на нем остаться жирные отпечатки пальцев или оборванные нитки внутри? Она открыла багажник Неда, осмотрела резиновую защиту клапана на запаске. Никаких отпечатков пальцев. Она открутила его. Оно немного задержалось, прежде чем поддаться, как будто это был первый поворот, но она недостаточно знала об этом предмете, чтобы вынести такое суждение. Она заглянула внутрь, не увидела ничего плохого в нитях. Доказывать? Ничего. У него действительно был этот манометр, иногда у него бывали головные боли, и с годами она была с ним все менее и менее сексуальной: вероятно, это была ее собственная вина. Почему она была такой? Она не знала. Возможно, она набралась бы смелости обсудить это с Фрэнси.


Энн собиралась закрыть багажник, вернуться в постель, чтобы снова попробовать гамбит с энтузиазмом, возможно, на следующее утро или завтра вечером, когда она заметила, что карты, которая была втиснута в колесо вплотную к запаске, там больше нет; и ирисы: тоже исчезли. Энн обыскала багажник, бардачок, под сиденьями, за козырьками, но ничего не нашла.


Она стояла в гараже, размышляя, ничего не добиваясь, и ее взгляд упал на мусорные бочки, выстроенные вдоль стены. Она начала с ближайшего. В нем были два зеленых пластиковых пакета. Она достала первую, развязала красные завязки, покопалась, не нашла ничего, кроме недавнего мусора. Затем она достала второй пакет, начала открывать и его, когда заметила ирисы, раздавленные на дне бочонка. Под ними лежала карта Нью-Гэмпшира с красным крестом посреди реки Мерримак.


Взял салфетку со стула и положил ее себе на колени, когда он садился! Роджер лежал на диване в своей штаб-квартире в подвале, его мысли метались слишком быстро, чтобы заснуть. Разве они не знали, что правильное место, где можно оставить салфетку, когда ее нет за столом, - слева от вилок, сложенную пополам, и что только хам оставит ее на своем стуле? Очевидно, нет: это было симптомом, символом контраста между ними и им. Беру салфетку со стула, аккуратно кладу ее ему на колени, потому что зачем? Потому что под ним был этот маленький цифровой рекордер, не намного больше кредитной карточки - подарок на день рождения от Фрэнси, вспомнил он, чтобы он мог записывать бизнес-идеи, сидя в машине, которая бесшумно вращалась. Он перемотал запись и прослушал снова, вырезая фоновый шум - смех, звяканье столовых приборов о фарфор, скрежет ножек стула по полу - и записывая все это в черно-белом формате в своем сознании.


Н.: Ты никогда не говорил мне, какое он дерьмо.


Ф: Разве нет?


Н.: Нет. Какого черта ты вышла за него замуж? Или это выходит за рамки?


Ф: Ты можешь спрашивать меня о чем угодно. Тогда он был другим.


Н.: Никто так сильно не меняется.


Ф: И, возможно, я недооценил его. Тогда он казался мне таким... оригинальным.


Н.: Оригинально? Он пережиток прошлого, Фрэнси.


Ф: Все не так просто. И, пожалуйста, не доставай свою сумку с инструментами. Это был долгий, медленный спад, может быть, хуже с тех пор, как он потерял работу, о чем вы знали, если я не ошибаюсь.


Н.: Я просто поддерживал разговор.


Ф: Были ли вы?


Н.: Нет.


Ф: Долгий, медленный упадок. Я не осознавал масштабов этого, пока …


Н.: До каких пор?


Ф: Пока ты не приплыл на своем каяке.


Н.: Я хочу тебя.


ПАУЗА: смех, скрежет столовых приборов о фарфор, скрежет стульев.


N (продолжение): Ночь понедельника. В коттедже.


Ф: В понедельник?


N: Шоу не будет - они транслируют рождественский концерт Pops. В половине седьмого?


ДОЛГАЯ ПАУЗА: снова смех, столовые приборы, скрежет.


Р: Итак. Каков план?


Питер Абрахамс


Идеальное преступление


21


Поздний субботний день, небо, светящееся оранжевым сквозь решетки голых черных деревьев - дубов, кленов, тополей - вокруг озера Литтл Джо. Сидя в своем собственном автомобиле, десятилетнем Бронко с пробегом 124 000 миль на одометре - многие налогоплательщики знали, что суббота у него выходной, и не хотели бы видеть, как он разъезжает за их счет в круизере с шефом сбоку - Джо Савард следовал по дорожке, которая проходила по восточной стороне озера. Когда на земле лежал снег, он все равно предпочитал Бронко, по крайней мере, до тех пор, пока в городе не появились новые шины для круизера. Его просьба была рассмотрена до Апрельская встреча, вместе со школьными учебниками, контрактом на кабельное телевидение и поправкой о свалке. И, конечно, вопрос с уличным освещением, добавил он про себя, кивая в сторону, чтобы пропустить белый пикап; вопрос с уличным освещением, безнадежный, вечный, как грязь весной. Водитель поднял руку в знак благодарности, возможно, показывая знак мира, хотя из-за того, что окна пикапа были такими грязными, Савард не могла быть уверена. Тело тоже, хотя и не настолько грязное, чтобы он не смог прочитать надпись на боковой панели: МАЛЕНЬКАЯ БЕЛАЯ ЦЕРКОВЬ ИСКУПИТЕЛЯ. Савард свернула на полосу и продолжила движение.


Когда-то в этом районе было много савардов, и им принадлежало все озеро. Вероятно, он был назван в честь Саварда: где-то в коробке лежала семейная Библия, подписанная поколениями, и они, похоже, ограничились тремя мужскими именами: Джозеф, Люсьен и Хайрам; так что он мог поступить и хуже. Теперь он был последним, и все, что ему принадлежало, - это единственная хижина, построенная на том, что было не намного больше, чем большой камень в нескольких ярдах от берега на северной оконечности, куда можно было попасть по покосившемуся маленькому пешеходному мостику, который мог не продержаться еще одну зиму. Эта скала была последней на земле, он был последним из людей: вероятно, причина, по которой он не продал хижину, когда должен был, после подачи иска.


Не то чтобы он много размышлял в тот период. Он просто оставил хижину без присмотра на несколько лет, не желая ее видеть или даже думать об этом. Но после своей второй женитьбы он начал сдавать коттедж на лето, надеясь заработать дополнительные деньги на некоторые мелочи, которые, казалось, нравились его второй жене. Позже последовал развод, еще одно подходящее время для распродажи. Но примерно в то же время он открыл для себя свое хобби, и теперь он ездил в коттедж почти каждый выходной.


Сэвард припарковалась в конце поворота, который вел от лейк-роуд к пешеходному мосту. Подняв свою цепную пилу с пассажирского сиденья, он вышел и заметил, что незадолго до этого там припарковался кто-то другой. Он мог сказать это по тому, как шины оставили на снегу четыре глубоких отпечатка после того, как ехали с юга, как и он сам, - старые шины, на которых почти не осталось протектора. Он проследил глазами за их маршрутом, отступая, возвращаясь на юг, сквозь длинные тени деревьев на снегу, снег становился красно-черным в угасающем свете.


Пешеходный мост скрипнул раз или два, когда Савард шла по нему. Он не был особенно высоким - шесть футов, если стоять максимально прямо, - но у него было широкое и мощное семейное телосложение. Многие Сэварды закрепились за "Дартмут лайн", возвращаясь к ранним годам футбола, но не он - вместо этого он отправился во Вьетнам. Не по своей воле; он просто не смог получить те оценки по математике, которые требовал Дартмут. Алгебра 1, геометрия, алгебра 2: лабиринт, по которому он блуждал в старших классах, не находя дорогу, несмотря на то, что никогда не пропускал занятия, сидел в первом ряду, оставался после для дополнительная помощь, каждый вечер ломаю голову над домашними заданиями, но слишком часто не могу решить за x. Оценка SAT по математике: 470. Он все еще помнил это проклятое число, вероятно, единственное число, которое когда-либо твердо стояло у него в голове. Четыре семидесяти привели к войне; война привела к правоохранительным органам, которые стали профессией после Сью. Конец истории. Правда, которая открылась ему годы спустя, как и истины в его случае, если вообще открылась, заключалась в том, что ему все равно не нравилась школа, за исключением спорта, и, вероятно, Дартмут ему бы тоже не понравился.


Савард открыла дверь каюты, вошла внутрь. Это был уже не тот домик, который кто-то захотел бы арендовать. Савард распотрошила его, разбив кувалдой все перегородки на обоих этажах - некоторые эмоции вырвались на свободу в тот день, комната, где это произошло, все комнаты, теперь исчезли - также разрушив сам второй этаж, вплоть до структурных балок. Он оставил один туалет, одну раковину, которые теперь непригодны для использования, так как воду отключили, а трубы осушили на зиму. Остальное было просторным, высоким и открытым, в этот час в основном в тени, за исключением красных бликов в окнах на берегу озера, цвет , тускло отражающийся на неполированных поверхностях медведей.


Савард все еще думал о них как о медведях, потому что это было то, чего он добивался с самого начала, медведи в натуральную величину, вырезанные - если резку цепной пилой можно назвать вырезанием - из самых больших кедровых стволов, которые он мог найти, мертвые и естественно высушенные, когда он мог их достать. После развода эти выходные стали слишком длинными, и он раз в неделю ходил на работу на лесоповал за границей штата Мэн, недалеко от Кезар-Фолс. Работа была тяжелой; он с детства умел обращаться с бензопилой; ему приходилось бродить по лесу; ему платили: хорошая работа. Однажды вечером, когда он шел обратно к лесовозной дороге, чтобы уехать, из-за деревьев на него поднялся на дыбы большой медведь. Он сделал то, что ты должен был сделать, то есть ничего не сделал. Он не боялся, не с этой бензопилой в руках - один только шум сделал бы свое дело. Медведь тоже не двигался, как будто следуя тем же правилам, и, понаблюдав около минуты, Сэвард поняла, что это был не медведь, а высокий пень, похожий на медведя.


Савард подошел ближе, обошел пень, затем, не раздумывая, дернул за шнур и поднял свою пилу - тяжелую черную четырехфутовую пилу amp; Decker - и придал ей немного большую четкость между головкой и плечом. Почти чересчур: он подошел к морде более изящно, сузив ее, а затем закруглил большую мышечную площадку за шеей. Он отступил назад, чтобы лучше рассмотреть - ужасно.


Но он подцепил "жучок", и в следующую субботу он поехал домой с десятифутовым листом кедра, большая часть которого торчала из задней части "Бронко". Белый кедр, в частности: ему всегда нравилось мягкое, солнечное сияние, скрывающееся под его сочной кожурой. Савард сплавил свое бревно по воде к хижине, подтащил его к двери с помощью квадроцикла, который у него тогда был, - одной из тех маленьких штуковин, которые, как он думал, понравятся его второй жене; она однажды на нем каталась - и протащил его через дверь.


Вырезание заняло год. К концу этого срока он остановился на правильном инструменте - электрическом Stihl 14, весом всего около четырех фунтов, достаточно деликатном для глаз, когтей, ноздрей - и усвоил самый важный урок: позволять дереву направлять пилу. Его первый медведь был размером с человека и сам по себе стоял на задних лапах, но он не обманывал себя, думая, что это было что угодно, кроме грубости. В медведе номер один была только одна хорошая черта: у него было непроницаемое лицо, которое делает медведей такими опасными. На следующей неделе Савард принесла новый ствол дерева, чтобы посмотреть, не было ли непроницаемое лицо случайностью.


Савард не прикончил медведя номер два, если добивание означало разделку целого медведя до основания; на самом деле, он никогда не покушался на другого полного медведя. Он почти сразу получил непроницаемое лицо второго медведя - этот был еще более двусмысленным, если это подходящее слово - и медленно прокладывал себе путь к груди, когда потерял концентрацию. Работая, он поймал себя на том, что смотрит не на ту сторону цепи, откуда появлялся медведь, а на другую сторону, со стороны дерева. Без всякой причины он решил сделать медведя номер два наполовину медведем, наполовину деревом. Там был… отношения между медведем и деревом, сложные, не особенно приятные ни одному из них, если в этом есть какой-то смысл. Савард потребовалось четыре месяца, чтобы достичь этой точки со вторым медведем. Третья охота началась в следующую субботу.


К этому времени Савард потерял счет количеству медведей, которых он вырезал своей цепной пилой. Многие оказались в дровяной печи, освобождая место для новых медведей. Не то, чтобы кто-то, посмотрев на недавние, определил бы их как медведей. Савард сейчас интересовали только две вещи: борьба, если это можно так назвать, между медведем и деревом, и угрожающее, если можно так выразиться, выражение лица, хотя там больше не было ничего, напоминающего лицо. Борьба и покеризм, его терминология для обозначения того, что он делал с медведями. Это не должно было иметь смысла, потому что он никогда ни с кем это не обсуждал. Никто другой никогда не заходил в хижину; никто другой никогда их не видел.


Савард зажгла дровяную печь, перетащила торшер - единственный предмет мебели в комнате - на место, включила его. Он осмотрел своего последнего медведя, большого, потому что у него был большой ствол: старый медленно растущий кедр с тонкими кольцами и шерстью, на ощупь напоминающей атлас. Его последний медведь - массивный, извивающийся, почти слишком массивный, чтобы его можно было скрутить, но он смог - сцепился в бою с некоторой силой в древесине. Он знал, что сила реальна, почувствовав ее через пилу. Натягивал свои кевларовые штаны - ему наложили более тридцати швов на ноги к этому моменту большего уже не хотелось - он подпилил зубья и рейки в цепи так остро, как только мог, надел наушники. Вначале он держал уши открытыми, потерявшись в звуке - гораздо тише, чем газовая пила, но все еще противно скулил и жужжал, когда металл превращал дерево в пыль. Позже, заметив, что его слух стал не таким острым, как раньше, он надел защиту. Теперь он предпочитал музыку, особенно Джанго Рейнхардта. Так он работал: Париж пел у него в ушах - он никогда не был в Париже, вообще нигде не был, на самом деле, кроме Вьетнама, но Париж, должно быть, был чем-то похожим на музыку Джанго, если это не было до сих пор - Париж пел у него в ушах, пила пульсировала в его руках, опилки летели сквозь желтое пятно света лампы, кружась мимо сверкающих окон, выходящих на заходящее солнце.


Джо Сэвард работал всю ночь. Когда наступил рассвет, и окна на восточной стороне осветились, сначала молочным, затем сливочным светом, он увидел то, что видел так много раз прежде, что делал только хуже. Тем не менее, как и во все те другие разы, он все равно чувствовал себя хорошо. Трудно объяснить. Чувство, которое испытывают дети, когда они стоят в дверном проеме, прижимая руки к косякам, затем быстро освобождаются, руки левитируют сами по себе, как будто невесомые; похожее чувство, но повсюду.


Приятное чувство, за которым следует зверский голод. Савард закрылся и поехал в "Лавинию", закусочную, которая ему нравилась в нескольких милях по 101-й улице. Черный кофе, яичница-болтунья с беконом и картофельные оладьи на гарнир. Пока он ждал свой заказ, он попросил телефонную книгу. Он нашел список Маленькой белой церкви Искупителя в Лоутон-Ферри, на восточной границе своей территории.


Принесли еду. Он съел все это, почти заказал то же самое снова; сделал бы это даже год или два назад. Но у него было до 220, и это был предел.


“Как насчет черничного маффина, Джо?” - спросила Лавиния. “Запеченный лично в духовке вашего покорного слуги”.


Отказ невозможен. Он съел булочку, но без меда, хотя он очень любил мед.


“Мне нравится в мужчинах аппетит”, - сказала Лавиния, убирая с его тарелки и снова наполняя чашку.


“Конечно, знаешь”, - сказала Савард. “Ты владелец ресторана”.


Она бросила на него взгляд, сложный, с которым он встретился взглядом не более чем на секунду. У него не было желания сближаться с Лавинией. Неправда: у него было сильное желание сблизиться с Лавинией, но только один или два раза, и это было не для него.


Савард допил, оплатил счет, оставив чаевые больше обычного, и был на полпути к двери, когда остановился, затем вернулся внутрь и поднял трубку телефона-автомата. Он набрал номер Маленькой белой церкви Искупителя.


“Вы достигли дома Божьего. Здесь сейчас нет никого, кто мог бы ответить на твой звонок ”.


Савард оставила сообщение после сигнала.


22


“Ах, точно в точку”, - сказал Роджер, стоя под статуей Джорджа Вашингтона, в воскресенье в десять. “Пунктуальность - вежливость королей”.


“Это?” - спросил Уайти, красноглазый, желтолицый, с синими губами, помятый, как будто он провел ночь за выпивкой, а затем уснул или потерял сознание в своей машине. Но у него не было машины, и где он спал, если подумать? Неизвестный фактор, совершенно определенно несущественный; тем не менее, было облегчением вспомнить, что Уайти долго не будет рядом.


“Просто выражение”, - объяснил Роджер, в то же время с некоторой точностью подсчитывая время, оставшееся Уайти, - максимум тридцать три часа, по крайней мере, тридцать два с половиной. В некотором роде романтическая концепция: разве бесчисленные похлебки не были основаны на тщеславии персонажа, которому осталось жить совсем немного, определенное время? Хотя, подумал Роджер, не для такого персонажа, как этот. Он обнаружил, что улыбается Уайти.


“Никогда не слышал о таком”, - сказал Уайти. Не обычный симпатичный персонаж, но тем не менее персонаж, в его дурацкой кожаной куртке и остроносых ковбойских сапогах, за гранью вульгарности.


“Неважно. Как насчет чашечки кофе?”


“Теперь ты заговорил”, - сказал Уайти.


Они вышли из Общественного сада, подождали, пока переключится сигнал светофора. Как раз в тот момент, когда это произошло, Роджер заметил большую, хорошо одетую семью, выходящую из "Ритца" через улицу: нематронную мать с зачесанными вверх светлыми волосами, двух высоких молодых людей, нескольких подростков, одного ребенка поменьше, а затем отца. Что-то знакомое в отце, и в этот момент Роджер сказал: “Уходи”.


“А?” - сказал Уайти.


Перед ними были люди, загораживающие, по крайней мере, их низшие "я" от взгляда. Роджер наступил каблуком на носок ковбойского ботинка Уайти. “Быстро. Возвращайся через час ”.


“Какого хрена?”


Но затем сменился сигнал светофора, и у Роджера не было выбора, кроме как сойти с тротуара и перейти улицу, он не мог оглянуться, чтобы посмотреть, следует ли Уайти инструкциям или увязывается за ним и, таким образом, срывает его планы, возможно, навсегда. Путь Роджера пересек путь чудовищно многочисленной семьи высшей буржуазии, и в ее арьергарде отец - Сэнди Кронин - заметил его и сказал: “Привет, Роджер”.


Но, следовательно, если бы заметили сейчас, не заметили бы его раньше, когда он ждал света. “Сэнди. Так, так. И все маленькие утята. Счастливого Рождества”.


“И тебе, Роджер. Ты и Фрэнси, обе.”


“Спасибо тебе, Сэнди. Я сделаю пометку, чтобы передать это дальше ”.


Роджер пошел дальше, через улицу, по тротуару, к навесу отеля "Ритц", и там, проходя мимо швейцара в цилиндре, он оглянулся. Кронины были уже далеко в парке; малыш бросил кусок льда в одного из больших, и все они, казалось, смеялись. Сам Сэнди, в пальто из верблюжьей шерсти, лепил снежок, придавая ему форму. Что это была за справедливость, что такая посредственность, как Сэнди, могла так щедро передавать свои посредственные гены, в то время как ему, Роджеру, было отказано? По ту сторону правосудия, поскольку правосудие было всего лишь человеческой конструкцией, в конце концов, что это была за наука? Как природа могла предпочесть кронинов отборным породам, если целью не было деградации вида? Мысленным взором он снова увидел тот неистребимый микроскопический образ деформированного сперматозоида - его- судорожно дергающегося в чашке Петри. Неискоренимое, да, но также неискоренимым было его подозрение, что каким-то пока неизвестным образом в этом была виновата Фрэнси: Фрэнси, с ее лепетом об усыновлении, упустила весь смысл.


Роджер заметил, что Кронины ушли. Заметил также, что не было никаких признаков Уайти. Кронины не видели Уайти - что более важно, не видели их двоих вместе. План оставался жизнеспособным, но это было почти невозможно. Роджер вспомнил теорию хаоса, о том, как бабочка, взмахнувшая крыльями не на том участке неба, может уничтожить мир. Никакое планирование не смогло бы навсегда преодолеть неумолимость природных сил. Но все, что ему требовалось, это тридцать три часа, чтобы сдерживать этих бабочек в течение тридцати трех часов.


Уайти некоторое время бродил вокруг, в какой-то момент почувствовав, что он был близок к старому саду, но не смог увидеть никаких признаков этого или его замены. Он действительно нашел бар в тени эстакады и, без перчаток и шляпы, чувствуя холод сквозь кожаную куртку - не такую теплую, как он ожидал, - зашел внутрь. Выпил пива. Два. Три. И выстрел. Ему не нравилось, когда на него наступали. Что это было за слово? Буквально. На него в буквальном смысле наступили. Почему он должен был мириться с этим дерьмом? Он был свободным человеком.


Уайти, разозленный, оглядел бар, надеясь на какого-нибудь клиента, который мог бы подразнить его не так, как надо. Но он был почти один, единственными другими выпивающими были несколько старых пьяниц с отвратительными лицами. Буквально наступил. Он тоже знал почему, сразу догадался: Роджер не хотел, чтобы его видели с ним, не его приятель в пальто из верблюжьей шерсти. Без сомнения, какой-то приятель: заслоненный статуей Джорджа Вашингтона, Уайти наблюдал, как они болтали посреди улицы. Роджеру не могло быть стыдно, что его видели с ним, иначе зачем бы он вообще предложил работу ассистента ? Законный помощник, и, следовательно, тот, кого следует представить приятелям в пальто из верблюжьей шерсти, переходящим улицу. Вместо этого на него наступили. Почему? Уайти не мог этого понять.


Он посмотрел на часы, выпил еще одну рюмку, чтобы согреться, положил на стойку пятьдесят. Пятьдесят: это заставило его задуматься. Всего несколько дней назад в мире, не в доме престарелых, а в реальном, и уже зарабатываешь хорошие деньги. И это не было похоже на то, что Роджер был каким-то опасным чуваком - ради Бога, он был в арт-бизнесе, - в то время как Уайти знал многих по-настоящему опасных чуваков, провел с ними почти половину своей жизни. Роджер: не опасный, хорошо оплачиваемый работодатель - но, возможно, и не заслуживающий доверия, не полностью. Вот и все, сказал себе Уайти. Просто будь умным. Он вышел из бара, чувствуя себя намного лучше.


“Ты немного опоздал, Уайти”.


Снова при Джордже Вашингтоне, температура падает, снег замерзает ниже диапазона для приготовления снежков, дыхание, которое вырывалось изо рта Роджера вместе с его словами, уплотняется.


“Немного заблудился”, - сказал Уайти, прикидываясь умным.


Роджер мгновение смотрел на него, размышляя. Впервые Уайти пришло в голову, что его босс, возможно, не самый умный. Иногда говорил замысловато, но это не делало его умным.


“Я думал, ты к этому и клонил, - продолжил Уайти, - чтобы я немного заблудился”. Это было довольно забавно, и он рассмеялся над собственной шуткой.


Роджер не засмеялся, явно не понял; уж точно, не самый умный. Он облизал губы, его язык был ярко-красным, контрастирующим с холодным меловым цветом его лица и губ. “Помнишь, как мы говорили о благоразумии, Уайти? Насколько это важно в нашем бизнесе?”


“Да”.


“И я уверен, вы понимаете, что конкуренция является фактором в любом бизнесе”.


“Как в McDonald's и Burger King”.


“Чтобы вы не были застигнуты врасплох, узнав, что у меня тоже есть конкуренты”.


“В бизнесе по восстановлению произведений искусства?” Сказал Уайти. Просто чтобы установить, что это был бизнес.


Роджер улыбнулся. “Ты сегодня на высоте, Уайти, не так ли?”


По крайней мере, у Роджера хватило мозгов понять это. Уайти пожал плечами. “Не больше, чем обычно”. Улыбка Роджера стала шире. Уайти подумал, не слишком ли рано просить о повышении.


“Вот почему я тебя нанял”, - сказал Роджер. “Но не было бы глупо показывать все карты сопернику?”


“Тот парень на улице - конкурент?”


“Он так думает”.


“И я - одна из карт?”


Роджер положил руку в перчатке на плечо Уайти. “Ты мой козырь в рукаве”.


Машина Роджера была припаркована неподалеку.


“Какие мелодии у тебя есть?” - спросил Уайти, когда они ехали по скоростной автостраде в легком потоке машин.


“Никаких”.


“С таким CD-плеером, как этот?”


Роджер ничего не сказал. Уайти включил радио.


“-Нед Демарко, напоминаю вам, что завтра нас не будет в нашем обычном временном интервале, но, пожалуйста, настройтесь на ежегодное Рождество ...”


Роджер ткнул в кнопки управления. Появилась песня Metallica “The Shortest Straw”, одна из любимых песен Уайти. “Это больше на это похоже”, - сказал он, с удивлением взглянув на Роджера; он бы не принял его за фаната металла. Роджер уставился прямо перед собой.


Они выехали на 93-ю, проехали по ней на северо-запад через пригороды, в сторону Нью-Гэмпшира. Через некоторое время Роджер выключил радио и сказал: “Ты можешь позаботиться о себе, Уайти?”


“Позаботиться о себе?”


“В этом бизнесе иногда бывают острые углы”.


“Арт-бизнес?”


“Любой бизнес, в котором замешаны большие деньги”.


“Большие деньги?”


Роджер взглянул на него. “Возможно, у меня есть задание для тебя, Уайти. Его успешное выполнение, скорее всего, привело бы к существенному увеличению вашей зарплаты ”.


Казнь? Эскалация? Уайти хранил молчание, перестраховываясь.


После периода тишины, если не считать радио - Белый Зомби исполняет ”Warp Asylum", еще один любимый - Роджер сказал: “Прибавка, Уайти. Значительных масштабов”.


“Большое, ты имеешь в виду?”


“Я верю”.


Насколько большим был big? Что бы это ни было, он это заслужил, стоило каждого пенни. Наблюдая за проплывающим пейзажем, очень круто, очень что-то еще, для чего он не мог вспомнить слово, начинающееся с “не”, Уайти спросил: “Что это, типа, за задание?”


“Мы доберемся до этого, но сначала - ты голоден?”


“Нет”.


“Хочешь пить?”


“Нет”.


“Нужно в туалет?”


“Скоро”.


Роджер кивнул. “После этого мы поговорим”.


Пит-стоп. Роджер заправился, Уайти долго отсиживался, по пути прихватил несколько "Риз", все-таки немного проголодался. Вернувшись на шоссе, Роджер выключил радио.


“Слушаешь, Уайти?”


“А почему бы и нет?”


“Я собираюсь описать вам картину”.


“Стреляй”.


“Это называется "О, сад, мой сад”.


“О хоккее?”


Взгляд Роджера переместился на него. “Почему ты так думаешь?”


“Без причины”. За исключением Бостон Гарден, которого теперь нет. В этом был какой-то смысл, не так ли? Но, возможно, не такое, которое он мог бы донести до Роджера. Они столкнулись с Ксаверианом в единственный раз, когда он катался на льду "Гарден айс", и Уайти забил их единственный гол, прежде чем был удален в третьем периоде за удар копьем.


“... виноград, - говорил Роджер, - и на заднем плане, или, точнее, посередине, девушка на скейтборде. Можете ли вы представить это на данный момент?”


Что это было? Виноград? Скейтборд? Девушка? “Во что она одета?” Сказал Уайти.


Роджер сделал паузу, и снова Уайти подумал, что он, возможно, немного медлит. То, во что была одета девушка, было бы первым, на что он сам обратил бы внимание. “Я не уверен”, - сказал Роджер. “Возможно, какая-нибудь туника”.


Туника? О чем, черт возьми, он говорил? В тот момент Уайти стало ясно, что Роджер немного не в себе, и он тут же принял решение: он работал на Роджера, да, выполнял приказы, но ... действовал по собственному... усмотрению! Осмотрительность. Разве не об этом постоянно твердил Роджер, о важности осмотрительности в этом бизнесе? Все складывалось удачно.


“Туника”, - сказал Уайти. “Попался. Что-нибудь еще?”


Еще одна пауза, чтобы подумать. Господи, осмотрительность и побольше ее. “Ты уверен, что уже все понял?” - Спросил Роджер.


“Да. Я имею в виду, что нужно получить?”


“Название картины, например”.


“Мой сад”.


“О, гарден, мой гарден”, - поправил Роджер.


“Неважно”.


Тишина опустилась на несколько миль. Появился "Мерримак", замерзший, но без снега, цвета низких облаков над головой. Уайти занимал его мысли текстами песни Metallica “Harvester of Sorrow”, теми, которые он мог вспомнить. Он съел остатки Риз. По какой-то причине внутри нет Риз; он понял, как сильно скучал по ним.


Они переправились на западный берег реки, оставив ее позади. Наконец Роджер заговорил. “Тебе знакомо слово "происхождение”, Уайти?"


“Провидение?” - спросил Уайти, думая о девушке в автобусе, о змее между ее грудями, о самих ее грудях.


“Происхождение”, - сказал Роджер немного медленнее.


“Вроде того”.


“Неважно”, - сказал Роджер. “Это технический термин, специфичный для нашего бизнеса. Ссылка на цепочку правообладателей данной работы, устанавливающая подлинность, понимаете. В случае с ”О, сад, мой сад" цепь была разорвана ".


“Да?” - сказал Уайти. Он представил толстую золотую цепь, такие носят сутенеры. В поле зрения появилась закусочная. На нем была красная неоновая вывеска "Лавиния", а перед входом был припаркован старый Бронко. “Я все еще не пил тот кофе”, - сказал Уайти.


“Возможно, на обратном пути”, - сказал Роджер. “Я бы хотел превзойти погоду”.


Уайти взглянул на небо. “До завтра снега не будет”, - сказал он.


Но это ничего не меняло. Роджер миновал закусочную, свернул на проселочную дорогу, затем на другую, подъехал к воротам у черта на куличках. Он вышел, отпер ворота, затем поехал дальше, хрустя снегом на оттаявшей и вновь замерзшей колее, вверх по длинному холму. Он остановился на гребне. Внизу лежала река, замерзшая, но очищенная от снега ветром, с островом посередине и единственным коттеджем на нем, укрытым деревьями. Каменный причал выступал из ближнего берега, к нему были привязаны две лодки, застрявшие во льду. Роджер сидел молча, ожидая - чего? Уайти не знал.


Наконец Роджер издал звук, может быть, что-то вроде смеха. “Когда-нибудь был женат, Уайти?”


“Нет”.


“Не так уж и неразумно, в конечном счете. Но без брака мы бы разорились ”.


“Мы бы?”


“Расторжение брака приводит к конфликту, когда речь заходит о владении материальными объектами. Возьмем, к примеру, нашу маленькую картину. Его законный владелец - наша клиентка, женщина, которая живет в Риме.” Роджер кивнул в сторону острова в реке. “Принимая во внимание, что это маленькое убежище теперь принадлежит ее бывшему мужу. По-видимому, ему этого недостаточно - он тоже сбежал с картиной, когда-то в прошлом, скажем, несколько недель. Согласно полученной нами информации, он намерен спрятать его в коттедже. Ты понимаешь, к чему это ведет?”


“Конечно”, - сказал Уайти, открывая дверь. “Не займет и пяти минут”.


Роджер схватил Уайти за руку, крепко сжал ее; Уайти это совсем не понравилось. “Намеревается, Уайти. Я сказал ”намеревается".


“Что, черт возьми, это значит?” - Сказал Уайти, высвобождаясь из хватки Роджера.


На мгновение Уайти заметил странное выражение в глазах Роджера, как будто он собирался выстрелить в него или что-то в этом роде. Холодный ветер дул в открытую дверь. Роджер прикрыл глаза рукой, сильно потер их, и выражение исчезло. “Мои извинения, Уайти. Этот бизнес может быть... напряженным временами. Возможно, это привело меня к какой-то неясности. Я хочу сказать, что картины, о которой идет речь, в настоящее время в коттедже нет. Не сейчас, в этот момент.”


“Нет?”


“Нет”.


Уайти закрыл дверь.


“Но он будет там завтра, ” продолжил Роджер, “ если мы сможем положиться на нашу информацию”.


“Идущий откуда?”


“Прошу прощения?”


“Эта информация, ” сказал Уайти, “ откуда она поступает?”


Роджер мгновение смотрел на него, затем улыбнулся и ответил: “Рим”.


“Достаточно хорошо”, - сказал Уайти. “Тогда завтра я пойду и заберу это”.


“Ты намного опережаешь меня, не так ли?”


“Ну...”


“Да, вы заходите, но не раньше ночи, ровно в шесть пятнадцать”.


“Из-за темноты, верно?”


“Отчасти. И отчасти потому, что это самое раннее, когда картина окажется там в неохраняемом состоянии ”.


“Это приедет на грузовике Бринкса?” - Спросил Уайти. Да, он был проницательным, не мог припомнить, чтобы когда-либо был более проницательным.


“Ничего подобного - это просто семейная ссора. Но к чему придворная язвительность?”


Это имело смысл - Уайти не хотел иметь ничего общего с охраной или судами. “Ты говоришь мне”, - сказал он.


“Значит, мы договорились. Ты заходишь в шесть пятнадцать, ни минутой раньше, ни минутой позже. И это очень важно, Уайти: ты приезжаешь на такси ”.


“Такси?”


“Доступно на автобусной станции в Нашуа. Попросите водителя высадить вас у выхода на посадку - и получите квитанцию ”.


“За что?”


“Возмещение, конечно”.


В смысле? Уайти не был до конца уверен. “Но что насчет водителя?” он спросил.


“А что насчет него?”


“Выставляешь меня на опознание или что-то в этом роде”.


“Опознание! Какое у тебя богатое воображение, Уайти. Это никогда не может стать юридическим вопросом. Картина принадлежит женщине из Рима. Бывший муж не имеет права заниматься этим. Любое правоохранительное учреждение подняло бы его на смех, уверяю вас ”.


Тишина.


“Понятно?” Сказал Роджер.


Было ли это? Много бла-бла, но в основном все сводилось к шести пятнадцати, такси, покраске. “Это не сложно”, - сказал Уайти.


“У тебя может быть реальное будущее в этом бизнесе”, - сказал ему Роджер.


Уайти хмыкнул.


“Оказавшись за воротами, ” продолжал Роджер, “ вы пересекаете реку и входите в коттедж”. Он вручил Уайти ключ. “Не включайте свет. Тебе понадобится вспышка. Сохраните квитанцию. На втором этаже две спальни. То, что справа, не выдумано. Картина будет спрятана где-то внутри него. Мне сообщат место ровно в шесть тридцать. На прикроватном столике есть телефон, я позвоню из машины и скажу тебе, где он. Затем вы просто собираете это, переплываете реку и возвращаетесь сюда, где мы сейчас находимся. Я буду ждать. Есть вопросы?”


Это было мгновенно; Уайти ухватил весь сценарий, даже те части, о которых ему не говорили. “Женщина - она собирается позвонить тебе из Рима, верно?”


“От тебя ничего не утаишь”.


“И это место раньше принадлежало ей - вот откуда у тебя ключ”.


“Еще одно попадание в яблочко”. Роджер мягко хлопнул его по плечу. “И еще кое-что”.


“Что это?”


“Она не хочет подставы”.


“Как так получилось?”


“Как так получилось?” Роджер глубоко вздохнул. “Я полагаю, это было выбрано тещей”.


“Я понимаю”.


“И поскольку ей не нужна рамка”, продолжил Роджер, “тебе придется вырезать картину”.


“Чем?”


“Что-нибудь острое”, - сказал Роджер.


Уайти знал, что последует, опередил Роджера в ударе. “Сохранить квитанцию?” он сказал.


Роджер восхищенно покачал головой.


23


“Хорошо спалось?” Сказал Роджер.


Утро понедельника. Фрэнси, которая совсем не спала, спустилась на кухню и обнаружила, что Роджер стоит у плиты, отрываясь от кулинарной книги, чтобы улыбнуться ей поверх очков для чтения, и что-то делает с яйцами.


“Да, спасибо”, - сказал Фрэнси, безуспешно пытаясь вспомнить, когда он в прошлый раз что-то делал с яйцами.


“Хорошо”, сказал Роджер, “Хорошо, хорошо. Присядь на скамью-чау-чау мигом спустится ”.


Занять скамью? Чоу? Джифф? Фрэнси еще раз взглянула на него, увидела возбуждение в румянце на его лице, в живости его движений. “Еще новости о работе?” Сказала Фрэнси.


Он сделал паузу, держа стальной венчик над голубым газовым пламенем. “Работа?” - спросил он.


“В Форт-Лодердейле”.


“Ах, это. Многообещающий, как я, кажется, упоминал. С каждым разом все более многообещающее”.


На столе было накрыто одно место. Он указал на это венчиком.


“Ты что, не ешь?” Сказала Фрэнси.


“Я уже совершил. Время истекло”.


Фрэнси села, хотя совсем не была голодна. Роджер поспешил с тарелкой яиц и тостов. Он наблюдал за ней, сияя, пока она пробовала яйца.


“Восхитительно”, - сказала она. Они были. Почему этот талант проявился сейчас, после стольких лет, проведенных где угодно, кроме кухни? “Ты умеешь готовить, Роджер”.


“Очень похоже на химический эксперимент”, - сказал он. “И никогда не знаешь, когда это может оказаться полезным”.


Лодердейл: это был его способ сказать ей, что это должно было произойти, что он скоро будет готовить для себя в каком-нибудь кондоминиуме с одной спальней на берегу реки, что то, что осталось от их брака, сойдет на нет до цивилизованного конца. Но было слишком поздно для нее и Неда. Она доказала себе, что может обманывать - слово, которое люди использовали, как сказала Нора, нет смысла избегать этого, - доказала, что может высмеять брачную службу Свифта из окна его комнаты, но она не могла сделать это с мужем Энн. Долгая, запутанная ночь размышлений и контрдумываний свелась к следующему: не с мужем Энн. Она была уверена в этом больше, чем во всем, в чем была уверена в своей жизни. Все, что оставалось, это сказать ему об этом лично, в коттедже через - она посмотрела на часы - чуть больше десяти часов.


Роджер подошел к буфету, вернулся с банкой "Данди". “Остатки мармелада”, - сказал он, накладывая ложкой немного - слишком много - на край ее тарелки. “Ты мог бы с таким же успехом покончить с этим”. Затем он налил им обоим кофе и сел через стол. Фрэнси умудрилась наколоть на две вилки яичницу и съесть половину тоста; у ее организма были свои приоритеты, он не хотел есть, пока она не поступит правильно.


“Ты когда-нибудь была на Эмпайр Стейт Билдинг, Фрэнси?” - Спросил Роджер.


“С моим отцом, когда мне было десять. Почему?”


“Или Китай?”


“Ты знаешь, что у меня есть - в поездке на Ближний Восток. К чему ты клонишь?”


“Добиваешься? Ничего, на самом деле. Может быть, нам стоит больше путешествовать, вот и все. Подумайте обо всем, что можно было бы сделать и увидеть, если бы у нас было достаточно мира и времени, и так далее ”.


Фрэнси отпила кофе. Оно тоже было превосходным, лучше, чем у нее.


“Возможно, с другой парой”, - продолжил Роджер.


Она поставила свою чашку.


“Энн и Нед, например”, - продолжил он. “Приятный вечер, ты не находишь? Хотя я не могу много сказать о ресторане ”.


Фрэнси ничего не сказала.


Роджер наклонил чашку к лицу, обнажив эти белые волоски на носу - это не было плодом ее воображения, - затем осторожно поставил чашку на блюдце, как будто предмет должен был не звенеть фарфором о фарфор. “Он играет в теннис?”


“Кто?”


“Кто? Нед, конечно. Нед Демарко.” Он наблюдал за ней. “Ты ведь не болен, не так ли?”


“Я не знаю, играет ли он”.


“Нет? Я подумал, что Энн, возможно, упоминала об этом.”


“Насколько мне известно, нет”.


“Потому что, если он это сделает, я сам могу снова взять старую ракетку. Как вам неделя смешанных пар в Алгарве? Или, возможно, Сардиния”.


“Я не думал, что у нас финансовое положение для такого рода вещей”.


Роджер отвел глаза от нее. Он взял пустую банку из-под мармелада. “Возможно, не в этот момент”, - сказал он, неся его к раковине.


Фрэнси Роуз. “Мне лучше идти”. Она остановилась у двери, которая вела в гараж. “Возможно, я сегодня опоздаю”.


Роджер открыл шкафчик под раковиной. “Как пожелаете”, - сказал он и выбросил банку в мусорное ведро.


Темный день, облака такие низкие и густые, что уличные фонари города оставались зажженными для утренней поездки на работу, и фары светились у каждой машины. Темно и в кабинете Фрэнси, где звонил телефон, когда она входила в дверь. Она подобрала его.


“Фрэнси?”


“Нора”.


“Думала, ты мог бы позвонить вчера”, - сказала Нора. “Возможно, чтобы объяснить ту маленькую сцену со слезами в раздевалке”.


“Энн была расстроена, вот и все. О проигрыше”.


“А как насчет тебя, малышки?”


“Я?”


“Ты тоже был расстроен из-за проигрыша?”


“Я не люблю проигрывать. Ты это знаешь”.


“Но я никогда не видела, чтобы ты так смотрел на это”, - сказала Нора. “Я никогда не видел, чтобы ты так смотрела на что-либо”.


Слова сами собой выстроились в голове Фрэнси: Я должен тебе кое-что сказать, Нора. Но она не озвучила их, не могла, не сделав Нору своей сообщницей, или рискуя потерять дружбу Норы, или навредить Энн. Это были три возможности, ни одна из которых не приемлема, худшая - нанести ущерб Энн, а следовательно, и Эм. Фрэнси пока не причинила никакого вреда, пришлось оставить все в таком виде еще на несколько часов, пришлось сложить все, решенное и неразрешенное, в коробку и закрыть ее навсегда. Поэтому вместо “Мне нужно кое-что тебе сказать, Нора", она ответила: "Всегда бывает в первый раз”.


“И ты делаешь то, что должен делать, что случается, то случается, ты получаешь то, за что платишь. С этого момента мы будем говорить штампами?”


“Ты и я?” - спросила Фрэнси. Но она видела, что это возможно, возможность, от которой ее разум извивался.


“Ты и я. Что-то не так, очень не так, а ты мне не говоришь”.


“Все в порядке”.


“Чушь собачья”, - сказала Нора. “Чушь, чушь, чушь. Мало того, что что-то не так, но это то, с чем ты не можешь справиться сам ”.


Фрэнси не осмеливалась заговорить, зная, что ничто из сказанного ею не может быть правильным.


“Вот что я тебе скажу”, - сказала Нора, звуча немного мягче, настолько мягко, насколько Фрэнси когда-либо слышала ее, на самом деле, хотя большинство людей назвали бы ее тон резким, - “Я встречу тебя где-нибудь после работы. Как дела в половине шестого?”


“Я не могу”.


“Почему? Сегодня не четверг ”.


“Что вы имеете в виду, не в четверг?”


“Вот уже несколько месяцев ты недоступен по четвергам. Я неуклюж и медлителен, Фрэнси, но я добиваюсь своего ”.


Фрэнси чуть не расплескала все на месте. Что еще оставалось рассказать? Но она подумала, что пока никакого ущерба, и нашла выход. “Ну и кто теперь несет чушь, Нора? В тебе нет ничего медлительного и неуклюжего, как ты знаешь. И в этот четверг все в порядке. Тогда я с тобой и встречусь.”


Долгая пауза, за которой следует: “Ты слишком умен для меня. Тогда увидимся, малышки”.


“Пока”.


“Б-о, Боже мой, я понял. Энн больна, не так ли?”


Фрэнси держала трубку.


“Или-или ты.” Фрэнси услышала странную новую нотку в голосе Норы, почти безумную. “Фрэнси, так вот для чего эти четверги, для какого-то лечения?”


“Я не больна”, - сказала Фрэнси, но подумала: "Неужели со мной все-таки что-то не так?"


“Тогда это Энн”.


“Нет”.


“У тебя нет рака?”


“Нет”.


“Она тоже?”


“Нет”.


Нора с облегчением рассмеялась. “Значит, все не может быть настолько плохо, не так ли? Что бы это ни было.”


Фрэнси молчала.


“Тогда увидимся в четверг”, - сказала Нора. “Как насчет Хьюитреса?”


“Где-нибудь в другом месте”, - сказала Фрэнси. “Я тебе позвоню”.


Фрэнси оставила свет выключенным в своем кабинете. Мир за окнами становился все темнее. Она не работала, просто думала о том, что должно было произойти. Конечно, она доберется до коттеджа первой, как делала всегда, но оставит дровяную печь незажженной, подождет его на кухне в пальто. Потом, когда он входил, она вставала и говорила: "Все кончено, Нед". Из-за Энн все кончено. После этого, что бы он ни сказал или ни попытался сделать, она будет придерживаться этого пункта: из-за Энн. Это было то, что нельзя было рационализировать, отрицать, идти на компромисс. Просто придерживайся этого, сказала себе Фрэнси, и держись подальше от маленькой квадратной спальни наверху, что бы ни случилось.


Но мысль об этой маленькой спальне… ее разум возвращался к этому снова и снова - латунная кровать, одеяло, то, что произошло под ним. К половине четвертого Фрэнси было достаточно: достаточно ждать, думать, сидеть неподвижно. Она вышла из офиса, взяла свою машину из гаража и направилась в Нью-Гэмпшир.


Когда Фрэнси пересекала границу штата, выпали первые снежинки, крошечные, без кружев и твердые. Она едва заметила их, была слишком занята, пытаясь подавить все воспоминания, которыми кипел ее разум - черные каяки, эти темные глаза, его кожа; слишком занята, цепляясь за свою мантру: Все кончено, из-за Энн все кончено. Она собиралась прийти раньше, раньше, чем когда-либо. Возможно, она все-таки разожжет дровяную печь, подождет его возле нее. Ничего плохого в том, чтобы разжечь дровяную печь, не было? Не было необходимости сидеть на холоде, придумывать символические выражения ее грядущего внутреннего состояния. Сегодня вечером все могло бы быть нормально, и она все еще могла бы выполнять свои обязанности, если бы не поднялась в маленькую спальню. Затем, из ниоткуда, ее разум предложил образ, который удержал бы ее подальше от той спальни. Изображение: лицо Энн, но гигантское лицо Энн ростом в два этажа, похожей на героиню детской книжки, наблюдающей через окно спальни снаружи. В лице Энн не было ничего пугающего, но этот образ все равно напугал Фрэнси. Она попыталась стереть это и обнаружила, что это никуда не денется.


Снегопад усилился, когда Фрэнси ехала на север, окутав ее сумеречным коконом, странным коконом, в котором не чувствовалось ни малейшей защиты. Она была слишком занята, чтобы обращать внимание на снег, но она прекрасно осознавала незащищенную часть тела.


24


Ровно в шесть пятнадцать. Роджер четко определил время, все прояснил, снова и снова повторяя детали, пока Уайти полностью не отключился. В любом случае, он уже все продумал: такси, квитанции, звонок из Рима, спрятанная картина, необходимость в режущем инструменте, остром. Проще простого. Единственной проблемой был Роджер. Две вещи. Во-первых, теперь Уайти стало очевидно, что он умнее Роджера. Во-вторых, после этого дерьма с переступанием с ноги на ногу, Роджеру нельзя было доверять, не полностью. Уайти продолжал жонглировать этими двумя вещами в своем уме. Не слишком яркое, не слишком надежное. Не слишком блестяще, так что, возможно, его план можно улучшить. Не слишком надежное, так что Уайти придется вносить какие-либо улучшения самостоятельно. Он не понял всего этого сразу, но к тому времени, когда его глаза открылись в понедельник утром - Уайти проснулся в кабине своего пикапа на парковке какого-то пригородного торгового центра, где он провел ночь, заводя двигатель на пять или десять минут каждый час или около того, чтобы согреться, - он понял почти все.


Уайти посмотрел на часы: еще нет шести, все еще темно, осталось чуть больше двенадцати часов. Он вылез из пикапа, помочился на чью-то шину, обдумал план Роджера. Во-первых, ему не понравилась часть с такси. Он ездил на такси три или четыре раза в своей жизни, и ему было не по себе, особенно когда счетчик тикал. И, несмотря на заверения Роджера, зачем втягивать в это свидетеля, особенно когда он был на подхвате? Забавно также, что пикап с надписью REDEEMER теперь на боку. Разве люди не выкупали вещи из ломбардов, такие вещи, как картины? Уайти попытался свести все воедино в какую-то шутку, и почти получилось. Все эти размышления еще до того, как он закончил свою мочу! Сегодня его ум был острым, он работал так быстро, как никогда, может быть, даже быстрее. Он едва успел застегнуть молнию и вернуться в такси, как ему в голову пришла другая мысль, связанная с идеей ломбарда - и Боже! получить эту картину того, как работал его собственный разум, устанавливая связи, искупитель и ломбард - насколько это было удивительно?


Связь с ломбардом заключалась в следующем: Сколько стоила картина в саду? Мой сад, или о, мой сад, или что бы это ни было, черт возьми. Роджер никогда ничего не говорил о его стоимости, только о том, что это было частью бракоразводного процесса. Но стал бы кто-нибудь драться из-за чего-то бесполезного? Нет. Итак, вопрос был: сколько? Уайти повернул ключ зажигания и пару раз заглушил двигатель, врум-врум. Сколько? На ум почти пришло слово, которое использовали в фильмах о войне, когда какого-нибудь парня, обычно самого крутого, посылали вперед, чтобы все проверить. Самый крутой парень, который просто кивнул и сделал все, что потребовалось. Уайти завел пикап и выехал со стоянки торгового центра.


Он сделал несколько остановок по пути. Во-первых, пиццерия на завтрак: глубокое блюдо со всем и очень крупная пепси. Во-вторых, и к этому времени он был почти в Нью-Гэмпшире, в магазине скобяных изделий для своих принадлежностей: фонарик, батарейки и что-нибудь острое. Он все еще искал что-нибудь острое, когда к нему подошел клерк.


“Что вы хотите срезать?” - спросил продавец.


Холст. Холст для рисования. Но что именно рисовало холст? Уайти не был уверен. “Как картон”, - сказал он. “Сверхпрочный картон”.


“Сверхпрочный картон”, - сказал продавец, направляясь к мусорному ведру. “Вот этого тебе должно хватить”.


“Что это?”


“Нож для разрезания коробок”.


“Это становится еще серьезнее?”


“Есть еще одно”.


“Я возьму это. И мне нужна расписка.”


В-третьих, бар для стриптизерш на обед. Уайти сидел в одиночестве на заднем сиденье, заказал пиво, польскую сосиску, еще одно пиво. Эта польская колбаса была чем-то особенным, брызгала ему в рот всеми этими специями. Такую еду внутри не подавали. Напоминание о том, что он упустил, немного взбесило его, и он заказал еще одно пиво - только одно, поскольку он был на работе, - плюс порцию виски в баре, хотя теперь мог позволить себе и получше.


Место было переполнено: дым, шум, костюмы и галстуки, волосатые руки, засовывающие деньги в пояса с подвязками. Красные подвязки, потому что было Рождество, и некоторые девушки тоже носили шапочки Санта-Клауса, но это было все. Он смотрел, как они покачиваются, трутся о латунные столбы, наклоняются. У него, конечно, встал, но это длилось недолго. Проблема - и он мог легко понять это, учитывая то, как сегодня работал его мозг, - заключалась в том, что он мог видеть все насквозь. Все это было подделкой: эти огромные, твердые сиськи, то, как их руки опускались вниз и почти начали работать над собой, но не совсем, потому что они открывали эти губки с накрашенными губами, как будто испытывая удовольствие, в то время как их глаза мерцали тут и там. Они были профессионалами, а ему нужны были любители - домохозяйки-любительницы, как женщины в видео Рей. Он хотел показать одной из этих домохозяек-любителей, на что он способен, заставить ее издавать эти звуки по-настоящему. Женщины, любительницы, были беспомощны, когда издавали эти звуки, и член был инструментом, который это делал. Сью Сэвард должна была дать ему шанс. Там было тело, настоящее тело любителя. Уайти снова возбудился, вспомнив об этом, заказал еще пива - и стопку. Это действительно было последним; когда стаканы опустели, а возбуждение прошло, он оплатил счет и вышел на улицу.


Идет снег, как он и говорил Роджеру, он будет падать сильно, очищая все, отбеливая мир. Ему всегда нравился снег, и теперь он впервые задумался - что за день у него выдался, мысленно, а ведь он едва начался! — имело ли это какое-либо отношение к его имени. Они назвали его Уайти из-за его волос, конечно, не потому, что он любил снег, но, возможно, снег ему так нравился из-за имени; отождествлял себя с ним, подумал он, вспоминая слово, которое постоянно использовал тюремный психиатр. И сразу после того, как он вспомнил это слово, он вспомнил другое: разведать, что делал самый крутой парень в фильмах о войне. Он вытер лобовое стекло рукавом своей кожаной куртки, сел в пикап и поехал дальше. Время для разведки.


Уайти появился в поле зрения "Мерримака" на пару часов раньше запланированного. Это было одним из отклонений от плана. Секунду такси не было. А теперь пришло третье: Уайти не переправлялся через реку, в сторону с воротами, по дорожке через скошенный луг, к пристани, к тем вмороженным лодкам. У него были свои причины. Какой смысл в этом дерьме с шестью пятнадцатью точками, когда стемнеет задолго до этого - на самом деле, скоро? И что Роджер сказал о грузовике Бринкса? Было бы не слишком гладко столкнуться с этим по пути сюда, не так ли? Но главной причиной было то, что Роджер наступил ему на ногу. Этому нет оправдания, нет прощения. Теперь он был свободным человеком, и даже больше, помощником администратора, профессионалом. У него были права. И то, что он имел в виду, было бы несложно. Он знал дорогу в этих лесах. Уайти вспомнил, что Роджер спрашивал его об этом на ферме аллигаторов, почти теми же словами: "Знаешь, как там, в лесу?" Вероятно, в тот самый момент Уайти подошел для этой работы; возможно, Роджер был немного умнее, чем он думал. Но не в лиге Уайти, особенно не в такой день, как сегодня. Следуя проселочным дорогам на восточном берегу реки, Уайти помчался на север, огибая повороты рыбьим хвостом. Он знал лес, и он был чертовски хорошим водителем.


Снегопад усилился. Плуги остановились на проселочных дорогах, и движение сократилось до нуля, за исключением Уайти в его пикапе. Когда пришло время, он даже не съехал на обочину, чтобы надеть цепи, просто остановился посреди дороги и достал их из кузова грузовика. Так тихо, когда снег вокруг был как вата, он мог слышать собственный пульс. Он забрался обратно в такси, включил радио, но не смог найти металлическую станцию, которую они подобрали в машине Роджера. Радиостанция крутила Metallica, но не “Master of Puppets”, его самую любимую песню Metallica . Ему хотелось услышать это сейчас: Повелитель марионеток, я дергаю тебя за ниточки, манипулирую твоим разумом и разбиваю твои мечты. Чистая поэзия, но Уайти не мог найти станцию и продолжал ехать молча.


Он заметил остров с вершины холма. С этой стороны реки все выглядело иначе, более дико, потому что коттедж был почти скрыт из виду теми большими деревьями, и все вокруг было еще белее, чем вчера, снег покрывал не только ветви и крышу, но и сами стволы и стены коттеджа. Уайти нашел наблюдательный пункт в двух или трех сотнях ярдов дальше, проехал до конца, его цепи хрустели по неубранному снегу. С этого ракурса, с края крутого склона, ведущего вниз к реке, ему открывался вид на верхнюю оконечность острова, а за ней на длинный скошенный луг на другой стороне. Он не видел никаких признаков грузовика Бринкса или чего-либо еще; ничто не двигалось, кроме снега, который теперь опускался, когда начал усиливаться ветер. Уайти прибавил ходу.


Он наблюдал за островом, за неосвещенными окнами коттеджа, за бездымным воздухом над трубой. Каковы были детали картины в саду? Ничего общего с хоккеем, вспомнил он, но что-то о девушке в мини-юбке. Поедание винограда, это все? Звучало довольно интересно, просто само по себе, но вопрос, большой вопрос, как теперь понимал Уайти, оставался: сколько?


Снег. Предположим, подумал Уайти, вы были водителем грузовика Brinks, и вы знали, что снег уже в пути. Разве вы не попытались бы опередить погоду, сделать доставку раньше, скажем, утром? Чертовски уверен, что ты бы так и сделал. Это означает, что картина уже была там, и все следы, оставленные на дорожке через луг, были стерты, как и сама дорожка. Уайти посмотрел на часы: ровно 4:15. Именно так, ты, ублюдок. Роджер будет ждать его у ворот чуть более чем через два часа. Тем временем снег валил все сильнее и сильнее, а теперь и темнота сгустилась. Кто-то планирует пересечь риверу было бы разумно сделать это как можно скорее, пока он все еще мог видеть, куда идет. Рядом не было никого, кто мог бы увидеть его в эту бурю, так что аргумент о том, чтобы дождаться темноты, больше не выдерживал критики. Грузовик на грани, покров темноты - больше не факторы. Была ли у него другая причина не уходить сейчас? Уайти не мог придумать ничего подобного; в то же время он чувствовал ключ, который дал ему Роджер, обычный латунный ключ, у себя в кармане, ожидающий там, у бедра, давящий на кожу. Картины могли бы стоить миллионы. Миллионы: разве это не было бы чем-то? Гараж, полный машин - Бенц, Порше, самый большой, черт возьми, пикап на рынке - плюс любая женщина, которую он хотел. Ради всего святого, он мог бы дать им рекламу, и они прибежали бы с высунутыми языками.


Уайти пристегнул фонарик к поясу и открыл дверь. Все эти причины, все эти метания туда-сюда, все эти размышления, но все сводилось к одному: ему не терпелось попасть внутрь. Снова в действии. Да! Он выбрался из пикапа, запер дверь - вокруг никого, но вы никогда не знали - и огляделся в поисках самого легкого пути к реке, самого легкого пути вниз, но, что более важно, самого легкого пути обратно. Роджер мог бы сидеть у ворот с другой стороны всю ночь, если бы захотел. Тем временем он был бы на пути куда-нибудь с картиной на миллион долларов в своем грузовике. Мысль об этом заставила Уайти пару раз посмеяться про себя. Он перестал смеяться, когда понял, что почти забыл нож для нарезки. Уайти отпер дверь и снял его с сиденья.


Уайти начал спускаться, поскальзываясь на заснеженном берегу в своих ковбойских сапогах, хватаясь за ветки для опоры одной рукой, держа нож в другой, но не рискуя упасть. Он действительно знал дорогу в лесу, и у него всегда было отличное равновесие, он встал на коньки в возрасте двух лет. Когда он шел через реку, по-настоящему брел, проваливаясь по колено с каждым шагом, снег забивался в ботинки, но совсем не беспокоил его, он впервые ощутил всю силу своей свободы. Он был великаном, мог сделать что угодно - одним прыжком добраться до острова, вырвать одно из этих деревьев прямо из земли, разнести им коттедж вдребезги. Песня снова пришла к нему в голову, и он пел ее на ходу, ветер забрасывал толстые снежинки прямо ему в рот. Повелитель марионеток, я дергаю тебя за ниточки, манипулирую твоим разумом и разбиваю твои мечты.


Уайти вошел на остров. Двигаясь под прикрытием этих больших деревьев, он услышал резкое уханье высоко вверху, взглянул вверх и увидел сову, делающую дрожащие движения, стряхивая снег со своих перьев. Оно перестало дрожать, когда он наблюдал, уставилось на него сверху вниз желтыми глазами.


Уайти поднялся на крыльцо по гладкому, нехоженому снегу. Он смахнул еще немного грязи с маленького круглого окошка в передней двери, прижался лицом к стеклу: темная кухня, все серое, кроме недопитой бутылки красного вина на столе. Ни звука, ни движения, ни вооруженной охраны. Уайти достал медный ключ, попытался вставить его в замок. Это бы не прошло. У него был ужасный момент, он даже начал слышать этот панический гул. Неужели Роджер солгал ему? Но почему? И что еще хуже, это была какая-то подстава? Он огляделся, никого не увидел, только снег , кружащийся между деревьями. Затем, вероятно, из-за того, что его мозг сегодня работал так хорошо, он решил проблему просто так, решил проблему, сунув ключ в рот. Уайти хорошенько облизал его, попробовал еще раз. Теплый влажный ключ скользнул прямо внутрь. Он повернул его, открыл дверь, вошел внутрь. Небольшая лавина обрушилась за ним; он закрыл дверь так хорошо, как только мог, даже не потрудившись наклониться и убрать весь снег, который теперь набился на стояк.


Уайти огляделся: пахнущий сосной коттедж, весь отполированный и чистый, из тех, что принадлежали богатым людям из сити. Он взял бутылку вина. Что-то вроде шато: французское. Что он попробовал у Сью Сэвард? Джин. Он вытащил пробку зубами, сделал глоток. Он пил вино всего раз или два, так давно, что не помнил вкуса, только то, что оно ему не понравилось. Теперь ему это не нравилось. Может быть, он бы к этому привык. Богатые люди, вроде тех, кто владел картинами стоимостью в миллионы долларов, пили вино. Он прошел через столовую, более тихо и осторожно, чем в прежние времена, завернул за угол в гостиную, нашел лестницу. Они восстали во тьме. Не включайте свет. Тебе понадобится вспышка. Уайти отстегнул свой фонарик, включил его, завелся. Снаружи ухнула сова. Звук заставил Уайти вздрогнуть, но не резко, недостаточно резко, чтобы вызвать паническое жужжание, хотя он крепче сжал нож для резки картона.


На втором этаже две спальни. Уайти пролил свой свет на каждого, один выдуманный, другой нет. Вот тут-то все и стало немного сложнее. Картина была спрятана в одном из них, но в каком? Роджер, как обычно, не разъяснил этого. Уайти прошел в убранную спальню, выходящую окнами на берег реки с причалом и шлюпками, теперь полностью погребенными под снегом, и на скошенный луг, невыразительный в угасающем свете. С этого места он легко увидел бы любые фары, Роджера, например. Он посмотрел на часы и обнаружил, что не может прочитать это без вспышки. Пятьдесят четыре-один. Уйма времени.


Но в какой комнате? Твою мать, понял. Уайти пошел на то, которое не было выдумано, потому что так было бы легче искать. Он увидел шкаф, комод, кровать. Он открыл шкаф. Наверху была полка. Он протянул руку, провел по нему, не нашел ничего, кроме пыли. На перилах висели пустые проволочные вешалки. На полу валялась единственная пара обуви: женская обувь. Уайти подобрал их, туфли из мягкой кожи, темно-красного цвета. Он посветил своим светом внутрь одного, прочитайте Фрателли Россетти, "Рома". Он поднес его к носу, глубоко вдохнул, почувствовал несколько запахов, которые не смог идентифицировать, и понял, что очень сильно хочет женщину. Женщина-домохозяйка-любитель, да, но особого рода, которая носила бы такую обувь. Как только у него будет картина, у него может быть такая женщина, и не одна. Женщина с телом Сью Сэвард, но - как это было сказано? — более классическое лицо. Получить минет от женщины с классным лицом: разве это не было бы чем-то?


Где он был? Верно. Ищу картину, рисунок в саду с девушкой в мини-юбке, сосущей виноград. Не в тайне. Он попробовал выдвинуть ящики комода, открыв сначала нижний, потому что он видел технику, использованную грабителями много лет назад в эпизоде MiamiVice; в тюремном блоке, конечно. В ящике не было ничего, кроме журнала под названием Bellissima с красивой женщиной на обложке. Уайти пролистал его и не нашел ничего интересного; женщины, все верно, но моделирующие одежду и макияж вместо того, чтобы трахаться, сосать и выпрашивать это в задницу. Кроме того, надпись была на другом языке.


Уайти открыл следующий ящик, оставив нижний также открытым. В этом и был смысл: вы могли бы работать быстрее, если бы вам не приходилось тратить время на то, чтобы закрыть один ящик, чтобы добраться до следующего. С другой стороны, оставить ящики открытыми означало, что взлом будет обнаружен первым человеком, который войдет в дом. Говорил ли Роджер что-нибудь о заметании следов? Уайти не мог вспомнить. Но почему бы не прикрыть их? Он закрыл следующий ящик снизу, закрыл нижний, снова открыл верхний. Внутри ничего не было.


И ничего ни в одном из других. Уайти сделал паузу, барабаня пальцами по дереву. Где бы он спрятал картину? Под грудью? Опустившись на четвереньки, он заглянул под сундук и, пока был там, повернулся и направил луч фонарика под кровать. Ничего. Он встал, поднял голый матрас, не увидел ничего, кроме голых пружин. Тихо и осторожно, но не весело, как все те другие взломы давным-давно, с захватом всех этих тостеров и телевизоров. Это было невыносимо и вывело его из себя. Его взгляд упал на матрас. Это было там? Он полоснул по матрасу канцелярским ножом. Он с удивительной легкостью разрезал оболочку, обнажив начинку. Уайти вырывал его пригоршнями, пока не убедился, что картины внутри нет. Никакой картины, но большой гребаный беспорядок. Это ответило на вопрос, должен ли он заметать следы. Он ни за что не собирался запихивать все это дерьмо внутрь при свете фонарика и делать что-то еще - он даже представить себе не мог, какие шаги потребуется предпринять, - чтобы все выглядело нормально.


Итак, никакой покраски, и было 5:13. Что дальше? Он вспомнил другую спальню.


Уайти пересек холл и вошел в него. Его свет отразился на окне, зеркале, вазе, полной мертвых цветов. Комната того же типа, что и предыдущая, но полностью обставленная, что означает больше работы. Работа вызывала у него жажду, и, возможно, вино оказалось не таким уж плохим, как он сначала подумал. Уайти спустился вниз и прикончил бутылку.


Вернувшись в убранную спальню, чувствуя себя лучше, Уайти занялся делом. К настоящему времени у него была система - системы были признаком помощника по административным вопросам, профессионала, оперативника, подобного ему. Он начал со шкафа. На поручнях висели два спасательных жилета и махровый халат. Уайти понюхал халат и почувствовал какой-то слабый, едва уловимый, но приятный запах. Затем он направил луч вдоль полки, высокой полки, выше, чем та, что в другой комнате. Что-то сзади привлекло его внимание. Коробочка, круглая и серебристая. Драгоценности? Уайти зажал нож между зубами и потянулся за ним. Скользкая коробка: когда он потянул ее к передней части полки, она выскользнула у него из рук и начала падать. Он схватился за нее, промахнулся, и коробка упала на пол, отскочив от его головы по пути вниз. Следующее, что Уайти осознал, что повсюду была пудра, и он чихал - ароматизированная пудра попала ему на куртку, в нос, прилипла к лицу. Он пригладил волосы, проверил руку под светом: липкий розовый порошок, теперь и на ладони, и на пальцах тоже.


Какого хрена? Подумал Уайти. Он нашел серебристую коробочку в углу комнаты, рассмотрел ее при свете: "Ланком", - прочитал он, и еще надпись на другом языке. Он с силой швырнул коробку в стену. Во время продолжения вспышка в его другой руке осветила его лицо, и он увидел себя в зеркале с ножом в зубах и розовыми волосами. Он выхватил нож изо рта, сказал: “Что за хрень?” вслух.


Уайти подошел к зеркалу, причесался, но не смог избавиться от пудры, вонючей педикюрной пудры по всему телу. Он посмотрел на часы - на них тоже была розовая пудра: 5:22. У него было время. Время для чего? Признай это. Не было никакой гребаной картины. Шторм не пустил грузовик Бринкса, не пустит и Роджера. Ничего не оставалось, как вытащить его задницу оттуда, обратно через реку, обратно к пикапу. Но сначала в душ. Он никуда не собирался, одетый в розовое.


Уайти прошел в коридор между спальнями, налево в ванную, поводил лучом туда-сюда: туалет, раковина с зубной щеткой и пастой в настенном стаканчике, полотенце на крючке, душ. Он открыл кран с горячей водой, не ожидая, что она нагреется, так как бак должен был быть отключен на зиму. Уайти было все равно, поскольку холод его не беспокоил, но было приятно, когда все равно потекло горячее; если не горячее, то хотя бы теплое. Он положил нож для резки бумаги и свои часы на край раковины, установил фонарик на бачке унитаза так, чтобы он был направлен на душ, затем разделся и ступил под воду.


“Ах”. Это было приятно. Уайти осознал, что в его теле появился легкий алкогольный привкус, как иногда осознаешь это в душе. Он не был пьян, или под кайфом, или что-то в этом роде, просто напевал. Повелитель марионеток, я дергаю тебя за ниточки, манипулирую твоим разумом и разбиваю твои мечты.


Шампунь, там, на маленькой кафельной полочке. Он вытащил это на свет: Principessa и еще иностранный почерк. Господи, это было так, как будто он покинул страну или что-то вроде того, уехал далеко. Он выдавил большую ложку на ладонь, начал расчесывать волосы. Скреби, скреби. Он спустился ниже, добрался до своего члена, сначала просто вытирая его, затем подумав, какого черта, у него было время, когда вода остыла, просто так. Уайти закрыл кран и вышел из душа, вспышка осветила его забытый член, уже почти твердый. Он потянулся к полотенцу, висевшему на крючке, и замер.


Шаг. Он услышал шаги внизу. Уайти пришла в голову забавная мысль, мысль, которая напугала его, вызвала панический гул: в прошлый раз Сью Сэвард была в душе, и на этот раз это был он. Так что за белая штука была внизу?


25


Нож для резки лежал на краю раковины. В распространяющемся конусе света от вспышки Уайти мог видеть, как лезвие блеснуло там, в пределах легкой досягаемости, но мог ли он аккуратно поднять предмет, предварительно не бросив его в раковину или на пол, или не произведя какого-либо другого шума? Он обернул полотенце вокруг себя, протянул правую руку к раковине, увидел, как она дрожит; должно быть, это из-за выпивки, а не из-за страха - он был настолько крут, насколько это возможно. Уайти сделал несколько глубоких, тихих вдохов, чтобы протрезветь. Он слышал ветер снаружи - он поднялся до воя , пока он был в душе, - но он не слышал других шагов. Может быть, ему это померещилось, может быть, это было не что иное, как старые балки крыши, скрипящие во время шторма. Да, балки наверняка, или, возможно, Он услышал еще один шаг, шаги вне всякого сомнения, и схватил нож для резки картона, не издав ни звука, быстро, как змея. В следующий момент, даже не осознавая, что он это сделал, Уайти в другой руке выключил вспышку. Кромешная тьма, чернее некуда, его друг. Он ждал, не двигаясь, прислушиваясь к новым шагам, но ничего не услышал. Ему в голову пришла идея: может быть, грузовик Бринкса все-таки появился, не рано, а поздно, из-за снега. В этом было больше смысла. Если так, то они могли подняться по лестнице в любую секунду, чтобы спрятать картину в одной из спален. Все, что ему нужно было делать, это оставаться там, где он был, молча и неподвижно - и надеяться, что люди Бринкса просто сделали свою работу и отправились в путь, надеяться, что никому из них не пришлось отлить. Тогда, если повезет, он все еще сможет схватить картину и смыться до приезда Роджера. Это должно было сработать!


Все дело было в выборе времени. В котором часу это было? Где были его часы? Он только что это увидел. Он вспомнил: на краю раковины - цифровые часы, которые он украл в тюремном блоке, но дешевые, без светящейся кнопки. Это означало, что ему придется включить вспышку, чтобы прочитать это. Слишком рискованно. Слава Богу, его разум сегодня работал так хорошо. Уайти вернулся в душ. Он осторожно положил фонарик, высвобождая руку, чтобы бесшумно задернуть занавеску, одну из тех занавесок, которые были не совсем прозрачными, не совсем матовыми. Воздух в душевой кабинке быстро терял свою теплоту, но Уайти было все равно - он никогда не возражал против холода, все равно вспотел.


Шум бури усилился. Прислушиваясь только к шагам, Уайти не сразу уловил изменение тона, низкий рокот, который смешивался с басовой линией. Затем ветер на мгновение ослаб, и он ясно услышал новый компонент, почувствовал его сквозь ледяные плитки душа: что-то моторизованное внизу, электрическое - генератор. Конечно, здесь, на острове, посреди... Была бы генератор... Тонкая полоска света пробивалась сквозь щель под дверью ванной. Гребаный Иисус. Они включили свет, и темнота была его другом. У охранников Бринкса было оружие, не так ли? Скольких он мог убрать, как быстро? Кое-что, конечно: он мог делать вещи, когда в его мозгу гудело это жужжание, и оно гудело. Все зависело от того, сколько их было - открывали ли они дверь вообще. Он почти хотел, чтобы они сделали это сейчас, заплатили за то, что заставили его так потеть.


Шаги на лестнице, медленно, очень медленно, но приближающиеся. В этих звуках Уайти услышал хорошие новости: во-первых, это была только одна группа, только один человек, хотя это не означало, что внизу не ждали другие. И, во-вторых, у этого человека была легкая поступь, так что, вероятно, он был не очень крупным, уж точно не таким крупным, как Уайти. Он не сводил глаз со светящейся щели под дверью.


Шаги, легкие, почти беззвучные, как будто охранник был в теннисных туфлях, достигли лестничной площадки и остановились. Уайти почти чувствовал, как охранник повторяет его инструкции. Шаги затихли в спальне, которая не была прибрана, и Уайти вспомнил, в каком виде он ее оставил, набитый матрас по всему полу. Прежде чем он успел сообразить, что из этого может получиться, раздался слабый щелчок - включился свет - и еще одна пауза, более продолжительная, чем первая. Уайти ждал звонка о помощи внизу, голоса, говорящего по мобильному телефону, полицейского свистка, чего угодно, но ничего не произошло. Вообще никакого движения, что означает, что охранник не прятал картину. Затем шаги вернулись на лестничную площадку, снова остановились, продолжились в другой спальне, где с Уайти произошел несчастный случай с порошком.


Еще один щелчок, еще одна пауза. Уайти услышал звук сопения. Затем раздалось несколько таких же легких шагов, за которыми последовала еще одна пауза, а затем тихое ворчание, почти слишком тихое, чтобы его можно было услышать. Ворчание: такое, которое вы издаете, когда тянетесь за чем-то, или-или наклоняетесь, например, чтобы задвинуть что-то под кровать! Уайти сам себе удивился. Его разум никогда не был таким, даже близко. Ладно, подумал он, работа сделана, расходимся. Затем моя работа: забрать картину, за дверь, через реку, в будущее, полное денег. Уайти ясно представил себе свое бегство, на ускоренной скорости.


Но, спрятав картину, охранник, похоже, не спешил уходить. Уайти услышал металлический щелчок проволочных вешалок на перекладине шкафа. Затем раздался еще один из тех фыркающих звуков. Еще шаги. После этого - слабый скрип, какой издают пружины кровати. Ради всего святого, подумал Уайти, не вздремни, черт возьми. Но он знал, что мог бы сделать то же самое, если бы у него была такая работа. Он забавлялся идеей тихо проскользнуть в спальню, пока охранник спит, и выбить картину прямо из-под него, когда пружины кровати снова заскрипели; еще одно шмыганье, как будто парень что-то учуял - о, Боже, этот чертов порошок - и затем снова шаги. Шаги становятся громче, приближаются. Не начинай с меня, подумал Уайти. Жужжание, жужжание. Убирайся из моей гребаной жизни.


Но этого не произошло. Последовала еще одна пауза. Уайти увидел два черных разлома в освещенной щели под дверью ванной, разломы, которые могли быть сделаны двумя ногами, стоящими снаружи. Вооруженный охранник по другую сторону двери, и все, что было у Уайти, - это дурацкий маленький инструмент на складе. Его рука сжалась вокруг нее.


Уайти услышал еще один металлический звук: поворачивается дверная ручка. Он отступил в заднюю часть душевой; оттуда он не мог видеть щель под дверью, надеясь, что это означало, что охранник тоже не мог его видеть. Он услышал, как открылась дверь, услышал щелчок выключателя, и ванная наполнилась светом, ослепив его. Даже когда это произошло, даже когда он яростно заморгал и прикрыл глаза рукой, он вспомнил о своей одежде, разбросанной по полу.


Нюхай, нюхай. Уайти, пока его глаза привыкали к свету, услышал это сопение, но не пошевелился. Шаг, еще и еще. Уайти цеплялся за нож для разрезания ящиков: он не собирался возвращаться в тюрьму, несмотря ни на что. Еще один шаг, и охранник оказался прямо перед ним, но повернулся к раковине, его изображение было размыто душевой занавеской. Совсем не крупный охранник, держащий что-то в руке. Пистолет? Нет. Скорее -мертвые цветы, мертвые цветы из вазы в убранной спальне.


Никакого оружия вообще, насколько мог видеть Уайти. На самом деле, охранник, похоже, был одет не в форму, а в длинное пальто. Другая рука охранника шевельнулась, взяла что-то с раковины - часы Уайти. Голова охранника медленно поднялась, переводя взгляд с часов на зеркало над раковиной. И в этом зеркале, сквозь полупрозрачную занавеску для душа, но достаточно прозрачном, Уайти впервые увидел лицо охранника: не охранник, определенно не Белое существо, даже не человек. Женщина. Облегчение было неописуемым. Он откинул занавеску в сторону.


Женщина развернулась, роняя часы, роняя цветы, прижимая руки ко рту, издавая приятный испуганный звук горлом.


Уайти улыбнулся. “Не за что извиняться”, - сказал он, поднимая руку, пустую. Полностью под контролем, хозяин ситуации. Мастер напомнил ему о мастурбации - была ли связь между этими двумя словами? — и о том, что он собирался сделать до того, как вода остыла. В этом больше нет необходимости. “Совсем ничего”, - сказал он. “Я знаю, у тебя есть работа, которую нужно делать”.


Она отступила так далеко, как только могла, прежде чем раковина остановила ее. “Работа?” - спросила она. Уайти нравился ее голос, образованный голос, стильный. Он увидел, что женщина была именно такой: стильной. Это была не шлюха, разменивающаяся на мелочь, как та рябая ведьма из Флориды. У этой женщины был тающий снег в волосах, нежная кожа, невинные глаза. Она была чистой, любительской, идеальной. Она была единственной. Жужжание внутри него нарастало и нарастало.


“Картина и еще много чего”, - объяснил Уайти, не уверенный, что его голос был на нужной громкости, из-за такого громкого жужжания.


Живопись — слово привлекло ее внимание; он мог видеть это в ее глазах, и в каких глазах, в отличие от любых женских глаз, которые когда-либо смотрели на него. И она смотрела на него, в этом нет сомнений.


Смотрю прямо на него, так почему кисейные ножки? Зачем ходить вокруг да около? Уайти чуть не рассмеялся вслух над собственным остроумием. Почти, но он должен был быть крутым. Каким бы хладнокровным он ни был, он нанес ей свой лучший удар: “Как насчет того, чтобы мы вдвоем вернулись в ту спальню и посмотрели, что мы можем увидеть?”


Глаза женщины, все еще устремленные на него, немного переместились, посмотрели вниз, остановились на стеклорезе в его руке. Он забыл спрятать его за спину, и в любом случае это был нож для разрезания ящиков. Стеклорез был в последний раз, не то чтобы это, А потом она ушла, просто так. Уайти никогда не видел, чтобы женщина двигалась так быстро. Он тоже вышел из душа, из ванной на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть то, во что он с трудом верил, - женщину, прыгающую с самого верха, пролетающую в воздухе всю лестницу, падающую на первый этаж с громким скрипом теннисных туфель, ее тело сжимается в комок поглотить силу падения, удержавшись на ногах. К тому времени Уайти сам был на полпути вниз, увидел, как она метнулась в сторону гостиной, следуя за буквой "Л" в столовую, кухню, к двери. Он погнался за ней, издавая собственные завывания, похожие на шторм, вспоминая, как его мать гонялась за ним по двору, пряжка ее ремня просвистела у него над ухом, вне себя от потрясающего заряда всего этого. Но женщина - какое тело у нее, должно быть, под этим пальто! — был быстр, действительно быстр, почти так же быстр, как и он. Он не догонял ее, пока она не дошла до двери, вынужденная замедлиться, чтобы рывком открыть ее. Она на самом деле наполовину открыла ее, собираясь исчезнуть в буре на своих быстрых ногах, когда Уайти перепрыгнул прямо через кухонный стол, пролетел через комнату и хорошенько врезал ей плечом.


Действительно хорошее. Женщина отскочила от дверного косяка, вернулась в комнату и растянулась лицом вниз на полу. Уайти перевел дыхание, взял себя в руки, подошел к ней. Она уже стояла на четвереньках. Он наклонился, запустил руку в ее волосы - прекрасные волосы, такие мягкие и чистые, он никогда не чувствовал ничего подобного, - поднял ее голову, приставил нож к ее горлу.


“Это будет что-то другое”, - сказал он ей.


Но потом она каким-то образом выскользнула из его рук, оставив его с клоком волос и острой болью высоко внутри ноги: эта сука пыталась пнуть его по яйцам. Он подставил ей подножку; она снова упала, опрокинув стол; он прыгнул на нее сверху - прыгнул прямо на бутылку вина, которая уже была у нее в руке и по дуге летела ему в голову. Бутылка попала ему прямо в лицо, разбившись о нос, осколки стекла оставили глубокие длинные следы на его щеках. Он не видел ничего, кроме красного, но, по крайней мере, она была под ним; он мог чувствовать, как она извивается. Уайти где-то схватил ее, он даже не знал где, но это длилось недолго: извивайся, извивайся, и она выбралась из-под него, снова перекатилась, ускользая. Он вслепую полоснул ножом, последняя, отчаянная попытка, и почувствовал, как лезвие вошло в цель, глубоко войдя в плоть. В тот же момент он услышал громкий хлопок - ее Ахилл, везучий ублюдок - и крик боли. Повезло, везучий ублюдок, потому что она снова была на ногах, ползла к двери, да, но ее беговые дни закончились. Уайти полз за ней сквозь красную дымку, тыча ножом. Женщина развернулась, все еще держа в руках осколок бутылки, снова попала в него, снова попала ему в лицо! Он боролся с гребаной женщиной за свою жизнь. Уайти сошел с ума. Режь, режь, режь ножом. И еще кое-что.


Тишина.


Не совсем тишина, понял Уайти через некоторое время. Раздался звук капающей воды, кап-кап. Он встал на колени, нашел полотенце, в которое был одет, вытер кровь с глаз, убрал осколки стекла с лица, вытер еще кровь. Женщина лежала неподвижно, то, что от нее осталось. Он хотел убить ее, несмотря на то, что она была мертва.


Время шло. Кап-кап. Уайти ухватился за какой-то предмет перевернутой мебели, поднялся на ноги. Он огляделся, слегка пошатнулся, медленно прошел обратно по букве L, через столовую, гостиную, затем еще медленнее поднялся по лестнице. Он зашел в ванную, сел на унитаз, надел одежду, сделал передышку, надел все остальное. Его часы замерли на 5:33. Он выбросил его в мусорную корзину.


Уайти зашел в убранную спальню, опустился на пол, опираясь руками о кровать, чтобы выдержать свой вес. Он проверил под кроватью: никакой картины. Сад, или что бы это ни было. Никакой картины вообще. Он некоторое время стоял на коленях, дыша, затем встал, спустился вниз, обратно по L, мимо женщины, вышел за дверь.


Все еще идет снег. Уайти сразу стало холодно, намного холоднее, чем когда-либо. Он отошел так далеко, как мог, футов на двести или около того, и сел отдохнуть, прислонившись спиной к одному из тех больших деревьев.


Пока он отдыхал, Уайти заметил, что оставил свет в коттедже включенным. Это было умно? Он попытался подумать - покраска, развод, грузовик Бринкса, ровно в шесть пятнадцать - и ничего не добился. Ничего не сходилось. В любом случае, это не имело значения: возможно, у него хватило сил перебраться обратно через реку; у него не было сил вернуться внутрь и сначала все закрыть. Кстати, где был тот нож для разрезания коробок?


И другие вещи. Уайти так старался думать о других вещах, которые он мог оставить после себя, что почти не заметил вспышки фар на восточном берегу реки, где стоял пикап. Вспышка в заснеженном небе, а затем исчезла: опять его воображение? Что это вдруг за воображение? Затем началась боль: такое невозможно представить.


Уайти подумал о том, чтобы встать, и почти сделал это раз или два. Та женщина: он совсем ее не понимал, никогда не мечтал, что может быть такая женщина. Она погубила его. Повелитель марионеток, я дергаю тебя за ниточки, манипулирую твоим разумом и разбиваю твои мечты. Уайти не пел слова вслух, просто произносил их одними губами. Это было хорошо, потому что некоторое время спустя из тени за домом вышла фигура.


Высокая фигура, на этот раз определенно мужчина, почти такого же роста, как Уайти. Он что-то нес в руке и низко пригнулся, проходя мимо окон столовой, чтобы его не увидели изнутри. Хитрый парень - Уайти сразу это понял. Хитрый парень подкрался к двери. Свет на крыльце падал на то, что он держал в руке: топор. Хитрый парень медленно выпрямился, быстро заглянул в круглое окошко. В следующий момент он развернулся и вгляделся в темноту. Свет на крыльце ярко освещал его лицо: Роджер. Он смотрел в направлении Уайти, но никогда бы его не увидел, не сквозь весь этот падающий снег, не в этой темноте. Тьма была другом Уайти.


Подняв топор, Роджер толкнул дверь и вошел внутрь. Уайти забыл о своей слабости и боли, сразу встал. Он направился домой. Высоко вверху ухнула сова, или это могло быть что-то новое в шторме.


26


Машина Роджера легко справлялась со снегом, но когда он ехал по восточному берегу реки - несмотря на то, что он сказал Уайти, Роджер не собирался переходить на сторону ворот, пока все не закончится и не придет время вызывать местную полицию, - он начал думать, что с него хватит северных зим, возможно, хватит и самой Америки. Рим: мягкая зима, однородная культура, и сколько времени потребуется, чтобы выучить язык? Два или три месяца? Дорогой город, конечно, но со страховой выплатой плюс тем, что он сохранил от продажи дома - а ситуация на рынке наконец-то улучшалась, - дополненной его пенсией и пенсией Фрэнси, этого было бы достаточно для удовлетворения его скромных потребностей. Рома вечная, Рома непобедимая. Латынь была одним из его сильнейших предметов; следовательно, он мог предположить, что словарь уже был на месте. Назовем это шестью неделями для средней беглости, максимум двумя месяцами.


Необходимым результатом выполнения его плана, конечно, был бы какой-то контакт с Брендой. Она, вероятно, посетила бы похороны; более того, его обязанностью было бы сообщить ей об этом. Без сомнения, она чувствовала бы какую-то неуместную ответственность, учитывая причастность ее коттеджа. Драму легко предвидеть: заламывание рук, если только, и так далее. Он бы отпустил ей грехи. Таким образом, у них были бы роли, которые они могли бы сыграть друг с другом, с самого начала, его бесконечно сочувствующие. Simpatico.


Роджер подошел к выбранному им наблюдательному пункту - безлесному выступу на возвышенности почти напротив острова Бренды, но на восточном берегу реки. Вопрос был не в том, чтобы не доверять Уайти, а в том, что такие понятия, как доверие, нельзя было справедливо применить к кому-то вроде него. Уайти реагировал на стимулы, как лягушка в лаборатории, и хотя Роджер сделал все, что можно было сделать, чтобы предопределить стимулы, с которыми Уайти собирался столкнуться, он не мог, из-за случайности, непредсказуемости, теории хаоса, объяснить их все. Тогда, если лягушка ожидает, что ученый подойдет слева, лучше подойти справа.


Роджер проверил время - 5:40. По расписанию, несмотря на снег, все по-прежнему по плану. Он использовал единственное число для удобства, но, если быть точным, существовало три плана: план в том виде, в каком его понимал Уайти, план в том виде, в каком он будет выполняться участниками, генеральный план, заложенный в разуме Роджера подобно строкам языка программирования или последовательности ДНК. ДНК, вот что это было - и Уайти не лягушка, а ген самого изменчивого типа, способный искривлять целые хромосомы, превращаясь в монстра. Монстр под командованием Роджера: развернут в неиспользуемой спальне, поиски картины, которой там не было - хотя она и существовала, были бы прекращены в развязке, когда Роджер уволился из теннисного клуба и обчистил свой шкафчик, прекрасная причина быть там с пластиковым пакетом для мусора. Забавно -креативно, на самом деле - он использовал картину, как Пикассо делает быка из деталей велосипеда. Но незначительная деталь. Важная деталь: монстр попал в ловушку, когда Фрэнси и ее разносчик устриц поднимались по лестнице. Произойдет ли это прямо тогда, если Уайти совершит какую-нибудь маленькую ошибку, которая выдаст его присутствие, что приведет к панике, его и их? Или они благополучно добрались бы до своего маленького гнездышка, начали бы делать то, что делали, с Фрэнси, выкрикивающей свои мелкие удовольствия, а Уайти слушал и слушал, пока не смог бы больше слышать, больше не мог терпеть; он бы тоже захотел немного, много-много.


И все это время Роджер ждал бы в дровяном сарае позади дома, приходя не после Уайти, а раньше; не ждал у ворот, как ожидал Уайти, а заходил внутрь, реагируя с ужасом.


“Уайти, что ты наделал?”


И Уайти дает свой глупый ответ.


И Роджер, спасая положение, командует: “Мы должны с этим разобраться. Приезжай скорее”.


Они бегут вместе, командой, к дровяному сараю, где наготове стоит реквизит.


“Подай мне вон ту швабру, Уайти, вон там”. Реквизит первый.


Уайти наклоняется, обнажая шею для топора. Реквизит второй.


Строки языка программирования.


Как тихо было бы после этого, спокойная интерлюдия для приведения в порядок тел, подбора улик, поездки по мосту через реку, вокруг ворот, парковки его машины рядом с другими, набора 911, ожидания, чтобы рассказать свою историю. История, немного отличающаяся от той, которую он сначала изложил, изменения, вызванные добавлением любовника - ужасное маслянистое слово, вполне подходящее в данном случае - к драматическим персонажам. История, которая теперь выглядела так: Вечеринка-сюрприз в канун Рождества, офицер, для жены Неда - она была так расстроена из-за того теннисного матча. Мы втроем встретились здесь сегодня вечером, чтобы расставить декорации, с мыслью о том, что все будет готово, когда мы привезем ее сюда двадцать четвертого. Сюрприз, понимаете, чтобы показать, как мы все заботимся, чтобы подбодрить ее. Но когда я приехал, немного опоздав, из-за снега и всего такого, я обнаружил… [ломается, берет себя в руки] И он увидел меня, офицер, и я–я запаниковала. Я бежал и бежал. Он погнался за мной, поймал меня у дровяного сарая. Мы боролись, я помню, как падал, хватаясь за топор; после этого все перемешалось.


Все беспорядочно, но прекрасно организовано, спланировано как мини-творение: у Роджера даже была сумка с красными украшениями в машине. Счастливого Рождества, Ноэль, Радости всему миру. Реквизит третий.


Роджер съехал с дороги, припарковался на смотровой площадке - и увидел другую машину, припаркованную неподалеку. На самом деле это был пикап, но его так занесло снегом, что трудно было сказать. Брошенный, возможно, на время шторма, возможно, навсегда. Надев шляпу и перчатки, застегнув парку, прихватив украшения и свой двенадцатидюймовый сверхмощный фонарик от L.L. Bean, Роджер вышел из машины, запер ее и направился к реке, сгорбившись от ветра. В своей идеальной форме тройной спирали план так красиво закручивался в его голове, что он почти не заметил, почти не воспринял очевидное зрелище посреди реки: огни, сияющие на острове Бренды.


Огни? Огни на острове? Разве он не ясно выразился насчет флэша? Должен ли он был снабдить Уайти таким? Нет. Он хотел, чтобы Уайти купил это сам, хотел получить чеки на все - такси, вспышку, оружие - найденные на теле Уайти: генеральный план. Роджер сорвал перчатку, взглянул на часы: 5:49. Свет в 5:49? Свет не должен был включаться в любое время, и Уайти не должен был находиться внутри до 6: 15. Ровно в шесть пятнадцать, а Фрэнси с любовником прибудут в 6:30. Это был план с двумя лезвиями, время и психология сошлись воедино, как ножницы. Выбор времени был легкой частью. Так почему свет? Почему горит свет в 5:49?


Роджер поспешил перейти реку, или попытался, но снег был глубоким и легким, и он с каждым шагом проваливался в свои водонепроницаемые ботинки с изоляцией до минус сорока градусов. К тому времени, когда он добрался до острова - огни горели в каждом окне коттеджа - он тяжело дышал.


Разум Роджера подбросил ему возможные объяснения: Фрэнси и любовник приехали рано, или одно, или другое; Уайти приехал рано, зашел внутрь из-за грозы, забыл об освещении; кто-то еще - ремонтник, бродяга, Бренда! — был внутри; напряжение в проводах активировало какой-то автоматический таймер. И другие объяснения ждали, как пули в патронташе, но к этому времени он был у дровяного сарая, сунул руку внутрь, схватил топор и быстро двинулся к коттеджу.


Быстро, но не бездумно. Умнее, чем когда-либо, в кризисе или потенциальном кризисе, поправил он себя, Роджер не забыл низко пригнуться, проходя мимо окон, оставаясь вне поля зрения изнутри. Он ничего не слышал изнутри: ни голосов, ни музыки, ни движения. Объяснение скачка напряжения-автоматический таймер поднялось выше в списке. Простое дело - выключить его, восстановить темноту, спрятаться, как планировалось в дровяном сарае, продолжать, как раньше, все по графику. Он поднялся на крыльцо - и увидел, что дверь не совсем закрыта.


Почти, но не совсем: стояк забит снегом. Поэтому? Роджер выпрямился, выглянул в окно. И увидел беспорядок, всю мешанину, всю возню, красную, красную, красную, но Дело было сделано.


Дело сделано, дело сделано, дело сделано; вот она, лежит лицом вниз возле перевернутого стола, в теннисных туфлях, одна белая, другая красная, и ее волосы нового цвета, рыжие, рыжие, еще раз рыжие. От идеи к реальности, от зачатия до рождения: его план принес плоды. Но без Уайти. Нет Белого, чтобы замкнуть круг, написать последнюю строку кода, сделать его совершенным.


Роджер развернулся, вращаясь всем телом, в то время как его разум уже кружился внутри, уставился в ночь, в шторм, не видел ничего, кроме ночи и шторма. Красное, так много красного: она боролась, возможно, даже причинила боль Уайти - о, какая это была бы удача! — убил его. Было ли это возможно? Мог ли он все еще быть внутри, мертвый или умирающий? Какой простой была бы доработка; за секунду или две исправленный план оформился в голове Роджера окончательно. Он плечом распахнул дверь и вошел с топором в руках.


Тишина. Красное в разводах, в потеках, в лужах; коттедж в руинах, употребляемое слово никогда не было более подходящим. Роджер нашел на кухонном столе рулон бумажных полотенец, вытер подошвы своих ботинок, вытер влажные следы, которые он уже оставил, сунул бумажное полотенце в карман для последующего использования - чешуйки перхоти упадут с твоей головы, ты поджаришься — и пошел по красному следу.


Столовая, гостиная: никаких белых. На лестнице: Уайти нет. В неиспользуемой спальне: ящики шкафа выдвинуты, матрас разбросан по всему полу, в шкафу нет ничего белого, под кроватью ничего белого. В спальне "любовного гнездышка": красные отпечатки рук на пуховом одеяле, красный ряд капель размером с пенни, почти идеально ровных, на полу рядом с кроватью, розовая пыль или пудра тут и там, ароматный воздух, ни белого в шкафу, ни Белого под кроватью.


Роджер заглянул в ванную последним: никакого Уайти, свернувшегося калачиком и умирающего на полу; в душе фонарик, а не тело. Но кто-то принимал душ - на краях зеркала все еще виднелся конденсат. Что еще? Больше красного: плитка, унитаз, раковина; больше надушенной пудры - он понял, что весь коттедж пропитан женским ароматом; и часы, часы Уайти - Роджер узнал их - в корзине для мусора. Он взял его рукой в перчатке. Это прекратилось в 5:33. Он посмотрел на свои часы: 6:15. Ровно в шесть пятнадцать. Что произошло? В его голове сами собой созрели теории, но что в них было хорошего? Дело было сделано только наполовину, и Уайти был на свободе. Роджер увидел себя в зеркале: огромные глаза, глубокая V-образная выемка между ними, в одной руке топор, в другой часы Уайти. Он бросил часы обратно в корзину для мусора, начал спускаться по лестнице.


Вниз по лестнице, через гостиную, столовую, осторожно, чтобы не запачкаться красным, разум работает, работает. Предположим... Предположим, что любовник уже в пути и должен прибыть через двенадцать минут? Предположим, Уайти лежал где-нибудь на снегу? Возможно, ползет к воротам в надежде найти Роджера. Следовательно, что? Роджер понятия не имел. Понятия не имею. Это напугало его. Это не было вопросом познания, зная, что он был в опасной ситуации. Это был вопрос чувства страха. Испытывал ли он когда-нибудь страх раньше? Не такое.


Роджер пошел на кухню, теперь его тело дрожало. Он уставился в окно, крепко держась за рукоять топора. Никогда так не боялся, но никогда ему не удавалось разобраться в предположениях, главных и второстепенных предпосылках; никогда он не переставал думать. Что пошло не так? Фрэнси и Уайти оба приехали рано, но почему? Кто был первым? А потом? А потом? Его разум, основанный на этих 181 балле IQ, не выдал ничего, кроме вопросительных знаков. Все проблемы были в основе своей математическими, да, но в этом случае было слишком много неизвестных. Бабочка хаоса взмахнула крыльями. Сжимая топор обеими руками, Роджер падал все ниже и ниже в глубины страха, которые он и представить себе не мог.


Но это ничего не значило. Ничего, потому что в следующий момент что-то привлекло его внимание - движение, отраженное в стекле. Он резко обернулся, снова резко повернулся, как тогда, у входной двери, и снова его мозг вращался внутри: резко обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она поднимает свою окровавленную голову с пола, увидеть, как она поворачивается к нему, увидеть, как она смотрит ему прямо в глаза.


Но не Фрэнси. Это была Энн.


27


Паралич.


Роджер впервые в жизни познал паралич. Он не мог двигаться, не мог говорить, не мог даже думать: паралич физический и умственный, паралич полный. Все, что он мог сделать, это принять сенсорную информацию - не обрабатывать ее, не анализировать, составлять силлогизмы, разбирать, деконструировать, наводить, выводить, подразделять, разветвлять - просто принять. Хуже всего было то, что во время этого периода паралича, как бы долго он ни длился, и в этом он не был уверен, его глаза были прикованы к Энн, все долгое время.


И ее вина перед ним.


Пока он наблюдал, интенсивность света в глазах Энн медленно менялась, как будто кто-то регулировал яркость, убавляя ее. Но не до конца. В какой-то момент затемнение прекратилось, и Энн открыла рот и произнесла слово. Не раздалось ни звука, но слово было ясным: Помогите.


Роджер не пошевелился. У него были свои причины, он знал их, не задумываясь, поскольку априори не мог думать. Во-первых, этот необъяснимый паралич. Во-вторых, у него не было квалификации, чтобы оказать необходимую помощь. В-третьих, он сомневался, что это в его интересах. В этом он не мог быть уверен, не учитывая, что отсутствовало так много данных, но если бы ему пришлось совершить необоснованный мысленный скачок, ему пришлось бы прийти к выводу, что выживание Энн ему ничем не помогло бы. Итак: помогите, нет. Он просто не мог.


Роджер не сказал ей этого, не сказал "нет", потому что не мог говорить, но, возможно, она все равно поняла. Слабеющий контроль внутри нее снова начал сдавать, на этот раз все ниже, ниже, до нуля. Ее голова упала на пол - нет, не упала, она опустила ее деликатно, или, поскольку у нее не могло быть на это сил, она была опущена деликатно, как будто какой-то невидимой, защищающей силой. Невозможно, конечно, существование такой силы по причинам, слишком многообразным, чтобы перечислять.


С этими словами, когда ее глаза больше не смотрели на него, ее глаза все еще были открыты, глаза во всех отношениях, кроме основного, и, следовательно, больше не глаза вообще, паралич Роджера прошел. Его разум немедленно запросил информацию, изголодался по ней, извиваясь внутри него из-за ее отсутствия. Уайти и Энн: в этом не было никакого смысла. Откуда бы Энн вообще узнала об этом месте? Зачем бы ей сюда приходить? Возможно ли, что она вела расследование, очень похожее на его, но с другой стороны? Роджер не знал. Ему нужны были данные. Тем не менее, он не мог полностью игнорировать чувство, не удовлетворения, из-за неудачи его плана, но связанной с этим тоски, горько-сладкой, основанной на осознании того, что он подошел так близко. Так близко: какая-то ошибка в программировании нарушила хронометраж; какой-то другой фактор, вероятно, неконтролируемый, был ответственен за присутствие не той женщины.


Хватит. Отступление, хотя при той скорости, с которой работал его мозг, оно, вероятно, длилось меньше секунды и, следовательно, ничего ему не стоило. Данные. Начните со времени: 6:30. Шестьдесят! Возможно ли, что Фрэнси и ее мальчик все еще в пути, могут войти в любой момент? Роджер поспешил к двери, высунул голову, не увидел ничего, кроме снега, который теперь падал ровнее и не так сильно; не услышал ничего, кроме ветра в деревьях, который звучал тише. Но, да, это было возможно. Роджер оглядел кухню. Мог ли он как-то прибраться, спрятать тело, скрыть все следы? Вероятно, нет. Было ли это в его интересах? С чего бы это? Не в его интересах было даже выключать свет на тот случай, если в будущем, например, в зале суда его ждет следующий вопрос: кто выключил свет? Нет. Просто убирайся, и убирайся быстро. А если бы они пришли? Роджер не знал. Затем он подумал: что, если Уайти даже в этот момент ползет к воротам? Одновременно - это все еще может произойти! Не так, как планировалось, но по сути. Если бы только ему повезло хоть раз в этой проклятой жизни. Роджер взял топор и вышел на улицу.


Он перебрался через реку на западный берег, с трудом поднялся по занесенной снегом дорожке через луг. Шел снег, но теперь слабее, и ветер стих. Разве следы Уайти не были бы все еще видны, если бы он пошел этим путем? Роджер посветил фонариком туда-сюда по лугу, увидел вокруг нетронутый снег.


Он добрался до ворот: заперто. За ним стояла одна машина, покрытая снегом, но, судя по форме, минивэн - не машина Фрэнси, как он понял бы с первого взгляда, если бы приехал с этой стороны, а машина Энн. Мог ли Уайти свернуться калачиком позади него или, возможно, внутри? Роджер отпер ворота, обошел машину. Никакого Уайти. Но внутри? Более чем маловероятно, почти невозможно. Но если Уайти был внутри, то, по крайней мере, он мог контролировать ущерб, просто прикончив его прямо там. Это означало оставить улики, потому что сначала ему пришлось бы смахнуть снег с окна. Решение: Роджер стоял у микроавтобуса Энн, после длинных и сложных разветвлений в его голове. Затем он смахнул снег с лобового стекла и посветил фонариком внутрь. Никаких белых: только открытая дорожная карта на переднем пассажирском сиденье и сумка для покупок от F.A.O. Schwarz сзади. Были ли вовлечены дети? Роджер не помнил. Он зачерпнул немного снега и бросил его на голое стекло. По какой-то причине это не цеплялось, хотя он пытался и пытался. Неважно. Падающий снег сделал бы свое дело, поскольку скрыл бы его собственные следы, следы, которые он ясно видел в луче своей вспышки. Он снова запер ворота и направился обратно на остров, не замечая, пока не был почти там, что снегопад прекратился.


Снега нет, следовательно, следы, следы Л.Л. Бина, следовательно - что? Обрабатывай, обрабатывай, обрабатывай, проинструктировал свой разум Роджер. Но вместо того, чтобы разобраться, его разум извивался. “Сколько тебе, блядь, данных нужно?” он сказал вслух, возможно, прокричал. Ничего не пришло, ни проблеска идеи. Такого раньше никогда не случалось. Его разум всегда с готовностью принимал любой вызов. Теперь вызов превратился в мучение. Нет Уайти, больше нет снега, Энн мертва, коттедж внутри весь красный. Поэтому? Ничего. Ответа нет. “Подумай”, - сказал он и сильно хлопнул себя ладонью по лбу.


Ничего.


Роджер вернулся через реку на остров, избегая круга света вокруг коттеджа. Он прислонился к дереву в тени, ожидая ответа. Возможно, такой мощный разум, как у него, обладал способностями, которые невозможно было полностью понять, и поэтому им нельзя было полностью управлять, подобно какому-нибудь суперкомпьютеру, приближающемуся к сфере искусственного интеллекта. Успокаивающая мысль. Роджер слегка расслабился, посветил на свои часы: 7:00. Придут ли они сейчас? Нет. У них было горячее дело, но не настолько, чтобы они отважились выйти на улицу в такую ночь, как эта, с перспективой стольких приятных ночей впереди. Поэтому - и как только Роджер почувствовал, что его разум наконец оживает, почувствовал, что он действительно готовится думать, - он понял, что увидел в луче фонарика не только свои часы, но и что-то еще. Он снова включил его, провел им по снегу, увидел темные пятна на белом.


Маленькие пятна, похожие на чернильные капли на промокательной бумаге, но они, как он увидел, стоя на коленях в снегу, были красными, а не синими. Они растаяли в неглубокие ямки, теперь красные, застывающие, все еще слегка влажные. Он снял перчатку, чтобы убедиться в этом, коснулся красного кончиком пальца, почувствовал влажность. После этого он погрузил руку в чистый снег, тер, тер, тер его. В то же время его разум прокручивал строки программы.


Тема: контроль ущерба. Исходная информация: Уайти истекает кровью, возможно, до смерти. Задача: убедиться, что он это сделал. Затем произошел мысленный скачок, слишком быстрый, чтобы уследить за ним в точности, хотя он наполовину уловил пролетающие образы: узор из капель крови, нетронутый снег у ворот, заснеженный пикап, припаркованный на смотровой площадке. Знание.


В следующий момент Роджер был на обратном пути к восточному берегу реки, с топором в руке, надлежащим образом зажатым у головы, лезвием вниз. Да: Уайти свернулся калачиком, умирая в припаркованной машине; Роджер выбрал не ту машину, вот и все. Он добрался до восточного берега, вскарабкался на гребень, цепляясь за ветви деревьев, на вершину, на смотровую площадку. Пикап исчез.


И капот его собственной машины был очищен, чтобы идентифицировать его, конечно. Следовательно: Уайти и он больше не были ... командой. Роджер метнулся вокруг машины, проверяя шины - не проколоты. Единственным признаком психического состояния Уайти было разбитое заднее стекло. Недостаточно хорошо, Уайти. Роджер открыл машину, сел внутрь. Куда бы пошел типичный белый в таких обстоятельствах? Ответ пришел сразу: домой, к маме. Тоже недостаточно хорошо, Уайти. Роджер завел машину и выехал задним ходом с наблюдательного пункта. В свете фар снова падал снег, падал сильно. Его следы, зачищенное лобовое стекло Машина Энн, любые другие оставленные улики - все исчезло бы навсегда в считанные минуты. Это была операция по наведению порядка, и природа помогала. Убийство Энн было бы идеальным преступлением, просто не тем идеальным преступлением, которое он имел в виду. Роджер подумал о Колумбе, смелом первооткрывателе того, чего он не искал. Это было единственное сходство, которое у них было. Но величайшим достижением Колумба было то, что он впервые пересек этот необитаемый океан. После этого путешествие было легким. Урок: пока он вышел сегодня безупречным, он мог иметь дело с Фрэнси в его удобство, как у Колумба в более позднем путешествии или у Кортеса, Писарро, Бальбоа. В то же время он чувствовал внутреннее шевеление, глубоко в своем мозгу, в самой его сердцевине, что какой-то путь к его первоначальной цели все еще существовал, маршрут с участием Уайти. Если бы он мог установить с ним контакт, вытащить его на поверхность, изучить на предмет осуществимости и усовершенствовать для развертывания, и все это до того, как найти Уайти, тогда ему, возможно, пришлось бы продлить жизнь Уайти, или продлить ее еще больше, если быть точным, поскольку Уайти уже превысил свои полномочия почти на час. В противном случае он бы просто прибрался, как и планировалось. Это было больше похоже на правду: он делал то, что у него получалось лучше всего, для чего он, возможно, был рожден - упорядочивать беспорядок. Когда он поворачивал на юг по проселку, следы протекторов Уайти не совсем занесло снегом, Роджер мельком увидел в зеркале заднего вида коттедж, светящийся на острове Бренды. Он подготовил свою реакцию на новости о трагедии.


Кап-кап. Лоутон Ферри, Карп Роуд, 97. Свалка. Уайти постучал в дверь. Почему он вообще решил, что это его дом? Он даже никогда не был внутри. Он постучал снова. Давай, ты, тупая сука.


“Кто это?” Высокий, дрожащий голос, но ее: Уайти сразу понял это по тому, как это раздражало его.


“Открой гребаную дверь”.


Пауза. “О, мой бог”.


Щелчок. Дверь открылась. Худая пожилая женщина, сгорбленная и уродливая, стояла там, глядя в его сторону, ее глаза были молочно-белыми там, где они должны были быть черными. “О, Дональд”, - сказала она. “Наконец-то ты вернулся домой”. Она протянула руки.


“Ты что, спятил?” Уайти протиснулся мимо нее, вошел внутрь, огляделся. Помойка, причем вонючая.


Она закрыла дверь, последовала за ним, скользя по-крабьи, ее голова была повернута под забавным углом.


“Что, черт возьми, ты делаешь?” он сказал.


“Это всего лишь то, как я могу видеть самую малость. По краям вроде. Вообще не работаю на телевидении, но не могу сказать, что скучаю по этому. Ты хоть представляешь, какая грязь... ” Она замолчала, отвернув лицо, но, возможно, видя его под этим углом почти отчетливо. “О, Дональд, что-то случилось?”


“Зачем тебе говорить подобные глупости?”


“Но у тебя идет кровь. Не так ли? Разве у тебя не течет кровь, Дональд?”


“Для тебя это имеет значение? Ведешь себя так, будто никогда раньше не видел крови?”


“Что вы имеете в виду?” - спросила она. Он направился по коридору в заднюю часть дома. Она отчаянно крутила головой, пытаясь поймать его в поле своего зрения. “Во всем виноват этот безбожный психиатр. Я надеюсь, что он будет гореть в аду тысячу лет ”.


“Заткнись, ма”, - сказал Уайти. “Где швейные принадлежности?”


Она начала плакать: все тот же старый крик, как у взбесившихся ворон. Он вернулся в гостиную.


“Что, черт возьми, с тобой происходит?”


Она вытерла глаза, сопливое лицо тыльной стороной ладони. “Ты сказал ”Ма", Дональд".


“И что?”


“Это было давно”.


“Ты не в своем уме, ты знаешь это? Итак, где швейные принадлежности?”


“Швейные принадлежности?”


“У меня нет на это времени. Швейные принадлежности, вон в той корзинке ”.


“Моя корзинка для шитья? Плетеное, доставшееся от бабули Несбит?”


“Просто скажи мне, где”.


“Но, Дональд, я больше не шью. Не делал этого годами. Я не могу смотреть телевизор, не говоря уже о шитье. У меня проблемы со зрением, или ты не слушал?”


Уайти хотелось шлепнуть ее, шлепать, шлепать и шлепать, но он был слишком слаб, ему было слишком больно, и это не помогло бы ему быстрее освоить шитье, если вообще помогло бы. Поэтому он просто взял ее за запястье и слегка сжал, по-семейному. “Я не хочу, чтобы ты шила. Я буду шить. Просто принеси мне корзину”.


“Но что такое торн, Дональд? Я знал, что тебе было больно, просто знал это ”.


“Никто не пострадал. Небольшой перелом крыла, вот и все ”.


“Сломанный бампер? Клянусь твоим сердцем?”


“Каждый раз”.


Она исчезла в своей спальне, вернулась с корзинкой для шитья. “Что там есть выпить?” - спросил Уайти, беря его.


“Чай, конечно, - сказала она, - и немного пепси”.


“Я имею в виду выпить”.


“Любишь алкоголь?”


“Да. Алкоголь.”


“Но тебе всегда нравилась Пепси”.


“Ради всего святого, я хочу выпить”.


“Ничего из этого здесь нет, Дональд, с тех пор, как я присоединился к Церкви Искупителя. Я упоминал о них? И я действительно хочу, чтобы ты счел нужным не произносить имя Господа всуе”.


Он уже был в ванной в конце коридора, закрывая и запирая дверь. Вонючая маленькая ванная. Он включил свет, посмотрел на себя в зеркало. Кровь, и побольше ее. Кто-то собирался заплатить.


Уайти нашел в шкафу марлю и рулон скотча, а также бутылочку с надписью "Викодин". Разве это не было одним из любимых у Рей? Он проглотил три или четыре оставшиеся таблетки, снял пиджак и рубашку, начал перевязывать себя. Длинный порез поперек живота, прокол в груди, из которого он извлек осколок длинного зеленого стекла - и от которого почти сразу покраснели бинты - другие. Но они заживут, без проблем. Хуже всего было под подбородком, где большой лоскут свисал вниз, как язык чертовой лягушки-быка, с которого жирными круглыми каплями стекало красное: это не перевязать.


Когда Уайти открыл корзину для шитья, он вспомнил лягушку-быка, которую проткнул копьем в голову на разделительной полосе I-95. Итак, что, черт возьми, это должно было означать? Как будто Бог наблюдал с небес или что-то вроде того? Он не сделал ничего плохого на разделительной полосе - подумал, что это змея, помнишь? Он убил не ту тварь, вот и все. И только что на реке он оказался в безвыходной ситуации, сделал то, что должен был. Когда ситуация становится жесткой, крутые начинают: “Что это, Дональд?”


“Убирайся нахуй”. Он прислушался к ее удаляющимся шагам, услышал их.


— и он был настолько крут, насколько это возможно. Он нашел атласную вещицу, подушечку или что бы это ни было, полную иголок, выбрал самую тонкую, продел в нее бежевую нить, чтобы она гармонировала с его кожей, завязал узел в конце и принялся за работу. Уайти видел, как это делали раньше, в перерывах между периодами в его последнем сезоне. Лезвие для катания на коньках порезало его предплечье, прямо над перчаткой, и врач, от которого пахло пивом, который приходил на все игры, зашивал его в раздевалке. Уайти пришил подбородочный клапан на место, время от времени шипя, но справился с этим, снова стал целым; он не был гребаной лягушкой-быком.


Он снова надел рубашку и пиджак, пошел на кухню. Она стояла посреди комнаты, сжимая руки вместе.


“Где эта Пепси?” - спросил он.


“В холодильнике, Дональд. С тобой все в порядке?”


Уайти открыл банку, сел за шаткий стол, выпил. Это попало в точку. Ему нравилась Пепси.


Она подошла ближе, зависла. “Может быть, немного перекусить?”


Он бы не возражал, если бы не запах. “Чем здесь воняет?” он сказал.


Она фыркнула. “Я ничего не чувствую”.


“Что с тобой такое? Это как чертов сортир ”.


Она снова шмыгнула носом. “Может быть, это наполнитель для кошачьего туалета. Я больше не достаточно силен, чтобы это осуществить. А Дональд? Знаешь, что самое ужасное? Гарри больше нет ”.


“Кто он?”


“Кот”.


Дошло даже до амбара. Может, он сказал бы ей, может, нет.


“Я, должно быть, упомянула нашего замечательного кота”, - говорила она. “По телефону, не так ли, в том заведении "Новые горизонты"? И теперь ты с ним не встретишься. Разве это не выход? Он исчез в тот день, когда тот человек пришел в гости. Исчез”.


“Какой мужчина?”


“Что-то вроде проповедника, но не с Искупителями. Он помолился за тебя”.


“А?”


“Прекрасная молитва - пожалуйста, услышь эту молитву за нашего любимого Дональда — я заставил его сменить это имя с Уайти, такое глупое прозвище - и помоги направить его на полезные пути”.


“Ты все это выдумываешь?”


“Нет, Дональд, это то, что он сказал. Самая прекрасная молитва, которую я слышал за всю свою жизнь. Как я мог забыть?”


“Наставлять его на полезные пути - это то, что он сказал?”


“Не кричи, Дональд. Мой слух в полном порядке. Это видение, которое...”


“Когда это произошло?”


“О, некоторое время назад”.


Чмок, чмок, чмок, но только в его воображении, хотя сейчас он чувствовал себя немного лучше, после Викодина и Пепси. Никаких пощечин, ма. “На чем я остановился?” - спросил он.


“Где ты был?”


“Да. Когда произошел этот визит.”


“Ну, там, в заведении "Новые горизонты", естественно. И я так хотел, чтобы ты познакомилась с Гарри. Он был самым умным маленьким...


“Как он выглядел?”


“Пряничный”, я думаю, ты бы сказал, хотя..."


“Этот человек, засранец - как он выглядел?”


Ее лоб перекосился, как бывало раньше: теперь это даже забавно, с такими глазами и без возможных пряжек на ремне. “Как выглядишь?” она сказала.“У меня проблемы со зрением, или ты не можешь понять это через свой толстый череп?”


Не так уж и смешно. Удар. Он сделал это тогда, но кто бы не сделал? И это было приятно; почему он не сделал этого давным-давно? Он поднял ее с пола, усадил за стол. “Что я пытаюсь выяснить, ма - я знаю, тебе нравится, когда я называю тебя Ма - узнала бы ты его, если бы услышала снова?”


Ма переставила свои зубные протезы, бросила на него один из своих ненавидящих взглядов, но теперь не такой ненавидящий, за которым не было силы взгляда, и сказала: “Почитай своих отца и мать”.


“Несчастные случаи случаются. Узнали бы вы его, если бы услышали снова, да или нет?”


“Ты мог бы попробовать сказать ”пожалуйста"."


“Если я это сделаю, тебе это не понравится”.


Одна из лучших вещей, которые он когда-либо говорил. Это заставило ее замолчать. Наконец она опустила голову - о, почему он не сделал этого давным-давно? — и сказал: “Я бы его узнал”.


“Потому что почему?”


“Он говорил необычно”. Она шмыгнула носом.


“Необычное?”


“Ты знаешь”.


“Я не знаю”.


“Подумать только. Как с Гарри. У Гарри такие длинные когти. Самый нежный из возможных котов, но с длинными когтями. И этот проповедник сказал, что они случайно поцарапали его. Непреднамеренно, Дональд. Итак, кто, ради всего святого, так говорит?”


Уайти знал ответ на этот вопрос; он не знал, что или почему, но он знал, кто. Он не был ничьей гребаной лягушкой-быком, ничьей... марионеткой. Действительно ли Роджер считал себя мастером? Уайти бы об этом позаботился.


Обо всем по порядку. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти мамину сумочку, положить в карман то, что в ней было, и, не сказав больше ни слова, выйти за дверь с шестью упаковками пепси в руке.


Лоутон Ферри, Карп Роуд, 97. Отсутствие пикапа: малообещающий недостаток, но не окончательный, и поскольку не окончательный, Роджер взял топор с собой, когда вышел из машины и направился к двери.


Он постучал.


“Дональд? Это ты?”


“Его друг”.


Пауза. “Я знаю твой голос”.


“Я тоже твой друг”.


Пауза. Какими медлительными были люди. “Но как ты мог быть другом Дональда? Ты его не знаешь”.


Медленно, и они даже не успели туда добраться. “Я молился за него. Разве это не делает меня его другом?”


“Я не знаю”. Пауза. “Гарри исчез в тот день, когда ты пришел”.


“Но он прямо здесь, у мусорного бака”.


“Ты не это имеешь в виду”.


“Пока я живу и дышу”.


Пауза. “Ты уверен, что это он?”


Роджер описал животное так, как он его помнил.


“Боже милосердный, это Гарри!”


“Почему бы мне не привлечь его к ответственности?”


“Я был бы обязан”.


“Вот, Китти”, - сказал Роджер в ночь. “Кис-кис-кис”.


Дверь открылась. У женщины была разбита губа, слишком незначительная, чтобы объяснить всю кровь, которую Роджер видел - на кухонном столе, прилавке, холодильнике, в дальнем конце коридора.


“Он у вас?” - спросила женщина, ее незрячие глаза пристально смотрели на него. Ему не понравилось, что он так скоро снова увидел незрячие глаза, поэтому, возможно, был немного грубоват, когда сказал: “Он снова скрылся”.


“Я не понимаю”, - сказала женщина. “Гарри”, - позвала она, высунувшись наружу, - “Гарри”.


Роджер прошел мимо нее в дом. Он последовал за бладом в ванную; придал значение марле, скотчу, иголке, нитке; вернулся на кухню; увидел открытую сумочку, отвратительный предмет, сделанный из блестящего зеленого пластика; придал значение и ей.


“Гарри, Гарри”.


“Это бесполезно”, - сказал он. “Закрой дверь. Идет снег”.


“Но он замерзнет”.


“Гарри? Он выживший”.


“Ты действительно так думаешь?”


“Без вопросов. Девять жизней и весь связанный с ними фольклор ”.


Она закрыла дверь, вошла внутрь. “Ты прав. Гарри выжил ”.


“Тогда, может быть, мы согласимся не беспокоиться о нем? Уместен вопрос - что мы собираемся делать с Уайти?”


“Дональд”.


“Дональд”.


“Хороший вопрос”. Она подошла к столу, села, закрыла глаза. Пара слезинок скатилась по ее почти лишенным ресниц щелочкам. “Он не был самым милым мальчиком по отношению к своей матери, ни сегодня, ни когда-либо еще. И это после всех жертв, на которые я пошла.” Она посмотрела на Роджера невидящим взглядом. “Ты знаешь, что я для него сделал?”


“Все, что ты мог, я уверен. Теперь наша задача - помочь ему, вы согласны?”


“Но как?”


“Ты должен подумать”.


“Должны ли мы произнести еще одну молитву?”


“Через минуту. Но сначала мы должны установить, куда он уехал ”.


“Он мне не сказал”.


Роджер молча положил топор на стол. “Возможно, он проговорился о какой-то зацепке”.


“Подсказка? Ты говоришь как полицейский ”. Она повернула голову набок, пытаясь мельком увидеть его. “Кстати, как тебя зовут?”


“Гарри”.


“Но это имя кота”.


“Неважно. Важно то, куда подевался ваш сын ”.


“Не нужно повышать голос. Это то же самое, что я сказал ему. Теперь, я полагаю, ты и меня шлепнешь ”.


“Что за предложение. Все, что я хочу сказать, это то, что, конечно, даже кто-то из ваших - конечно, вы можете оценить, что для того, чтобы помочь ему, я должен знать, где он находится ”.


“Он не сказал. Возможно, вернемся к новым горизонтам”.


“Это мысль”.


“Ты знаешь о Новых горизонтах?”


Ее лицо вопросительно поднялось. Это, как Роджер подозревал в течение некоторого времени, была невозможная ситуация. Проще говоря, возможно, упрощенно, эта женщина была негативной. Она знала все плохое и ничего хорошего: потенциальный свидетель самого разрушительного рода.


“Бесполезно сейчас, опасно в будущем”.


“Что это?”


“Я что-то сказал?” Роджер Роуз.


“Это звучало как молитва, начало молитвы. Например, следующая строка: ”О, Господь, услышь мой смиренный призыв ".


“Да”, - сказал он. “Почему бы и нет?”


“Мы будем молиться за Дональда?”


“Давайте преклоним колени”.


Они преклонили колени.


“Может быть, это хорошее предзнаменование, - сказала она, - у тебя то же имя, что и у Гарри”.


“Нет никаких предзнаменований”, - сказал Роджер.


И все же, как странно, его праздная мысль при их предыдущей встрече о легкости свернуть ей шею. И теперь они были здесь. Данные: ее память о его голосе, время его посещений, ее знание о его осведомленности о новых горизонтах - таково было его обоснование; ее разбитая губа, пятна крови Уайти, показания психиатра, устанавливающие мотив - такова была его защита. Что-нибудь еще? О, да, перчатки, все еще на его руках, придающие ему безупречный вид. Его руки в перчатках: он поднял их.


Она подняла голову в невидящей синхронности, ожидая его молитвенных слов, обнажая свою тощую шею. Роджер совершил логичный поступок, но это было не так просто, как он ожидал, по ходу дела.


28


Фрэнси загнала свою машину за плуг и осталась там, пробираясь по холмистой местности на западном берегу реки со скоростью двадцать миль в час. В темноте позднего вечера она не могла видеть ничего, кроме задней части плуга, освещенной совсем не утешительно, больше похожей на инопланетный космический корабль с чудовищными существами, спрятанными внутри. Инопланетный космический корабль, ведущий ее к ее ужасной задаче: Фрэнси попыталась отрепетировать в уме небольшую речь для Неда. Это звучало жалко; вслух было бы еще хуже.


На пересечении дороги, которая вела к воротам Бренды, плуг продолжил движение на север, а Фрэнси повернула на восток, выйдя из своего укрытия. Любой местный житель мог подзаработать, расчищая дороги, и кто-то быстро проделал работу на этой полосе, возможно, за час или два до этого. Сильный ветер и свежий снег уничтожили все почти так же быстро, но дорога все еще была пригодна для движения, и Фрэнси была на полпути к воротам, когда в ее машине зазвонил телефон.


“Алло?”


“Фрэнси?” Это был Нед.


“Да”.


“Ты уже в пути?” - спросил я.


“Я есть”.


“Я надеюсь, ты не зашел слишком далеко”.


“Я только что ушла”, - сказала она, солгав, потому что чувствовала, что надвигается, не хотела тратить эмоции, его или ее, на то, что теперь было бы второстепенным вопросом.


“Все еще в городе?”


“Да”.


“Какое облегчение”, - сказал Нед. “Потому что я не смогу этого сделать. Что-то случилось, и я просто не могу ”.


“Что-то насчет Энн?”


“Нет, нет. Ничего подобного. Связанное с работой. Я объясню позже ”.


“Это не имеет значения”, - начала Фрэнси и приготовилась выпалить все это, покончить с этим. Почему она вообще заботилась об обстановке? Почему она хотела все приукрасить? Сделать это, довести дело до конца - вот все, что имело значение. “ Это не имеет значения, Нед, - повторила она, “ потому что...


“Ты слишком добр ко мне”, - перебил Нед, затем понизил голос, как будто существовал риск быть подслушанным. “Но это имеет значение. Это важно для меня. Мне действительно жаль, Фрэнси. И я хотел бы сказать, что это больше не повторится, но ты знаешь, я даже этого не могу обещать. О, как бы я хотел ... ” Его голос дрогнул, как это иногда бывало, с намеком на скрытые эмоции, которые всегда останавливали ее, но которым она не могла позволить остановить себя сейчас. “Я могу обещать, что как-нибудь заглажу свою вину”, - продолжил он.


“Нет, Нед, это не...”


“Но прямо сейчас мне действительно нужно идти - я уже опаздываю. Позвоню тебе завтра. Мне жаль, Фрэнси.”


“Просто...”


Щелчок.


Зачем продолжать? Это была первая мысль, возникшая в замешательстве Фрэнси. У нее не было желания оставаться в коттедже одной, и она слишком резко нажала на тормоз. Ее машина вильнула, набирая обороты, затем резко развернулась и заскользила назад, невесомая и неуправляемая, но все медленнее и медленнее, прямо по дорожке к воротам Бренды. Фрэнси ничего не сделала, чтобы остановить это, не испытывала страха, просто ждала, когда закончится период выхода из-под контроля. Было легко рассматривать этот поворот событий, эту потерю контроля, как метафору, и Фрэнси так и сделала, даже когда это произошло: метафора ее и Неда в целом и даже их грядущей развязки, которая теперь ускользает от нее. Она должна была сказать ему, должна была сказать ему сейчас, не будет иметь покоя, пока не сделает.


Сила тяжести вновь заявила о себе; машина мягко остановилась на полпути к вершине холма. Фрэнси все еще держала телефон в руке. Но где он был? Не на работе, потому что Твой интимный контакт был задет рождественским концертом Pops. И звонить ему домой было недопустимо, потому что Энн могла ответить, и спасти ее от всего этого было целым смыслом. Энн, та двухэтажная Энн из сказки, была единственной, кто сейчас что-то значил, каким-то забавным образом стала хозяином положения. Машина Фрэнси была направлена обратно к дому, двигатель все еще работал. Она дала газу, покатила по переулку, где жила Бренда, и в этот момент поняла, что больше никогда не увидит коттедж.


Вызывающая жалость к себе мысль, на которую она тут же напала: "слишком, блядь, плохо". Было ли право быть счастливым, если это безвкусное слово было словом? Она была счастлива с Недом, счастливее, чем когда-либо в своей взрослой жизни, но она высасывала счастье из чужой вселенной. На это не было никакого права. Четкое решение, и как только оно было принято, трудная часть была сделана: в ее сознании, если еще не в жизни, у нее с Недом все кончено, покончено. Рассказать ему - это все, что оставалось. Энн никогда бы не узнала. Точка. Не причинено никакого вреда, и не о чем плакать.


Фрэнси несколько раз напоминала себе об этой последней части, когда поворачивала налево на шоссе, направляясь домой, была настолько погружена в свои мысли, что не заметила, как пересекла центральную линию, пока фары встречной машины не оказались почти на ней. Фрэнси свернула, снова потеряв контроль над дорогой; другой водитель, также пересекавший центральную линию, тоже свернул. Они разминулись на несколько дюймов, Фрэнси продолжила движение на юг, другая машина - минивэн - ехала на север, слишком быстро. Когда ее колеса набирали обороты, Фрэнси пришла в голову безумная мысль: что, если бы они столкнулись, что, если бы она была убита в тот момент, а Нед все еще нераскрыт? Аккуратный конец для всех, все незаконченные концы навсегда неизвестны. Она сбросила скорость до тридцати миль в час и держала спидометр на том же уровне, пока не выехала на межштатную автомагистраль. Анна Каренина, Эмма Бовари - образцы из ушедшей эпохи, более мрачной для женщин, но не для нее.


“Шеф Сэвард?”


“Говорить”.


“Джон Мор, перезваниваю тебе”.


Савард, только что вернувшись в офис после устранения завала на остановке с трехсторонним движением на шоссе 139 - неизменном месте завала всякий раз, когда идет снег, - подумал, что узнал голос, но не смог вспомнить имя. Звонивший почувствовал это еще до того, как ему пришлось признать это вслух.


“Преподобный Мор, из Маленькой белой церкви Искупителя”.


Пикап. Незначительное дело, особенно в такую ночь, как эта, но он разговаривал с преподобным по телефону. “Это насчет твоего пикапа”.


“Мой пикап?”


“Думаю, это дело рук церкви. Я случайно увидел это рядом со своим домом на озере Литтл Джо и...” И ему было любопытно, как и любому автомобилю, припаркованному там. Любопытство не давало ему законного права задавать какие-либо вопросы, поэтому он этого не сделал.


“Это из-за задней фары на микроавтобусе? Оно поступит в магазин в пятницу. Я действительно надеюсь, что вы не планируете выписывать штраф. У них был солидный заказ ”.


“Дело не в микроавтобусе, преподобный. Речь идет о пикапе ”.


“У нас нет пикапа”.


“Белое, с названием церкви на боковой панели”.


“О”, - сказал преподобный. “Это не принадлежит нам в официальном смысле. Оно зарегистрировано на прихожанина. Мы используем его время от времени, для свалок и тому подобного ”.


“Свалка закрыта по воскресеньям”.


“Так и должно быть”. Наступила тишина. “У вас был какой-то вопрос, сэр?”


“Вот тогда я и увидела твой пикап”, - сказала Савард. “Вчера. Воскресенье”.


“Невозможно. Мы используем его только летом, и, конечно, никогда по воскресеньям. Сейчас он даже не застрахован - мы продлеваем полис в мае ”.


“Я думал, вы сказали, что это принадлежало прихожанину”.


“И так оно и есть. Но поскольку она не может сама водить машину и была достаточно щедра, чтобы предоставить ее, мы занимаемся страховкой и регистрацией ”.


“Почему она не может сама водить машину?”


“Бедная женщина юридически слепа”.


“Ну, кто-то был за рулем”.


“Я не понимаю, как это могло быть. Он заперт в сарае за ее домом ”. Преподобный сделал паузу. “Боже мой, вы же не предполагаете, что кто-то это украл?”


“Я ни на что не намекаю”.


“Не будет ли для вас слишком большой просьбой съездить и посмотреть?”


“Не могу сделать это сегодня вечером, преподобный, не из-за шторма. Но дай мне адрес.”


“Карп-роуд, Девяносто семь, Лоутон-Ферри”.


“А как зовут эту женщину?”


“Возможно, вам следует упомянуть обо мне в первую очередь, когда вы нанесете ей визит. Не то чтобы ей в чем-то не хватало гражданственности. Она довольно независимый тип, вот и все - живет одна со своей кошкой, удивительно самостоятельная ”.


“Я сделаю это”, - сказал Савард, открывая свой блокнот и доставая ручку. “Как ее зовут?”


“Труакс”, - сказал преподобный. Он произнес это по буквам.


Савард не писал; его ручка неподвижно застыла над незапятнанной страницей.


“Миссис Дороти Труакс, ” продолжил преподобный, “ но все зовут ее Дот. Благослови Бог”.


К тому времени, как Сэвард припарковалась перед Карп-роуд, 97, снегопад прекратился, и воздух успокоился, но температура быстро падала, как это часто бывает после шторма. Влага в его ноздрях замерзла еще до того, как он достиг входной двери.


Савард постучала. Ответа нет. В доме было темно, но зачем слепой женщине и кошке понадобился свет? Он продолжал стучать, не получая ответа. “Миссис Труакс, ” громко позвал он на случай, если у нее тоже ухудшился слух. “Миссис Труакс. ” Произнесение этого имени что-то сделало с ним, что-то неприятное. Это заставило его постучать сильнее, но ответа не последовало.


Савард вернулся к патрульной машине за своим фонарем, осветил сарай. Двери были не заперты, но закрыты, и какое-то время их удерживал сугроб высотой в два или три фута. Савард обошла сарай, нашла дыру в дереве, внизу, на уровне удара ногой. Он опустился на колени, посветил сквозь него фонариком, увидел кучу ржавого хлама в сарае, но никакого пикапа. Савард только начала подниматься, когда что-то дернулось в темноте. Он потянулся за пистолетом - впервые в своей карьере, несмотря на множество провокаций, гораздо более сильных, чем переполох в темном сарае, - и кошка выпрыгнула из дыры в стене, на самом деле выпорхнула из нее и беззвучно приземлилась у его ног. Кот столкнулся с ним, заметил его присутствие, побежал по снегу к дому, поскребся во входную дверь.


Савард ждала у сарая. Он помнил женщину с процесса, все о ней, мог идеально представить ее такой, какой она была тогда; помнил также показания психиатра. Ничто не удивило бы его меньше, чем увидеть, как открывается дверь, мельком увидеть костлявую руку, вводящую кошку. Но этого не произошло. Дверь оставалась закрытой, снаружи был кот.


Савард навел луч фонаря на дом, заметил облупившуюся краску, клейкую ленту на единственном переднем окне. Он решил заглянуть сквозь нее, сделал первый шаг в этом направлении, когда зажужжал его радиофон.


Он достал его из кармана. “Савард”.


“Привет, шеф”. Карбонно - все остальные звали его Джо. “Поступил звонок от снегоходчика, на реке”. Савард услышала шуршание бумаги, подождала, что бы это ни было, что Карбонно положил не туда. Он давно миновал стадию удивления, что снегоходчики могли выйти на улицу в такую ночь, как эта, и был готов услышать, что один или несколько человек провалились под лед, хотя к настоящему времени толщина льда составляла шесть или семь дюймов. Независимо от того, насколько было холодно, в реке всегда были слабые места, в чем каждый год убеждались один или два снегоходчика. “Где-то здесь было это имя, шеф”, - сказал Карбонно.


“Нам понадобится спасение?” Сказала Савард. “Команда подводников?”


“О, это совсем не так”, - сказал Карбонно. “Я не думаю. Этот парень был на реке, недалеко от Пинни-Пойнт.”


“Наблюдающий?”


“Да. Не с нашей стороны ... Но теперь, когда вы упомянули об этом, шеф, что насчет того острова?”


“С коттеджем?” Сказала Савард. Он ничего не упоминал, только думал об этом; Карбонно был далек от совершенства, но были преимущества в том, что они долгое время работали вместе.


“Да. На чьей это стороне?”


“Я не знаю”, - сказала Савард. “Что случилось?”


“Этот парень - я назову его имя через минуту - видел, как в коттедже горел свет. Все освещено, как рождественская елка”.


“И что?”


“Это то, что я сказал. Сегодня Рождество, верно? Дело в том, что этот парень выходит на реку каждую зиму, год за годом, типа. И он никогда не видел, чтобы там горел свет, ни разу ”.


“Звучит как дети”. Взломы коттеджей не были обычным делом на той стороне реки, где жила Сэвард, по крайней мере, не те, что совершали местные мальчишки; местные мальчишки знали, что Сэвард строго относился к взлому коттеджей - в ранние годы он разобрался с одним или двумя случаями, и этого было достаточно.


“Так я и думал”, - сказал Карбонно. “Может быть, все еще на свободе, шеф”.


“Пошли Берри”, - сказала Савард.


“Берри вернулся в "тройку". Больше бамперных машин. И Лиза сказала, что заболела ”.


Значит, это был он. Савард отвернулась от затемненного дома, спустилась на улицу. Когда он садился в машину, кот издал визгливый звук, который закончился на высокой, пронзительной ноте. Ночь холодная, но кошки могут позаботиться о себе сами; эта найдет дорогу обратно в сарай, подождет Дот Труакс там. Савард включила передачу и направилась к реке.


Фрэнси спала беспокойным сном, попав в один из тех частично контролируемых снов, где реальное и фантастическое перемешались. Снаружи, в городе было тихо, за исключением грохота плугов, который она наполовину слышала, приглушенный сном, приглушенный снегом. Во сне она боролась с проблемой: о, Гарден, мой гарден снова был под ее кроватью, кроватью, в которой она спала, и ей нужно было немедленно избавиться от него, но какое объяснение она могла дать Энн, двухэтажной Энн, наблюдающей за происходящим из окна? Она должна была придумать какой-то план, чтобы заставить Энн уйти, но какой?


Зазвонил телефон. Может быть, это сработало бы, может быть, Энн ответила бы на звонок, что дало бы ей время схватить картину и выбежать из комнаты. Но Энн не могла так легко отвлечься; телефон звонил и звонил, пока, наконец, Фрэнси не очнулась от своего сна и не сняла трубку.


“Фрэнси?”


“Бренда?” Светящиеся красные цифры на будильнике у кровати показывали 4:37. Возможно, Бренда допустила какую-то ошибку с разницей во времени.


“О, Фрэнси, слава Богу, ты там”.


“Что не так?”


“Слава Богу, это ты. Я сходил с ума. Случилось что-то ужасное. В коттедже.”


“В коттедже?”


“Произошло убийство, ужасное убийство, Фрэнси. Какой-то полицейский, кажется, шеф полиции, только что позвонил мне - мой номер, конечно, есть в налоговой ведомости. И я подумал, что это можешь быть ты. Неизвестная женщина, сказал он. Они, должно быть, предположили, что это был я, я полагаю. Полицейский местного типа, он был не очень понятлив. Ты уверена, что с тобой все в порядке, Фрэнси?”


“Да. Ты уверен, что он ...”


“Подожди, у меня другой звонок”.


Фрэнси, стоя на ногах возле кровати, сжимая телефон обеими руками, ждала. Вы уверены, что он сказал женщина? Это был вопрос, с которого она начала. Что, если Нед все равно поехал в коттедж, передумал, изменил расписание, потому что не верил, что она все еще в городе, чувствовал себя виноватым из-за этого или просто беспокоился о ней там, в шторм? Что, если это был Нед?


“Фрэнси? Извините. Это было...


“Они уверены, что это была женщина, Бренда?”


“Да. Это снова был полицейский. Они установили личность. Это какая-то бедная женщина из Дедхэма”.


“Дэдхэм?”


“Да. Я понятия не имею, что она там делала - ее имя мне вообще не было знакомо. Франклин, я думаю, он сказал. Анна Франклин”.


На грани безумия, умственного и физического, она набрала номер, номер Энн и Неда, в Дедхэме, почти неспособная нажимать на нужные кнопки. Занят. Она пыталась снова, и снова, и снова. Занят, занят, занят. Она включила свет, побежала на кухню, распахнула дверь в подвал - больше света, еще больше света - тоже сбежала по лестнице и ворвалась в комнату Роджера.


Роджер: не спит на своем диване, а сидит перед компьютером, лицо серебристое в его свете, склонился над листом бумаги, покрытым рисунком из соединенных квадратиков, ручка быстро двигается. Он испуганно обернулся, когда она вошла.


“О, Роджер, случилось что-то ужасное”.


“Что бы это могло быть?” - спросил он, вставая и засовывая листок бумаги в карман.


“Энн. Ее убили, Роджер. Убит.”


Фрэнси подошла к нему, почти пошатываясь, вцепилась в него, начала трясти. Она уткнулась лицом ему в грудь. Он похлопал ее по спине.


Питер Абрахамс


Идеальное преступление


29


На кухне Фрэнси снова и снова набирала номер Дедхэма, каждый раз получая сигнал "занято". Убит. В коттедже? Был ли арест? Как? Когда? Почему? Бренда почти ничего ей не сказала. Она позвонила в Рим, услышала, как Бренда говорит по-итальянски: “Запрос по секретному телефону ди...” Она оставила сообщение, побежала наверх, накинула какую-то одежду. Когда она спустилась вниз, Роджер ждал в своей малиновой мантии с пакетом, завернутым в фольгу.


“Что это?” - спросила она.


“Я приготовила бутерброды с тунцом. Разве не принято приносить еду?”


“Ты идешь?” она сказала.


Он раскинул руки, как огромные красные крылья. “Это было бы неправильно”, - сказал он. “Мои отношения были второстепенными”.


Но он проводил ее до гаража. Их машины стояли бок о бок, обе в лужах зимнего талого снега. Фрэнси увидела, что его заднее стекло разбито.


“Ах, это”, - сказал Роджер, хотя она ничего не сказала. “Казалось бы, какой-то грабитель, но ничего не было взято. Должно быть, сигнализация его спугнула ”. Он протянул ей сэндвичи. “Не забудь выразить мои соболезнования”.


Фрэнси ехала на запад по Сторроу. Еще не рассвело, но прибывающие пассажиры уже были на дороге, желтый поток фар двигался параллельно темному свету Чарльза. Их мир больше не принадлежал ей. Убийство: все эти и многие другие вопросы крутились у нее в голове, включая тот, которого она больше всего хотела избежать - что Энн вообще делала в коттедже? Разве не было только одной вещи, которую она могла сделать? И разве это не означало, что она, должно быть, узнала о том, что происходило в том коттедже? Но как? Признался ли Нед? Кое-что прояснилось, сказал он. Она спросила, что-то об Энн? И он сказал, ничего подобного. Связанное с работой. Поэтому? Фрэнси понятия не имела. А убийство? Фрэнси была потеряна.


Она припарковалась перед домом в Дедхэме. Внизу горел свет, вырисовывая силуэт коренастой фигуры снеговика на лужайке перед домом, лыжная палка перекинута через плечо, как винтовка часового. Фрэнси шла по дорожке, не обутая, но протоптанная множеством шагов, идущих в обоих направлениях. Хуже, чем потерянная, Фрэнси, потому что в тот момент, когда она стояла в дверях с рождественским венком, у нее возникла самая недостойная мысль за всю ее жизнь: возможно, теперь у нее и Неда все-таки будет какое-то будущее. Даже с венком Энн, висящим там, у Фрэнси была эта мысль. Из чего она была сделана? Она постучала в дверь.


“Кто это?” - почти сразу спросила женщина, как будто она ждала у двери. Фрэнси не узнала свой голос.


“Фрэнси Колингвуд”, - сказала она и добавила: “друг семьи”.


Дверь открылась. Седовласая женщина в стеганом домашнем халате уставилась на Фрэнси большими темными глазами: глазами Неда. Женщине не нужно было говорить Фрэнси, кто она такая.


“Я мать Неда. Ты слышал?”


“Да”.


Темные глаза смотрели мимо нее, в небо, сереющее на востоке. Она вздрогнула. “Войдите”.


Фрэнси вошла в маленький холл. Все выглядело так же: стопка почты на столе, несколько аудиокассет, ирисы в вазе. Фрэнси искоса посмотрела в гостиную, потом на кухню.


“Нед ушел”, - сказала женщина, как будто прочитав ее мысли, и Фрэнси подумала: "Знает ли она?" Фрэнси не увидела никаких признаков такого знания на лице женщины, и, кроме того, она, казалось, не узнала ее имени. “Приехала полиция из Нью-Гэмпшира, ” продолжала мать Неда, - и забрала его, чтобы совершить… что нужно было сделать ”.


Они пошли на кухню. “Чай?” - спросила мать Неда. “Или, может быть, кофе? Полагаю, вы бы назвали это утром.”


“Для меня ничего”.


“Я буду чай”, - сказала женщина, подходя к плите. “Продолжай двигаться”. У нее были проблемы с переключателями. “Зачем кому-то понадобилась такая сложная печь, я понятия не имею”. Газ с хлопком воспламенился, превратившись в устойчивое голубое пламя.


Фрэнси попыталась вспомнить, что Нед говорил о своей матери, но ничего не вспомнила. Он почти никогда не говорил о семейной жизни; она подумала о китайских стенах, разделяющих различные отделы юридических фирм с Уолл-стрит в интересах сохранения видимости того или иного. Но разве его мать не жила в Кливленде? Разве они все не были из Кливленда?


“Как ты добрался сюда так быстро?” Сказала Фрэнси.


Женщина сделала паузу, чайный пакетик покачивался в ее руке. “Я тебя не понимаю”.


“Я думал, ты живешь в Кливленде”.


“Верно. Я прилетел вчера, чтобы провести каникулы ”.


Об этом он тоже не упоминал.


“Каникулы”, - сказала мать Неда, подходя к столу, чашка звякнула о блюдце. “Ты можешь себе представить?” Их глаза встретились, и Фрэнси почувствовала, что настал момент для слез, но их не было. Большие темные глаза, внешне такие же, как у Неда, но под ними гораздо суше.


“Хорошо, что вы здесь, миссис Демарко”, - сказала Фрэнси.


Женщина отмахнулась от этого. “В этом нет ничего хорошего”, - сказала она. “И это миссис Бланшар, на самом деле. Я снова женился”. Она села, отпила чаю; Фрэнси осталась стоять. “Еще раз, какая у вас была связь?” - спросила миссис Бланчард.“Для семьи, я имею в виду”.


Фрэнси не сказала. “Энн и я... ” Слезы уже были на подходе, но у нее; она остановила их, полностью пресекла и сразу же продолжила. “Мы были партнерами по теннису”.


“Ах, да, теннис”, - сказала миссис Бланчард. Чай выплеснулся из ее чашки, расплескался по столу, скатился с края, испачкал ее халат. Она, казалось, ничего не заметила. “Как ее друг, ” сказала она, - можете ли вы дать мне какое-либо представление о том, что, во имя всего Святого, она делала ...”


Зазвонил телефон. Миссис Бланшар пересекла комнату и сняла трубку со стены, прежде чем она успела зазвонить снова.


“Да? С тобой все в порядке, дорогая? Что случилось-нет, ничего”. Ее взгляд переместился на Фрэнси, вытирающую губкой пролитый чай. “Там посетитель, вот и все”. Она прикрыла трубку, поговорила с Фрэнси. “Напомни, как тебя звали?”


Фрэнси повторила это. Женщина говорила по телефону, подняла брови, протянула трубку Фрэнси. “Это Нед”, - сказала она. “Он хочет поговорить с тобой”.


Фрэнси взяла телефон. “Нед. Нед. Я...” Миссис Бланшар сидела за столом спиной к Фрэнси, не поднимая головы, неподвижная и настороженная. “Я не знаю, что сказать”.


“Не говори ничего, Фрэнси”, - сказал он.


“О, но Нед, это так...”


“Никому ничего не говори”, - продолжил он, и она поняла, что неправильно его поняла; он не имел в виду бесполезность слов в такой момент, как сейчас. “И не говори так о Неде, никому”, - продолжил он. “Ты иногда заглядываешь в коттедж в качестве одолжения своему другу, это неизбежный факт, не скрывай этого, но не более того, ничего обо мне, ничего о нас с тобой”. Фрэнси никогда не слышала у него такого голоса, низкого и настойчивого, слова выговариваются быстро. “Ты понимаешь?” он сказал.


“Не совсем”. Она повернулась спиной, сгорбилась, говорила тихо и прямо в трубку, чтобы миссис Бланшар не могла услышать. “Я не понимаю, как это делает...”


“Моя мать там? Я имею в виду, поблизости?”


“Да”.


“Тогда заткнись, ради Христа. Она ничего не упускает ”. Фрэнси услышала, как монета упала в телефон-автомат. “Но ты ошибаешься насчет того, что собиралась сказать, Фрэнси. Это действительно имеет значение. Просто подумай об этом ”.


“Как?”


“Черт возьми. Зачем ты это делаешь? Неужели ты совсем не заботишься обо мне, Фрэнси?”


Она сделала, гораздо больше и без сомнения, но мысль о том, чтобы ответить на вопрос в тот момент, вызывала у нее отвращение. И она все еще не понимала, какая теперь разница, если об их отношениях стало известно; также знала, что она не узнает, не сейчас, когда в комнате находится мать Неда. Она сменила тон ради него, попыталась приблизиться к тому тону, который использовала бы, если бы действительно была не более чем подругой Энн по теннису, но понятия не имела, как бы это звучало. “Они ... они знают, что произошло?”


Пауза, долгая. Затем раздалось рыдание, густое и прерывистое. “Ее зарезали, Фрэнси. Убит. Вот что произошло ”.


Щелчок.


Фрэнси положила трубку. Миссис Бланшар вскочила на ноги.“Он не хотел говорить со мной?”


“Ему пришлось уйти”.


Мать Неда внимательно посмотрела на нее. Возможно, она собиралась что-то сказать, но в этот момент в комнату вошла Эм в пижаме.


“Доброе утро, бабушка”, - сказала она, а затем заметила Фрэнси.“О, привет”.


“Привет”, - сказала Фрэнси.


Эм убрала волосы с глаз. “Готовишься к очередному турниру?”


“Нет”.


Девушка нажала кнопку на настольном телевизоре, достала из буфета хлопья и миску, поставила их на стол. На экране закончилась реклама обезболивающих, и за столом появились два диктора новостей. Фрэнси была рядом с телевизором; она выключила его. Эм и ее бабушка обе повернулись к ней, понимание отразилось на лице женщины, удивление - на лице Эм. Фрэнси, неспособная придумать какое-либо объяснение своему поведению, ничего не сказала. Она подошла к холодильнику, открыла его и спросила: “Двухпроцентный или обезжиренный, Эм?”


“Два процента”, - сказала Эм, взглянув на темный экран телевизора.


Фрэнси налила молоко в свою миску. “Как насчет клубники сверху?” Она видела их в холодильнике.


“Конечно”.


Фрэнси взяла горсть клубники из коробки, вымыла ее в раковине. Не очень хорошая идея, клубника, потому что клубника, конечно, не могла оставаться простой клубникой, а должна была быть красной, спелой и полной жизни. Фрэнси выложила их на тарелку, поставила перед ними.


“Спасибо”, - сказала девушка, отправляя одно в рот и раскладывая остальные по очереди среди кукурузных хлопьев в форме звезды. Она подняла голову. “Мама уже встала?”


Фрэнси и мать Неда посмотрели друг на друга; никто не ответил.


“Привет”, - сказала Эм. “Что случилось, бабушка?”


“Может быть, тебе лучше уйти”, - сказала мать Неда Фрэнси.


“Я бы хотел помочь”.


“В этом нет необходимости”, - сказала мать Неда. “Очень тактично с вашей стороны, но это семейное дело”.


Фрэнси повернулась к Эм, но что она могла сказать? Рот Эм открылся, внутри было клубнично-красное.


Фрэнси не сопротивлялась; она ушла, а теперь вдобавок ко всему еще и трусиха. Она была снаружи, на прогулке, почти у своей машины, когда услышала вопль Эм: пронзительный, безудержный, невыносимый - катастрофа, которую не исправить.


И она забыла оставить бутерброды, которые каким-то образом все еще были у нее в руке. Она поняла, что любила Энн. Это было не слишком сильное слово.


30


Вернувшись в свой собственный дом, Фрэнси обнаружила незнакомца, разговаривающего с Роджером в гостиной. “А вот и она”, - сказал Роджер, когда Фрэнси вошла. Незнакомец поднялся, крупный, широкоплечий мужчина с широким лицом; он напомнил ей кузнеца на заднем плане голландской жанровой картины, которую она могла представить, но не опознала в тот момент.


“Фрэнси, это мистер Сэвидж, начальник полиции Лоутон-центра”, - представил Роджер. “Мистер Сэвидж, моя жена”.


“Рад с вами познакомиться”, - сказал шеф, обращаясь к Роджеру, хотя его глаза были прикованы к Фрэнси. “И это Савард. Джо Сэвард”.


“Мои извинения”, - сказал Роджер. “Я тебе еще буду нужен?”


“Нет”, - сказала Савард. “Спасибо за вашу помощь”.


“Не думай об этом”, - сказал Роджер. Он подошел к Фрэнси, взял обе ее руки в свои, сказал: “О, Фрэнси. Это ужасно, просто ужасно”. Затем он ушел, по пути задержавшись, чтобы сорвать несколько сухих листьев с основания растения.


“Пожалуйста, сядь”, - сказала Фрэнси. Савард сидела на подоконнике, спиной к утру за окном, затемненному густыми, низкими облаками; Фрэнси не могла сидеть, но облокотилась на ручку кресла у камина, примерно в трех шагах от нее. “Что случилось с Энн?”


“Она была убита прошлой ночью, миссис Каллингвуд, в коттедже, принадлежащем вашему другу...” Он полистал свой блокнот.


“Бренда”.


Он нашел страницу. “Здесь написано графиня Вазари”.


“Она не настоящая графиня”, - сказала Фрэнси, и это необдуманное замечание сделало ее похожей на напыщенную дурочку, что прямо противоположно ее намерениям.


Савард поднял глаза от своего блокнота. “В чем разница?”


Хороший вопрос. Что она имела в виду? Что Бренда снова стала просто Брендой Келли; что она не хотела, чтобы у этого мужчины сложилось ложное впечатление о ней, Фрэнси, из-за какой-то неправдоподобно и временно титулованной подруги. “Ничего. Я не хотел прерывать.”


“На данном этапе прерывать особо нечего. Ребята из лаборатории все еще на месте, и у нас нет подозреваемого ”. Савард закрыл блокнот, положил его на колено. Его рука была большой, загрубевшей от какой-то тяжелой работы, но не уродливой. “Я надеюсь на некоторую помощь с вашей стороны”, - сказал он.


“Что угодно”, - сказала Фрэнси.


Он кивнул. “Ваша подруга говорит, что она не была у себя дома два или три года - она не могла вспомнить точно - и что вы присматривали за ней ”.


“Это правда”.


“Как часто ты туда поднимался?”


“Несколько раз в месяц летом. Иногда больше.”


“А зимой?”


“Почти никогда”.


“Когда это было в последний раз?”


Пятница. На следующий день после того, как она провалилась под лед. Нед впервые позвонил ей по телефону из ее машины, ждал там, удивив ее на затемненном крыльце своей яростью из-за ее звонка на радиошоу. Она произвела расчеты в уме - это заняло больше времени, чем следовало, потому что она продолжала вспоминать его там, на реке: не будет ли что-то не так с двумя людьми, которые могли просто выбросить это из головы? — и назвал Савард дату.


Он это записал. “Вы заметили что-нибудь необычное, когда были там?”


“Нет”.


“Никаких признаков взлома или покушения на него?”


“Нет”.


“Ничего не пропало или не на своих местах?”


“Нет”.


“Что-нибудь пролилось, опрокинулось, разбилось?”


“Нет”.


Наступила пауза. У Фрэнси на книжном шкафу стояла отлитая из камня фигурка Джин Арп - свадебный подарок Роджера, не большой и не важный, но, тем не менее, замечательный, - и полицейский не сводил с нее глаз: рассматривал ее или думал о чем-то другом, она не могла сказать.


Его взгляд вернулся к ней. “Я полагаю, у вас есть ключ от коттеджа?”


“Два”, - сказала Фрэнси. “Один для ворот, другой для двери”.


“Вы когда-нибудь теряли их?”


“Нет”.


“Отдал их кому-то другому?”


“Нет”.


“Были ли сделаны копии?”


“Нет”. Хотя Нед и просил об одном, теперь она вспомнила: "Могло бы помочь, если бы у меня был ключ". На улице холодно. Но у нее так и не нашлось времени сделать это: сначала все развалилось.


“Значит, вы не знаете никого другого, кто имел бы доступ в коттедж?”


“Нет”.


“Не могли бы вы показать их мне?”


“Что тебе показываю?”


“Ключи, миссис Каллингвуд”.


Они были в ее машине в гараже, висели на замке зажигания. Когда она вернулась с ними, Савард стоял у книжного шкафа, склонившись над Arp, заложив руки за спину. Фрэнси чуть не сказала: "Ты можешь потрогать это, если хочешь".


Но не сделал этого. Вместо этого она сказала: “Вот они”, - и протянула ему ключи.


Савард взглянула на них, вернула обратно. Стоя рядом с ним у книжного шкафа, Фрэнси ощущала его физическую силу. Не то чтобы он заставлял себя выглядеть большим или выпячивал грудь - он немного сутулился, если уж на то пошло. Он также не был одет в одежду, призванную подчеркнуть его телосложение - на нем был мешковатый серый костюм, немного лоснящийся на локтях. Но она все равно это почувствовала.


“Итак, у Энн Франклин не было ключей от коттеджа”.


“Нет”.


“Она знала твою подругу Бренду?”


“Нет”.


Он кивнул сам себе. Фрэнси внезапно осенило, что этот человек или его помощник, вероятно, уже задавал Неду эти же вопросы, за несколько часов до этого, что он, возможно, ищет несоответствия, а также факты. Она обдумывала последствия этого и то, как они согласуются с инструкциями Неда - ничего о тебе и обо мне, - когда Савард спросила: “Как давно она об этом узнала?”


Фрэнси почувствовала странный прилив крови к лицу и шее, как будто она стала пунцовой; конечно, этого не могло быть, не с ее цветом лица. “Это?” - спросила она.


“Коттедж”.


“Я не понимаю”.


“Его существование и местоположение”, - сказала Савард.“Когда ты впервые сказал ей об этом?”


Несоответствия: осознание того, что он, возможно, ищет их, не помогло, не зная того, что он уже слышал от Неда. Она придерживалась правды. “Я никогда этого не делал”.


“Значит, она не упоминала вам о поездке туда?”


“Мы никогда не обсуждали коттедж”.


Савард открыл свой блокнот, прочитал про себя. Фрэнси, читая вверх ногами, увидела строки, написанные аккуратным почерком, слишком мелким, чтобы их можно было разобрать, кульминацией которых была обведенная кружком запись, сделанная крупным шрифтом внизу страницы: FC-nexus? Это напугало ее по многим причинам, не последней из которых было наличие подобного слова в записной книжке мужчины, который выглядел вот так. Она поняла, что понятия не имеет, что будет дальше.


“Тогда интересно, ” сказал он, закрывая блокнот, “ как она узнала о коттедже”.


“Я тоже”, - сказала Фрэнси.


“И что она там делала наверху”.


Фрэнси ничего не сказала, была уверена, что знает ужасный ответ на этот вопрос, не хватало только промежуточных шагов. Было ли молчание тем же, что и ложь? В некоторых случаях, как этот, да.


“Когда вы видели ее в последний раз?”


“Субботний вечер. Мы пошли ужинать, вчетвером, после тенниса ”.


“Какой она была?”


“В каком смысле?”


“Ее настроение”.


Фрэнси подумала о сцене в раздевалке. “Сначала немного расстроен”.


“Есть идеи, почему?”


“Мы только что проиграли матч”. Была ли частичная правда такой же, как ложь? То же самое.


“Этого достаточно, чтобы расстроить взрослую женщину?”


“Вы когда-нибудь занимались спортивными состязаниями, мистер Сэвард? Это был клубный чемпионат”.


Савард бросил на нее быстрый взгляд; на мгновение ей показалось, что он собирается улыбнуться, но он этого не сделал. “Кто еще знает о коттедже?”


“Ты имеешь в виду, что оно у Бренды? Множество людей.”


“И был ли кто-нибудь из них знаком с Энн, насколько вам известно?”


Кроме Неда, была только Нора. Фрэнси дала Савард свое имя и номер. Почему бы и нет? Нора знала Бренду, так что в конце концов он бы ее нашел.


Савард записал имя и номер Норы в свой блокнот и сказал: “Тогда есть ваш муж”.


“А что насчет него?”


“Я предполагаю, что он также знал о коттедже”.


Знал ли Роджер? Фрэнси никогда не рассказывала ему: сначала без какой-либо особой причины, кроме того, во что превратился их брак - он даже не ожидал услышать такие подробности, - а позже из-за Неда. Она дала Савард осторожный ответ: “Роджер не знал Энн - они впервые встретились в субботу вечером”.


Его взгляд переместился на скульптуру, все еще был на ней, когда он спросил: “Какой была Анна, миссис Колингвуд?”


“Она...” Фрэнси взяла под контроль свои эмоции; если она собиралась пройти через это, чем бы это ни было и что бы это ни значило, ей нужно было держать их под контролем. “Она была великолепна, мистер Сэвард”.


Он бросил на нее острый взгляд. “Не хочешь присесть?” он сказал. “Стакан воды?”


“Я в порядке. Энн была... хорошей. В ней не было подлости, если вы думаете о врагах или что-то в этом роде. Она была хороша ”. Фрэнси, осознав, что повысила голос, понизила его и продолжила: “Она была талантливой, она была любящей”.


“В каком смысле талантливый?”


“Во-первых, она была прекрасной теннисисткой. И очень хороший художник ”.


“Художник?” он сказал.


“Да”.


“Вы имеете в виду художника? То, что вы оцениваете в своей работе?”


Откуда он узнал о ее работе? Роджер, конечно. “Я не оценивал Энн. Она была моим другом ”.


“Я просто хочу убедиться, что поняла, что вы имели в виду под живописью, вот и все”, - сказала Савард. “Тот факт, что она рисовала, может быть важным”.


“Почему?”


“Давайте присядем”.


“Я же сказал тебе, что со мной все в порядке”.


“Как скажешь”, - сказал Савард, но вернулся на место у окна. Фрэнси последовала за ним, снова откинулась на спинку кресла, чувствуя, что ею каким-то образом манипулируют. “Меня не удивляет, что она была спортсменкой, миссис Каллингвуд”.


“Почему бы и нет?”


“Есть свидетельства ужасной борьбы прошлой ночью”.


Фрэнси почувствовала слабость, она могла бы упасть, если бы не стул; предвидел ли он это? Образ Савард начал расплываться, почти распался, затем медленно вернулся к нормальному состоянию, как будто какой-то режиссер передумал заканчивать сцену. Савард пристально наблюдала за ней.


“Продолжай”, - сказала она, ее пальцы впились в ткань кресла.


Он сложил свои массивные руки на коленях, жест, который показался ей церемониальным, даже религиозным. “Перед смертью ей удалось написать слово на полу. Очень маленькое. Должно быть, после этого она слегка изменила позу, потому что это было прикрыто ее рукой, и мы сначала этого не заметили. Слово, которое она написала, было ”живопись".


“Рисуешь?”


“Да. У тебя есть какие-нибудь идеи, что она могла иметь в виду под этим?”


“Нет”.


“Но вы должны что-то знать о ее работе, чтобы сделать вывод, что она была хороша”.


“Я видел некоторые из ее картин”.


“Выделяется ли что-нибудь в вашем сознании?”


Это было просто: портрет Неда. Но ничего о нас с тобой. “Никто не больше другого”, - сказала Фрэнси.


“Знаете ли вы о какой-либо картине, над которой она, возможно, работала в последнее время?”


“Нет”.


“Или что-то, что она хотела попробовать в будущем?”


“Нет”, - сказала Фрэнси. “Вы думаете, она хотела ... сказать нам, кто ее убил?”


“Возможно, не настоящий нападавший”.


“Настоящий нападавший? Я не понимаю.”


Савард разжал руки, медленно потер их друг о друга. “Как бы вы охарактеризовали ее брак, миссис Колингвуд?”


“В каком смысле?”


“Были ли они счастливы вместе?”


“Я редко видел их вместе”.


“То есть вы видели их по отдельности?”


Он действовал так быстро; не выглядел так, как должен был, но был. “Это значит, что я недостаточно видела их вместе, чтобы составить мнение о чем-то подобном”, - сказала Фрэнси так спокойно, как только могла.


“Говорила ли Энн когда-нибудь что-нибудь, что навело вас на мысль, что у них проблемы?”


Да, в раздевалке. “Нет”, - сказала Фрэнси. Ложь: тотальная, прямая, неизбежная.


“Как бы вы описали ее уверенность в себе?”


“Это странный вопрос”.


“Как я уже упоминал, миссис Каллингвуд, здесь не так уж много всего интересного. Создание ее образа в моей голове поможет ”.


“Уверенность в себе. Нелегко узнать что-то подобное о человеке ”.


“Я не согласна”, - сказала Савард. “По моему опыту, это одна из первых вещей, которые вы замечаете”.


Они посмотрели друг на друга. Он был прав, конечно. Быстро, и в нем было нечто большее, чем это. “Не так высоко, как должно было быть”, - сказала Фрэнси.


“По десятибалльной шкале”, - сказала Сэвард.


“Разве это не довольно жестокий метод измерения чего-то столь абстрактного, как уверенность в себе?” Сказала Фрэнси.


“Нет”, - ответила Савард. “Жестоким было то, что случилось с ней в коттедже твоего друга”.


Наконец до нее дошло. “Что она использовала для написания - слово "живопись”?"


“Я думаю, ты это понял”.


Фрэнси ничего не сказала; на мгновение она даже не могла дышать.


Савард встала, подошла ближе. “Мне нужна ваша помощь”, - сказал он. “И она тоже, если ты принимаешь это обоснование”.


“Три”, - сказала ему Фрэнси. “Ответ на твой вопрос - три”.


“Есть ли причина, по которой женщина с такими качествами могла бы обладать таким уровнем уверенности в себе?”


“Я не знаю”.


“Ты, должно быть, думал об этом”.


“Почему ты так говоришь?”


Он открыл рот, сказал: “Ты”, затем остановился. “Я снимаю вопрос”. Сработал звуковой сигнал. Савард достал его из кармана, прочитал что-то на экране, убрал его и свой блокнот. Он двинулся к двери, затем остановился и обернулся. “Иногда женщины, несчастливые в браке, заводят романы”, - сказал он.


Фрэнси снова почувствовала прилив крови к шее и лицу.


“Если бы это было так”, - продолжила Савард, - “чего можно добиться, скрыв это сейчас?”


“О чем ты говоришь?”


“Когда убивают жену, мы всегда сначала проверяем мужа, миссис Каллингвуд”.


“Я думал, вы сказали, что подозреваемого нет”.


“Я оговорился. У нас нет доказательств, указывающих на конкретного подозреваемого. Но у мистера Демарко нет алиби на прошлую ночь.


“Алиби нет?”


“Никакого убедительного объяснения его местонахождения в период, когда была убита его жена”. Он протянул ей визитку. “Позвони, если сможешь помочь”.


Он вышел в холл; Фрэнси последовала за ним. “Но вы сказали, что была борьба”.


“Я так и сделал”.


“Тогда разве на нападавшем не было бы таких признаков?”


“Было бы. На самом нападавшем.”


Сэвард открыла дверь. Роджер был снаружи, посыпая дорожку пригоршней кристаллов соли. Он поднял глаза. “Безопасность превыше всего, шеф”, - сказал он.


“Вы совершенно правы”, - сказала Савард. “Я хотел спросить, были ли вы когда-нибудь в коттедже Бренды, мистер Колингвуд”.


“Никогда. Дело в том, что я совсем забыл об этом, если вообще когда-либо знал. Ты когда-нибудь упоминала об этом, Фрэнси?”


“Я так не думаю”.


Роджер развел руками. “Это был ребенок Фрэнси, шеф”.


Савард оглянулся на Фрэнси, затем сел в свою машину, не официальную полицейскую патрульную машину, а старый Бронко, и уехал. Фрэнси и Роджер посмотрели друг на друга. “Закрой дверь, Фрэнси”, - сказал он. “Ты впускаешь в себя весь холод”.


Роджер вошел внутрь через несколько минут. Он не видел Фрэнси ни на кухне, ни в холле, ни в гостиной. Он подошел к растению в углу, диффенбахии. Остановившись, чтобы сорвать несколько сухих листьев с его основания, когда он выходил! Кто мог бы соперничать с блеском такого масштаба? Он вытащил цифровой диктофон, который дала ему Фрэнси, из-за ножки и опустил его в карман.


31


У Фрэнси не было дистанции от того, что она делала, никакой внутренней бдительности, никакого контроля. Эта жизнь после Энн, или, по крайней мере, в первые несколько часов после Энн, обладала всей интенсивностью любви к Неду, обратной интенсивности, которая теперь усиливала боль, а не удовольствие. Из своей спальни Фрэнси набрала номер Неда и услышала голос его матери на автоответчике: “Вы позвонили в резиденцию Демарко. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала ”.


Она должна была увидеть его. Фрэнси повесила трубку, понимая, что его, возможно, еще нет дома - возможно, он все еще в Нью-Гэмпшире или на пути обратно. Должен был увидеть его. На обратном пути: она думала о ключах от машины, пальто, Дэдхеме, отворачивалась от телефона - должна была увидеть его, - когда он зазвонил. Она схватила его.


“Фрэнси, это правда?” Нора, не Нед.


“Ты имеешь в виду насчет Энн?”


“Что еще я мог бы иметь в виду?”


“Это правда”.


“О, Боже. Что произошло?”


“Они не знают”.


“Но она была убита?”


“Да”.


“У Бренды дома?”


“Да”.


“Что она там делала наверху?”


“Они не знают”.


Пауза. “Я сейчас подойду”.


“Не сейчас, Нора. Я выхожу на свободу”.


“Где?”


“Пожалуйста”. Я должна была увидеть его. “Есть вещи, которые я должен сделать”.


“Например, что, Фрэнси? Что происходит?”


“Я позвоню тебе позже”.


“Но...”


Фрэнси повесила трубку.


Она ехала обратно в Дедхэм под небом, которое от горизонта до горизонта представляло собой одно низкое обвисшее облако. Дверь гаража Неда была открыта, машин внутри не было. Фрэнси припарковалась на улице и ждала.


В доме было тихо, занавески задернуты. Фрэнси некоторое время смотрела на него, затем на снеговика с лыжной палкой через плечо. Она заметила, что он носил бейдж с именем, вмерзший ему в грудь, с надписью на нем, слишком далекой, чтобы ее можно было разглядеть. Через минуту или две ей пришлось выйти из машины, пройти по дорожке, прочитать это: мистер Сноумэн, вице-президент Xmas Productions. Юмор Энн. Фрэнси выковыряла бирку ногтями, положила ее в карман, вернулась к машине. Она трижды вытаскивала его, чтобы еще раз взглянуть, когда наконец подъехал Нед. Он въехал на подъездную дорожку, затормозил перед гаражом, поспешил к своей входной двери. Неужели он ее не заметил?


Фрэнси выскочила из машины. “Нед”.


Он резко повернул голову. Он увидел ее, начал что-то говорить, остановился, оглянулся на дом, затем направился к ней, пробираясь прямо по колено в снегу во дворе, ледяные шарики прилипли к кисточкам на его мокасинах.


Затем он оказался на тротуаре, и она хорошо рассмотрела его лицо. Должен был увидеть его. Но что стало с ее красивым мужчиной? Это серое лицо с синими губами и красными кругами вокруг глаз имело все его черты, но не было им, и сами глаза, беглые, мигающие, роющиеся в чем-то, тоже не были им. Фрэнси хотела заключить его в свои объятия, каким-то образом сделать так, чтобы ему стало лучше, и ограничилась тем, что протянула руку.


Через мгновение или два он взял ее, а затем крепко сжал. “О, Фрэнси, это так больно”.


Фрэнси, решившая не плакать, сдержаться, почти сделала это.


“Я никогда не буду прежним”, - сказал он. Его голос тоже изменился, потерял свое богатство и музыкальность, теперь он просто произносил слова. “А что насчет них? Скажи мне это? Что насчет них? Я собираюсь пойти туда сейчас и сказать ей ... сказать ей ”.


“Она знает”.


“Она знает?”


“Твоя мать рассказала ей”.


Он сильно ударил себя костяшкой пальца в лоб над правым глазом. “Ты уверен?”


“Я был здесь”.


“Ты был?”


“Разве ты не помнишь? Мы разговаривали по телефону ”.


Он зажмурил глаза, открыл их. “Что со мной происходит?”


Она погладила его руку. Он убрал его, оглянулся на свой дом. “Но ты не можешь прийти сюда, Фрэнси. Люди будут подозревать ”.


“Подозревать в чем?”


“О нас, конечно”.


“Какая теперь разница?” Сказала Фрэнси. Через его плечо она увидела, как раздвинулась занавеска и выглянула мать Неда. Их глаза встретились. Занавес закрылся.


“Как ты можешь так говорить? В этом вся разница. Я не хочу, чтобы они когда-нибудь узнали, даже не подумали, что все было не... не так, как казалось ”.


Для Фрэнси это больше не имело смысла, но интенсивность ее реакции удивила ее. “Это то, какой отныне будет твоя жизнь?” - спросила она. “Сохранение какого-то прошлого, которого никогда не было?”


Рука Неда дернулась. На мгновение Фрэнси почти представила, что он собирается ее ударить. Недостойная мысль, ниже их обоих, презренная - пока она случайно не взглянула вниз и не поймала его руку, разжимающуюся из кулака. Но удар кулаком мог означать напряжение, а не насилие, и она знала, что в Неде не было насилия, никогда не видела ни малейшего признака, так что он никак не мог быть причастен к смерти Энн, что бы Сейвард ни подозревала этого человека. Фрэнси едва могла позволить своему разуму сформулировать эту мысль. Могла ли она знать его так мало? Нет. Савард была далека от намеченного курса. Она не поверила в это, ни на секунду.


Нед глубоко вздохнул. “Ты крутая, Фрэнси. Это одна из вещей, которая ... привлекла меня к тебе. Но ты не всегда вовремя”.


“Что вы имеете в виду?”


Он подошел немного ближе, понизил голос. “Что я имею в виду? Что с тобой не так? Как ты можешь говорить то, что ты только что сказал о моем браке? Моя жена мертва. Где твои чувства?”


“Где мои чувства?” Фрэнси, которая никогда в жизни не била человека, сделала это сейчас. Ее алый отпечаток руки проявился на его бледном лице. Она ушла.


Он последовал. “Подожди, Фрэнси. Я беру свои слова обратно. Я не в себе. Пожалуйста.”


Он коснулся ее плеча; она остановилась. Даже в такой момент, как этот, от его прикосновения у нее по спине пробежало знакомое, непреодолимое чувство. Мужчина для нее; это было неизбежно. Она развернулась и спросила его: “Где ты был прошлой ночью?”


Казалось, он отпрянул назад, как будто она ударила его снова. “Что это за вопрос такой?”


“Вопрос Савард”.


“Ты говорил с ним?”


“Он пришел в дом”.


“Чего он хотел?”


“Узнать, что я думаю о твоем браке”.


“Боже мой. Что ты ему сказал?”


Отметина, которую она оставила на нем, уже исчезала, но ей было противно видеть это. “Не беспокойся обо мне, Нед”.


“Я не понимаю”.


“Я тебя не подведу”.


Глаза Неда наконец встретились с ее. “О, я знаю это, Фрэнси. Я бы хотел обнять тебя сейчас, так сильно.”


“Я тоже”. Она хотела поцеловать эту красноту на его щеке, но не осмелилась. Было ли место, куда они могли пойти? Это была злая мысль? Из чего она была сделана?


“Но на самом деле это не ответ на мой вопрос”, - сказал Нед. “Что именно ты ему сказал?”


“Что я не знал достаточно, чтобы прокомментировать твой брак”.


“И ничего о нас?” он сказал.


“Ничего”.


“Идеально”, - сказал он. “Идеально, как всегда. Я уверен, что об этом позаботятся ”.


“Этого не произойдет, Нед, потому что Сэвард думает, что это у нее был роман”.


“Такой была Энн?”


Фрэнси кивнула.


“И я последовал за ней туда?”


“Или заплатил кому-то, чтобы он это сделал”.


Он засмеялся странным, лающим смехом, почти как у Роджера, но более низким тоном. “Это идиотизм”.


“Тогда почему не сказал ему, где ты был прошлой ночью?”


“Пожалуйста, Фрэнси, только не третьей степени”.


“Вы думаете, это третья степень? Почему ты не можешь сказать ему? Ты сказал по телефону, что это было связано с работой. Существует ли проблема конфиденциальности пациента или что-то в этом роде?”


“Что-то вроде этого. Пожалуйста, не спрашивай меня больше ”.


“Я не буду”, - сказала Фрэнси. “Но он это сделает”.


“Он просто коп из маленького городка, ему не о чем беспокоиться”.


“Ты так думаешь?”


“Да”.


“Он пытается выяснить, как она... как Энн узнала о коттедже”.


“Понятия не имею”.


“Может быть, не как. Но мы оба можем догадаться, зачем она туда отправилась.


“Она ничего не знала. Должно быть какое-то другое объяснение ”.


“Например, что?”


У него не было ответа.


“Должно быть, это исходило от тебя, Нед”.


“Невозможно. Ты знаешь, каким осторожным я был ”.


Так ли это? Осторожный, может быть, насчет коттеджа, но не осторожный в ту единственную ночь у нее дома, в ночь молочного рациона и изобретенной спущенной шины, в ночь, когда он обнаружил, что ей не нравятся ирисы. Фрэнси, вспомнив о манометре, повернулась к машине Неда на подъездной дорожке.


“На что ты смотришь?” Сказал Нед.


“Может быть, она нашла что-то в твоем багажнике”.


“Например, что?” Но он уже двигался к машине. Фрэнси пошла с ним. Он открыл багажник: багажник на крыше, каменная соль, весло для каяка; а под ковриком на полу инструменты и запаска. “Что там можно найти?” - сказал Нед, как раз в тот момент, когда на подъездную дорожку въехал старый Бронко. Нед и Фрэнси развернулись спиной к открытому багажнику.


Савард вышла из Бронко, неся блестящую металлическую коробку. Он кивнул Фрэнси, поговорил с Недом. “Я бы хотел посмотреть картины вашей жены, если вы не возражаете”.


“Ее картины?”


“Миссис Колингвуд не объяснил?”


“Нет”, - сказала Фрэнси. “Я не совершал”.


“Это вроде как неотложно”, - сказала Сэвард Неду, - “иначе я бы не беспокоила тебя так. Мы кое-что нашли после того, как мы с тобой поговорили прошлой ночью.” Он рассказал Неду, что написала Энн на полу коттеджа Бренды.


Казалось, он не понимал, его глаза, эти новые глаза, обращенные к Фрэнси, вернулись к Савард. “Я еще даже не видел свою дочь”, - сказал он.


“Я не войду внутрь”, - сказала Савард. “Вы могли бы привести их сюда, если их не слишком много”.


“Ее картины?”


“Я помогу, если хочешь”, - сказала Фрэнси.


“Я сделаю это сам”. Нед вошел в дом.


Савард посмотрела в открытый багажник, затем на Фрэнси. “Анна когда-нибудь просила вас купить одну из ее картин для вашего фонда?”


“Почему ты спрашиваешь?”


“Просто интересно, отказывал ли ты ей когда-нибудь”.


“Ответ "нет” на оба вопроса".


“Ты, должно быть, часто так делаешь - отказываешь людям”.


“Это часть работы”.


“Ты говоришь им правду?”


Она встретила его пристальный взгляд: удивительные глаза, почти без опаски, как будто ее интересовал ответ сам по себе. “Хватит об этом, мистер Сэвард”, - сказала Фрэнси.


Нед зашел в гараж из дома с несколькими картинами, вернулся за новыми, оставив дверь открытой. Фрэнси слышала, как Эм плакала в другой комнате, слышала, как он говорил с ней, его голос был ближе к нормальному, успокаивающий, милый; Фрэнси знала, каких усилий это, должно быть, стоило. Он вернулся с новыми картинами, расставил их все в ряд по семь штук, прислонив к стене.


Картины Анны: натюрморт с виноградом, еще один натюрморт с рыбой и вином, два морских пейзажа, пейзаж пустыни, абстракция с темно-синими спиралями, автопортрет. Фрэнси хотела, чтобы они были великими, уже играла с фантазией о посмертной славе Энн и ее инженере its. Но они не были великолепны; натюрморт с виноградом был лучшим, и даже он был не так хорош, как она сначала подумала, с изъянами, которых она раньше не видела; она поспорила сама с собой, что вина лежит на резком полосатом освещении в гараже, и проиграла.


“Это они все?” Сказала Савард.


“Да”, - сказал Нед.


Но Фрэнси знала, что это не так. Где был его собственный портрет, тот, что висел над кроватью в главной спальне? Фрэнси не смотрела ни на Неда, ни на Савард, ее взгляд был прикован к слегка вычурному кактусу на фоне пустынного пейзажа. Как он мог пропустить свой собственный портрет? Она подумала о Дориане Грее.


Савард рассматривала картины одну за другой, тратя на каждую по десять-пятнадцать секунд. Фрэнси наблюдала, как многие люди смотрят на картины, уровень их концентрации варьировался от поверхностного до глубокого. Сэвард была из последних, но она понятия не имела, что он видел. “Ведутся ли какие-либо работы?” он сказал.


“Нет”.


“У нее была где-нибудь студия?”


“Нет”.


“Так это оно и есть?”


“Да”.


Савард изучала автопортрет: молодая Энн в черной водолазке, с кистью в руках, тусклое золотое кольцо, почти незаметное на ее безымянном пальце.


“Я тебе еще буду нужен?” Сказал Нед.


Савард оторвал взгляд от автопортрета. “Еще кое-что”, - сказал он и открыл маленькую металлическую коробочку, набор для улик, поняла Фрэнси - она видела их по телевизору. Внизу лежала дорожная карта Нью-Гэмпшира, развернутая на панели с изображением южной части штата. Она увидела маленький красный крест на реке Мерримак. “Ты видел это раньше?” Сказала Савард.


Нед пожал плечами. “Дорожная карта. Это важно?”


“Это еще предстоит выяснить”.


Нед потянулся за картой. Савард выдернула коробку из его досягаемости.“Еще не вытер с него пыль”. Он проверил, поняли ли они. “Для отпечатков пальцев”, - объяснил он. “Мы также проверим наличие волокон - попробуем подобрать цвета к интерьеру автомобиля, коврикам для пола и тому подобному. Но не кажется ли вам это знакомым, мистер Демарко, на первый взгляд?”


Нед посмотрел вниз, в коробку. Савард повернулась к Фрэнси, казалось, внезапно заметив ее присутствие. “Я сожалею, миссис Каллингвуд. Не хотел задерживать тебя так долго.”


Увольнение. Вежливо, почти почтительно, но отстраняюще. Почему? И почему сейчас, а не раньше? У Фрэнси не было выбора. Она попыталась установить надлежащую дистанцию в своем тоне. “Если я могу что-нибудь сделать, Нед”.


“Спасибо, Фрэнси”. Он сделал это лучше.


Фрэнси села в свою машину и уехала. В зеркале заднего вида она видела, как Нед и Сэвард разговаривали на подъездной дорожке, или, точнее, Нед говорил, а Сэвард слушала, очень тихо.


Роджер отвез свою машину в автомастерскую по продаже автомобильных стекол и установил новое окно. По дороге домой он остановился у газетного киоска отеля "Ритц", нашел упоминание об Энн, но ничего о миссис Труакс, ничего об Уайти. Он припарковался в своем гараже, закрыл дверь, занес топор внутрь и спрятал его за поленницей дров в кладовке своего подвального офиса, поленнице, оставшейся с тех вечеров, когда у них случались пожары. Затем он поднялся наверх и налил себе виски, выпил его, глядя на улицу из окна гостиной.


Уайти был (А) мертв в лесу, возможно, его не найдут до весны, или (Б) жив и находится где-то там. А было бы прекрасно, но он должен был спланировать Б. Роджер попытался количественно оценить угрозу, которую представлял Уайти, в случае, если он попадет в руки полиции. Судя по свидетельствам на его цифровом диктофоне, полиции не о чем было сильно беспокоиться: тупой коп запутался предсказуемым образом. Роджер уже быстро разобрался с загадкой нежелания любовника объяснить свое местонахождение. Ответ был очевиден: он и Фрэнси встречались где-то в другом месте. Возможно, определение того, где могло бы быть полезно.


Но не срочное. Неотложным было определить уязвимые места, представленные Уайти. Кожаная куртка без этикетки. Небольшая сумма денег в неотслеживаемых купюрах. История об аллигаторах и спорной картине. Имя: Роджер. Не так уж много, но и не пустяк, особенно название. Роджер почувствовал сложное уравнение, которое могло быть уравновешено только смертью Уайти. Но проблема была глубже, гораздо глубже, потому что идеальное решение, совершенное в том смысле, что оно делало его невиновным, даже симпатичным в некоторых глазах, включало связать две смерти вместе в неуязвимом маленьком пакете, и как он мог сделать это сейчас? Это означало - Боже мой! — что для того, чтобы избавиться от Уайти, избавиться от него и быть невиновным в этом избавлении, ему пришлось бы придумать другое, совершенно отдельное, идеальное преступление! Роджер предвидел ужасающую череду совершенно невиновных убийств, тянущуюся все дальше и дальше в нескончаемое будущее, ужасающую в необъятности своей нумерологии, в демоническом переплетении своих перестановок и комбинаций. Что это была за жизнь? У него был ужасное предчувствие - нет, не предчувствие, ничего подобного - что по-настоящему совершенной частью идеального преступления может быть неизбежное, заложенное с самого начала, включение собственного наказания: преступник с самого начала является истинной целью. Но, нет, это была софистика самого ненаучного и моралистического толка, и в данном случае возмутительная - он не был неправ. Но что за мысль, Белые ряд за рядом, все нуждаются в том, чтобы их усыпили, а все их пальцы указывают в другое место. Хаос. Хаос, ведущий к безумию, даже у существа, обладающего тысячей таких мозгов, как у него. О, А было бы прекрасно.


“Пожалуйста, Э”, - сказал он вслух, когда Фрэнси шла вверх по улице. В хорошо упорядоченном мире, в мире, который что-то значил, Уайти лежал бы замерзший под темным деревом, но поскольку это было то, что Роджеру дали за мир а, он должен был планировать Б.


И там была Фрэнси, такая живая, живая, по крайней мере, в том смысле, в каком живет корова, не подозревающая о концепции бойни. Так повезло, а она даже не знала об этом! Но что это было? Когда она подошла ближе, Роджер увидел, что она плачет; не издавая ни звука или чего-то подобного - ее рот был закрыт, - но слезы текли по ее лицу. Почему?


И затем грани слегка повернулись в его сознании, и он подумал, конечно! Она винит себя, шлюха. Он получил от этого небольшое удовлетворение, но было нечто большее - он чувствовал, что это приближается, приближается: потрясающая импровизация. Ничего мистического в импровизации, не более чем обычный, логичный мыслительный процесс, просто ускоренный экспоненциально, как элементарные частицы в ускорителе. Его мозг работал в ускоренном режиме, и теперь он предлагал импровизацию, основанную на теме отчаяния Фрэнси и чувства вины из-за -мог ли он зайти так далеко? да! — за организацию убийства ее приятеля по теннису, импровизацию, которая должна была закончиться на финальной триумфальной ноте ее самоубийства.


Была даже кода, написанная для возможного повторного появления Уайти: несколько простых нот, которые связывали Уайти, инструмент, с Фрэнси, вдохновителем. Какое доверие могло бы быть у осужденного убийцы вроде Уайти, столкнувшегося с потрясающим доказательством ее самоубийства? И как аккуратно. Имя Роджер, например? Почему бы Уайти не услышать имя мужа вдохновителя, бедного рогоносца?


Может быть, Бог все-таки был.


Фрэнси шла по выложенной кирпичом дорожке. Роджер отступил от окна. Какой вид самоубийства она бы выбрала, какой метод соответствовал бы характеру? Важный вопрос. Были ли в доме аспиды? Роджер громко рассмеялся. Какая блестящая шутка! Фрэнси бы это понравилось.


32


Сэвард вошла в участок около трех в тот день.“Он раскололся”.


“Да?” - сказал Карбонно, поднимая взгляд со своего стула за столом дежурного.


Что-то было не так; Савард сразу поняла это, но не что. “Раскололся в том смысле, что он, во всяком случае, опроверг свое алиби. И это подтверждается ”.


Следующим вопросом должно было быть: каково его алиби? Вместо этого Карбонно сказал: “Ну, э-э, может быть, и неудивительно”.


Савард этого вообще не понимала. Что-то было не так: для начала, слишком много народу - Берри, Лиза, Дюшарм, Моррис, Фини и другие. Весь отдел в комнате, каждая смена.


“Это мятеж?” Сказала Савард.


“О, нет, шеф”, - сказал Карбонно, но, похоже, он не хотел продолжать.


“Тогда что?” спросила Савард, начиная улыбаться; день рождения или что-то в этом роде, что он должен был помнить, но не запомнил.


“Эти отпечатки”, - сказал Карбонно и огляделся в поисках помощи, которая не пришла. “Отпечатки, которые мы сняли с того покрывала”.


“Одеяло”, - сказала Лиза. “Пуховое одеяло из гусиного пуха”.


Карбонно бросил на нее взгляд; это была не та помощь, которую он имел в виду. “В лаборатории есть совпадение”. Он прикусил внутреннюю сторону губы. Берри тоже это делал, прикусив внутреннюю сторону своей чертовой губы.


“И что?” - спросила Сэвард. “Они были моими? Что происходит?”


Все их головы повернулись к Лизе, сидящей за своим столом с кофейной чашкой, полной леденцов. Она посмотрела на Савард, почти в глаза. “Они принадлежали Уайти Труаксу”, - сказала она.


Это имя произвело на него нечто физическое, послало холодную волну по его плечам и спине, одновременно запылало лицо. Он сел на чей-то стул, услышал голос, говорящий: “Ты в порядке, Джо?”


“Да”. Затем, все еще находясь во власти этих странных физических ощущений, он осознал ошибку, которую совершил; осознание этого вызвало в нем прилив адреналина, снова сделав его нормальным. Он быстро встал. “Поехали”.


“Где?” - спросил кто-то, но не Лиза; лучший стрелок в отделе, она уже открывала стойку с оружием, снимая свой. 303 со стены.


Они доехали до Лоутон-Ферри на трех машинах, восемьдесят миль в час, мигали фары, выли сирены, целое представление. На этот раз весь этот шум и ярость соответствовали настроению Савард, во всяком случае, успокоили его. Рядом с ним Лиза застегивала жилет.


“Я звонила во Флориду”, - сказала она. “Ты знал, что он участвовал в той афере с арендой жилья?”


“Да”.


“Он получил условно-досрочное освобождение в начале ноября, пропал из реабилитационного центра после Дня благодарения. Этот мудак даже не смог назвать мне точную дату. Но его разыскивают там по обвинению в нападении, которое может переквалифицироваться на что-то другое, если жертва сдастся. Вот что он сказал. Я говорю о мудаке. Поддается. Социальный работник”.


“Они так ничего и не прислали нам?”


“Нет”.


Он всегда знал, что однажды Уайти выйдет на свободу, одно время даже задавался вопросом, что бы он сделал, если бы увидел его на улице. Но шли годы, он все меньше и меньше думал об Уайти, а после того, как услышал о переводе во Флориду, почти ничего. О нем не забыли, скорее, его переквалифицировали в один из тех тяжелых несчастных случаев, которые могут случиться с людьми. Теперь, когда Энн Франклин была у судмедэксперта, все это снова стало свежим и личным.


Они остановились на Карп-роуд, 97, выскочили, прицелились, вызвали Уайти по мегафону. Ничего, конечно. Савард подошел к заклеенному скотчем окну и сделал то, что собирался сделать накануне вечером: заглянул внутрь.


“Черт возьми”, - сказал он. Ничья глупость не беспокоила его так, как его собственная. Он подошел к входной двери и выломал ее. Они зашли в это паршивое местечко и стояли вокруг тела миссис Труакс. Кошка вошла в открытую дверь и потерлась о ногу Лизы.


Уайти допил последнюю банку Пепси и выбросил ее в окно. Ближе к вечеру, глубоко в лесу, на старой лесной дороге, возможно, в Мэн, время от времени запускаю двигатель, чтобы согреться. Холод никогда раньше его не беспокоил, но сейчас беспокоил. Последняя банка Пепси и бензина - до чего? Четверть бака, хотя он мог видеть расстояние между линией четверти и иглой, на волосок ниже. Но назовем это четвертаком. И по радио, зип. Ничего, кроме помех - доказательство того, насколько глубоко он был в лесу.


Что еще? Он чувствовал себя дерьмово, все болело, особенно грудь и лицо. И это лицо в зеркале: отвратительное. Я тоже голоден, а есть нечего. Он пересчитал свои деньги: 542 доллара. Неплохо - было ли у него когда-нибудь больше в кармане? — но он не мог понять, как заставить это помочь ему.


Уайти увидел его дыхание, тоже почувствовал его запах. Когда он в последний раз ел маринованные огурцы? Он подумал о баре для стриптизеров, где он обедал раньше ... Что бы там ни случилось, это случилось. Эти силиконовые сиськи или чем бы они ни были - это то же самое вещество, из которого они сделали компьютерные мозги? — сейчас, здесь, на холоде, это казалось намного привлекательнее. Слишком, блядь, холодно. Он снова завел двигатель, включил обогрев на полную мощность, лег на сиденье. Оттуда он мог смотреть на деревья, все голые и колючие, давящие сверху. Ему это совсем не понравилось, и он закрыл глаза.


Когда Уайти проснулся, было темно, а стрелка на освещенном приборном щитке была опущена, очень низко, почти на пустой, опускаясь все ближе и ближе, пока он наблюдал. Не то чтобы пусто означало пусто - он знал свою машину. Затем загорелась сигнальная лампочка. Он выключил двигатель. Металл трещал минуту или две, а к тому времени он снова остыл, уже слишком остыл. Мужчина, даже такой, как он, мог замерзнуть в лесу в такую ночь. Без бензина в баке он бы умер. Он включил свет, снова пересчитал свои деньги. Пять сорок две: моча. Семнадцать лет, и это было то, что он должен был показать за это. Разозлило его.


И миллионы, или, по крайней мере, миллион, были в пределах досягаемости. Он помнил, каково это - быть великаном, способным вырывать деревья из земли. Сейчас он так себя не чувствовал. Повелитель марионеток, я дергаю тебя за ниточки. Эти слова что-то значили, содержали какое-то послание только для его ушей, но он не знал, что именно. А потом была девушка в мини-юбке, сосущая виноград. Звучало неплохо. Стоимостью в миллион или больше, что означает, что это было нарисовано известным художником, таким как Пикассо, или другими, которые в тот момент не приходили на ум. Упоминал ли Роджер когда-нибудь имя художника? Нет. Просто еще одна его ошибка. Уайти перебрал все ошибки - ни грузовика Бринкса, ни картины, ни упоминания о женщине, которая пыталась его убить. Также не упоминается, что Роджер припарковался бы не на той стороне реки, шнырял бы вокруг коттеджа с топором. Что Роджер планировал сделать с этим топором? Уайти знал ответ на этот вопрос, видел это на лице Роджера в свете фонаря на крыльце, разбил окно в машине Роджера из-за этого, но все равно это не имело смысла. Роджер каким-то образом винил его во всех этих просчетах? Уайти не смог продумать свой путь через это. Мог быть убит, дважды, и даже не знал за что. Кто-то задолжал ему объяснение. А как насчет льгот, таких как его медицинские расходы и плата за опасность? Он понял, что все изменилось в тот момент, когда Роджер наступил ему на ногу. Почему он ничего не сделал тогда и там? Он некоторое время размышлял о том, что случилось с заключенным во Флориде, который только что задел его в очереди за едой, пролив пудинг Уайти. Это была демократия. Никакого особого отношения ни к кому. Так что же Роджер заслужил сейчас?


Но он был замерзшим, голодным, слабым, глубоко в лесу: все это было с плохой стороны. Было ли что-нибудь с хорошей стороны, что-нибудь для него? Только тот факт, что он знал, где Роджер жил. И ночь. Ночь была его другом. Уайти поджег свой грузовик.


Он пробирался обратно из глухого леса, из темноты, тишины, длинных теней, цепи благополучно вывели его на первую вспаханную проселочную дорогу. Разбитая дорога, но никаких признаков жизни, ничего, кроме белизны снаружи и красного сигнального огонька в кабине. К тому времени, как он увидел зарево первой убогой деревушки, игла опустилась намного ниже пустой метки, почти на ширину его мизинца. Двигатель пробормотал раз, другой и заглох - как раз в тот момент, когда он подъехал к заправочной станции на перекрестке. У него было чувство, что так и должно было быть.


Появился ребенок.


“Наполни его”, - сказал Уайти.


Парень мгновение не двигался, уставившись на лицо Уайти в ярком свете ламп.


“Хоккейный матч”, - сказал Уайти.


Парень кивнул. “Продавайте пластыри внутри”.


Уайти зашел, купил пластыри, сэндвичи, шоколадные батончики, шейк, сказал “Хоккейный матч” женщине за кассой, прежде чем она успела спросить; он возвращался.


“Вы, ребята”, - сказала она.


Он был в Мэне, все в порядке, это было видно по тому, как они разговаривали. Он вернулся в пикап, заклеил швы пластырем, попробовал сэндвич с курицей. Это было слишком больно, чтобы есть, поэтому он просто выпил коктейль - нужно было набраться сил для того, что ждало его впереди, - и направился на юг.


Ночь - мой друг. Звучало как строчка из песни, хорошей песни, песни Metallica. Уайти попытался представить, что может произойти дальше. Конец рифмовался с "друг", но что было между ними? Он не мог дозвониться от друга до конца, вскоре сдался, вместо этого попробовал радио. Теперь пришло несколько станций, но неустойчивых и играющих дерьмо. Он выключил его.


Уайти остановился в последнем городе перед магистралью, снова заправился, купил две кварты шоколадного молока, выпил их на парковке "7-Eleven" и сразу почувствовал себя лучше. Он расправился с шоколадным батончиком, откусывая маленькие кусочки, тщательно пережевывая, затем принялся за сэндвич с курицей: да, становился сильнее - он был чем-то другим. Подъехал автобус, в графе назначения был указан БОСТОН, и из него вышла женщина, за ней последовал водитель. Водитель зашел в магазин; женщина села в поджидавший пикап, почти такой же старый, как у Уайти, обняла мужчину за рулем и крепко поцеловала его. Затем она увидела, что Уайти наблюдает, и откинулась на спинку сиденья; они уехали.


Уайти снова нажал на переключатель. Сейчас много станций. Он повернул диск, услышал обрывки того и этого: старина, фолк, джаз, рекламные ролики, “- Налд ‘Уайти" Труакс", “минус двадцать...”


Его имя? Слышал ли он свое имя по радио? Он снова покрутил диск, но не смог найти станцию, а если и нашел, то теперь там играла музыка. Его имя по радио? Он думал о магистрали с ее будками для взимания платы, ограничителями скорости; и о своем грузовике, полностью белом, с надписью REDEEMER на боку.


И быстро вышел. Он прошел через парковку к автобусу, подождал за закрытой дверью. Через минуту или две водитель вышел из 7-Eleven, царапая мгновенные билеты. “Раз”, - сказал ему Уайти, доставая свои деньги.


“До конца?”


“А?”


Водитель посмотрел на него, отметил пластыри и его гребаные волосы. “Бостон”, - сказал он. “Конец пути”.


“Да”, - сказал Уайти.


Уайти сидел сзади, сначала единственный пассажир, к концу один из немногих. В автобусе было тепло, и, учитывая зимнюю ночь, скользившую снаружи, и то, через что он прошел, Уайти должен был сразу же уснуть. Но он не мог уснуть, не из-за мигающих синих огней, которые он видел время от времени, не из-за того, что его имя звучало по радио, не из-за того, что между ним и Роджером были такие разногласия. Он вернулся в автобус, у него даже не было своего грузовика - и никогда больше не будет. Такого больше никогда не повторится: он прямо там перестал думать о будущем, по крайней мере, о каком-либо будущем после вечерних выяснений отношений с Роджером. Что у него было? Ночь, и зная, где Роджер жил. Что ему было нужно? Шляпа, во-первых, чтобы скрыть волосы, которые он видел светящимися в ответ из окна в задней части автобуса.


Он купил один в киоске с тележками на Южном вокзале, из красной шерсти с надписью "Святой крест" спереди. В ванной он натянул его низко на уши и лоб, поднял воротник своей кожаной куртки, съежился внутри. Он посмотрел на себя в зеркало: на его месте мог быть кто угодно. Любой мерзкий. Уайти вышел в город.


И сразу же потерял ночь. Небо, казалось, прояснилось почти сразу, как будто все ускорилось, черный цвет стремительно превращался в синий, в безоблачную ледяную синеву с холодным ветром, хлещущим по улицам центра города, и болью на лицах всех хорошо одетых людей, быстро идущих куда попало. Никто ни на кого не смотрел. Уайти тоже шел быстро, высокий в своих ковбойских сапогах, подтянутый в кожаной куртке, безымянный в своей шерстяной шляпе. Днем, но пока безопасно.


Он был голоден, ему хотелось пончиков, мягких и сладких, горячего шоколада, кофе с большим количеством сахара, но проходил мимо каждого ресторана; не мог зайти, не тогда, когда его имя звучало по радио. Он подошел к статуе Джорджа Вашингтона; с кончика его сабли свисала сосулька. Сабля стала бы приличным оружием, намного лучшим, чем то, что было у него, а это было ничто.


Уайти прошел через Общественный сад, следуя по дорожке вокруг замерзшего пруда. Он пересек улицу, поднялся на холм мимо всех больших кирпичных домов с их причудливыми решетками, дверями, молотками, повернул налево на другую улицу, поднялся выше. И вот он был там, стоял за дверью Роджера, высокой и массивной дверью, черной с золотыми номерами и креплениями. Он заметил, что рождественские венки свисали с дверей соседних домов, но не с дверей дома Роджера. Это не помогло ему со следующим шагом. Что это было? Уайти не знал.


Почтальон шел по улице с красными конвертами в руке. Он никак не мог просто оставаться там, ожидая за дверью. Уайти продолжал идти, завернул за следующий угол, вышел в переулок. Переулок, понял он, который примыкал к дому Роджера, где Роджер мог держать свою машину, например. Уайти шел по аллее.


Он не видел машину Роджера в переулке, вообще никаких машин, только гаражные ворота с обеих сторон. На них тоже не было номеров: откуда ему было знать, какой гараж принадлежал Роджеру? Он подумал немного, подумывал о том, чтобы вернуться на улицу, пересчитать дома в квартале или, может быть, попытаться идентифицировать их по крышам, затем вернулся, и дверь гаража скользнула вверх, через три или четыре гаража вниз по аллее от того места, где он стоял, справа. Машина выехала задним ходом. Задние колеса еще даже не появились, когда Уайти узнал машину Роджера "четыре на четыре", стекло в которой уже заменили. Все аккуратно. Уайти нырнул за мусорный бак.


Поверх ствола он наблюдал за появлением машины, уловил профиль женщины на пассажирском сиденье и Роджера за рулем, который следил за зеркалами. Передние колеса развернулись, машина проехала к нему несколько футов задом, затем выпрямилась и поехала вперед, вниз по аллее.


Безопасно.


Но женщина! Видел ли он когда-нибудь такую женщину? Да, на самом деле, но он не мог вспомнить, кто в данный момент. Может ли она принадлежать Роджеру? Что за мысль. Затем его осенило: она была взрослой версией Сью Сэвард, но, о, намного лучше. Идеальная Сью Сэвард, так Сью Сэвард выглядела бы с актрисой, играющей ее. Уайти был настолько вырублен, настолько отвлечен этими необычными мыслями, что почти не заметил, как дверь гаража скользнула вниз, почти не осознал, что Роджер включил какой-то пульт дистанционного управления от своей машины, почти не уловил значения всего этого. Он выскочил из-за мусорного бака, полетел к закрывающейся двери, последние несколько ярдов скользил по обледенелым кирпичам, засунув носок своего ковбойского ботинка - гребаный носок, на который наступил Роджер, - под него как раз вовремя. Да: он был в деле; и у него возникло то старое-престарое чувство.


33


“На небе ни облачка”, - сказал Роджер, ведя машину на запад по Сторроу, держа руль в надлежащем положении без десяти минут два. “Мой костюм устраивает?”


Он когда-нибудь спрашивал ее мнение о том, что на нем надето? Не то, что Фрэнси помнила. Она взглянула на костюм: черная шерсть, возможно, смешанная с кашемиром, вероятно, от Brooks Brothers. “Все в порядке”, - сказала она, вспомнив, что однажды они обсуждали этот конкретный иск, и ее разум был готов сосредоточиться на том случае, когда он сделал это для нее.


“Разве это не делает меня похожим на компаньона ”Крестного отца" за завтраком?"


“К чему ты клонишь?”


“Ну, ничего. Довольно забавная шутка, которую ты отпустил по поводу этого костюма, вот и все. Возможно, я только сейчас в полной мере осознаю это. ” Он улыбнулся ей. “У тебя всегда было чувство юмора, Фрэнси, будь что будет”.


Его зубы блестели, он был тщательно выбрит, кожа гладкая, румянец яркий. Возможно, он только что вернулся с выходных на курорте. Она решила уйти от него.


Решенное в тот момент, независимо от ситуации Роджера, от того, удалось ли дело в Лодердейле или время подходило Неду. Она начнет искать квартиру завтра - возможно, пока переедет в отель. Зачем проводить еще одну ночь в доме? Он мог бы получить дом, оставить себе все, что захочет; от нее не было бы никаких неприятностей.


Решение, которое не имело никакого отношения к Неду. Но что насчет него? Она планировала прекратить их отношения в ночь смерти Энн. Смогла бы она это сделать? Это все равно закончилось? Если так, если смерть Энн должна была положить этому конец, ее собственная воля потерпела неудачу, в чем была причина? Была ли причина, точная и определяемая, нечто большее, чем изящество кружевных занавесок? ДА. Она почувствовала, что причина застряла у нее в горле, твердый комок вины, который не хотел уходить. Выражаясь так откровенно, как она могла, чтобы изранить себя этим, она трахалась с Недом, и это убило его жену. Но даже такое наказание не избавило от чувства вины. И что еще хуже, эта ее новая квартира - она уже могла представить Неда, стучащего в дверь. Что с ней было не так?


“Тебя что-то беспокоит, Фрэнси?” Они остановились на светофоре, и глаза Роджера были устремлены на нее. “Ты кажешься озабоченным”.


“Мы направляемся на похороны, Роджер”.


“Да, ” сказал он, когда загорелся зеленый, “ это эмоционально, я знаю”.


Они припарковались возле церкви, на пять или шесть мест позади катафалка и черного лимузина. Ветер дул с запада, поднимая с земли снег, придавая ему различные формы. “Я думал, у тебя пальто потеплее”, - сказал Роджер, беря Фрэнси за руку, когда они шли по тротуару, подставляя лицо ветру.


“Мне не холодно”, - сказала она и начала убирать руку, когда перед ними открылась дверца машины и Сэвард вышла. Он не побрился как следует, вообще не брился, и у него был плохой цвет лица.


“Можно вас на пару слов, миссис Колингвуд?” он сказал. “Не зайдете ли вы на минутку в машину”.


Фрэнси увидела, как Нора поднимается по ступеням церкви. “О чем?” - спросила она.


“Расследование”.


“Я тебе тоже буду нужен?” - спросил Роджер.


Савард покачал головой. “Это только для тех, кто как-то связан с коттеджем”.


“Конечно”, - сказал Роджер. “Я оставлю тебе место, Фрэнси”.


Фрэнси сидела на заднем сиденье машины Сэвард, на этот раз не старого Бронко, а полицейской патрульной машины; на коврике лежал стоптанный каблук от чьей-то туфли, виднелись ржавые гвозди сапожника. Савард села рядом с ней, открыла конверт из плотной бумаги, достала несколько фотографий. “Вы когда-нибудь видели этого человека?”


Она изучила полицейскую фотографию, анфас и в профиль, с цифрами внизу. “Нет”, - сказала Фрэнси.


“Не торопись”.


Она так и сделала, и дала ему тот же ответ.


“Вы когда-нибудь слышали имя Уайти Труакс? Или Дональд Труакс?”


“Нет”.


“Энн никогда не упоминала это имя?”


“Нет. Это он?”


“Да”.


“Какая у него связь с Энн?”


“Вероятно, никакого”, - сказала Савард. “Я почти уверен, что они встретились в первый раз поздно вечером в понедельник”.


“Я не понимаю”.


“Он вломился в коттедж твоего друга. Там был твой другой друг. Он убил ее. Он совершал это раньше - фактически, в данный момент находится на условно-досрочном освобождении ”.


“За то, что убил кого-то?”


“Да”.


“Женщина?”


“Да”.


“У нее была какая-то связь с Энн?”


“Нет”. Савард уставилась на фотографию. Наступила тишина, странная тишина; у нее возникла безумная мысль, что он вот-вот заплачет. Он, конечно, этого не сделал, но посмотрел на нее сухими глазами и сказал: “Здесь вообще нет никакой связи”.


“Откуда ты знаешь, что на этот раз это был он?”


“Обычно я задаю вопросы”. Их глаза встретились. Он ожидал, что она извинится за то, что задавала вопросы? Она хранила молчание. “Но твои хороши”, - сказал он наконец. “Ответ в том, что он оставил свои отпечатки повсюду. Он также убил свою мать немного позже, в Лоутон-Ферри ”.


“Почему? Я ничего из этого не понимаю ”.


Савард положила фотографии обратно в конверт. “Я отправлю вам по факсу показания психиатра с его судебного процесса, если вам интересно. Спасибо, что уделили время, миссис Каллингвуд ”.


Фрэнси потянулась к дверной ручке, понимая одну маленькую деталь. “Это означает, что все те вопросы, которые ты задавал мне раньше ...”


“Какие вопросы?”


“Те, которые, казалось, вели к...”


“Муж?”


“Да”.


“Сейчас это не имеет значения”, - сказала Савард. “Вообще-то, они были до того, как у нас появились отпечатки”. Пауза. “Оказалось, что мистер Демарко - или это доктор ...”


“Я не уверен, что он предпочитает”.


Еще одна пауза. “ - у него было объяснение его местонахождения”.


“Я не удивлена”, - сказала Фрэнси, лояльное замечание, почти женственное.


“Почему это?”


“У него частная практика, а также радиошоу”.


“И что?”


“Это должно поднимать вопросы конфиденциальности пациентов”.


“Не это алиби”, - сказала Савард.


“Разве это не алиби?” Сказала Фрэнси. “Что вы имеете в виду?”


Кто-то постучал в окно машины. Мужчина в клерикальном воротничке стоял снаружи. Фрэнси открыла дверь, чтобы он мог поговорить с Сэвард, но ему нужна была не Сэвард.


“Фрэнси Колингвуд?”


“Да?”


“Я хотел бы знать, не могли бы вы помочь нам сегодня утром”.


“Как?”


“У покойного был давний партнер по теннису из Кливленда”. Он нахмурился, глядя на лист бумаги. “Я не уверен, какое из них это. В любом случае, считалось, что представители различных сторон ее жизни могли бы кратко выступить на церемонии. Видите ли, теннис - это одно из них. Проблема в том, что женщину, партнера по теннису, занесло снегом в Кливленде. Было высказано предположение, что вы могли бы найти несколько слов ”.


“Спроси Нору”.


“Мисс Левин? Она была той, кто дал мне твое имя ”.


Невозможно, не может быть и речи, никогда. Фрэнси, подыскивая какой-нибудь вежливый способ сообщить преподобному, почувствовала взгляд Сэвард на своей спине, в частности, на затылке. Невозможно, не может быть и речи, никогда - но как она могла сказать "нет"?


“Я сделаю это”, - сказала Фрэнси и вышла из машины. Савард тоже вышла, открыла дверь со стороны водителя, слегка кивнула ей поверх крыши.


Фрэнси сидела рядом с Роджером на скамье в пяти или шести рядах от начала. Роджер наклонился к ее уху. “О чем был ваш маленький коллоквиум?”


“Я расскажу тебе позже”.


Нед, Эм, мать Неда и седовласый мужчина сидели в первом ряду; все, что Фрэнси могла видеть, были их затылки и рука Неда на плече Эм: семья. У тебя есть сестры, Фрэнси? Я тоже Я всегда хотел такое. Она увидела Нору через проход; нескольких теннисистов, которых она знала; сорок или пятьдесят других людей, которых она не знала; преподобного, которого она перестала слушать, как только поняла, что он никогда не встречался с Энн; и гроб, изящный гроб из светлого дерева, без украшений. Через минуту или две она уже ни на что не смотрела и погрузилась в планы своей маленькой речи.


Она сразу подумала о свадебной службе Свифта из окна его комнаты: "Пусть никто, кроме Того, кто правит громом". Она точно помнила, как выглядела Энн, декламируя это в Уитресе, ее лицо раскраснелось от вина, тенниса, эмоций. Замечательное вино, Роджер. С этого момента я буду знать, что заказать. От "Свифта" это был быстрый переход к "Путешествиям Гулливера", оттуда к "Бробдингнегианцам", и вот она стояла напротив двухэтажной Энн, наблюдавшей за происходящим из окна.


Ты злишься на меня?


С чего бы мне злиться на тебя?


То, как я играл. Ты когда-нибудь простишь меня?


И: Ты как лев - сильный, гордый, верный. Фрэнси сидела на скамье, ничего не слыша, но и больше ничего не видя; она смотрела на гроб, не могла отвести от него глаз. Она почти не почувствовала, как Роджер ткнул ее в руку, затем резко подняла голову и увидела преподобного, подзывающего ее из-за кафедры.


Следующее, что осознала Фрэнси, это то, что она стояла за этим, глядя на гроб, глаза всех скорбящих были устремлены на нее. У меня нет права находиться здесь, меньше права, чем у кого-либо. Это была правда, честное начало, но кому бы это послужило? Наблюдающие глаза и ожидающие лица. Никакого нетерпения. У них, у всех них, было общее время. Лица: седовласый мужчина, те же скулы, тот же подбородок, отец Энн; лицо Эм, лицо девушки на скейте - и Фрэнси внезапно поняла, что заставило "О, сад, мой сад" сработать, напряжение между беззаботной девушкой и этими набухшими виноградинами, которые только начинают гнить; лицо Неда, почти такое же белое, как воротничок преподобного, за исключением двух пятен, становящихся все краснее на его щеках. И там была Сэвард, стоявшая сзади. Ей вдруг захотелось закричать: "Пусть никто, кроме Того, кто правит громом". Но не сделал, ничего не подготовил; вспомнил легкий кивок Сэвард, начал говорить.


“Я сыграл с Энн в лучший теннис в моей жизни. Это всего лишь игра, я знаю. Но именно такой была Энн. Она раскрыла лучшее в каждом. В ней было что-то такое, я не знаю, что это было, не передать словами. Но я собираюсь думать об этом еще долгое время. О ней. Даже после смерти у нее все еще будет эта сила, понимаете. Чтобы выявить лучшее, по крайней мере, во мне, я надеюсь на Бога ”.


И что это был за голос? Ее, конечно, но странное на ее слух - немодулированное, непосредованное, ненаправленное. Ее внутренний голос. Слышала ли она когда-нибудь это вслух раньше? Да, однажды уже: на льду с Недом, когда она сказала ему: “Может быть, нам лучше отменить это”.


Было ли что еще сказать? Только одно, и Фрэнси сказала это: “Я буду скучать по ней”.


Затем она снова сидела рядом с Роджером, не совсем понимая, как она туда попала, оставшись с тремя воспоминаниями: Эм плачет; Нора сжимает ее руку со своего места у прохода; еще один легкий кивок Сэварда сзади, возможно, кивок самому себе, совсем не предназначенный для нее.


“Отлично сработано”, - сказал Роджер.


На кладбище: меньше людей, дыра в мерзлой земле, больше разговоров. Все знакомо: она занималась арт-бизнесом, кое-что знала о похоронах. Гроб опускают, бросают символическую лопату земли, древний бессловесный способ донести сообщение, и это произошло, прозвучал зимний скрежет по крышке гроба, который заставил Фрэнси вздрогнуть. Она не верила в загробную жизнь или в Бога, хотя она просто надеялась на него в своей небольшой речи. И однажды раньше заключила с ним сделку, на этот раз подо льдом - сделку, от которой она отказалась. Тогда Фрэнси почувствовала холод насквозь. Ветер подхватил чью-то шляпу, сдул ее между двумя надгробиями и скрыл из виду.


Нед, Эм и двое бабушек и дедушек стояли у ворот, когда Фрэнси и Роджер выходили. “Спасибо вам обоим, что пришли”, - сказал Нед.


“Очень жаль”, - сказал Роджер.


Отец Энн шагнул вперед, взял Фрэнси за руку. “Это было так прекрасно, то, что ты сказал. И это правда - все, что касалось ее, начиная с того времени, когда она была маленькой девочкой, встало для меня в центр внимания, когда ты говорил ”. Его глаза наполнились слезами, но он сморгнул их; Фрэнси почувствовала в нем какую-то внутреннюю силу, которая не передалась другим. “Ты придешь ко мне домой?”


“Мы с дедушкой собираемся украсить елку”, - сказала Эм; она крепко держалась за его руку. “Это выглядит таким голым”. Или, может быть, это все-таки передалось по наследству, просто прошло поколение.


“Я...” Фрэнси посмотрела на Неда, увидела эту выемку у него на лбу над правым глазом.


“Да”, - сказал он. “Пожалуйста, сделай. Какие-то люди заходят.” Он повернулся к своей матери. “Ты позвонила поставщику провизии, не так ли, мам?”


Она кивнула. “Но не ожидайте ничего изощренного”.


“Как бы то ни было, ” сказал Роджер, “ нам с Фрэнси и в голову не пришло бы вторгаться в такое время”.


“Это ведь не было бы вторжением, правда, Нед?” - спросил отец Энн.


“Ты мог бы помочь с деревом”, - сказала Эм.


Роджер улыбнулся ей сверху вниз. “Возможно, какой-то другой...”


“Я сочла бы за честь”, - сказала Фрэнси. “Почему бы тебе не отвезти машину домой, Роджер? Я вернусь позже”.


Их взгляды встретились; его глаза были мутными, как будто пленка проносилась на высокой скорости прямо под поверхностью. “Как пожелаете”, - сказал он. “Но не слишком поздно”.


Поставщики провизии накрыли "шведский стол" в столовой Неда: салаты, мясное ассорти, бар. Там были люди, которых Фрэнси не знала, из радиошоу, факультет психологии Б.У., Кливленд. Она налила себе бокал красного вина, потому что не могла придумать убедительной причины не делать этого, а она в этом нуждалась, и пошла в гостиную.


Вельветовый стул исчез, а на его месте стояла елка, отец Энн обвивал ее гирляндой из гирлянд, Эм сидела на полу, скрестив ноги, с картонной коробкой украшений, завернутой в ткань. Фрэнси сидела рядом с ней.


“Мама”, - начала Эм, поперхнулась словом, продолжила, - “сделала большинство из них сама”.


Фрэнси хотела как-то утешить ее, погладить по голове, но это было не ее дело. Она развернула украшение. “Она тоже была стеклодувом?”


“О, да”, - сказал отец Энн. “Она научилась в летнем лагере. Они сказали, что у нее был талант к этому ”.


Фрэнси осмотрела украшения: изящные полупрозрачные шарики красного, зеленого, золотого и несколько всех трех цветов сразу, которые менялись один на другой, когда она поворачивала их в руке; крошечные колокольчики с крошечными стеклянными колотушками, которые звенели крошечными хрустальными переливами; святые из цветного стекла с чужеродными средневековыми лицами, но в расслабленных современных позах; странности, противоположности горгулий, как она предположила, - собака с головой в виде пагоды, велосипед с лицами Марлона Брандо вместо колес, улыбка, сделанная из двух стеклянных змей, одной красной, одной зеленой и белые Чиклеты; и Пизанская башня с фигурой в мантии на вершине. Галилео, но, присмотревшись к нему повнимательнее, Фрэнси увидела, что он держит не металлические шарики, а бутылку шампанского и бокал на ножке идеальной формы, но высотой не более четверти дюйма. “Они великолепны”, - сказала она.


“Ты действительно так думаешь?” - Спросила Эм, внимательно наблюдая за ней; как и отец Энн, сидевший на скамеечке для ног по другую сторону дерева.


“О, да”. Лучше, чем ее картины, намного, намного лучше; совершенно другого порядка. “Есть еще что-нибудь?”


“Просто ангел”, - сказала Эм. “Оно светится изнутри”.


Но его не было в коробке.


“Может быть, это все еще в шкафу”, - сказала Эм. “Я не смог дотянуться до верхней полки”.


“Я открою”, - сказала Фрэнси, вставая. “Какой шкаф?”


“Наверху”, - сказала Эм, - “слева”. Она посмотрела вниз на стеклянного слоника в своей руке, играющего хоботом на саксофоне.


Фрэнси поднялась по лестнице, открыла первую дверь слева. На верхней полке лежало что-то завернутое в красную ткань. Она сняла его, убрала салфетку и увидела сияющего черного ангела с крыльями из хрусталя и лицом, которое напомнило ей Майлза Дэвиса. Смерть Энн продолжала расти в ее сознании.


Повернувшись, чтобы спуститься вниз, Фрэнси увидела закрытую дверь хозяйской спальни. Внутри висел портрет Неда, если только он не снял его. Она подошла ближе. Почему Нед не показал свой портрет Сэвард? Возможно, он просто не хотел утруждать себя снятием его со стены, переносом вниз. Фрэнси постучала в дверь. Ответа нет. Она слегка приоткрыла его, заглянула внутрь. Комната была пуста, и портрет висел на своем месте. Фрэнси вошла.


Стоя в ногах кровати, она изучала картину, увидела то, что видела раньше - сходство, необъяснимое с точки зрения фотографии, мощную, доминирующую позу, удивительное отсутствие чувственности - но ничего больше, ничего, что могло бы объяснить нежелание рассматривать ее. Затем ей пришло в голову, что на обороте может быть что-то написано, какой-нибудь заголовок или посвящение. Она положила стеклянного ангела на покрывало, обошла кровать, наклонилась, взялась руками за раму - и услышала стон.


Стон Неда. Фрэнси резко обернулась, не сводя глаз с закрытой двери ванной, и снова услышала его. Он был там, в нескольких шагах, в тихой агонии. Фрэнси предприняла эти шаги, чтобы ничего не говорить, не оказывать на него никакого давления, просто обнять его, дать ему понять, что она рядом. Она тихо постучала в дверь.


Тишина. Затем он сказал: “Эм? Это ты? Я спущусь через минуту ”.


Фрэнси услышала агонию в его тоне, да, но и что-то еще, что-то срочное и скрытое, что заставило ее дернуть дверь. Заперт. Итак, она наклонилась, опустилась на более низкий уровень, чтобы заглянуть в замочную скважину в старинной двери в старинном доме Энн. Нед был там, но не один, и она неправильно истолковала звук, который услышала. Глаза Фрэнси, опытные глаза, натренированные улавливать детали и композицию, уловили все это, поняли за нее то, чего не мог понять ее шатающийся разум: полуодетые объятия, женщина с блестящими волосами, американка китайского происхождения, откинувшаяся на раковину, Нед, склонившийся над ней, их лица повернуты к двери в позе слушателя. Затем взгляд Неда упал на замочную скважину, приковался к ней и медленно претерпел изменения, которые закончились ужасом.


“Фрэнси?” Сказал Нед. “Фрэнси?” Через замочную скважину она видела, как он оттолкнулся от женщины. “Боже мой, Фрэнси, нет”.


Что произошло дальше? Фрэнси не знала, только знала, что она каким-то образом неслась вниз по лестнице, свободно падая, даже не соприкасаясь с ними, со стеклянным ангелом в руке. Там была Эм, все еще на полу, перебирающая украшения.


“Вот ты где, милая”, - сказала Фрэнси и подарила ей ангела. Затем наступила пауза, во время которой ни одна из них, казалось, не дышала, и Фрэнси взяла на себя смелость коснуться головы Эм; ее рука действительно это сделала, и она не остановила это.


Затем она была в прихожей, брала свое пальто, выходила из дома, уезжала. Иду быстро, быстро, быстро. Она могла сказать, как холодно, должно быть, было, по твердому яркому снегу на земле, ледяному небу и завывающему ветру, но она совсем этого не чувствовала. Она вся горела. Гулять, гулять, гулять: Фрэнси шла и шла, но не могла спастись от жжения, и, наконец, ей некуда было идти, кроме как домой.


34


Какой дом был у Роджера! Уайти исследовал его сверху донизу. Он бывал в коттеджах богачей, во вторых домах, но никогда не видел ничего подобного. Мебель, ковры, вещи! Даже эта скульптура, или что там стояло на книжном шкафу в гостиной, сделанная из какого-то материала, которого он никогда не видел, возможно, редкого камня или минерала, такая гладкая. Чего это стоило? Уайти поднял скульптуру - тяжелую, но не такую тяжелую, как выглядела, возможно, не такую уж ценную в конце концов, - повертел ее в руках: странная изогнутая штука, которая напомнила ему сиськи под одним углом, задницу под другим. В этот момент рядом громко зазвонил телефон, напугав его. Он уронил чертову штуковину; она упала на блестящий деревянный пол, чуть не задев края толстого ковра, и разлетелась на куски. Шум был оглушительный; посреди него он услышал голос, обернулся, никого не увидел.


“Фрэнси? Нора. Я собирался заскочить и прокатиться с тобой. Думаю, ты уже ушел. Увидимся там. Боже, я ненавижу похороны, особенно эти ”. Звуковой сигнал.


Звуковой сигнал. Просто автоответчик. Уайти сказал себе сохранять хладнокровие. Он сказал это вслух. “Сохраняй хладнокровие”. Хладнокровный, как лед, как снег. Он взглянул вниз на остатки скульптуры. Классная вещь, умная вещь, было бы не оставлять следов, верно? На случай, если должно было произойти какое-то незаконное действие, скажем. Он пошел на кухню - что за кухня! как будто по другую сторону двери был ресторан - нашел метлу и совок, подмел беспорядок, выбросил его в мусорное ведро под раковиной. Прохладный.


Звуковой сигнал. Он прыгнул. Эта чертова штука снова запищала. Уайти вернулся в гостиную, уставился на мигающий красный огонек на телефоне. Он не был уверен, какая кнопка его выключила; может быть, лучше, круче забыть об этом, не оставлять следов. Но как насчет нервозности? Он подошел к шкафу рядом с высоким растением в углу, шкафчику высотой по пояс с серебряным подносом, на котором стояли бутылки - скотч, водка, джин, все модные марки. Он попробовал водку, не потому, что ему особенно нравилась водка, а потому, что они сказали, что у нее нет запаха: не оставляет следов. Он становился очень умным, и все прошло вот так, на удивление приятно, теплым из бутылочки. Звуковой сигнал. Он взял еще одну, просто немного, как говорила ма в те времена, когда она пила, до этого религиозного дерьма. Не имело значения - у него не было планов увидеть ее снова.


В любом случае, каковы были его планы? Точно, как?


Обдумывая этот вопрос, Уайти открыл шкаф, просто чтобы было чем заняться, пока он думал. Внутри были альбомы с фотографиями. Он пролистал одну и увидел Роджера, гораздо более молодого Роджера, в белой теннисной форме, его рука обнимала красивую женщину, женщину, которую он видел в своей машине, супер-Сью Сэвард. На ней была короткая теннисная юбка. Что за тело! Как ее звали? Он только что услышал это на автоответчике. Фрэнси. Он поискал в альбомах еще фотографии Фрэнси, предпочтительно обнаженной, но ничего подобного не было. Роджер и Фрэнси улыбаются на подъемнике, Роджер говорит что-то Фрэнси на парусной лодке, Роджер читает меню в уличном кафе, Фрэнси смотрит в камеру.


Звуковой сигнал.


Большинство фотографий были датированы внизу, ни одна не была более поздней, чем десятилетней давности. Последний альбом, самый свежий, заканчивался на середине двумя последними фотографиями: Роджер, Фрэнси и крупная женщина, стоящие на теннисном корте, две женщины смеются, Роджер наблюдает за ними; и Фрэнси и еще одна женщина, обе в купальниках, сидящие на плавучем причале. У них обеих были красивые тела, у Фрэнси лучше - сиськи больше, для начала, - но купальники были не такими откровенными, как у некоторых, и Уайти уже собирался закрыть книгу, когда понял, что в последней фотографии было что-то странное. Он внимательно изучил это место, особенно деревянный дом за деревьями на заднем плане, и затем узнал его - коттедж на острове посреди реки. Что это значило? Это должно было что-то значить. Уайти не знал. Он убрал фотографию со страницы и сунул ее в карман.


Звуковой сигнал.


Уайти налил себе еще порцию водки, больше, чем порцию. Это должно было что-то значить. Он пошел на кухню и открыл холодильник в поисках шоколадного молока. Там ничего не было, но он нашел банку арахисового масла, зачерпнул немного пальцами и съел. Он подошел к письменному столу в маленькой нише, взглянул на почту, лежавшую сверху, открыл ящик, увидел двадцатидолларовую купюру и тоже положил ее в карман. Под ним лежал информационный бюллетень какого-то теннисного клуба. КОЛИНГВУД-ФРАНКЛИН ПОБОРЮТСЯ ЗА КОРОНУ В ПАРНОМ РАЗРЯДЕ, - прочитал он заголовок, за которым следовала краткая статья, подводящая итоги теннисных матчей, и две фотографии, одна Фрэнси, другая ... могло ли это быть? ДА. Как он мог забыть это лицо, лицо женщины, которая пыталась его убить? Что это значит? Это означает, что были - как там это называется? Связи. Должно было что-то значить. Что? Уайти не мог сделать следующий шаг, но жужжание уже началось, глубоко в его голове.


Звуковой сигнал.


Тич.


Он не чувствовал себя самым сильным из-за того, что она с ним сделала, и это могло быть плохо. Он съел еще арахисового масла из банки, чтобы придать себе сил. Что дальше? Что дальше? Оставался еще подвал. Он нашел лестницу и спустился.


Красиво и темно, единственный свет проникает из узких окон в верхней части стены, на уровне улицы. Он мог видеть достаточно хорошо, был в прачечной: стиральная машина, сушилка, одежда, развешанная на веревках. Например, лифчик и трусики, которые он ощупал, проходя мимо. Он открыл дверь, вошел в большую комнату, более темную, чем первая; здесь окна на уровне улицы были заклеены черной бумагой, и единственный свет исходил от светящегося экрана компьютера. Компьютер, принтер, стол, картотечные шкафы : офис, домашний офис Роджера, где он работал до ночи, зарабатывая все свои деньги. Может быть, он немного вздремнул на том диване со спальным мешком сверху, или, может быть, его женщина, Фрэнси, иногда спускалась вниз, чтобы немного вздремнуть.


Звуковой сигнал. Сейчас очень слабое, но он услышал это; его чувства были обострены. Это каким-то образом объяснило бы, почему тьма была его другом, но каким именно образом, он не знал.


Уайти сел за стол, посмотрел на экран компьютера. На одной стороне был кроссворд. Он проверил две или три улики, понятия не имел. На другой стороне экрана он увидел заголовок -Puzzletalk - а под ним медленно прокручивались печатные строки, какой-то разговор. Это была одна из тех комнат чата, где, по словам Рей, по крайней мере, можно было знакомиться с девушками или скачивать порно? Он быстро просмотрел это, увидел, что это не имело никакого отношения к сексу, но - что это было? Римский? Его глаза метнулись к началу, уловив линию, когда она исчезла из поля зрения. преступники?


"БУБУ: О, пожалуйста, только не смертная казнь снова!!!


"ЛЕТУН: Да, мы знаем, как ты любишь поджаривать их на ежедневной основе там, во Флориде. но оставь это в ПОКОЕ.


"РИМСКИЙ: Вот почему Рим пал. Варвар внутри ваших стен, а вы даже не знаете об этом.


"БУБУ:???


"РИМСКИЙ: Помнишь того парня, о котором я тебе рассказывал? Уайти Труакс?


"БУБУ:???


"ЛЕТЧИК: Кто дает?


" ВЕДУЩИЙ: Я помню.


"РИМСКИЙ: При первом удобном случае, когда он пропустил условно-досрочное освобождение, убил еще двух человек, один из них - свою мать. Не является сдерживающим фактором, детки?????


Жужжание становилось все громче. Уайти попытался читать дальше, но слова перестали прокручиваться; ответ, если таковой был, пропал с экрана, и он не знал, как заставить его появиться. Одна из них - его мать? Невозможно - он едва ли даже дотронулся до нее; поднял ее, отряхнул от пыли. С ней было все в порядке, когда он ушел. Римский ошибся. И он мог бы доказать это, доказать, что этот засранец неправ, просто позвонив ей по телефону.


Уайти взял телефон Роджера и набрал ее номер. На звонок ответили после первого гудка.


“Сержант Берри”, - сказал мужчина.


Уайти положил телефон обратно на рычаг.


Звуковой сигнал.


Жужжание, жужжание. И Римский. Что он делал на компьютере Роджера? Уайти вспомнил Римского: охранник в его тюремном блоке, нарушитель спокойствия, так они называли тех, кто прилагал немного дополнительных усилий во время обысков полостей. И теперь он был здесь, на компьютере Роджера. Помнишь того парня, о котором я тебе рассказывал? Когда? Кому рассказать? Римский, на компьютере Роджера. Связи. Связи повсюду, в прошлом и настоящем. Да: прошлое и настоящее, выражение, которое он слышал раньше, и теперь понимал немного лучше. Одно можно сказать наверняка, все это было о -да! поговорим о связи - хозяева и марионетки, и, черт возьми, это было то, от чего ему захотелось выблевать всю эту водку с арахисовым маслом - и он почти сделал это - черт возьми, Уайти услышал что-то за жужжанием, механический, металлический грохот. Дверь гаража. Он поднялся, напряженно прислушиваясь. За дальней стеной захлопнулась дверца машины. Они были дома, домой с... похорон. И он знал, чьи это, должно быть, были похороны. Связи. Его разум творил их так, как никогда раньше. Но к чему это привело? Какова была полная картина? Ему нужно было время подумать, но шаги: твердые ботинки на цементном полу из прачечной, направляясь в его сторону. Он дико огляделся - нет, не дико, сохраняйте хладнокровие, сохраняйте хладнокровие - и увидел еще одну дверь в конце ряда картотечных шкафов. Он поспешил через комнату, но тихо, тихо и прохладно, открыл дверь: маленькая комната, холодная и затхлая, с единственным окном на уровне улицы, не затемненным, но очень грязным, и предметами в тени внутри. Чемоданы, пляжные зонтики, поленница дров. Звуковой сигнал. Уайти вошел, тихо закрыл дверь, опустился на колени за поленницей. Земляной пол: обычное дело в подвалах, откуда он родом, но странно найти в таком доме, как этот. И под его коленом было что-то твердое. Он наклонился, освободил это, поднял это - топор.


“Джо Сэвард из полиции Лоутона вызывает Нору Левин. Скучал по тебе сегодня на похоронах Энн Франклин, хотел бы поговорить. Пожалуйста, перезвони мне по одному из следующих номеров ”.


Роджер вошел в штаб, взглянул на экран компьютера. Лондонская "Таймс" разгадала загадку - одна поперек, усиление, восемь букв: роборант, без сомнения - увидел, что происходит какой-то неграмотный разговор, выключил аппарат. Думай, приказал он, и чудесный мозг откликнулся без колебаний.


Две проблемы: Фрэнси и Уайти, когда-то объединенные в элегантное решение, теперь быстро разделяются, как частицы, которые не смогли столкнуться. Из двух, Уайти представлял гораздо больше неизвестных, переменных, неосязаемых, если только он не замерз в лесу, и это было бы удачей, а ему, Роджеру, всегда чертовски везло.


Итак, Фрэнси, во-первых, меньше неизвестности, меньше изменчивости, меньше неосязаемости. Скоро она будет дома, подавленная. День похорон: атмосфера никогда не была бы лучше для финала, который он сымпровизировал, но детали должны были быть правильными, должны были соответствовать характеру, должны были принадлежать ей. Оставила бы она записку? Нет, совсем не в ее стиле. Никакой записки. Это упростило задачу. А как насчет самого метода? Подходит, уместно, Фрэнси. Ничего грязного, ничего жестокого, ничего блестящего. Он услышал далекий звуковой сигнал. Автоответчик. Он проигнорировал это: это было бы не для него.


Где он был? Ничего грязного, ничего жестокого, ничего блестящего - что-то женственное, что-то, что заставило бы ее плачущих друзей согласиться, да, это была Фрэнси, до конца.


Когда проблема была должным образом сформулирована, ответ пришел сразу: газ. Газ, конечно. Газ был женского рода. Газ был ее.


Какой газ? CO.


КО. Роджер мысленно представил молекулу, простую вещь, не особенно привлекательную, но крепкую, как у надежного крестьянина. Без запаха, бесцветный, в изобилии. И так просто, как один из тех школьных научных проектов, которые никогда не проваливались: вставьте предмет в гараж, закройте двери, запустите двигатель внутреннего сгорания, работающий на ископаемом топливе, подождите снаружи.


Детали, корректировки: его мозг набросал их без какого-либо активного руководства с его стороны. Конечно, трудно убедить или обмануть объект, чтобы он проник в гараж на необходимое время, но в этом и не было необходимости, единственная необходимость заключалась в том, чтобы ее тело было найдено там. Гораздо проще выполнить операцию в другом месте - скажем, в ее спальне, пока она спала, - а затем перенести конечный результат в гараж, когда это удобно. После этого исполнитель операции должен был просто открыть окна спальни на час или два, а затем и двери гаража, возможно, выкрикивая отчаянную мольбу в переулок - не прибежит ли мусорщик? — за этими процедурами следует отчаянный звонок в 911, прерываемый одним или двумя покашливаниями. Идеальное, идеальное, идеальное. О, иметь такой мозг, никогда не знать скуки.


Звуковой сигнал.


Газ, произведенный в гараже, необходим в спальне на втором этаже. Как транспортировался газ? По конвейеру, конечно. На каком-то этапе своей жизни он неплохо преуспевал на трубопроводных акциях; была ли его вина в том, что Торвальд не рассчитал время, когда наконец убедил их прыгнуть в воду обеими ногами? Его разум на мгновение застопорился на Торвальде, и ему пришлось слегка подтолкнуть его, напомнить о предстоящем выплате страховки, продаже дома, произведений искусства - один только Arp стоит кругленькую сумму - а затем Рим или какое-то другое радужное будущее.


Его разум вернулся к работе. Конвейер. Садовый шланг представлял собой трубопровод, подсоединяемый к газоотводу, в данном случае к выхлопной трубе автомобиля, с помощью ленты, воздуховода или электропроводки, которые имелись в наличии в помещении. Сколько футов шланга потребовалось, от гаража, наверху до кухни, за углом, вверх по лестнице, по коридору, под дверью спальни? Сто? Сто двадцать? Также в наличии на территории: в гараже хранилось несколько садовых шлангов, которые можно присоединять друг к другу. Поправка: не в гараже, а под рукой, в складском помещении, непосредственно примыкающем к штаб-квартире.


Для начала: осмотр оборудования. Роджер открыл дверь в кладовку, вошел и обнаружил три садовых шланга, намотанных друг на друга перед поленницей дров. Он на мгновение остановился, принюхиваясь к затхлому воздуху. Что это был за запах? Арахисовое масло? Невозможно - в кладовке нет арахисового масла. Он вынес шланги и закрыл дверь.


Роджер осмотрел шланги на предмет проколов или разрывов, не нашел ни одного, скрутил их вместе. Следующий? Запас ископаемого топлива. Он зашел в гараж, проверил датчик на машине Фрэнси - ее, не своей; он никогда бы не допустил такой фундаментальной ошибки, как эта, - и обнаружил, что она заполнена на три четверти. Гораздо больше, чем достаточно. Следующий? Окна ее спальни. Ночь была холодной; они, должно быть, закрыты. Следующий? Следующего не было. Вот и все: простой план. Сложной частью, частью, которая в конечном счете была бы более убедительной, чем любая судебная экспертиза, была психология - в данном случае женская психология, правдоподобная во всех деталях. Уныние, отчаяние, вина, самоубийство: как вагоны поезда, несущиеся по рельсам. Больше не нужно думать. Чтобы скоротать время, Роджер сел за компьютер и совершил виртуальную экскурсию по Риму, освежая свою память.


35


Фрэнси всю дорогу домой шла пешком, большую часть времени ветер дул ей в спину, и прибыла сразу после четырех под быстро темнеющим небом. Она больше не горела, вероятно, ей было холодно, хотя она этого не чувствовала, онемевшая внутри и снаружи. Она прошла через все, теперь знала алиби Неда и почему он не хотел им пользоваться, знала все, кроме того, где оно находится; знала также кое-что о том, каково это - быть в положении Энн, с другой женщиной, невидимой, оказывающей влияние на ее жизнь, как некое вращающееся по орбите тело, состоящее из темной материи. Мощная сила, которая потрясла, выбила из колеи, уменьшила: могла довести ее до состояния Энн, рыдающая на своем табурете в раздевалке, совершенно разбитая. Но Фрэнси не заслужила права находиться в таком состоянии, она была другой женщиной, не женой - в данном случае даже не ею, а другой другой женщиной - и поэтому любой разрыв был бы нелепым, абсурдным, претенциозным. И постыдное: чувство, которым она уже была наполнена до краев. Итак, хотя ее разум был готов начать корчиться от вопросов, которые, должно быть, мучили Энн, - действительно ли он работал в такую-то ночь? как они встретились, с чего все началось? что он сказал ей в постели? что они сделали? те же самые вещи? разные вещи? те же самые вещи лучше? — она не могла этого допустить. Среди прочих причин, она была обязана Энн соблюдать достоинство.


Фрэнси вошла в парадную дверь, постояла в холле. В доме было темно, как всегда в это время суток зимой. Она услышала, как закрылась дверца холодильника, услышала писк автоответчика, пересекла темную гостиную к мигающему красному огоньку, нажала кнопку.


“Фрэнси? Нора. Я собирался заскочить и прокатиться с тобой. Думаю, ты уже ушел. Увидимся там. Боже, я ненавижу похороны, особенно эти ”.


Фрэнси перезагрузила автоответчик, прекратила пищать. Она не позвонила Норе, не была готова к этому. Что ей сказать ей? Все? Почему бы и нет? Была ли какая-то причина продолжать хранить секреты Неда? Нет. Она подумала о Саварде - он слышал об алиби Неда, знал этот секрет, но не сказал ей. Второй секрет Неда: его бремя тоже иногда становилось невыносимым, требовало, чтобы его выставляли напоказ? Память Фрэнси подготовила образ, увиденный через замочную скважину. Она закрыла на это свой внутренний взор, или попыталась, и вернулась к Савард. Не было никаких причин, по которым он должен был рассказать ей - вероятно, он действовал исходя из необходимости знать, и в данном случае решил, что она не подходит под категорию. Но потом она вспомнила, как он слегка кивнул ей, дважды.


Фрэнси поднялась наверх, прошла через свою спальню в ванную, набрала полную ванну, сняла траурную одежду, легла в ванну. Если не было причин хранить секреты Неда, не было причин не рассказывать Норе. О, она не хотела этого делать. Как они с Норой могли когда-нибудь стать прежними? Но были ли они такими же сейчас? Не совсем. Это был обман. Значит, Норе нужно было сказать. Завтра, не сегодня: ей нужна была передышка.


Раздался стук в дверь.


“Фрэнси? Это ты там?”


“Кто еще это мог быть, Роджер?”


“Конечно, конечно. Просто быть любезным. Вот ужин, когда ты будешь готов ”.


“Я не голоден”.


“Нужно есть, Фрэнси, дорогая”.


Фрэнси спустилась вниз в халате.


“Сюда”, - позвал Роджер из столовой.


Она вошла в столовую. Он поставил два места на одном конце стола. Свечи, хорошее серебро, Севр его бабушки.“Шампанского, Роджер?”


“Почему бы и нет? Жизнь продолжается. Вот оно, доказательство ”. Он наполнил два бокала, чокнулся ими в тосте, протянул один ей. Он выпил, посмотрел на нее поверх своего стакана.“Ты выглядишь подавленной, Фрэнси”.


“Со мной все в порядке”.


“Ты почувствуешь себя намного лучше после чего-нибудь небольшого”. Она села. “Разве не так говорил Винни-Пух? Кое-что еще. Помните, когда вышел латинский перевод? Винни-Иле-Пу. Милая идея, не так ли?”


“На самом деле, я не помню”. Но как бы ей понравилось читать "Винни-Пуха" какому-нибудь собственному ребенку. Она сделала свой первый глоток шампанского, не почувствовав ничего, кроме алкоголя, выпила половину бокала одним глотком.


Роджер поднял крышку сервировочного блюда, показывая два пухлых и идеальных омлета. “Что-то вроде ужина с омлетом, тебе не кажется?” сказал он, обслуживая ее.


Фрэнси осушила свой бокал, снова наполнила его. Она начала чувствовать себя, не лучше, просто хуже.


“Приятного аппетита”, - сказал Роджер, отрезая большой кусок от своего омлета. Он поднял глаза. “Как это говорят по-итальянски?”


“То же самое. Buon appetito.”


“Это то, что мне нравится в тебе, Фрэнси. Этот талант”. Он прожевал свой омлет, промокнул уголки рта салфеткой.“Как тебе это нравится?”


Фрэнси попробовала немного. “Я не могу поверить, насколько ты хорош в этом”.


“Тьфу”, - сказал он, отмахиваясь от комплимента, неловким жестом, который опрокинул свой бокал, который опрокинул и ее. “Черт”, - сказал он, резко вставая, промокая шампанское салфеткой. Он отнес стаканы, оба разбитые, на кухню, вернулся с губками, новыми стаканами, еще одной бутылкой. “Ну что ж, ” сказал он, наполняя бокалы из первой бутылки и откупоривая вторую, “ несчастные случаи случаются, не так ли?”


Фрэнси выпила, снова наполнила свой бокал из того, что осталось в первой бутылке.


Роджер вернулся к своему омлету, орудуя ножом и вилкой, позвякивая серебром о фарфор. “Как прошла обрезка деревьев?”


“То, чего и следовало ожидать”.


“А Нед? Это Нед, не так ли - по какой-то причине имя никогда не всплывало у меня в голове. Как он это воспринимает?”


Фрэнси поднялась, слишком резко, и что-то серебряное со звоном упало на пол.“Прости, Роджер, я очень устал. Ужин очень вкусный, и с твоей стороны было... любезно приготовить его, но я иду спать ”.


“Я полностью понимаю. Почему бы тебе не взять бутылку с собой?”


“Спасибо. Думаю, я так и сделаю”.


“Тогда спокойной ночи. Приятных снов”.


Фрэнси поднялась наверх, взяла бутылку и свой стакан, закрыла дверь, легла в постель, выпила полный стакан, а затем еще один. Она поставила стакан на прикроватный столик и выключила свет.


Фрэнси закрыла глаза. Никаких слез, просто спи, оцепеней. Но сначала ее разум замучил ее чередой образов: Нед в своем каяке, Эм на скейтборде, Энн у сетки; Кира Чанг. Они померкли, когда с них было достаточно, и ее последние мысли были о Роджере: каким милым он был, даже внимательным. Она подумала о том, чтобы спуститься вниз, пригласить его лечь с ней. Было бы в этом утешение, что-то вроде омлета? Но нет. И поиски квартиры все равно начались завтра.


“Мистер Сэвард? Нора Левин, перезваниваю тебе.”


“Спасибо. У меня есть несколько вопросов об убийстве Энн Франклин ”.


“Я думал, у вас есть подозреваемый”.


“Мы делаем. Но я все еще озадачен тем, что она делала в том коттедже, и хотел бы знать, есть ли у вас какие-нибудь идеи.”


Пауза. “Нет”.


“Вы знали, что она пыталась оставить какую-то зацепку об убийце?”


“Нет”.


“Она написала слово "картина" на полу коттеджа. Для тебя это что-нибудь значит?”


“Я знаю, что она рисовала”.


“Я проверил все ее картины. Я не думаю, что это то, что она имела в виду. Возможно, она имела в виду какую-то другую картину, возможно, ценную?”


Тишина.


“Между прочим, она написала это слово собственной кровью”, - добавила Савард. “Рисование”.


Он услышал, как женщина вздохнула.“У меня есть одна мысль”, - сказала она. “Но я даже не уверен в том, что я видел, не говоря уже о том, относится ли это к делу”.


Роджер закончил есть, оставил остатки шампанского нетронутыми, убрал со стола. Он выбросил остатки в мусоропровод, загрузил посудомоечную машину, за исключением бокалов для шампанского и севрского вина, которые он вымыл вручную, включил машину, используя переключатель энергосбережения. Он вытер стаканы и фарфор, убрал их обратно в шкафы, вернулся в столовую и задул свечи. Затем он сел за кухонный стол и ничего не сделал. В доме было тихо.


Час спустя, судя по часам, он встал, снял обувь, поднялся наверх. Он приложил ухо к двери Фрэнси, прислушался, ничего не услышал. Фрэнси сегодня великолепно справилась со своей ролью, доведя ее до совершенства. Подавленный, офицер, если бы мне пришлось выразить это одним словом. Я пытался подбодрить ее, но… Роджер сходил в ванную для гостей в конце коридора, вернулся с полотенцем, оставил его у двери. Затем он направился в свою штаб-квартиру в подвале, где его ждал трубопроводный проект.


Во-первых, как у хирурга, перчатки. Затем в гараж, гараж без окон, невидимый. Роджер засунул один конец трех соединенных садовых шлангов в выхлопную трубу машины Фрэнси. Он закрепил соединение клейкой лентой, трижды обернув ленту на два или три фута вдоль шланга, что сделало его абсолютно герметичным. Он сделал паузу. Будет ли использованная клейкая лента, найденная, скажем, в мусорном ведре, представлять улику, представляющую для него какую-либо опасность? Возможно, нет, но он сделал пометку скатать остатки позже и растопить их на плите, просто на всякий случай. Шланги, которые он отсоединял, откручивал, убирал обратно в кладовку до весны. Что-нибудь еще? Нет. Он открыл дверь машины Фрэнси. Ее ключ был в замке зажигания, где она всегда оставляла его, когда парковалась в гараже, несмотря на все его увещевания. Взяв ключ зажигания между указательным и большим пальцами в перчатке, Роджер повернул его и завел двигатель. Он поднес открытый конец шланга к лицу и почувствовал легкий теплый ветерок.


Затем, из гаража, вверх по лестнице, разматывая шланг, его разум издавал тихие смешки, пока он шел. Первый этаж, через кухню, вокруг в холл первого этажа, вверх по лестнице, в холл второго этажа. Он выключил свет и тихо подошел к ее двери. Осталось около пяти или шести футов шланга: идеально.


Нора и Савард стояли перед небольшими деревянными шкафчиками в коридоре, ведущем к крытым кортам теннисного клуба.


“Вот это”, - сказала Нора.


“Мне нужен ордер”.


“А что, если бы я это сделал?”


“Это было бы преступлением”.


“Арестуйте меня”, - сказала Нора. Она ударила ногой по шкафчику.


Роджер снова прислушался у двери. Тишина. Ты спишь, ты спишь? Конечно, она была. Лета, прибежище преступного женского разума. Теперь наступила сложная часть, единственная сложная часть, на самом деле. Держа конец шланга в левой руке, правой он взялся за дверную ручку и медленно, очень медленно, очень тихо повернул ее, насколько это было возможно. Затем, держа его там, он опустился на колени и приоткрыл дверь на дюйм, очень медленно, очень тихо. Он положил конец шланга на ковер в спальне, закрыл за ним дверь, лишь незначительно расплющив пластик. Затем дверь закрывается, ручка поворачивается назад, очень медленно, очень тихо. Выполнено. Все еще стоя на коленях, Роджер скатал полотенце, которое он там оставил, - для последующей стирки на тот маловероятный случай, если на нем останутся остатки газа, - в длинную колбаску и плотно закрепил ее на полоске под дверью. Сделано и свершилось! Роджер стоял на коленях перед дверью Фрэнси целых пять минут, по его часам, и не слышал ни звука, ни малейшего намека на звук с другой стороны. Он поднялся точно в конце пятой минуты. Как они сказали “конец” в Италии? О, Роджер: идеально, идеально, идеально.


И затем загорелся свет.


“Я понимаю”, - сказал Уайти.


Роджер резко обернулся. Уайти! В коридоре был Уайти, на его лице были грубые швы, в руках топор. Какие-либо другие важные детали? Нет. Например, как он попал в дом? Мозг Роджера переключился на него: не относится к делу, не относится, не относится. Дай мне подумать.


“Теперь я понимаю”, - сказал Уайти.


Подумай.


Но как, с таким выражением в глазах Уайти?


Подумай.


“Приготовься к тому, что твои мечты будут искажены”, - сказал Уайти. Или какая-то подобная тарабарщина. “Ты никак не мог бы ‘понять это’, Уайти.”


“Ты, должно быть, думаешь, что я довольно тупой”. Уайти сделал шаг к нему.


“Вовсе нет, вовсе нет”, - сказал Роджер, и какое присутствие духа, чтобы вот так понизить голос. “Вы меня неправильно поняли. Суть, важнейший момент, Уайти, в том, что” - Да! Блестяще! Снова под контролем!“ Мы оба здесь жертвы”.


“Я ничья не жертва”, - сказал Уайти и сделал еще один шаг.


“Не жертвы в том смысле, который вы имеете в виду. Я говорю метафорически, если хотите. Предыстория довольно сложная, но постарайтесь сосредоточиться на идее, что все может сработать на удивление гладко, даже если вы - если мы - будем держать себя в руках. Первым шагом было бы снова выключить этот свет ”.


Уайти этого не делал. И выражение его глаз не исчезло; на самом деле, оно стало еще безумнее. “Ты меня подставил”, - сказал он.


“О, так вот оно что”, - сказал Роджер. “Ничто не может быть дальше от истины. Но прежде чем я объясню, я должен попросить вас говорить потише.”


Уайти этого не делал. “Во-первых, там не было никакой картины”, - сказал он.


“Конечно, было. На одном из этапов разбирательства это было в моих собственных руках ”. Подумай. Какова цель? Достать этот топор, вонзить его в череп Уайти. “Что вы должны понять, что вы должны принять к сведению, так это то, что нами обоими манипулировала третья сторона. Почему бы нам не отложить это приспособление, столь неуместное в такой домашней обстановке, и не спуститься вниз для тихого обсуждения?” Вонзите его в череп Уайти, а затем в череп Фрэнси, прерывая процедуру совместного применения. Импровизация импровизации, которая все еще могла сработать - его мозг уже набрасывал настройки.


Руки Уайти сжали рукоятку; Роджер увидел, как натянулись сухожилия. “Никто мной не манипулирует”, - сказал он.


“Разве я об этом не знаю?” Приспосабливайся, приспосабливайся. “И из-за этого качества, столь заметного в вашем характере, это будет ваш счастливый день”.


“Как это?”


“Потому что появилась возможность отомстить вашему манипулятору. Предполагаемый манипулятор, ” поправил Роджер, чтобы предотвратить очередную обидчивую реакцию.


Уайти сделал еще один шаг, теперь его разделяло не более шести футов. “Ты убил маму”, - сказал он.


Возможно, месть была слишком сильным словом, возможно, он ввел его слишком резко в смесь, слишком без прикрас. Но возникла дерзкая контратака; даже у его мозга не было времени продумать это до конца, но чувство, окружавшее его, было тем чувством, которое всегда сопровождало его лучшие идеи. “Я сделал это ради тебя, Уайти”.


Уайти, который, казалось, был на грани того, чтобы сделать еще один шаг, остановился. “Для меня?”


Поймал его! “Мы партнеры, Уайти. Я на твоей стороне”.


“Что ты имеешь в виду, ты сделал это для меня?”


“Я знаком с показаниями психиатра, Уайти. Я знаю, что она ответственна за ... пертурбации в твоем прошлом ”.


“Волнения? Ты обвиняешь меня в том, что я трахаю собственную мать?”


“Нет, нет, нет. Волнения, Уайти.” Как это объяснить? Думай, думай. Уайти сделал еще один шаг. “Взлеты и падения”, - сказал Роджер, возможно, слишком взрывоопасно, возможно, слишком громко. “Взлеты и падения”.


Уайти остановился. “Ты убил ее из-за этого?”


“Если я зашел слишком далеко, прости меня, Уайти. Это было с лучшими намерениями. И вообще, что за жизнь у нее была? Суть дела в том, что мы партнеры. Делиться и делиться одинаково. Если вы провели какое-то время в этом доме, вы знаете, что здесь представлено определенное количество богатства. Да ведь один Arp на вес золота”.


“Что такое arp?”


“Что за персонаж ты”, - сказал Роджер. “Он был известным скульптором, и у меня есть его редкое произведение, вон там, на книжном шкафу в гостиной. Скажем, на твой следующий день рождения? Почему бы нам не спуститься и не взглянуть на это?”


“К черту это”, - сказал Уайти. И это выражение в его глазах, которое не нравилось Роджеру, которое немного поблекло, усилилось. Необъяснимо.


“Надеюсь, я не обидел тебя, Уайти. Как твой партнер, последнее, что я хотел бы сделать, это каким-либо образом нарушить твои амурные свойства ”.


Уайти сделал легкий взмах лезвием топора, как будто отгоняя насекомых, подошел ближе, достаточно близко, чтобы Роджер увидел крошечные капли гноя, просачивающиеся сквозь его швы. “Убил ее и подставил меня за это тоже”.


“Нет, нет, нет. Разве ты не слышал, что я только что сказал?” Слышал, но не понял. Да, тупое, бессловесное животное, почти дословное. Как выразить это на его родном языке, оказать ему уважение, которого всегда жаждали ему подобные? Что такое правильный вульгаризм? Что-то телесное, без сомнения. Как насчет: “Я бы не наступал тебе на пятки, Уайти. Ни за что.”


Выражение глаз Уайти резко ухудшилось, фактически став звериным, и в голове Роджера промелькнуло быстрое воспоминание о глазах росомахи, которую он загнал в угол в лодочном сарае в лагере Адирондак, когда был мальчиком. “Но ты наступил мне на ногу, сукин ты сын”, - сказал Уайти и поднял топор.


Не достучаться, не достучаться. Мозг Роджера лихорадочно разрабатывал различные стратегии, прокручивая перестановки и комбинации, разбрасывая в мысленном воздухе обрывки того или иного сценария - думай, идиот, думай, - когда дверь за его спиной открылась.


Фрэнси выглянула наружу, моргая от яркого света.“Что за шум, Роджер?” она сказала. “И я чувствую что-то странное”.


“Невозможно”, - сказал Роджер. “У него совершенно нет запаха”.


Глаза Фрэнси привыкли к свету. Она увидела второго мужчину, сразу узнала его по полицейской фотографии - Белый какой-то. Его глаза, ужасные глаза, встретились с ее. Она посмотрела на Роджера. “Что происходит?”


“Импровизируй”, - сказал Роджер, больше похожий на бормотание, как будто самому себе.


“О чем ты говоришь?”


“Бабочка хаоса”, - ответил Роджер.


“Я тебя не понимаю”.


Роджер щелкнул пальцами. “Но я понимаю вас, - сказал он, - даже слишком хорошо”. Он указал на нее, его глаза были такими же ужасными, как у Уайти, но по-другому. “Наконец-то твой манипулятор, Уайти. Это твой большой шанс. Единственный шанс, который у тебя когда-либо будет. Я не могу больше ничего замалчивать. Не упусти это ”.


Без запаха? Манипулятор? Бабочки? Что он говорил? Фрэнси открыла рот, чтобы заговорить, но Уайти заговорил первым.


“Я этого не упущу”, - сказал он. “Но она будет продолжать”.


“Нет, ” сказал Роджер, “ это благовидное рассуждение, если мы вообще можем присвоить ему этот термин. Ты не можешь, возможно...”


“Заткнись нахуй”, - сказал Уайти и взмахнул топором, как бейсбольной битой - глаза Роджера были полны недоверия, - взмахнул так сильно, что Фрэнси услышала, как он просвистел в воздухе, прямо через шею Роджера, лезвие глубоко вошло в стену. Затем наступил ужас с хлещущей кровью и криками, ее и Уайти, и в это время ужаса и ничего больше, с топором, воткнутым в стену, у Фрэнси тоже был шанс, ее единственный шанс, убежать, но она застыла.


Крики прекратились. Уайти выдернул топор из стены. Он уставился на нее. “Ты такая же, как она, - сказал он, - но намного лучше”.


Фрэнси застегнула халат у горла. Он говорил об Энн? Убийца Энн, разговаривающий с ней подобным образом? Она дрожала, но не чувствовала ничего, кроме ярости. Оно смыло все остальное - ужас, страх, скорбь, замешательство.


“Никогда”, - сказала она.


“Что вы имеете в виду, никогда?" Я еще даже ничего не сказал ”. Он подошел к ней, все еще держа топор, но теперь в одной руке и низко, с лезвия капала вода.


“Никогда”, - сказала Фрэнси и второй раз за день услышала звук своего внутреннего голоса, своего настоящего голоса.


“Ты неправильно понял”, - сказал Уайти, все еще приближаясь. “Например, прямо сейчас, когда, в то время как у нас происходит эта шумиха. Это будет невероятно. Хозяин в отъезде, а марионетки играют. Гребаная поэзия”.


Его свободная рука метнулась вперед, очень быстро, схватила Фрэнси за халат. “Не прикасайся ко мне”, - сказала она и изо всех сил ударила его ногой в пах. Он согнулся пополам, загораживая коридор. Она ударила его еще раз, не так метко, и взялась обеими руками за топор, дернула его, но не высвободила. Он держался. Они боролись за это. И упала, катясь по окровавленному коридору, добравшись до верха лестницы, а он был сверху, рукоятка топора застряла между ними. Уайти вонзил предплечье ей в горло.


Такое тяжелое. Настолько сильное.


“Теперь будет еще лучше”, - сказал Уайти. “Мне нравятся все запахи. Он выгнул спину, потянул за рукоять топора, медленно провел им между их телами, лезвие разрезало халат Фрэнси. Он смотрел на нее сверху вниз, его лицо было в футе от нее. “Я собираюсь кончить в дырочки, которых у тебя еще даже нет”.


Каждый волосок на ее теле встал дыбом. Никогда. Фрэнси высвободила руку, разодрала ему лицо, рвала, и рвала, и рвала, разрывая швы, переделывая все, что сделала Энн, и даже больше. Уайти закричал, дернувшись в сторону. Фрэнси выбралась из-под него, схватила топор, поднялась и начала замахиваться им, когда он выскочил из-под нее, по дуге, ударил ее плечом в живот, и она снова упала с ним сверху, и снова они покатились, но на этот раз вниз по лестнице, Фрэнси, Уайти, топор, катились, переплетаясь в-чем это было? Садовый шланг. Фрэнси схватила шланг, обмотала его вокруг шеи Уайти, когда они падали, попыталась зажать его между перилами, попыталась сломать ему шею, но он ударил ее, прямо в лицо и очень сильно, и она отпустила.


Затем они оказались на полу в холле, и Уайти поднялся первым, обе его губы были широко разбиты, обнажая все зубы. Весь в крови, но сначала поднялся, и с топором, пока она все еще была внизу - и все пошло наперекосяк, как плохой прием.


“Хорошая попытка”, - сказал Уайти, нависая над ней. Он поднял топор.


Шланг: обмотан вокруг его лодыжек. Фрэнси откатилась в сторону, но так медленно, что топор опустился, и потянула, но так слабо, за шланг. Уайти потерял равновесие, чуть не упал, но удержался. Фрэнси услышала, как лезвие погрузилось глубоко, но новой боли не почувствовала. Уайти замер.


“Ты глупая сука”, - сказал он.


Фрэнси, лежа на полу, увидела его ногу в нескольких дюймах от себя и топор, глубоко засевший у него в бедре и высоко поднятый.


“Думал, ты можешь подставить мне подножку?” он сказал. “С моим чувством равновесия?”


Он вытащил топор, встал над ней, начал замахиваться - но из его ноги хлынула кровь. Фрэнси могла слышать поток. Он посмотрел вниз на то, что происходило, и побледнел. Вскоре после этого он упал. Фрэнси лежала на полу, а вокруг нее росла теплая лужа.


Раздается треск у входной двери. Фрэнси села. Дверь приоткрылась. Ворвалась Савард и другие. Они сказали: “О, Боже”, и тому подобное.


Он опустился на колени рядом с ней.


“Прости, что я такой чертовски медлительный”, - сказал он. “Ты в порядке?”


“Нет”.


Он бросил долгий взгляд на Уайти.


“Почему ты так смотришь?”


“Я не хочу выглядеть как-то иначе”. Он повернулся к ней, дикое выражение все еще было на его лице. “Я твой должник”, - сказал он.


Фрэнси начала плакать.


“Не плачь”.


Но она не могла остановиться. Она все плакала и плакала. “Все в порядке, Энн? Все в порядке?”


Он поднял ее и вынес на улицу. Повсюду мигающие огни. “О, Энн”. Но теперь она произнесла это имя мягко и вскоре взяла себя в руки.


“Я могу ходить”.


“Ты уверен?” Он внимательно наблюдал за ней, теперь его лицо смягчилось, когда он был так близко к ее лицу.


“Да”.


Он осторожно опустил ее на землю. Нора выбежала из патрульной машины, взяла Фрэнси на руки. “Это была не твоя вина”.


“Чье это было?”


“Не твое, сладкая, не твое”.


Смогла бы она когда-нибудь уговорить себя на это?


Кто-то в доме сказал: “Открой окна”.


36


Фрэнси ничего не слышала от Сэварда до весны, через несколько дней после свадьбы Норы; она думала, что знает, почему он ждал. “Почитайте об этом в "Глоуб”, - сказал он. “Ты был там?”


“Конечно”.


“Приятно провели время?”


“Очень”.


“Я сам не женат”.


Наступила тишина.


“Лед тает”, - наконец сказала Савард.


“Ты позвонил, чтобы сказать мне это?”


“Не совсем. Я подумал, не интересуетесь ли вы медведями.”


“Я ничего о них не знаю”.


“Хорошо. Может быть, ты поднимешься сюда и взглянешь на кое-что для меня ”.


Фрэнси ушла. Савард встретил ее в Лоутон-Центре, пожал ей руку. Его рука была большой и теплой, полной скрытой силы, но в то же время сдержанной, если она могла прочесть это в рукопожатии. “Вы знаете об этом предполагаемом сходстве с моей бывшей женой?” - спросил он, не отрывая взгляда от лица Фрэнси.


“Да”.


“Я вообще этого не вижу”.


Он отвез ее в Бронко к своему домику на озере Литтл Джо. Радио было включено.


“- и мы рады приветствовать новую станцию в сети Intimately Yours сегодня, KPLA в Лос-Анджелесе. Меня зовут...”


Савард выключила его. С Эм в доме: это была та часть, которую Фрэнси все еще не могла понять. В этот момент, в тот самый момент, когда она поняла, что Савард, должно быть, специально включил радио, она вспомнила кое-что, сказанное Энн, как раз перед тем, как попросить верный рецепт: он так сильно заботится о своей карьере. Возможно, в конце концов Эм заняла второе, а не первое место. Жгучее чувство, которое сопровождало каждую мысль о Неде с того последнего дня в его доме, впервые исчезло.


Савард припарковалась на берегу озера. Был ясный, безветренный день, голубое небо тускло отражалось от все еще замерзшего периметра, ярко отражаясь от открытой воды за ним. Они вышли из машины, подошли к маленькому пешеходному мостику. Фрэнси остановилась. “Я плохо разбираюсь в мужчинах”, - сказала она.


Сэвард начала отвечать, но удержала это внутри.


“Продолжай”, - сказала Фрэнси.


“Один из трех - это неплохо”.


Фрэнси рассмеялась, ее естественная реакция, и она позволила этому случиться. Они прошли по мостику к каюте, где Сэвард остановилась и добавила: “Если я не слишком самонадеянна”.


Их глаза встретились. “Давай посмотрим на этих твоих медведей”, - сказала Фрэнси.


Савард кивнула. “Но мне нужно твое истинное мнение”.


“Все так говорят”.


“Они делают?”


“Но никто не имеет этого в виду”.


Савард слегка побледнела. Он отпер дверь. “После тебя”.


Фрэнси вошла в хижину и осматривалась, как показалось Савард, невыносимо долго.


“И что?” - сказал он. “Хорошее или плохое?”


Питер Абрахамс


Точка отсчета


1


Времена были плохие. Металлургический завод Baker Brothers обанкротился. Они уволили всех, включая Расти Халенку, который четырнадцать лет работал с семи до пяти на главной печи. Это означало, что он часто бывал дома. Расти был отчимом Уайатта Лэтема. Они не ладили, когда были хорошие времена.


Семья - Расти, Уайатт, Линда (мама Уайатта) и Кэмерон, младшая сводная сестра Уайатта, - жила в Нижнем городе. Нижний город на самом деле находился на холме, самой высокой части Восточного Кантона, получив название из-за того, что он находился дальше вниз по реке от остальной части города. Это был интересный факт, который все местные дети узнали в школе. Другим интересным фактом было то, что не было ни Запада, ни Севера, ни Юга, ни просто кантона, и никто не знал почему. Поселение возникло еще во времена индейцев, но никто из знаменитостей никогда его не посещал, за исключением Марка Твена, который сел не на тот поезд во время ораторского тура. Никто из знаменитостей никогда не выезжал из города, возможно, за исключением настоящего отца Уайетта, знаменитый, возможно, не совсем подходящее слово.


“Пора на работу”, - сказала Линда из-за двери Уайатта. “Отведи Кэмми на автобусную остановку. Уайатт? Ты меня слышишь?”


“Да”.


“Тогда скажи что-нибудь”.


Уайетт, лежа в своей уютной теплой постели - его мама ушла на работу в шесть, небо по-зимнему все еще темное, - повысил голос и сказал: “Да”.


С другой стороны стены донесся голос Расти. “Черт возьми, ради бога, потише”.


В доме воцарилась тишина. Уайатт услышал, как двигатель автомобиля завелся, но не завелся, неподалеку. Затем дверь открылась, и Линда просунула голову, освещенную светом из прихожей. Она выглядела странно, даже немного пугающе. Уайатту потребовалось секунду или две, чтобы понять, почему: она была в середине макияжа глаз, накрасила один глаз, но не другой; он увидел крошечную кисточку в ее руке. Тихим голосом она сказала: “И оставайся с ней, пока она не сядет в автобус”.


“Да”.


Она огляделась вокруг. “Твоя комната - это свинарник”.


“Хрю”.


Она улыбнулась; легкая улыбка, исчезнувшая в мгновение ока. Она не часто улыбалась в эти дни. Эта быстрая улыбка на мгновение сделала ее моложе, тоньше, счастливее, почти как другого человека. Она закрыла дверь. Уайатт перевернулся на другой бок, попытался снова уснуть - ему не нужно было вставать до половины седьмого, - но не смог. Он слышал, как Линда на кухне открывает буфет, наливает кофе, позвякивает ключами. Это был такой дом, где можно было услышать практически все.


Входная дверь открылась и закрылась, закрылась с небольшим щелчком; что-то было не так с защелкой, и вам пришлось хорошенько потянуть за нее. Теперь, когда Расти остался без работы, у него было время на такой ремонт, и Линда вручила ему список за несколько дней до этого, список, который он скомкал и швырнул обратно, не совсем в нее. Расти был крупным рыжеволосым парнем - часть этих рыжих волос начала седеть - с веснушками на лбу. На его больших мясистых руках тоже были веснушки. Уайатт не хотел лежать там, думая об этих веснушках и том скомканном списке, проносящемся мимо лица его матери. Он встал с кровати, прошел по коридору - холодно, потому что в коридоре перестал работать радиатор - и зашел в ванную, проведя там минуту или около того. Вторая дверь из ванной вела в комнату Кэмми. Он постучал.


“Пора вставать”.


“Еще одна страница”.


Уайатт вошел в ее комнату. Кэмми лежала на боку в постели, читая при свете прикроватной лампы, ее прекрасные светлые волосы веером разметались по подушке. На Кэмми нет веснушек - у нее цвет волос Линды. Уайетт был темнее. Кэмми даже не взглянула на него, ее глаза не отрывались от книги - большой толстой книги, без иллюстраций. Кэмми была только во втором классе. Умел ли он вообще читать во втором классе? Она перевернула страницу автоматическим движением руки, как будто она была машиной для чтения.


“Ты сказал еще одно”.


“Два. Я имел в виду два.” Ее взгляд ускорился, туда-сюда, туда-сюда.


“Давай”.


“Я не хочу идти в школу”.


“Расскажи мне об этом”.


Теперь она оторвала взгляд от страницы, посмотрела на него. “Хорошо”, - сказала она. Кэмми откинула одеяло. На ней была фланелевая пижама с рисунком медведя - дружелюбные на вид медведи, кувыркающиеся повсюду, рукава обтрепаны, не хватает пары пуговиц.


Уайатт вернулся в свою комнату, сделал пятьдесят отжиманий и пятьдесят скручиваний, как каждое утро, затем принял душ, оделся и пошел на кухню. Кэмми сидела за столом, ела какие-то хлопья, похожие на шоколад, и читала свою книгу. Он приготовил тосты, открыл банку арахисового масла и банку малинового джема. Кто-то использовал один и тот же нож в обоих случаях, смешивая арахисовое масло с джемом, а джем - с арахисовым маслом. В любом случае, все смешалось, как только вы начали есть, так что же вас так раздражало? Может быть, просто из-за того, кем был этот кто-то. Уайетт съел свой тост с маслом и больше ничего.


Вскоре после этого Уайатт проводил Кэмми до автобуса. Теперь было светло, но солнца не было, только низкий, сплошной потолок облаков. Холодный ветер дул с запада, трепал голые ветви деревьев, которых в Нижнем городе было немного, и сметал то, что осталось от последнего снегопада, оставляя замерзшую коричневую землю и несколько ледяных пятен. Остановка школьного автобуса была на полпути к следующему кварталу, и несколько детей уже ждали, большинство из них крупнее Кэмми, и все в перчатках или варежках.


“Где твои варежки?”


“Забыл”.


“Засунь руки в карманы”.


Кэмми засунула руки в карманы. Руки у Уайатта тоже были голыми, но не от забывчивости: как только мальчики Лоуэртауна достигли среднего школьного возраста, они перестали носить перчатки, а также носили куртки расстегнутыми даже в самую холодную погоду или вообще отказались от курток в пользу толстовок с капюшоном, что и было тем, что носил Уайатт сейчас.


Они стояли на автобусной остановке. Вывеска "ПРОДАЕТСЯ" раскачивалась взад-вперед на ветру. У одного ребенка текло из носа. Никто ничего не сказал. Подошел автобус, и дети сели в него, Кэмми последней. Водителем был пожилой парень по имени мистер Вагстафф; у него тоже текло из носа. Он посмотрел на Уайатта поверх головы Кэмми и сказал: “Эй, Уайатт, остаешься в форме?”


“В значительной степени”.


“Продолжаешь повышать оценки?”


“Да”. Что немного преувеличивало правду.


“Нужно оставаться приемлемым”, - сказал мистер Вагстафф. “Нужна эта бита в составе”. В школе Восточного Кантона были сильные бейсбольные традиции, и на каждую игру приходило много чудаков вроде мистера Вагстаффа. Уайатт, сейчас второкурсник, попал в университетскую команду на первом курсе, в итоге начал в центре поля и лидировал. Он любил бейсбол, всегда любил его и был довольно хорош, но попал в университетскую команду, а затем так преуспел - он набрал 310 очков, украл двенадцать баз, ни разу не будучи пойманным, и не допустил ошибок на поле - Уайатту все еще было трудно поверить в это; лучшее, что произошло в его жизни, безусловно.


“Я буду иметь право”, - сказал он.


“Молодец, мальчик”, - сказал мистер Уэгстафф. Дверь с шипением закрылась, и автобус отъехал. Маленький ребенок на заднем сиденье скорчил Уайатту рожу из окна.


Уайатт вернулся в дом, повернул ручку боковой двери, которая вела на кухню, и обнаружил, что забыл оставить ее незапертой. Он подошел к входной двери; также заперто. Он пошарил в своих карманах. Ключей не было, а это значит, что он тоже был заперт в своей машине.


“Христос”. Изо рта у него вырвалось облачко дыхания, разорванное ветром. Он обошел вокруг к окну в ванной - иногда оставлял открытой щель, даже зимой, - но оно было закрыто. Он попробовал: закрыто и заперто, поскольку он знал, что все остальные окна будут такими же. Это была не та улица, или район, или город, где люди оставляли свои дома незапертыми. Уайатт вернулся к боковой двери и сделал самое последнее, что он хотел сделать, а именно постучал. Стукачество.


Он прислушался. В доме было тихо. Уайетт попробовал еще раз, на этот раз сильнее, и снова послушал. По-прежнему ничего. “Черт возьми”, - заорал он и забарабанил в дверь. Она распахнулась, просто так, и там был Расти.


Расти был одет в потрепанный старый халат, придерживаемый на пивном животе одной из своих мясистых, веснушчатых рук. Его волосы торчали на голове клоками, а один глаз был частично покрыт коркой. Он посмотрел на Уайатта сверху вниз, но не так свысока, как в прошлые годы, учитывая, как Уайатт рос; посмотрел вниз, ничего не говоря, также не отходя в сторону, загораживая вход своим большим бочкообразным телом. Уайетт знал его, знал, что он ждет “Извините”, или “Извините меня”, или, по крайней мере, Уайетт смотрит вниз, не в силах встретиться с ним взглядом. Уайатт не смотрел вниз. Неизвестно, как долго это могло продолжаться, но всего через несколько секунд Уайатт поймал паузу, внезапно поднялся ветер, ворвавшись в дверной проем холодным потоком, заставив Расти вздрогнуть. Он покачал головой, как будто это даже не стоило того, чтобы тратить слово на Уайатта, и отступил.


Уайатт зашел внутрь, нашел свои ключи, безуспешно огляделся в поисках своего рюкзака, наконец осознав, что оставил его в своем шкафчике в школе. Были ли какие-нибудь домашние задания? Конечно, по геометрии, его любимому предмету - по нему у него пока была четверка, один или два раза он даже получил пятерку по математике - это был единственный предмет, который ему вообще нравился, но он всегда решал домашние задания по геометрии в каком-нибудь другом классе, по английскому, истории, экологии, здравоохранению, ни один из которых его не интересовал. Что касается тех, других: он должен был сделать достаточно, чтобы остаться приемлемым. До первой тренировки оставался всего месяц. Когда он выходил, он услышал, как Расти писает в ванной.


Машина Уайатта стояла на подъездной дорожке: "Мустанг", двадцати двух лет от роду, купленный за 450 долларов в магазине Mannion's Salvage, отремонтированный Уайаттом и Дабом Мэннионом, школьным кэтчером и старейшим другом Уайатта, несмотря на то, что Даб был на год старше в школе. Темно-бордовый, с тонированными стеклами и совершенно новыми легкосплавными дисками: настоящая красота. Уайетт соскреб лед с лобового стекла кончиками ногтей, сел за руль, повернул ключ зажигания. Грохот, грохот, ва-вум. Ему нравился звук этого двигателя, 225-сильного V-8. Уайатт выехал задним ходом с подъездной дорожки, оглядываясь по сторонам, почувствовал под шинами ледяную поверхность улицы. У него было чувство к этой машине, к вождению в целом - даже преподаватель водительского мастерства сказал об этом. Уайетт ускорился, все еще двигаясь назад, поворачивая руль именно так. Он проехал два идеальных поворота задом наперед, ни разу не коснувшись тормоза, затем вышел из штопора и проехал две мили до Ист-Кантон-Хай, всю дорогу соблюдая скоростной режим и полностью останавливаясь у всех знаков "Стоп".


Даб уже был на студенческой парковке, стоя рядом со своей машиной, F-150 с надписью MANNION'S SALVAGE на боку золотыми буквами. У Даба было большое круглое лицо, которое почти всегда выглядело счастливым, но не сейчас.


“Слышали новости?” - сказал он, когда Уайатт вышел из "Мустанга" и запер его.


“Думаю, что нет”.


“Никакого бейсбола”.


“О чем ты говоришь?”


“Вчера вечером состоялось заседание школьного комитета. Они вырезали это из бюджета ”.


“Они режут бейсбол?”


“Исключите все - бейсбол, футбол, баскетбол, даже марширующий оркестр”.


“Почему? Что происходит?”


“У города закончились деньги”.


“Как может весь город оказаться без денег?”


Даб пожал своими широкими плечами. Прозвенел школьный звонок.


2


Тренер Бушар встретился со всеми бейсболистами после школы в тот день в спортзале. Тренер был маленьким беловолосым парнем с большими руками и холодными голубыми глазами, которые, казалось, никогда не моргали. Он тренировал бейсбол в средней школе Восточного Кантона в течение сорока лет, выиграл множество чемпионатов округа и шесть чемпионатов штата. Но до этого у него была долгая карьера в низших лигах, он наконец-то пробился в мейджорс в последнюю неделю своего последнего сезона и вышел один на семь в плей-офф, причем один из них был тройным, как Уайатт и вся команда знали, посмотрев его в Интернете.


Игроки сидели на трибунах, тренер Бушар поднялся на ноги перед ними. “Кто-нибудь из вас, ребята, еще не слышал новости?” - сказал он. Никто не произнес ни слова. “Довольно просто - у нас есть топор. Не только мы, все виды спорта, все то, что они называют внешкольными занятиями ”. У тренера была манера произносить определенные громкие слова, например, "внеклассные занятия", в результате чего тон Уайатта казался саркастичным. “За исключением марширующего оркестра - его спасли в последнюю минуту. Для чего они собираются маршировать, вот мой чертов вопрос ”. Тренер Бушар уставился на команду, как будто они сделали что-то не так. “Как насчет вас, ребята? У вас есть собственные вопросы?”


Мальчики молчали.


“Это когда-нибудь случалось с тобой раньше?” - спросил тренер. “Не думаю так. Тогда должно быть несколько вопросов ”.


Ребенок сказал: “Почему? Почему это происходит?”


“Город разорен", ” сказал тренер.


“Как может целый город быть разорен?” - спросил другой.


“Штат тоже разорен”, - сказал тренер. “Бюджет школы частично поступает от государства, частично от налога на имущество здесь, в Восточном кантоне. Но когда люди обращаются за выкупом - вы все знаете, что это значит? Потеря права выкупа?” Кивает то тут, то там. “Когда банк забирает ваш дом - это обращение взыскания”. Уайетт уже знал: он видел, как это происходило на его собственной улице. “И когда люди находятся в процессе выкупа, они продолжают платить налог на имущество?”


“Почему мы должны?”


Уайатт оглянулся на трибуны и увидел, что вопрос исходил от Вилли Гарсии, старшего, запасного среднего полузащитника. Он не помнил, чтобы когда-либо слышал, как Вилли говорил раньше, и никогда не видел особого выражения на его лице. Теперь много экспрессии: он выглядел сердитым.


“Я вас понял”, - сказал тренер Бушар. “И это не просто дома для родителей. Когда бизнес разоряется, скажем, такой бизнес, как Baker Brothers, тогда они тоже перестают платить налоги. В Восточном Кантоне не так много предприятий такого размера. Город может разориться в спешке ”. Он пристально посмотрел на мальчиков. “Есть еще вопросы? Если нет, те из вас, у кого есть оборудование, принадлежащее команде, продолжайте и сохраните его, насколько я могу судить. Кроме этого - ”


“У меня есть вопрос”, - сказал Уайатт.


“Стреляй”, - сказал тренер.


“Где мы будем играть в бейсбол?”


Тренер Бушар закрыл глаза и медленно покачал головой из стороны в сторону.


Тренер вышел из спортзала, прошел по коридору к своему кабинету и вошел, оставив дверь открытой. Парни несколько минут болтались вокруг, рассказывая, насколько все это было хуево, и насколько школа отстой, и город отстой, “и вся эта дурацкая планета”, - сказал Вилли. И поскольку это было забавно, или, может быть, потому, что Вилли внезапно заговорил, все начали смеяться, и они покинули зал, немного толкаясь, но в лучшем настроении. Когда они шли по коридору, Уайатт, стоявший позади толпы, заглянул внутрь и увидел, что тренер Бушар упаковывает вещи в коробки. Он посмотрел на Уайатта.


“Увидимся на секунду?”


Уайатт кивнул и вошел в кабинет тренера.


“Закрой дверь”.


Он закрыл дверь.


“Я бы сказал, присаживайтесь, ” сказал тренер, “ но Герман уже занял стулья”. Герман был одним из уборщиков.


“Куда ты идешь?” Сказал Уайатт.


“Домой”.


“Я имею в виду, почему ты собираешь вещи?” Больше никакого бейсбола, но тренер работал еще и учителем здоровья.


“Подал заявление об отставке, вступившее в силу”, - он взглянул на часы, - “одиннадцать минут назад”.


Уайатт пристально смотрел на него, не зная, что сказать.


“Думаешь, я крыса?” - спросил тренер. “Дезертировать с тонущего корабля?”


Крыса? Уайатт никогда не мог думать о тренере Бушаре в таком ключе. Тренер был не совсем тем, кого можно назвать теплым человеком, но он был честен, давал каждому парню шанс - никто никогда не жаловался на фаворитизм - и, кроме того, он многому научил Уайатта: как быть терпеливым на площадке, ждать его подачи, даже немного настроить питчера, плюс все нематериальные качества, такие как расслабленность и бдительность одновременно, и ставить команду на первое место, и играть жестко до последнего аута. “О, нет, тренер, я не об этом подумал. Я тут подумал, знаешь, как насчет урока здоровья?”


Тренер сделал паузу, его рука лежала на трофее, который он доставал из ящика стола. “Не собираюсь помогать им приукрашивать это”, - сказал он.


Уайатт не понял. Для начала, кто были “они”? Он вспомнил кое-что из урока истории, о том, как даже Великая депрессия наконец подошла к концу. “Экономика станет лучше, верно, тренер? Что, если скоро станет лучше, например, к лету? Тогда у нас снова могла бы быть команда в следующем году ”.


Тренер пристально посмотрел на него. Эти холодные голубые глаза не выглядели такими уж холодными. “Да, конечно, все возможно. И я последний, кто говорил об этом. Но у нас сложные проблемы, возможно, более сложные, чем люди могут справиться ”.


“Но в первую очередь проблемы создавали люди, не так ли, тренер?”


Тренер улыбнулся. Его зубы были желтоватыми плюс пара отсутствовала, но в его улыбке было что-то приятное. “У тебя есть голова на плечах”, - сказал он.


Уайатт вообще этого не понял. За исключением математики - и не то чтобы он был силен в математике, четверки, да, но он не был в верхнем потоке - он был средним учеником, может быть, ниже.


“Ты умный парень, вот что я хочу сказать”, - объяснил тренер, возможно, потому, что Уайатт стоял там с открытым ртом. Уайетт подошел довольно близко к аргументации своей точки зрения. “Хочешь совет? Я имею в виду, насчет игры в мяч. Такой старый тупица, как я, не имеет права высказывать свое мнение ни о чем другом ”.


Что происходило? Уайатт никогда не слышал, чтобы тренер говорил подобным образом; он всегда был уверен в себе, обучая команду, как полагал Уайатт, тому, как быть уверенным на собственном примере. “Да”, - сказал он, - “конечно”.


“Причина, по которой я говорю вам это, ” сказал тренер Бушар, - в том, что у вас есть некоторый талант к игре, возможно, такого рода, если он продолжит развиваться и вы вырастете еще немного, это приведет вас в колледж. Не говорю ни слова, вы понимаете, никаких обещаний на этот счет, и заметьте, я ни словом не обмолвился о профессиональном мяче, но - где-то. Имеется в виду стипендия, сынок, и шанс получить настоящее образование. Ты понимаешь?”


Уайатт кивнул. Колледж: это было бы нечто. Насколько еще ему нужно было вырасти? Уайатт был на волосок старше пяти десяти лет, крепкого телосложения, весил сто семьдесят пять.


“Мой совет, ” сказал тренер, - для вас - убираться отсюда побыстрее”.


“Выбираться откуда, тренер?”


“Эта школа, этот город. Нужно обосноваться в каком-нибудь другом городе, городе, в котором есть средняя школа с хорошей бейсбольной программой ”.


Установить место жительства? Что это значило? Он назвал единственную команду из их округа, которая доставила им неприятности в прошлом сезоне. “Как в Миллервильской средней школе?”


Тренер фыркнул. “Думаешь, Миллервиль в лучшей форме, чем мы? То же самое может произойти и там, если не в этом месяце, то в следующем или в следующем году. Нет, тебе нужно ехать в какое-нибудь более процветающее место, в город, в котором будет бейсбол, несмотря ни на что, даже при паршивой экономике ”.


Уайатт попытался представить себе города в подобном ключе. Он мало путешествовал, был за пределами штата только один раз, в прошлом году, когда они вчетвером - он, Кэмми, Линда, Расти - отправились в Диснейленд. В той поездке он видел процветание - они провели час или около того, катаясь по Беверли-Хиллз, - но тренер не мог иметь в виду что-то подобное. Была ли вообще средняя школа в Беверли-Хиллз? Это было бы похоже на полет на Луну.


“Я думаю о "Сильвер Сити”", - сказал тренер.


“Силвер Сити”?" Это было на другом конце штата, в четырехстах милях отсюда.


“Знаешь кого-нибудь в той стороне?”


“Нет”.


“Не проблема - у меня есть кое-какие контакты в Бриджер Хай. Я сделаю несколько звонков - просто скажи слово ”.


“Итак, я бы, типа, жила в Силвер-Сити?”


“Именно. Живу там. Проживающий. Нельзя просто прыгнуть с парашютом и надеть скафандр. Это только в шоу.” Тренер Бушар рассмеялся.


Уайатт не понял шутки. “Но, э-э, тренер, с кем ты живешь?”


“Какая-то семья, которая любит бейсбол. Ускорители, что-то вроде этого. Тренер внизу - Бобби Аврил - должен быть в состоянии настроить вас, без проблем. В прошлом году Бобби отправил парня в Тулейн на полную катушку, а другого - в штат Аризона.”


Полный вперед: звучало как слова для создания магического заклинания. Всего этого было так много. Уайатт попытался выстроить это в уме так, как это делал учитель английского языка на доске, используя - как назывались эти отметки? Обобщающие выводы? Да, так оно и было. Уайатт перечислил наиболее очевидные пункты, такие как жизнь на новом месте, новая семья, Бобби Аврил и отъезд из дома.


“Ну?” - спросил тренер.


Уайатт глубоко вздохнул. “Да”, - сказал он. “Я сделаю это”.


“Умный человек”, - сказал тренер. “Все, что тебе нужно делать, это продолжать делать то, что ты делаешь. Играй жестко, оставайся расслабленным ”.


Уайатт кивнул. Да, он мог бы это сделать. Он, конечно, будет скучать по своей маме, и по Дабу, и по команде, и по другим детям в средней школе Восточного Кантона, но: да. И Кэмми. Он тоже собирался скучать по ней. Уайатт протянул руку. “Спасибо, тренер, большое спасибо”.


“Не благодари меня”, - сказал тренер. Они пожали друг другу руки. Рука тренера была твердой и грубоватой, большие пальцы скрючены. Уайатт повернулся, чтобы уйти. Он был почти у двери, когда тренер позвал его обратно. “Еще одна вещь”, - сказал он. Уайатт вернулся в комнату. Тренер открыл картотечный шкаф под окном, порылся в нижнем ящике. “Вот так”, - сказал он. “С таким же успехом можно было бы взять это. Все просто закончится в коробках в моем гараже, истлеет ”. Он дал Уайатту фотографию размером шесть на девять или около того.


“Что это?” - спросил я. Сказал Уайатт. Черно-белая фотография, очевидно, довольно старая, с желтоватыми загнутыми краями, на ней были изображены два парня в бейсбольной форме с надписью East Canton на груди, хотя надпись отличалась от надписи на форме сейчас. У одного из парней, неулыбчивого, постарше, были усы цвета соли с перцем. Другой был ребенком, возможно, примерно возраста Уайатта, симпатичным парнем с широкой белозубой улыбкой на лице. Уайатт не узнал ни одного из них. “Кто эти парни?”


Тренер Бушар ткнул пальцем в старшего. “Ради всего святого, это я”.


“О”, - сказал Уайатт. “Извини”. Усы ввели его в заблуждение, плюс то, как молодо выглядел тренер; на его лице, теперь покрытом глубокими морщинами, почти не было морщин. Но эти холодные глаза были теми же; он должен был это увидеть. “Кто тот, другой?”


“Попробуй угадать”.


Уайетт понятия не имел. “Может быть, капитан команды?”


“Было бы, если бы он остался здесь еще на один сезон”.


“Ага”, - сказал Уайатт. Почему тренер хотел, чтобы у него была эта фотография?


“Понятия не имеешь, кто это?” - Спросил тренер Бушар.


“Нет”.


“Посмотри внимательно”.


Уайатт присмотрелся повнимательнее, покачал головой.


Тренер наградил его долгим взглядом. “Может быть, это не такая уж хорошая идея”, - сказал он. Он потянулся к фотографии, зажал ее уголок кончиками пальцев, но Уайатт не отпустил.


“Почему бы и нет?” - сказал он. “Кто этот парень?”


Тренер Бушар вздохнул. “О, Боже”, - сказал он. “Это шорт-стоп с ловким филдингом, который у меня был давным-давно, когда. Зовут Сонни Расин.”


Фотография слегка дрожала в руке Уайатта. “Мой отец?” - спросил он. “Мой настоящий отец?”


Тренер снова вздохнул. “Биологический, я думаю, они говорят в эти дни, ’вместо реального”.


3


Уайетт держал фотографию обеими руками, не отрывая ее. Он никогда раньше не видел фотографии своего отца; они были разлучены, если можно так выразиться, до рождения Уайатта. Сначала было шесть или семь лет неведения, затем его мама - тогда их было только двое, до Расти - усадила его и рассказала ему историю. После этого последовал год или два периодических вопросов, и с тех пор у него практически перестали возникать какие-либо мысли о его - как выразился тренер Бушар? — его биологический отец. Просил ли он когда-нибудь показать фотографию? Может быть, давным-давно, потому что у него сохранилось смутное воспоминание о том, как его мама говорила ему, что фотографий нет. Теперь, когда в его руках была эта фотография, стало ясно одно: сын был очень похож на отца, по крайней мере, на отца в молодости.


Уайатт поднял взгляд. Тренер наблюдал за ним, прищурив глаза. “Почему ты никогда не рассказывал мне об этом?” Сказал Уайатт. “Я даже не знал, что он... он играл в мяч”.


“Ты никогда не спрашивал”, - сказал тренер. “И все это было давным-давно. Может быть, ошибка, как я уже сказал. Отдай это обратно. Я положу эту чертову штуку в коробку. Конец истории.” Он протянул руку.


Уайатт убрал фотографию. “Я хочу сохранить это”.


Тренер поднял руки ладонями вверх. “Хорошо. Это все твое. И что касается меня, могу также сказать вам, что у меня не было с ним проблем. Насколько я знаю, никогда не попадал в неприятности, прекрасный полевой игрок, быстрый, как ты, но далеко не нападающий. У меня не было твоей попсы. Не знаю, нужна ли вам эта информация или нет.”


“У меня–у меня вообще не так много информации”, - сказал Уайатт. “О нем”.


Тренер кивнул. “Наверное, лучший. Но я подумал, что, по крайней мере, ты знала, что он учился здесь, в средней школе Восточного Кантона.”


“Думаю, я должен был догадаться”, - сказал Уайатт. “Но я никогда по-настоящему не думал об этом”.


“Это, наверное, тоже самое лучшее”.


Уайетт еще раз взглянул на фотографию. Эта ослепительная белозубая улыбка: этот парень - с номером одиннадцать, как заметил Уайатт, его собственным номером, наблюдение, которое вызвало у него внезапное странное чувство в животе, - казался довольно счастливым. “Как получилось, что он перестал играть?”


Тренер Бушар пожал плечами. “Может быть, перестал любить игру? Многие так делают, понятия не имею почему. Не помню подробностей по этому делу, не то чтобы он был звездой команды или что-то в этом роде. Мог бы бросить школу. Тогда так поступало гораздо больше. А теперь брось среднюю школу, и у тебя не будет ни единого шанса ”.


“Как так получилось?”


“Как так получилось? Посмотри на мир снаружи.”


Уайатт заскочил к Дабу по дороге домой. Мэннионы жили в большом фермерском доме недалеко от города; у них были куры, пара лошадей и мул, которого они назвали Уайатт. Когда Уайатт проезжал мимо загона, мул Уайатт скривил губы, обнажив огромные желтые зубы; он был подлым ублюдком. Это была шутка: "Мэннионы" любили Уайатта - Уайатта малыша - и почти относились к нему как к одному из своих.


Уайатт припарковался рядом с машиной мистера Мэнниона - блестящим черным "кадиллаком" трех-четырехлетней давности. Мистер Мэннион, вероятно, мог позволить себе новый автомобиль каждый год, но Мэннионы были не такими. Уайатт постучал в парадную дверь.


“Открыто”, - крикнула миссис Мэннион изнутри.


Уайатт зашел и увидел ее на кухне, нарезающей большой красный помидор. “Здравствуйте, миссис Мэннион”.


“Привет, милая. Я думаю, он внизу.”


Уайатт нашел Даба и мистера Мэнниона в телевизионной комнате. The Mannions назвали это телевизионной комнатой, но на самом деле это был классный домашний кинотеатр с огромным телевизором с плоским экраном, объемным звуком, мягкими кожаными диванами и старомодной машиной для приготовления попкорна. Но телевизор не был включен, и Даб разговаривал со своим отцом, Даб сидел на табурете, его отец за стойкой. Они остановились, когда вошел Уайатт.


“Привет”.


“Здравствуйте, мистер Маннион”.


“Паршивые, черт возьми, новости”, - сказал мистер Маннион. Он был крупным лысым парнем, когда-то полузащитником "Большой десятки", а сейчас весил фунтов двадцать-тридцать с лишним.


“Да, я знаю”, - сказал Уайатт.


Даб взглянул на своего отца. “Могу я сказать ему?”


“Не понимаю, почему бы и нет”, - сказал мистер Манион.


“Скажи мне что?” - спросил Уайатт.


“Дело в том, ” сказал Даб, “ что мой отец вроде как, ну, знаешь, как бы устроен, э-э-э...”


Мистер Манион прервал. “Послушай его, Уайатт. Ему семнадцать лет, а он и двух слов связать не может. Он пытается сказать, что со следующей недели он будет жить со своей тетей в Силвер-Сити ”.


“Силвер Сити”?" Сказал Уайатт.


“Я перехожу в школу там, внизу”, - сказал Даб.


“Школа Бриджера?”


“Откуда ты знаешь?”


Уайатт рассмеялся. “Я делаю то же самое”.


Мистер Мэннион бросил на него быстрый, проницательный взгляд.


“Ты кто?” - спросил Даб.


“Да”, - сказал Уайатт. “Когда тренер разговаривал с тобой?”


“Он, э-э, этого не делал”, - сказал Даб.


“Тренер не поговорил с тобой? Я этого не понимаю ”.


“Мой отец ...”


“Мы с рекламой Bridger вместе учились в колледже”, - сказал мистер Маннион.


Мистер Мэннион был умным бизнесменом, как все говорили, знал, как добиться успеха. “Круто”, - сказал Уайатт. “Мы будем там вместе”. Он рассмеялся. “Может быть, вся команда уйдет вниз”.


Даб тоже рассмеялся. Затем он сказал: “Эй, пап, есть шанс, что Уайатт тоже сможет жить с тетей Хильди?”


“По одному вопросу за раз”, - сказал мистер Манион. Он посмотрел на часы, затем поднялся наверх.


Уайетт и Даб приготовили попкорн, открыли несколько газированных напитков, посмотрели SportsCenter. “Когда-нибудь бывал в Силвер-Сити?” Сказал Даб.


“Нет”.


“Довольно милый городок”, - сказал Даб. “Практически в горах. Они там поймали лося ”.


Это звучало хорошо.


“Мы могли бы заняться охотой с луком”, - сказал Даб,


“Не-а”, - сказал Уайатт.


“Ледолазание?”


“Да”, - сказал Уайатт. “Нам понадобятся кошки”.


“Что это?” - спросил я.


“Что-то вроде шипов для твоих ботинок”.


“Откуда ты это знаешь?”


Уайатт пожал плечами. По телевизору показывали основные моменты. Тощий парень с татуировками во весь рукав на обеих руках разрядил длинный трехочковый. “Тренер дал мне кое-что”.


“Что?”


У Уайатта была фотография в большом внутреннем кармане его куртки. Он передал его Дабу.


“Это тренер?” - спросил я. Сказал Даб. Даб был довольно умен, хотя вряд ли кто-нибудь, казалось, знал; он был еще худшим учеником, чем Уайатт.


“Да”, - сказал Уайатт.


“Тогда все выглядело так же подло”, - сказал Даб. “Кто этот парень?”


Уайатт на мгновение уставился на эту широкую улыбку; уверенная улыбка, даже дерзкая. “Мой отец”, - сказал он.


Брови Даба - кустистые и выразительные - поползли вверх. “Вау”, - сказал он.


“Да, я знаю”.


“Он играл в мяч за тренера Бушара?”


“Для меня тоже новость”.


“Он выглядит вроде как ... ну, знаешь, нормально”, - сказал Даб. “Где он?” - спросил я.


“Я не знаю”.


“Я имел в виду, в какой тюрьме”.


“Понял это”, - сказал Уайатт. “И ответ по-прежнему такой: "Я не знаю”.


Даб еще раз взглянул на фотографию. “На какой позиции он играл?”


“Короткое”.


“Потому что у него тот же номер, что и у тебя - было бы потрясающе, если бы он тоже был центральным полевым игроком”.


“Я предполагаю”.


Они сидели на диване, вытянув ноги на подставках для ног, ели попкорн, пили содовую, смотрели другие фильмы.


“Ты можешь поверить в этот пас?” Сказал Уайатт. “Болен”.


“Ты никогда, э-э, не говоришь о нем, да?” - сказал Даб.


“Кто?”


“Твой отец”.


“Ушел до того, как я родился - ты это знаешь”.


“Да”.


“Значит, нам не о чем говорить”.


Они погрузились в молчание, не такое уж неловкое. Уайатт и Даби провели много времени вместе, вот так же.


“Сыграем в какого-нибудь Мэддена?” Сказал Даб через некоторое время.


“Конечно”.


“Собираюсь надрать тебе задницу”, - сказал Даб. Они играли Мэддена. Уайатт был выше на два тачдауна - Даб так и не выиграл, - когда миссис Мэннион окликнула: “Уайатт? Остаешься на ужин?”


“Спасибо, я лучше пойду”, - сказал Уайатт.


Он поехал домой, останавливаясь, чтобы заправиться, когда заметил, что стрелка почти опустела. Он вложил в дело три доллара ’ все, что у него было с собой. Стоя у насосов, холодный ветер пронизывал под навесом, небо потемнело, он пытался найти правильные слова, чтобы рассказать своей матери о Бриджер Хай. Ничего не приходило в голову. Он решил просто подстраховаться. Почему бы и нет? Она была его мамой.


Она была на кухне, все еще в своей рабочей одежде, за исключением тапочек, размораживала на плите замороженный красный брусочек соуса для спагетти.


“Привет, мам”.


“Привет, милая. Ужин будет готов через пятнадцать минут.”


“Я...”


“И тренер Бушар позвонил”.


“Да?”


Уайатт зашел в свою спальню, закрыл дверь, позвонил тренеру по мобильному телефону.


“Привет, тренер. Уайатт.”


На другом конце провода молчание. Затем раздалось то, что могло быть кубиками льда, звенящими в стакане.


“Тренер? Ты звонил мне?”


Тренер прочистил горло. “Да, привет. Я сделал.” Голос тренера звучал немного странно - как будто он был пьян. Уайетт немедленно отверг эту идею.


“Что случилось?”


“Что-то вроде - как бы вы это назвали? — ухаб на дороге. Вот и все - ухаб на дороге. Мы столкнулись с небольшой неровностью на дороге ”.


“Кто?” - спросил Уайатт. “Какой удар?”


“О Бобби Авриле. Похоже, что у школьного комитета - речь идет о Силвер Сити, а не о Восточном Кантоне - есть эти правила, о которых я не знал, правила - как это называется? — управление, правила, регулирующие переводы. Трансферы и спорт, это то, что я имею в виду. Любой другой, конечно, может перевестись. Но что касается занятий спортом, не имеет значения, университет или СП, есть только один трансфер, который может играть в команде каждый год, имея в виду год перевода. После этого, ну, вы бы стали резидентом, так что никаких проблем на следующий год. Понимаешь, о чем я говорю?”


Тренер Бушар действовал быстро, и снова у Уайатта возникло ощущение, что он был пьян, но он думал, что уловил общую идею, и это привело к плохой мысли: Даб не сможет играть за Бриджера.


“Итак, эм”, - сказал Уайатт.


“Итог - ты можешь перейти в "Бриджер", без проблем, но ты не можешь играть за Бобби Аврила, не в этом сезоне”.


Сердце Уайатта забилось слишком быстро. “Тренер? Не думаю, что я правильно тебя расслышал.”


Голос тренера Бушара немного заострился. “Я ничего не могу сделать. Правила есть правила.”


“Но я не понимаю”.


“Не понимаешь? Господи, к тому времени, как я позвонил Бобби Аврилу, первое, что я узнал, войдя в дверь, было то, что одно место для пересадки уже занято ”.


“Кто-то другой перевелся первым?”


“В высшей степени. Оказывается, его отец возвращается к рекламе, точно так же, как я возвращаюсь к Бобби. Единственное, что он опередил меня на посту ”.


Почта? Какой пост? Уайатт не понял этого, возможно, не понял ничего из этого. “Чей отец?” - спросил он.


“У Даба Мэнниона”, - сказал тренер.


“Даб определился с позицией?” Уайетт вспомнил тот острый взгляд, которым мистер Мэннион сразил его в домашнем кинотеатре. Что сказал Уайатт непосредственно перед этим? Я делаю то же самое.


“То, что я вам говорю”, - сказал тренер Бушар. Принцип “Кто пришел, тому и подавай первым”.


Тишина. А затем снова кубики льда.


“Тренер? Могу я заехать к тебе в офис завтра? Поговорим об этом?”


“Завтра? Не собираюсь быть там завтра или в любое другое чертово завтра. Я уволился. Сделано, от начала до конца. Ты что, не слушал сегодня?”


4


“Ужин готов”, - крикнула его мама из кухни.


Уайатт услышал ее, но остался там, где был, стоя в своей комнате. Он положил фотографию на свой стол и теперь рассматривал ее при свете лампы. Он заметил мелочи, которые раньше упускал из виду, например, какие большие у его отца были руки - больше, чем у Уайатта, примерно того же размера, что и у тренера, - и светлую металлическую цепочку, возможно золотую, которую его отец носил на шее. Он наклонился ближе, вглядываясь в фотоизображение глаз своего отца. Они стали совсем не похожи на глаза, а просто на овалы света и тени, в основном тени.


“Уайатт? Я звонил и звонил.”


Он обернулся. Его мама была в комнате с деревянной ложкой с красным набалдашником в руке; он не слышал, как она вошла.


“Прости, я...”


Ее взгляд переместился прямо на фотографию. “На что ты смотришь?”


“Ничего, мам”.


“Я надеюсь, это не то, чего тебе не следовало бы ...” К этому времени она придвинулась ближе; его маму было не остановить, когда ей становилось любопытно о чем-то. “Кто такие - О, Боже мой”. Она схватила фотографию, уставилась на нее, затем резко повернулась к Уайатту. “Где ты это взял?”


“Я, э-э, тренер дал это мне”.


“Тренер? Зачем бы ему делать такие вещи?”


“Из-за экономии, мам. Он собирал вещи. Все внеклассные занятия отменены ”.


Глаза его матери широко раскрылись, и ее лицо, казалось, смягчилось. “И бейсбол тоже?”


“Да”.


“О, дорогой”.


“Да”. Был ли какой-то смысл в том, чтобы углубляться в идею Бриджера в целом? Ничего, что Уайатт мог видеть: идея Бриджера тоже исчезла. “Итак, у тренера было это, и он дал это мне”. Он указал на фотографию, все еще в ее руке. Теперь они стояли близко друг к другу, не сводя глаз с фотографии. “Мам, ты знала его тогда, в старшей школе?”


“Эй”, - позвал Расти из кухни, - “что за задержка с ужином?”


Мама Уайатта, казалось, не слышала. “Не совсем”, - сказала она, ее лицо все еще было мягким, а теперь и голос тоже. “Он был на два года старше меня. Я, конечно, знал, кто он такой. Все девушки... ” Она остановила себя.


“Что все девушки?” - спросил Уайатт.


Вошла Кэмми. “Папа спрашивает, что за задержка с ужином”.


“Разве он не может сам себя обслуживать?” Сказал Уайатт.


“Уайатт, тише”, - сказала его мама. “Скажи ему, что мы сейчас будем”.


“Поняла”, - сказала Кэмми и вышла из комнаты.


“Что все девушки?” Уайатт повторил.


Губы Линды слегка приподнялись, как будто она собиралась улыбнуться, но она этого не сделала. “Он был популярен среди девушек, скажем так”.


“Итак, когда вы поженились?” Сказал Уайатт. “После того, как ты закончил среднюю школу?”


Его мама повернулась к нему. “На самом деле мы так и не поженились”, - сказала она. “Мы собирались, что с твоим появлением, но потом ...”


“Ты так и не женился? Я узнаю об этом только сейчас?”


“Не было времени - он совершил ту ужасную вещь и был арестован, а затем ...”


“Привет!” Расти был в комнате. “Что происходит?” На его лице тут и там были розовые пятна, признак того, что он немного выпил.


“Извини”, - сказала Линда. “Мы приближаемся”.


“Что здесь такого интересного?” Расти указал подбородком на фотографию.


Линда положила фотографию на бок, обратной стороной наружу.


“Дай мне подумать”, - сказал Расти.


“Это ничего, не важно”.


“Мне нравятся неважные вещи”, - сказал Расти, а затем он двинулся с удивительной быстротой - Расти был одним из тех людей, которые способны время от времени удивлять вас, и никогда в хорошем смысле этого слова, - пересекая комнату и выхватывая фотографию из рук Линды.


“Не надо”, - сказала Линда.


Расти повернулся спиной к Уайатту и Линде, склонившись над фотографией. Прошло мгновение или два, а затем его спина напряглась. “Какого хрена?” Он резко обернулся и сказал Линде: “Где ты это прятала?”


“Я не...” - начала Линда.


“Это мое”, - сказал Уайатт.


“Твое? Где ты это взял?”


“Тренер Бушар. Это мое ”. Уайатт протянул руку. “Отдай”.


Расти держал фотографию вне досягаемости Уайатта. “Нужно подумать об этом”, - сказал он. “Возможно, это не очень хорошее воспитание - отдавать это в свое распоряжение”.


“А?” Сказал Уайатт.


“Не совсем то, что вы бы назвали образцом для подражания, этот симпатичный мальчик”, - сказал Расти, постукивая по фотографии. “Нужно следить за своим моральным развитием”.


“О чем, черт возьми, ты говоришь?” Сказал Уайатт.


“Расти, пожалуйста”, - сказала Линда.


“Расти, пожалуйста”? - спросил Расти. “Теперь ты собираешься защищать его? Защищать осужденного убийцу?”


“Конечно, нет”, - сказала мама Уайетта. “Ни в чем из этого нет необходимости. Давайте все успокоимся ”.


“Эта фотография моя”, - сказал Уайатт. “Тренер дал это мне”.


“‘Это пикчево мое”, - передразнил Расти. “Послушай его - Кэмми более зрелая, ради всего святого”.


Уайетт бросился вперед, пытаясь выхватить фотографию. Расти отбросил его за пределы досягаемости.


“Пожалуйста”, - сказала мама Уайетта. “Давайте все...”


“Успокоиться?” Расти сказал. Он улыбнулся, той улыбкой, в которой глаза не соединяются. “Ладно, ” сказал он, “ раз он так сильно этого хочет, пусть забирает”. Расти порвал фотографию в клочья, очень быстро, зип-зип-зип, и швырнул их Уайатту.


У Уайатта и Расти было несколько неприятных споров, но дело никогда не доходило до физической расправы, по крайней мере, со стороны Уайатта: Расти как-то раз ударил его по голове, когда Уайатт был моложе. Уайатт не думал ни о чем из этого, не думал о том, что Расти все еще намного крупнее его, вообще не думал. Он только что набросился на своего отчима, впечатав его в стену. Дешевая стена - весь дом был дешевым - и Расти проделал большую дыру, пробив гипсокартон и расколов одну или две планки под ним.


“Гребаный сукин сын”, - сказал Расти, выглядя изумленным, пыль дождем осыпалась на его жесткие рыжие волосы.


“О, Боже, прекрати, прекрати”, - сказала Линда, подходя сзади к Уайатту и хватая его за плечи. В тот момент, когда Уайатт не смог должным образом защититься - совсем не в намерениях его мамы, он знал об этом в реальном времени - Расти завелся и нанес удар с разворота, его мясистый, веснушчатый кулак приземлился прямо на нос Уайатта. Затем раздался треск, как от дужки в День благодарения, за которым последовала кровь и острая боль, распространившаяся из носа Уайатта по обеим сторонам лица; сначала раздался звук, боль последней.


Уайетт отклонился назад, сбив свою маму, невысокую женщину, на пол, хотя сам он не упал. Он оглянулся, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, и Расти снова попал ему, на этот раз в челюсть, но не намертво. Не совсем так, но Уайатт все равно упал, разгоряченный и бушующий внутри, и следующее, что он осознал, его зрение приобрело красноватый оттенок, и он приветствовал это, возможно, даже зарычал как животное. Он перекатился и нырнул к ногам Расти.


Расти отлетел назад, ударился головой о край дверного косяка и врезался в Кэмми, которая внезапно появилась в дверном проеме, держа обеими руками ручку кастрюли с соусом для спагетти. Кэмми пролетела через холл. Расти упал и лежал неподвижно, соус для спагетти забрызгивал все: стены, пол, каждого члена семьи. Затем мама Кэмми и Уайатта обе были в слезах, по-настоящему рыдали, а Расти поднялся на колени. “Собираюсь, блядь, убить его”, - сказал он. Уайатт подумал о маленьком автоматическом пистолете Расти, который хранился под кроватью в главной спальне, и снял. Через несколько секунд он был на улице, в "Мустанге", отъезжал от дома, визжа резиной в ночи.


Уайетт вел машину, сначала быстро, без всякого плана, понятия не имея, куда он едет, а затем медленнее, выезжая из города и спускаясь по узкой улочке к пляжу на берегу реки, где летом купались дети. Сегодня вечером купаться нельзя: в свете фар он увидел, что река замерзла, за исключением узкого черного канала в центре. На мгновение, жалкое мгновение - когда он осознал, что это происходит, но все равно позволил этому случиться - он подумал, каково это - соскользнуть в эту ледяную темную воду. Уайатт потряс головой, очищая ее от подобного дерьма, в то же время вызвав острую боль в середине лица.


Он включил внутреннее освещение, проверил свое лицо в зеркале заднего вида. Два или три пятна крови на его щеках, но кровь из носа перестала идти. Проблема с его носом заключалась в его новой форме и расположении. Нос Уайатта, на который он никогда не обращал особого внимания, всегда был прямым, не слишком большим, но и не слишком маленьким. Теперь он был большим и распухшим, и, что еще хуже, кривым, загнутым в одну сторону посередине, затем отходящим в другую сторону на кончике.


Уайатт наклонился вперед, чтобы лучше видеть. В его глазах стояли слезы. Это разозлило его на самого себя. Смирись с этим, как всегда говорил тренер Бушар. Уайатт произнес слова вслух: “Смирись”. Затем он крепко зажал свой нос, большим пальцем с одной стороны, пальцами с другой, глубоко вдохнул и вернул его на место. Еще один трескучий звук, больше крови, больше боли, и он, возможно, издал бы какой-нибудь крик - но когда он посмотрел в зеркало, его нос снова был прямым. Его поразила мысль, что, возможно, тренер Бушар на самом деле не был авторитетом в том, что касается смирения с этим.


Уайатт сидел в своей машине, припаркованной в этом месте - знакомом, за исключением того, что он никогда не был здесь зимой; вроде как незнакомец в своем собственном родном городе. Сначала он запустил двигатель, чтобы прогреть, но стрелка опускалась к нулю - отличная машина, и ему это нравилось, но на газу не годится - и он выключил ее. Затем было тихо, небо, полное звезд, единственное движение, которое черной рябью выделялось на середине реки. В машине становилось все холоднее и холоднее. Уайатт был одет только в джинсы, кроссовки и футболку с короткими рукавами. Он мог видеть свое дыхание. Из-за этого запотело лобовое стекло. Ему это не понравилось, он хотел посмотреть наружу, поэтому он оставил небольшой стеклянный круг размером с иллюминатор чистым. Через некоторое время он начал дрожать и не мог остановиться. Он чувствовал себя одиноким. Это было что-то новенькое.


“В чем, черт возьми, смысл?” он сказал.


Уайетт завел машину, отъехал от реки, развернулся и направился в город. К тому времени, как он добрался до своего дома, ему снова было хорошо и тепло. На кухне и в спальне Линды и Расти горел свет, но в остальном в доме было темно. Уайатт сбавил скорость, почти свернул на подъездную дорожку, но вместо этого продолжал ехать, не из страха перед маленьким автоматом Расти, или страха перед чем-либо еще, на самом деле: он просто не хотел туда ехать. Он ехал по Мейн-стрит, все было закрыто на ночь, постепенно он начал больше чувствовать себя самим собой. Зазвонил его мобильный телефон. Он увидел номер своей мамы на экране и не ответил.


В итоге Уайатт припарковался возле фермерского дома Мэннионов. Окно наверху открылось, и миссис Мэннион выглянула наружу. Примерно через минуту Даб вышел на улицу, одетый в лыжную куртку и пижамные штаны. Он открыл дверь со стороны пассажира и скользнул внутрь.


“Привет”, - сказал он.


“Привет”.


“Я действительно сожалею об этой истории с Бриджером. Я понятия не имел о том, что у них есть только одно место ”.


“Не думал, что ты это сделал”.


“Мой старик такой чертовски организованный”.


“Это хорошо”.


“Я даже больше не хочу уходить”.


“Это просто доказывает, что ты тупой”.


“Ты уходишь. Ты занимаешь позицию. Ты в любом случае лучше. Я ни хрена не могу попасть в точку, а это значит, что рано или поздно я смоюсь ”.


“Заткнись”.


Даб оглянулся. “Привет”, - сказал он. “Что у тебя с лицом?”


“Ничего”.


“Не будь похож на ничтожество”.


Уайатт глубоко вздохнул и внезапно задрожал, хотя ему больше не было холодно.


“Давай внутрь”, - сказал Даб. “Здесь холодно”.


“Нет”.


“Я отмораживаю свою задницу”.


“Тогда уходи”.


“Неа”, - сказал Даб, откидываясь назад, как будто ему действительно было удобно.


Даб был очень упрямым, всегда был. В итоге они вместе зашли в дом Мэннионов.


5


Миссис Мэннион, одетая в стеганый розовый халат, с круглым лицом, блестящим от какого-то прозрачного крема, приготовила горячий шоколад. Они сидели за кухонным столом Мэннионов - Уайатт, Даб, миссис Мэннион. В доме Мэннионов было тепло, намного теплее, чем дома, и Уайатт не чувствовал сквозняков; в его квартире было полно сквозняков.


“Горячий шоколад подойдет?” - спросила миссис Мэннион.


Даб хмыкнул.


Уайатт сказал: “Да, спасибо”.


“Не слишком жарко?”


“Нет”, - сказал Уайатт. “В самый раз”.


“Итак, ” сказала миссис Мэннион, “ первым делом нужно было бы позвонить твоей маме, верно?”


Уайатт покачал головой.


“Она будет волноваться”, - сказала миссис Мэннион. “Ты это знаешь”.


Уайатт знал, но не признался в этом вслух.


“Разве он не может остаться здесь на ночь?” Сказал Даб.


“Конечно. Дольше, если он захочет. Но ему все равно нужно позвонить своей маме.”


“Она будет спать”, - сказал Уайатт.


“Нет, она этого не сделает”, - сказала миссис Мэннион. “Доказывает, что тебе еще многое предстоит узнать о матерях”. Уайатт уставился в свой горячий шоколад, думая: Расти наверняка ответит. “Вот что я тебе скажу”, - сказала миссис Мэннион. “Я позвоню”.


“Ой, мам”, - сказал Даб.


“Не надо ’Ой, мамочка” мне". Миссис Мэннион потянулась к телефону и набрала номер. У Расти был такой голос, который доносился из динамика телефона, и Уайатт отчетливо услышал: “Да?” Миссис Мэннион немного выпятила челюсть. “Линда, пожалуйста. Это Джуди Мэннион ”. Прошла секунда или две, а затем миссис Мэннион сказала: “Линда? Уайатт вон там. С ним все в порядке ”. Она послушала несколько мгновений и сказала: “Хорошая идея”. Затем она повесила трубку и повернулась к Уайатту. “Твоя мама скоро приедет”.


“Почему?”


“Почему? Что это за вопрос такого рода?”


“Я иду спать”, - сказал Даб.


Миссис Мэннион вымыла кружки и поставила их вверх дном на сушилку. “Я тоже буду отталкиваться”, - сказала она. “Пригласи свою маму внутрь, когда она придет”.


Но когда Уайатт увидел приближающиеся фары, он вышел на подъездную дорожку, чтобы встретить ее. Его мама водила старый "Чероки" - старый и разбитый, проржавевший и с горящим маслом, но еще не совсем окупившийся. Уайетт сел на пассажирское сиденье и откинулся назад. Лицо Линды было опухшим от слез, и она не была плаксой.


“Я остановился у Дабса”, - сказал Уайатт.


Его мама кивнула. “Хорошо, я понимаю. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке ”.


“Да, со мной все в порядке”.


“Нет, ты не такой”, - сказала его мама. “Посмотри на меня”.


Он посмотрел на нее. Теперь он был полностью вымыт, кровь смыта, волосы причесаны, нос немного распух, но прямой.


“Мне так жаль”, - сказала она. Слеза, появившаяся в одном глазу, скатилась по ее щеке.


“Ты ничего не сделал”.


“О, я так и сделал”.


“Что, мам? Я этого не понимаю ”.


“Я только хотела...” Ее лицо начало морщиться. Она взяла себя в руки и продолжила. “Я ненавижу то, что только что произошло. Меня от этого затошнило. И этому нет оправдания, совсем никакого. Но для кого-то вроде Расти - вся его жизнь была связана с тяжелой работой, а теперь его уволили, как и его, сидящего весь день без дела, бесполезного, тушащегося в своем ...” Линда замолчала на несколько мгновений. “Прямо сейчас он ведет себя хуже всего”.


Он такой, как всегда. Это был ответ Уайатта, но он сдержался, слишком заботясь о своей матери, чтобы сказать это.


Линда пристально смотрела на дом Мэннионов. Большой плоский экран Даба светился в окне его второго этажа. “Я хотел этого - так сильно хотел, чтобы это сработало”.


“Хотел, чтобы что сработало?”


“Семья. Эта семья.”


Уайатт покачал головой.


“Никто не совершенен, Уайатт”.


“И синица в руках лучше двух в кустах”. Неприятные слова, и он тут же пожалел об этом.


Слишком поздно, конечно. Его мама действительно поморщилась, как будто он нанес удар. “Эта его ревность - это просто так глупо”, - сказала она.


“Он ревнует ко мне?”


Мама Уайатта одарила его долгим взглядом, от которого ему стало еще более неловко, чем он уже чувствовал, но который он не мог истолковать. “Это не то, что я имела в виду”, - сказала она. “Я имела в виду...” Она сделала паузу, как будто делая какое-то усилие, затем облизнула губы. “Я имел в виду Сонни. Расти всегда немного завидовал ему.”


“Он знал его?”


“Не совсем. Расти был немного старше, пошел на службу, как только смог, его отправили на побережье. Он ревновал вроде как постфактум, ревновал к тому, что Сонни и я были - были когда-то been...an пункт.”


“Предмет?”


“Пара. Мы ... мы были так молоды ”.


Уайатт не хотел об этом слышать. Разве он не был тем молодым прямо сейчас? Ее работой было быть старшей. “Где он?” - спросил я.


“Дома, спит. Я не думаю, что он даже ...”


“Не заржавел. Я говорю о моем настоящем отце ”.


“Он в тюрьме. Пожизненное заключение, ты это знаешь ”. В спальне Даба погасла телевизионная подсветка.


“Все продолжают говорить, что я кое-что знаю, - сказал Уайатт, - но я этого не делаю. Какая тюрьма?”


“Честно говоря, я не уверен. Первоначально они отправили его в Суитуотер, но с тех пор его, возможно, перевели.”


“Суитуотер? Это название тюрьмы?”


“Тюрьма штата Суитуотер. Из реки Суитуотер, на севере штата.”


“Вы когда-нибудь посещали?”


Его мама кивнула. “Однажды, за несколько недель до твоего рождения”.


“Только один раз?”


“It...it это было ужасно. И он не хотел, чтобы я возвращался ”.


“Почему бы и нет?”


Его мама пожала плечами. “Пожизненное заключение. Это было бессмысленно ”. Она вздохнула. “Плюс, то, что он сделал - я никогда больше не смогу думать о нем по-прежнему. Это сделало это почти легким - отпустить. Может быть, это слишком грубо сказано, но это правда ”.


“В чем заключалось преступление?”


“Ты знаешь все...” Она остановила себя. “Это было неудачное ограбление. Сонни поклялся, что не производил выстрелов, но даже если бы это было правдой, это то же самое, как если бы он это сделал, по закону ”.


“Кто производил выстрелы?”


“В итоге они повесили это на Сонни, и все на показаниях какого-то подонка”.


“Как его звали?”


“Я не помню”, - сказала его мама. “Так давно это было, и, кроме того, ничего из этого ...”


“Давай, мам”. Уайатт повысил голос. Он устал от этой туманности, о существовании которой он даже не подозревал до последних нескольких минут, но теперь он хотел ясности, простой понятной истории от А до Я, чтобы все пробелы были заполнены.


“Что ты имеешь в виду, говоря "Давай’?” его мама сказала.


“Я хочу историю”.


“Но...”


“Просто изложи это мне в общих чертах”.


“Основные положения?”


“Важные части”.


Его мама кивнула. “Самая важная часть заключалась в том, насколько все это было глупо. У Сонни была хорошая работа, он работал на стройке в одной компании в Миллервилле, но он связался не с теми людьми и ...


“Какие неправильные люди?”


“Арт Пингри был одним из них - племянником босса Сонни”.


“Был ли он подонком?”


Она покачала головой. “По-настоящему плохим был друг Арта, которого они звали Док. Это была его идея - я уверен в этом. Сонни никогда ни словом не обмолвился мне ни о чем из этого. Все это подействовало на меня как бомба. Целую вечность я продолжал думать, что произошла ошибка, как будто у Сонни был близнец, о котором он не знал, и они взяли не того парня ”.


“В чем заключалась идея?” Сказал Уайатт. “Что случилось?”


“Идея - если это можно так назвать - заключалась в том, чтобы ограбить этих наркоторговцев в Миллервилле”.


“Торговцы наркотиками? Я думал, что это банк ”.


“Извините. Возможно, я уже говорил это давным-давно, когда. Для того, чтобы ... как-то сделать это лучше ”.


“Это делает его лучше?”


Мама Уайатта не ответила, просто смотрела прямо перед собой. Колокольчики’ висевшие у гаражной двери Маннионов, поблескивали в ночи.


“Они планировали украсть наркотики?” Сказал Уайатт.


“Деньги”, - ответила его мама. “Они думали, что у наркоторговцев будет много денег и они никогда не обратятся в полицию - своего рода идеальное преступление. Но все пошло наперекосяк ”.


“Каким образом?”


“Они вломились в дом на Каин-стрит в Миллервилле, это была самая худшая часть. Раздались выстрелы. ... Умерла женщина ”.


“С женщиной?”


“Подружка одного из наркоторговцев. И ее ребенку выстрелили в глаз. Она долгое время была в коме, но я думаю, что она выжила ”.


“Боже всемогущий”.


“Чего никто не знал, так это того, что полиция штата вышла на след наркоторговцев и патрулировала улицы каждую ночь. Они ворвались и арестовали всех. Я больше никогда не видел Сонни, по крайней мере, как свободного человека ”.


“Что, если он не производил выстрелы?”


“Так же, как если бы он это сделал”.


“Но это не так”.


“В глазах закона”.


“Но в реальной жизни”.


“Реальная жизнь?”


“Да, на самом деле это не одно и то же. Ты знаешь, например, морально.”


“Я не так уверена в этом”, - сказала его мама.


У нее был заведенный двигатель в старом "Чероки" и обогреватель, работающий на полную мощность; и все же Уайатту было холодно.


“Он когда-нибудь пишет или что-нибудь в этом роде?”


“Нет. Жизнь продолжается, Уайатт. Мы...” Она оборвала себя, продолжила более мягко. “У нас есть свои проблемы”. Некоторое время они сидели в тишине. Затем она повернулась и коснулась его плеча. “У нас все получится. Мы должны.” Ее взгляд переместился на его нос, и она быстро отвела взгляд.


“Я остаюсь с Дабом”.


“На сегодняшний вечер, прекрасно. Но я знаю, что Расти будет плохо себя чувствовать из-за этого утром. Он захочет все уладить.”


“Ты спишь”.


“Не говори подобных вещей”.


“Я скажу то, что я хочу. Он свинья, и теперь он живет за твой счет ”.


“Это то, что его убивает - неужели ты не понимаешь? И он не свинья - он в основном хороший человек ”.


“Чушь собачья”.


“Ты не можешь так со мной разговаривать”.


Уайатт открыл дверь, вышел.


“Подожди”, - сказала его мама, роясь в сумочке. “Я принес тебе немного денег”.


Он хлопнул дверью, вернулся в дом Даба. В основном хорошим человеком, даже лучше, чем это, была его мама, конечно, и он пожалел, что хлопнул дверью. Когда он вошел в дом Мэннионов и почувствовал тепло внутри, он понял, что она на самом деле не ожидала, что он скоро вернется домой, возможно, даже не хотела этого, возможно, боялась того, что может случиться. Зачем бы еще она приносила ему деньги?


Уайатт поднялся по лестнице и вошел в комнату Даба, похожую на его свинарник, только гораздо больше, причудливее, просторнее, с запасной кроватью для гостей на ночь. Свет не горел, но Даб не спал.


“Привет”.


“Привет”.


“Моя мама позвонила своей сестре, тете Хилди. Ты знаешь, там, в Силвер-Сити. И она не против, что ты живешь там, у нее дома ”.


“А?” Сказал Уайатт.


“Бейсбола нет, я знаю, но и бейсбола здесь тоже нет. И ты мог бы вроде как сбежать, если хочешь. Я говорю о Расти. От Расти. Плюс в следующем году ты станешь обычным резидентом, так что сможешь играть. Ты будешь всего лишь младшим.”


Уайатт лег, закрыл глаза. Они не остались бы закрытыми.


“Сколько она хочет?”


“Сколько хочет ”кто"?"


“Сколько стоит аренда. Твоя тетя.”


“Арендовать? Молниеносно, ради Бога.”


“Я подумаю об этом”, - сказал Уайатт. Его глаза закрылись. У него некоторое время болел нос, а потом он уснул.


6


У тети Даба Хильди было двое детей, оба взрослые и живущие самостоятельно. Тетя Хилди, которая работала помощником юриста в "Вайнер энд Мур", крупнейшей юридической фирме в Силвер-Сити, была очень похожа на свою сестру, миссис Мэннион, только старше, худее и не такая счастливая. Она была замужем и разводилась пару раз, теперь жила одна в обшитом белой вагонкой двухэтажном доме с тремя спальнями недалеко от города, на холме с видом на реку Суитуотер и горы вдалеке. Уайетт и Даб спали в комнатах, которые освободили двоюродные братья Даб, Даб - в большой над гаражом, Уайетт - в маленькой на первом этаже.


Тетя Хильди - так она просила Уайатта называть ее - дала ему его собственный ключ. Это был гораздо более приятный дом, чем родной, но Уайатта это не слишком заботило. Что ему действительно нравилось, так это своего рода отсутствие, а именно отсутствие напряжения, когда он открывал дверь. Внутри был Расти? В каком настроении он был? Как он обращался со своей мамой? Ничто из этого больше не имело значения. За исключением части с лечением мамы: это все еще было у Уайатта на уме, но он сказал себе, что его отъезд, должно быть, поднял базовое настроение Расти.


Отъезд: Уайатт, его мама и Кэмми, все стоят вокруг Мустанга на подъездной дорожке. Расти остался внутри; Даб был в своем грузовике на улице, двигатель работал, план состоял в том, чтобы спуститься вниз в тандеме. Подул холодный ветер. Лицо его мамы было очень бледным, у Кэмми тоже. У Кэмми было семечко сна в уголке одного глаза. Уайатт поборол желание стереть это.


“Возьми это”, - сказала его мама, протягивая конверт.


“Что это?”


“Всего лишь немного денег”.


“Я настроен на деньги”. Уайатт снял деньги со своего банковского счета, в кармане у него было 356 долларов.


“Я хочу, чтобы это было у тебя”.


Отправь это, когда Расти получит чертову работу. Это была мысль Уайатта; он оставил ее при себе, вместо этого просто сказав: “Не нужно этого, мам”.


Конверт оставался на расстоянии между ними, дрогнув в ее руке, а затем она медленно убрала его в складки своего пальто. Его мама стояла там, ветер трепал ее волосы, обнажая больше седины, чем он когда-либо замечал, плюс они казались более тонкими. Она выглядела немного смущенной.


Уайатт шагнул вперед и обнял ее. “Пока, мам”.


Она прижала его ближе, затем взяла его лицо в свои руки - по ошибке задев его нос, боль, которую он проигнорировал, - и поцеловала его три раза, почти сердито, если это имело смысл.


“Пока, мам”, - снова сказал он, отпуская ее и отступая назад; ее руки неохотно разжимались, она почти цеплялась за него. А внизу, Кэмми цеплялась, обхватив его ноги своими маленькими ручками.


“Не уходи”, - сказала она.


Он погладил ее по голове. “Скоро увидимся”.


“Когда?”


“Я не знаю. Скоро.”


Она не отпускала. Линда оторвала ее от себя. Кэмми плакала, когда Уайатт отъехал, за Дабом на грузовике. Уайатт посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что его мама машет рукой, другой рукой обнимая Кэмми.


Дорога от тети Хилди до школы Бриджер заняла около двадцати минут. Уайетт и Даб по очереди ехали по красивой дороге, которая некоторое время шла параллельно реке, а затем пересекла центр Сильвер-Сити - гораздо более приятный центр, чем Ист-Кантон, с несколькими ресторанами, кофейней и несколькими магазинами с вывесками золотыми буквами - и поднялась на холм к школе, большей и новой, чем Ист-Кантон Хай, и окруженной ухоженными игровыми площадками, которые тянулись бесконечно. В самый первый день Уайатт заметил что-то на повороте дороги, как раз перед тем, как она вышла из реки: обширный комплекс землистого цвета на другом берегу.


“Что это?” - спросил я.


“Ручка”.


“Ручка?”


“Государственная авторучка. Тюрьма.”


“Тюрьма штата Суитуотер?”


“Думаю, это подходящее название”.


Уайетт посещал государственную тюрьму Суитуотер дважды за каждый учебный день. Был ли Сонни Расин переведен куда-то еще? Уайатт предпочитал так думать.


Что касается школы Бриджер, Уайатт вскоре понял, что она лучше, чем школа Ист Кантон, то есть занятия в ней были сложнее.


“Ты веришь во все эти домашние задания?” Даб сказал однажды вечером, примерно через три недели после их переезда, они двое по разные стороны кухонного стола. “Что значит "подобострастный”?"


“Может быть, как дерево секвойя?” - сказал Уайатт.


“Большой, ты имеешь в виду?”


“Гигантский”.


Даб сунул кончик ручки в рот, уставился на страницу. “Да, это подходит”. Некоторое время они работали в тишине, а затем Даб сказал: “Первая тренировка завтра”.


“Я знаю”, - сказал Уайатт.


На следующий день, на первой тренировке по бейсболу, Уайатт и Даб поехали в школу на своих отдельных машинах, так как Даб должен был задержаться допоздна. Но Уайатт не сразу поехал домой. Он подошел совсем близко, направляясь к верхней парковке, зарезервированной для студентов, со своими книгами подмышкой. Но когда он приблизился к "Мустангу", его шаги замедлились, как будто какое-то магнитное воздействие удерживало его, и через минуту или две он остановился и просто стоял там. Верхняя парковка находилась в самой высокой точке кампуса, откуда открывался вид на большую часть Силвер-Сити, реку и вдалеке государственную тюрьму Суитуотер. Уайатт смотрел в никуда минуту или около того, затем повернулся, обошел школу и направился к бейсбольной площадке.


Красивый бриллиант: дорожки у основания красноватые, как в "большом времени", и идеально ухоженные; трава на полях удивительно зеленая для этого времени года, изгородь представляет собой плавный голубой изгиб высотой около шести футов, увенчанный ярко-желтой полосой. Два тренера, один старый, другой молодой, стояли у домашней площадки, наблюдая, как игроки бегают по полю. Все они были одеты в серые бейсбольные штаны, синие стремена, синие майки для разминки и белые кепки с синей буквой B. Кепки, особенно, были очень классными, и Уайатт не мог не захотеть такую же.


Несколько родителей присели низко на трибунах, прижавшись друг к другу от ветра. Уайатт поднялся на верхний ряд и переместился в самый конец, мимо третьей базы, как можно дальше от места действия. Он заметил Даба, последнего в очереди бегунов трусцой - почему-то с каждым годом он становился все медленнее, - с номером 19. В Восточном Кантоне он всегда носил 9. Это означало, что у кого-то еще было 9. Уайатт пробежался взглядом по игрокам, нашел 9 в середине стаи - невысокий, коренастый парень с толстыми ногами, наверняка кэтчер. Прошлогодняя закуска? Или прошлогодний дублер старшеклассника, рассчитывающий выйти в стартовом составе в этом сезоне?


Команда заняла поле, тренер постарше стоял у штрафной и наносил удары по защитникам, игроки выставляли их - или нет - и стреляли первым, игрок первой базы затем бросал в свои ворота, где Даб и номер 9 по очереди ловили мяч и передавали его тренеру. Время от времени тренер подавал мяч, и тот кэтчер, который был наверху, должен был выскочить, подхватить мяч и перехватить его первым. Возможно, это был момент, когда все начали видеть, на что способен Даб, потому что, несмотря на то, как медленно он бегал, он был намного быстрее, чем номер 9 в части карабканья; а что касается их оружия, никакого сравнения - у Даб была пушка.


Тренер начал наносить удары по линии штрафной и отправлять мячи за пределы поля. Трое ребят играли в центре, на позиции Уайатта; было легко выбрать стартового игрока, высокого парня, номер 1, возможно, выше Уайатта и худощавее, чьи длинные ноги, казалось, двигались не быстро, но который легко доставал до каждого мяча и каждый раз попадал в защитника бросками, ничуть не уступающими броскам Уайатта, если не лучше.


Солнце, все еще выглядевшее бледным и зимним, скрылось за облаками, и ветер немного усилился. Уайатт вытащил руки из рукавов толстовки и прижал их к груди, чтобы согреться. Молодой тренер выкатил экран на площадку и начал проводить тренировку по отбиванию, каждый отбивающий получал по шесть подач. Даб попал в первого, кого увидел через забор в центре, затем раздавил еще нескольких. Номер 9 не смог вынести мяч за пределы поля. Номер 1 отбил последним. К тому времени Уайетта била дрожь, но он должен был увидеть, на что этот парень способен. Замах и промах; чоппер на третьего; один-хоппер на шорт; ляп справа; фол вдоль линии правого поля; замах и промах. Уайетт встал, выбрался с трибун и направился к парковке. У кого угодно может быть неудачный день, но Уайатт знал, что он мог бы начать за эту команду, мог бы начать в день открытия, на следующей неделе. Он так сильно скучал по бейсболу.


Уайатт больше не смотрел ни одной тренировки. На следующий день он нашел клетку для игры в бейсбол рядом с дорожкой для боулинга в захудалом районе города. Никого не было рядом. Он зашел в боулинг: около дюжины дорожек, закусочная, автомат для приготовления попкорна, и только один человек в поле зрения, девушка его возраста или чуть старше, расставляла обувь для боулинга на полках за стойкой.


Она повернулась, подошла ближе. Да, немного старше. Она была хороша собой, с длинными блестящими черными волосами и серебряным кольцом в брови. “Привет”, - сказала она, - “хочешь поиграть в боулинг?”


“Сколько стоит клетка для отбивания?” Сказал Уайатт.


Она подняла бровь, не ту, что с кольцом. У нее были блестящие темные глаза, почти такие же темные, как ее волосы. “Ты хочешь это купить?”


“Нет, э-э, просто используй это”, - сказал Уайатт. “За то, что ударил”.


“Извини, ” сказала она, “ просто разыгрываю тебя”. У нее был хриплый голос, как у человека, который курил годами, но Уайатт не почувствовал от нее никакого запаха дыма. “Это пять баксов за полчаса, - сказала она, - но вот что я тебе скажу: поскольку ты первый клиент в этом году, ты можешь попасть бесплатно, если поможешь мне с настройкой”.


“Привет, спасибо”.


Она надела короткую кожаную куртку с толстыми серебристыми молниями и вывела Уайатта на улицу. Снова подул ветер.


“Не холодновато ли для бейсбола?”


“Нет”. Уайатт открыл багажник "Мустанга", достал свою биту, тридцатичетырехдюймовую, весом двадцать девять унций, с тонкой рукояткой Easton Reflex, которую он купил прошлым летом у выпускника выпускного класса в Восточном Кантоне за сорок долларов.


“Ваша машина?” - спросила девушка.


“Да”.


“Мило”.


“Спасибо”.


Они подошли к клетке, и девушка открыла ее. Машина для подачи имела подачу в стиле руки и бункер с двадцатью или тридцатью мячами сбоку. Уайатт подключил его, и он сразу же начал гудеть.


“Старт”, - сказала девушка. Ее рука переместилась к циферблату. “Медленно, средне или быстро?”


“Быстро”, - сказал Уайатт.


Она повернула диск, вышла за дверь и закрыла ее.


Уайетт занял свою позицию у тарелки. Руки вверх, вес назад, уравновешенный, неподвижный, взгляд на эту стальную руку. Он отклонился назад, взял мяч, который выкатился из бункера, и рванулся вперед. Уайетт ясно увидел мяч - эти вращающиеся красные шнурки были яснее, чем все, что он видел за последние дни, недели, месяцы, - и замахнулся. Он ударил мячом по винтам, отшвырнув его в дальний конец с силой, которая потрясла всю клетку. И следующий точно такой же. И следующий, и следующий, и следующий, разбивая каждый мяч в этом чертовом бункере. Он понял, что стал сильнее, чем в прошлом году, возможно, намного сильнее.


“Привет”, - сказала девушка, наблюдая за происходящим с безопасной другой стороны звена цепи.


7


Когда Уайатт вернулся после школы на следующий день, боулинг был закрыт, хотя наклейка с расписанием работы на двери гласила: С 11 утра До ПОЛУНОЧИ. Но на следующий день после этого он был открыт. Вошел Уайатт с битой в руке. Девушка снова была одна, за стойкой. Она смотрела, как он приближается.


“Еще давление?” - спросила она.


“Да”.


“На этот раз придется предъявить тебе обвинение”.


Уайатт положил на стойку пятидолларовую купюру. На ней была черная футболка для боулинга с надписью "ГРИР", вышитой белым на одной груди.


“Ты хорошо это видишь?” - спросила она. “Грир - с двумя буквами "Е”?"


Он быстро поднял взгляд на ее лицо, кивнул немного слишком энергично.


“Проблема в том, что все всегда пишут это I-E”, - сказал Грир. “Мне приходилось исправлять их, может быть, миллион раз”.


“Ты знаешь много людей”, - сказал Уайатт, не совсем несмешное замечание, которое, возможно, удивило их обоих.


Грир рассмеялся. “Как тебя зовут?”


“Уайатт”.


“Уайатт. Никогда не встречал Уайатта. Звучит так, словно сюда приехал стрелок со старого Запада ”.


Здесь, возможно, было бы уместно сделать еще одно не совсем несмешное замечание, но ничего такого на ум не пришло. Рот Уайатта, казалось, открылся сам по себе, и оттуда вырвалось что-то действительно глупое. “Сколько тебе лет?”


Грир поднял бровь без кольца. “Сколько мне лет?”


“Не мое дело”, - сказал Уайатт, отступая так быстро, как только мог.


“Это не государственная тайна”, - сказал Грир. “Девятнадцать. А ты?”


“Я?”


“Да, ты. Теперь, когда мы занимаемся делами друг друга.”


“Семнадцать”, - сказал Уайатт. “Вот-вот”.


“Когда у тебя день рождения?”


“Август”.


“Итак, что ты имеешь в виду под ‘почти’, так это то, что тебе будет семнадцать примерно через четыре или пять месяцев”. Глаза Грир, такие темные и блестящие, казалось, стали еще ярче, как будто она собиралась рассмеяться, но не стала.


“Да”.


“Какого числа?”


“Второе”.


“Я тоже”.


“Второго августа?”


“Ноябрь”, - сказал Грир. “Вы верите в астрологию?”


Уайатт никогда по-настоящему не думал об этом; сделал это сейчас, очень быстро. “Нет”, - сказал он.


“Я тоже”, - сказал Грир. “Это полная чушь. Например, предположим, что мы живем на другой планете.”


“Тогда, эм, эм...”


“Конечно, ракурсы были бы другими”, - сказал Грир.


“И?”


“Чтобы звезды не выстраивались одинаково. Созвездия исчезли бы. Ни Близнецов, ни Водолея, ни Тельца-быка. Никаких созвездий, никакой астрологии.”


В боулинге воцарилась тишина. “Ты учишься в колледже?” Сказал Уайатт.


“Нет”, - сказал Грир. “Я занимаюсь боулингом”.


“И как это получается?”


Что это было? Второе не совсем несмешное замечание? Да, потому что Грир снова рассмеялся. В прошлом году Уайатт месяц или два встречался с девушкой из первого класса и был на нескольких пьяных вечеринках в домах, когда родителей не было, вечеринках, где некоторые разбивались на пары в разных спальнях, но в остальном у него было мало опыта общения с девушками, so...so на самом деле все шло довольно хорошо.


Грир перестал смеяться, очень внезапно. “Это работает как дерьмо”, - сказала она.


“О, эм”.


Глаза Грир сузились, и она выглядела так, как будто собиралась сказать что-то негативное, но затем зазвонил телефон. Она взяла его в руки. “Торранс Боул”, - сказала она. Уайатт услышал мужчину на другом конце. Его голос звучал раздраженно. Блеск в глазах Грира погас. Она сняла ключ со стены и протянула его Уайатту, на самом деле не глядя на него. Он вышел на улицу, вошел в клетку, переключил переключатель на "Быстро" и полчаса гонял бейсбольные мячи.


Вернувшись в дом, Грир все еще стоял за прилавком, набирая цифры на калькуляторе. “Время уже вышло?” - спросила она, не отрывая глаз от маленького экрана. “Ты можешь ударить еще, если хочешь. Сколько стоит электричество? Несколько центов?”


“Машина изношена”, - сказал Уайатт, концепция, которая возникла непосредственно из одной из обличительных речей Расти. Впервые Уайатту пришло в голову, что, возможно, Расти сыграл определенную роль в его формировании; очень неприятная мысль.


Пальцы Грир замерли; она подняла глаза. “Да”, - сказала она. “Вы проходите обучение на бухгалтера?”


“Нет”. Но - предположим, он не попал в высшую лигу, идея, которую он знал, была фантазией, но все еще не отказался полностью - когда-нибудь ему понадобится работа, и он неплохо разбирался в цифрах.


“Кто ты такой?”


“Кто я такой?”


“Например, в школе, или что?”


“Да, в школе”.


“Где?”


“Здесь”.


“Бриджер?”


“Да”.


“Вперед, медведи. Ура-ура.”


“Ты ходил туда?”


“Вся моя жизнь”.


“А?”


“Просто так кажется”, - сказал Грир. Она одарила его долгим взглядом. “Или ты из тех, кто вписывается в общество?” Уайатт не ответил; но да, он был. Не так ли? “Да”, - сказала она. “Я верю, что это так. Когда первая тренировка?”


Уайатт глубоко вздохнул.


“Для бейсбола, я имею в виду. Ты в команде, верно? Должно быть - я видел, как ты попал. По словам Теда Уильямса, самое сложное в спорте - отбивать мяч.”


“Откуда ты это знаешь?”


“Знаешь что?”


“Тед Уильямс, все это”.


“Мой отец был большим фанатом. Он мог выдавать статистику до тошноты ”.


“Извините”, - сказал Уайатт.


“Для чего? Он не мертв, если это то, о чем ты думаешь ”.


“О, хорошо”.


“Да, отлично”.


“Значит, он просто перестал быть фанатом?”


“Был вовлечен в другие дела”, - сказал Грир. “Скажем, в другие игры”.


“Футбол?”


Она бросила на него еще один взгляд. “Знаешь, что мне в тебе нравится?” - сказала она. “Кроме твоего отбивающего удара?”


Уайатт почувствовал, что краснеет, надеялся, что это не заметно; на самом деле, она каким-то образом послала заряд через все его тело.


“Твое чувство юмора”, - сказал Грир. “Вот что мне нравится - ни у кого в этом городе нет чувства юмора”.


“На самом деле я не в команде”, - сказал Уайатт.


“Этого я не понимаю”.


“Это не шутка”.


Грир приложила палец к своему подбородку: симпатичный подбородок с крошечной ямочкой. “Не в команде, но ты можешь ударить, так что дай угадаю. Я понял это - меня выгнали за то, что я был пойман с шестью банками пива ”.


“Нет”.


“Трубка для крэка”.


“Давай”.


“Ты прав. Без допинга, очевидно. У тебя нет такого взгляда в глазах ”.


“Какой взгляд?”


“Отсутствует”, - сказал Грир. “Итак, это подводит нас к чему-то странному, например, тебя застукали с женой тренера”.


“Это совсем не так”, - сказал Уайатт. “Я только что переехала сюда, и у них есть правила относительно перевода студентов”.


“Конечно, они это делают. У них есть правила для всего, правила, которые только они могут нарушить ”.


Уайатт пожал плечами.


“Должно быть, это расстраивает”, - сказал Грир.


“Все в порядке”.


“Где ты жил раньше?” - спросил я.


“Восточный кантон”.


“Свалка похуже этой”.


“Все не так уж плохо”.


“Твоего отца перевели или что-то в этом роде?”


“А?”


“Или твоя мама? На новую работу - ваша причина для переезда в середине года ”.


“Нет”, - сказал Уайатт. “Я пришел сам”.


“В бегах?”


“Ты понял это”.


Грир рассмеялся. “Бьюсь об заклад, это твой способ сказать, что больше вопросов нет”. Она взглянула на часы. “Как насчет чашки кофе, кока-колы, чего-нибудь еще?”


“Эм, хорошо”.


В автомате для напитков позади нее была кока-кола, но Грир не стала его открывать. Вместо этого она схватила свою кожаную куртку из-под прилавка и сказала: “Давай поедем на твоей машине”.


“Да?” Он огляделся, не увидел никого, кто мог бы присматривать за дорожкой для боулинга. К тому времени Грир был практически у двери. Он последовал за ней. Она придержала для него дверь, затем заперла ее. “Это нормально - закрываться пораньше?”


“Почему бы и нет?” - сказал Грир.


“Что, если кто-то захочет поиграть в боулинг?”


“Они могут почесать этот зуд в другом месте”.


Уайетт и Грир подошли к "Мустангу" пешком. Поднялся порыв ветра и прижал ее к нему.


“Извини”, - сказал он.


“Для чего?”


Они сели, Уайетт поспешно собрала книги и бумаги со своего сиденья и бросила их на заднее сиденье.


“Первый раз на "Мустанге", хотите верьте, хотите нет”, - сказал Грир.


Уайатт повернул ключ. “Этот действительно старый”, - сказал он. Он начал пятиться, выходя из помещения, взглянул на нее. “Пристегнись”.


Грир ухмыльнулся. “Это то, что всегда говорит моя бабушка”.


“Она права”, - сказал Уайатт в тот самый момент, когда они подошли к большому обледенелому участку посреди пустой стоянки. Не задумываясь - но даже с мыслью, что он мог бы сделать это в любом случае, - Уайатт резко крутанул руль и нажал на педаль. "Мустанг" развернуло один раз в виде крутого пончика, Грир внезапно закричал и схватился за правое предплечье так сильно, что стало больно, в то же время вывести машину из штопора было не так-то просто. Но он справился, идеально выпрямился и выехал со стоянки со скоростью пять миль в час, используя сигнал поворота и глядя в обе стороны. Хватка Грир на его руке ослабла, но она не отпускала ее полностью, не на десять или пятнадцать секунд, хотя казалось, что прошло гораздо больше времени.


High Sierra Coffee была маленькой кофейней с тенями в стороне от главной улицы Силвер-Сити с потертыми деревянными полами, полками, полными книг, и несколькими людьми, склонившимися над ноутбуками. Уайатт и Грир сидели за маленьким круглым столиком в дальнем углу, ему - кока-кола, ей - эспрессо. На самом деле он никогда раньше не видел эспрессо, должно быть, слишком долго смотрел на него, потому что она спросила: “Хочешь попробовать?”


“Один глоток, и все пропало бы”.


Грир улыбнулась, откинулась на спинку стула; зубы очень белые, кожа очень гладкая, макияж глаз немного размазан. “Я бы хотел когда-нибудь владеть таким местом, как это”.


“Да?”


“В любом случае, это моя мечта. Одна из моих мечтаний ”.


“Сколько это будет стоить?” Сказал Уайатт. “Арендная плата, оборудование и все такое?”


“Кто знает?” - Сказал Грир. “Слишком много”.


“Вероятно, также была бы страховка”.


Ее лицо потемнело. “С меня хватит чертовой страховки”.


“Что ты имеешь в виду?”


Грир несколько мгновений молчал. Облака, должно быть, сместились, потому что внезапный золотой луч просиял через окно в крыше, осветив их столик и все, что на нем было - медленно шипящую колу, пар, поднимающийся из маленькой чашечки для эспрессо, правую руку Грира, сильную, прекрасной формы руку, ногти обгрызены до корней. “Это долгая история”, - сказала она.


“Время еще есть”, - сказал Уайатт. “Если только тебе не нужно возвращаться к работе”.


Она сделала глоток эспрессо. Ее губы были не очень полными, но, как и ее руки, прекрасной формы. “В этом-то и суть”, - сказала она. “Я не знаю. Мы в процессе банкротства, так что кому какое дело?”


Конкурсное производство: слово, с которым Уайатт был слишком хорошо знаком по разворачивающемуся банкротству the Baker Brothers.


“Вы владелец дорожки для боулинга?” он сказал.


“Теперь им владеет банк”, - сказал Грир. “Какой-то банк в Сан-Франциско. Но до этого им владел мой отец. Плюс целый большой развлекательный центр на другом конце города ”.


“Это тоже в порядке конкурсного производства?”


Грир покачала головой. “Вместо этого превратился в пепел”.


“Я не понимаю”.


Она допила то, что осталось от эспрессо, поставила чашку, звякнув блюдцем. “В прошлом году, когда дела начали идти плохо - экономика, все такое - развлекательный центр сгорел дотла. Мой отец был признан виновным в поджоге в суде - так что это должно быть правдой, верно? ” Ее глаза наполнились слезами, очень ненадолго, но она не заплакала. “Мой отец, который построил развлекательный центр с нуля, я говорю о том, что он даже сделал обрамление, гипсокартон, покраску - виновен в том, что сжег все это ради денег по страховке”. Ее голос повысился; один или два человека оглянулись.


Уайатт, его голос был очень низким, сказал: “Вы не думаете, что он это сделал?”


“Кого волнует, что я думаю? Факт в том, что он застрял в Суитуотере минимум на пять лет ”.


“Суитуотер”?"


“Тюрьма за рекой”, - сказал Грир. “Работодатель номер один в округе. Разве ты этого не видел?”


8


Уайатт не был готов к тому, что все произойдет быстро, но каким-то образом, когда наступила суббота, у него было свидание с Грир. План состоял в том, чтобы заехать за ней домой, пойти пообедать, а затем покататься по городу, пока она показывала ему достопримечательности Силвер-Сити. Тетя Хильди всегда ходила за покупками в субботу утром, а у Даба была тренировка. Уайатт выспался, а проснулся в тихом доме. Впервые за долгое время он обнаружил, что с нетерпением ждет предстоящего дня; и он совсем не думал о бейсболе.


Грир жила в старом многоквартирном доме в нескольких кварталах к северу от главной улицы, то есть подальше от реки. Он сидел в машине, ожидая снаружи. Это было четырехэтажное здание, немного грязноватое снаружи, но с причудливыми мелкими деталями под слоем грязи, такими как две колонны греческого храмового типа, обрамляющие входную дверь, и каменная голова какого-то агрессивно выглядящего существа, торчащая из стены над ним с оскаленными клыками.


Дверь открылась, и вышел Грир. На ней были короткая кожаная куртка и джинсы, при ней не было сумочки, даже маленькой. По его опыту, девушки всегда носили с собой сумочку, когда выходили на улицу. Но нет времени думать об этом. Она открыла пассажирскую дверь и скользнула внутрь.


“Привет, ковбой”, - сказала она.


“Привет”, - сказал Уайатт. До него донесся ее запах, действительно приятный запах, цветов и чего-то еще. Он оглянулся, уловил блеск ее кольца в брови и быструю улыбку.


“Порезался, когда брился?” сказала она, касаясь кончика своего подбородка.


Уайатт дотронулся до своего подбородка, проверил кончиком пальца. Да, небольшое красное пятно; он вытер его о свои джинсы.


“Если бы я был вампиром, у тебя были бы проблемы”, - сказал Грир.


“Я не волнуюсь”, - сказал Уайатт. “На завтрак у меня был чеснок”.


Грир рассмеялся. “Врум-врум”, - сказала она. “Давайте посмотрим, на что способен этот ребенок”.


По какой-то причине в тот момент у Уайетт возникла зрелая мысль: она уже видела, на что способна эта малышка, на том обледенелом участке на парковке Торранс Боул. Он слегка нажал на газ и спокойно поехал по улице. Глаза Грира были прикованы к нему: он мог чувствовать их.


“Это твой собственный дом?” Сказал Уайатт, кивая назад в сторону жилого дома.


“Да. У меня есть спальня с одной спальней.”


“Круто”, - сказал Уайатт. Иметь свой собственный дом: на что бы это было похоже? “Так ты, э-э, не живешь со своей матерью или что-то в этом роде?”


“Правильно, Маундо”, - сказал Грир. “Поверните направо на вершине холма”.


Уайатт повернул направо, поехал по обсаженной деревьями улице с видом на реку. Дома, большие, старые, приятные на вид, но немного обветшалые, были расположены далеко друг от друга.


“В значительной степени самая старая из сохранившихся частей города”, - сказал Грир. “Датируется тем временем, когда в шахте еще было серебро. Здесь жили директора горнодобывающей промышленности, плюс врачи, юристы, что-то в этом роде ”. Она указала. “Моя мать выросла в этом доме”.


Уайатт съехал на обочину. Дом был высоким, с балконами, застекленным крыльцом и конической башней на одном конце.


“Я думаю, что тогда он был белым”, - сказал Грир.


Теперь он был желтым с коричневой отделкой, краска кое-где облупилась; и синий брезент покрывал одну секцию крыши. “Кто живет в нем сейчас?” Сказал Уайатт.


“Понятия не имею”.


Занавески раздвинулись на верхнем этаже, и кто-то выглянул. Уайетт отпустил тормоз, позволяя машине катиться вперед. “Итак, э-э, где сейчас живет твоя мама?”


“Еще более шикарное место”, - сказал Грир. “Круче, чем это было в период его расцвета”.


“Да? Мы собираемся это увидеть?”


“Зависит от того, планируете ли вы поездку в Сиэтл”.


“Твоя мама живет в Сиэтле?”


“Проверка”.


“Твои родители в разводе?”


“Ты задаешь динамитные вопросы и ответы, ты знаешь это?”


“Извини”.


“Не за что извиняться”. Она похлопала его по колену, посылая небольшой электрический разряд вверх по его ноге. “Что было бы с человеческим общением, если бы у нас не было вопросов и ответов? Долгое молчание, детка, конец истории”.


Намного выше его головы. Уайатт понял, что он был не в своей лиге. Грир был умнее и старше, и в нем было больше чего-то еще, чему он даже не мог дать названия. Но в следующий момент, сразу после того, как все это попало в цель, какая-то часть его, возможно, боевая часть, восстала, отказываясь просто сбросить. Проезжая по этой исчезающей улице, где когда-то жили местные серебряные бароны, он заставил свой разум поразмыслить над тем, что только что сказал Грир, чтобы действительно понять.


“Я не знаю”, - сказал он.


“Чего вы не знаете?” - спросил Грир. “Поверни еще раз направо”.


“Что ж, ” сказал Уайатт, сворачивая на длинную улицу, которая шла под уклон вниз, прочь от реки, “ в тишине тоже есть общение”.


“Привет”, - сказала она. А затем более спокойно. “Замечание принято”.


И это не просто хорошее общение. Войти в его тихий дом - обратно в Восточный Кантон - и почувствовать настроение Расти : это тоже было общение. “Хорошее и плохое”, - сказал он.


“Общение?”


“Да”.


“Вы совершенно правы”, - сказал Грир. “Возьмите моего отчима”.


“Итак, твои родители в разводе”. По какой-то причине он хотел закрепить это.


“Трудно найти отчима иначе, если только ты не знаешь чего-то, чего не знаю я”.


Это немного задело. Слова Грира часто, казалось, делали это, подумал Уайатт, но он не возражал. На самом деле, он обнаружил, что смеется.


“Собираешься посвятить меня в шутку?” - спросила она.


“Это не шутка”.


“Тогда что смешного?”


Он взглянул на нее. Она пристально смотрела на него; сегодня без макияжа глаз - она выглядела моложе, ближе к его собственному возрасту. Ты был ответом, ты забавный и многое другое, но он оставил ответ внутри, вместо этого сказав: “А как насчет твоего отчима?”


“Он самый большой мудак в мире, ” сказал Грир, “ но худший ...”


Серая белка выскочила на дорогу, всего в нескольких ярдах перед ними, двигаясь справа налево. Уайатт свернул вправо, уходя от встречного движения, если таковое вообще было, и ударил по тормозам, выруливая за белкой. Но в последний момент белка остановилась, а затем сделала самую глупую вещь из возможных, бросившись обратно тем же путем, каким пришла. Затем возникло ощущение, будто проезжаешь по самому маленькому лежачему полицейскому, мягкому.


“Боже”, - сказал Уайатт, оглядываясь в зеркало заднего вида. Белка - то, что от нее осталось - не совсем спокойно лежала. Он остановил машину и вышел. “Христос”. Голова белки была неподвижна, как и ее тело и три ноги. Но четвертая нога подергивалась - более того, на самом деле, крошечная лапка совершала небольшие скребущие движения по асфальту, как будто пытаясь поднять остальное животное и продолжить свой путь. Уайатт подошел, посмотрел вниз. Глаза белки были открыты, по крайней мере, тот, что был обращен вверх, но видела ли белка его, воспринимала ли его ? Уайатт не мог сказать. Все, что он мог сказать наверняка, это то, что кишки белки были повсюду, и что одна нога - задняя, левая сторона - пыталась поднять животное и продолжить свой путь.


Чего не должно было произойти. "Белка" была безнадежна, закончена, вопрос только в том, когда. Страдание: слово, описывающее состояние белки в тот момент, и что вы сделали для существ, находящихся в страдании? Ты выводишь их из этого. Первой мыслью Уайатта было вернуться в машину, развернуться и снова задавить белку. Но он не мог этого сделать: перебор, верно? Теперь он полностью понял значение этого слова; и не просто излишне, а отстраненно и хладнокровно - их значения тоже были ясны. Что осталось? Наступаешь на белку? Растоптать живое существо, и не в гневе: он тоже не мог этого сделать.


Уайатт вернулся к машине, всю дорогу слыша скрип-царапанье этой единственной лапы по асфальту. Грир сидела на пассажирском сиденье, ее голова поворачивалась, чтобы следить за его движениями. Уайатт открыл багажник, нашел старое, грязное полотенце, которым вытирали биту во время игр под дождем, а также достал саму биту.


Он вернулся к белке, лежащей в маленькой, но растущей красной луже. Эта одна лапа все еще пыталась что-то делать, теперь более слабо. И этот мягкий карий взгляд: на него точно. Уайетт наклонился, накрыл тело полотенцем, одновременно услышав, как открывается дверца машины. Он встал, сделал глубокий вдох, поднял биту и обрушил ее на бугорок под полотенцем так сильно, как считал нужным, и не сильнее.


Он почувствовал, что Грир рядом с ним. Она схватила его за предплечье, сжала так сильно, что стало больно, даже заставила его громко ахнуть. Под полотенцем ничего не двигалось. Грир отпустил его, присел на корточки, аккуратно свернул полотенце так, чтобы не было видно части тела, и отнес его в канаву, которая проходила рядом с дорогой. Грир положил сверток в канаву.


Она повернулась и подошла к Уайатту. Он понял, что она не так высока, как он думал, на добрых полфута ниже его. Не говоря ни слова или каких-либо предварительных слов, она взяла его голову в свои руки, притянула к себе и поцеловала его в губы, сначала жестко, а затем мягче. Не первая девушка, которую он целовал, но это было на другом уровне, гораздо более осведомленном. Уайатт почувствовал силу человека, стоящего за поцелуем.


Он услышал приближающуюся машину и попятился. Машина - черно-белая полицейская машина - выехала из боковой улицы и поехала вверх по холму, замедляясь, а затем остановилась рядом с Уайаттом и Грир. Окно скользнуло вниз, и оттуда выглянул коп, седовласый коп с мешковатыми глазами и мясистым розовым лицом.


“Какая-то проблема?” - спросил он.


“Э-э”, - сказал Уайатт.


“Задавил белку”, - сказал Грир. Взгляд полицейского переместился на нее. “Выброси это в канаву”.


Полицейский кивнул. Прошла минута или две молчания. “Вы дочь Берта Торранса?”


“Да”, - сказал Грир, скорее ворча, чем отвечая словами.


“Узнаю тебя по переулкам”. Грир посмотрел ему в глаза, ничего не сказал. Коп оглянулся в ответ. “Езжай осторожно”, - сказал он. Стекло снова поднялось, и он уехал.


Уайетт и Грир стояли вместе на обочине дороги. “Разве жизнь в маленьком городке не великолепна?” - Сказал Грир. “Хватит приключений на один день”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Отвези меня домой”.


Он посмотрел на нее. Ее лицо было раскрасневшимся, взгляд немного затуманенным. “Ты злишься из-за белки?”


“Из-за чего бы я разозлился? Это был несчастный случай ”.


“Но, ты знаешь, что я сделал после”.


“Что ты делал после?” - Сказал Грир. “Лучше и быть не могло, ты, болван”. Она рассмеялась. “Так чертовски вкусно, что мне стало жарко”.


У Уайатта пересохло во рту; его колени ослабли. Он обнаружил, что это были не просто фигуры речи.


Квартира Грир с одной спальней находилась на верхнем этаже здания со странной каменной головой над дверью. Уайетту не удалось осмотреть большую часть гостиной - он едва разглядел некоторые музыкальные инструменты - электрогитару, акустическую гитару, мандолину, - прежде чем Грир взял его за пряжку ремня и потащил в спальню.


“В первый раз?” она сказала, теперь на кровать.


“Ну, я бы точно не сказал ...”


“Без проблем”, - сказал Грир, работая над пряжкой. “Просто расслабься”.


“Не думаю, что я смогу”.


Она рассмеялась.


Некоторое время спустя Уайатт чувствовал себя более расслабленным, чем когда-либо в своей жизни, и не просто расслабленным, а чем-то гораздо большим, как будто в конце концов мир был в порядке, и его место в нем тоже.


“Итак”, - сказал Грир. Они лежали бок о бок, ее голова на его плече, в немного неудобной позе, фактически, даже причинявшей немного боль, но Уайатт не спешил вносить какие-либо изменения вообще. “Где мы были, когда нас прервали?”


“Твой отчим”, - сказал Уайатт.


“Верно”, - сказал Грир. “Самый большой мудак в мире”.


“Не совсем уверен в этом”.


“Есть конкуренция?”


“Да”. И Уайатт рассказал ей о Расти, и пару историй о его домашней жизни в Восточном Кантоне, и о том, как он попал в Силвер-Сити.


“Вау”, - сказал Грир. “Здесь у нас есть параллели, фанаты спорта. Где твой настоящий отец?”


“Это самая удивительная часть”, - сказал Уайатт.


9


На следующий день, в воскресенье, дождь, хлещущий простынями за окном, Уайетт снова у Грир, они вдвоем в ее постели.


“Обычно я ненавижу дождь”, - сказал Грир. “Но сегодня я не могу ясно мыслить”.


“Как так получилось?”


“Как так получилось? Если ты не знаешь, то кто знает?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Я имею в виду, что это твоя вина, ты, болван. Ты выводишь меня из себя ”.


Затем наступил период относительной тишины, прерванный звонком мобильного телефона Уайатта. Он нагнулся к полу, нащупал телефон из кармана джинсов, проверил номер на экране: его мама. “Должен принять это”, - сказал он.


“Почему?” - спросил Грир.


Он приложил палец к губам, нажал кнопку ответа. “Привет, мам”.


“Привет, Уайатт. Как у тебя дела?”


“Отлично. Ну, ладно. Со мной все в порядке ”.


“Что ж, хорошо. Ты кажешься счастливым ”.


“Да, ты знаешь”.


На лице Грир появилось озорное выражение, и она потянулась к нему под одеялом. Уайатт встал с кровати, встал у окна.


“Где ты?” - спросила его мама.


“В Силвер-Сити, мам, ты это знаешь”.


“Я имел в виду сейчас - ты у хо-у тети Даба?”


“Уже в пути”.


“В машине?”


“Нет”. Уайатту не нравилось лгать своей маме, или кому-либо еще, на самом деле. “У друга”.


“Так ты заводишь друзей?”


“Ага”. Уайатт чувствовал взгляд Грира на своей спине. Он обернулся. Она сидела в постели, не делая никаких попыток поднять простыни. Ее палец нарисовал быстрый рисунок в воздухе: QA? Он почти рассмеялся.


“Это здорово, Уайатт. А школа?”


“Хорошо, мам, все в порядке. Как Кэмми?”


“Она скучает по тебе”.


“Я тоже по ней скучаю”. Лицо Грир изменилось; он увидел на нем новое выражение, по крайней мере, для него нового - глаза сузились, две вертикальные бороздки на лбу, чуть выше носа. Она была близка к тому, чтобы выглядеть уродливо, что, безусловно, невозможно для такой красивой девушки. Упоминал ли он при ней Кэмми? Нет. Уайатт опустил руку ладонью к полу, примерно на уровне роста Кэмми. Лицо Грира вернулось к норме. “И как у тебя дела, мам?”


“Жалоб нет, за исключением ...” Она замолчала на минуту или две, возможно, задохнулась. Затем она прочистила горло и продолжила. “За исключением того, что ты был далеко, и всего остального. Кстати, как у тебя дела с деньгами?”


“Отлично”.


“Ты уверен? Я мог бы отправить тебе денежный перевод ”.


“Не нужно этого, мам. Я всегда могу найти работу ”.


“Школьные занятия превыше всего”.


“Я знаю”.


“Но, э-э, говоря о рабочих местах - возможно, есть какие-то новости по этому поводу”.


“Ах, да?”


“Слишком рано говорить, так что, возможно, мне вообще не стоило поднимать этот вопрос”.


“Давай, мам”.


Его мать глубоко вздохнула; звук был слышен так близко - она могла бы быть прямо там, в комнате. Уайатт придвинулся ближе к окну. Снаружи шел еще более сильный дождь, вода вырывалась из водосточных труб в домах через улицу. “Обещай держать это в секрете, ” сказала его мама, - но Расти, возможно, подыскали работу”.


“Да?” Это должно было быть хорошо. “Какого рода работа?”


“Хорошо оплачиваемая работа. Не такой, как на литейном заводе, и никаких льгот, но хорошо оплачиваемый для таких времен. Расти будет - если он получит это - водителем грузовика для вторичных металлов ”.


“Что это?” - спросил я.


“Они вышли из Форт-Коллинза, но маршрут проложен повсюду”.


Уайатт этого не понял. Форт-Коллинз находился в трехстах или четырехстах милях от Восточного Кантона. “Ты- мы переезжаем в Колорадо?”


“О, нет, конечно, не сейчас. Мне было бы трудно найти работу получше той, что у меня есть сейчас, и сейчас самое неподходящее время для продажи дома. На данный момент - это если все получится - Расти будет возвращаться домой каждые вторые выходные, может быть, немного чаще после того, как они увидят, как он устраивается. Итак, э-э...”


Тишина. Подтекст был довольно очевиден: если Расти получит работу, он в значительной степени съедет на ближайшее время, а это значит, что у Уайатта не будет причин не вернуться обратно. “Звучит заманчиво, мам. Когда ты узнаешь?”


“В любой день. Я позвоню, как только узнаю ”.


Еще одно молчание.


“Я позволю тебе уйти”.


“Хорошо, мам. Пока.”


“Люблю тебя”.


“Я тоже тебя люблю. Передай привет Кэмми ”.


“Ты можешь сам поздороваться. Она прямо здесь.”


Раздался негромкий шелестящий звук, за которым последовала Кэмми. “Привет”, - сказала она.


“Привет”.


“Уайатт?”


“Да?”


“Это ты?”


“Конечно, это я. На кого это похоже?”


“Идет дождь”.


“Здесь тоже”.


“Когда ты возвращаешься домой?”


“Не уверен. Я -”


Его мама вступила в игру. “Ладно, Уайатт, береги себя”.


“Пока”.


Уайатт отключился, повернулся к Грир, все еще сидящей. У нее не было ни одной татуировки на теле. Это удивило его, удивило в хорошем смысле, хотя он и не смог бы объяснить почему. Было только кольцо в брови; возможно, отсутствие татуировок делало заявление о кольце в брови более особенным, или мощным, или что-то в этом роде: он не мог продолжать в том же духе, и что касается того, что это было за заявление, он этого тоже не знал.


“Когда твоя мама узнает, что?” - Сказал Грир. “Если ты не возражаешь, что я любопытствую”.


“Расти пытается найти работу”.


Она подумала об этом, кивнула. “У тебя есть какие-нибудь фотографии Кэмми или твоей мамы?”


Он сел рядом с ней на кровать, просмотрел несколько фотографий на телефоне.


“Кто это?”


“Дублирование”.


“И это?”


“Просто эта девушка, которую я когда-то знал”.


“Она симпатичная. Как ее зовут?”


“На самом деле я не знал ее так хорошо. Она была в моем классе английского.”


“Тебе нравятся блондинки с яблочными щеками? Это не про меня ”.


“Мне нравится твой типаж. А вот и Кэмми.”


“Она очаровательна”.


“А это моя мама”.


Мама Уайетта ненавидела, когда ее фотографировали. На этом снимке она была полностью одета для работы, накрашена, делала последний глоток кофе у плиты и одновременно пыталась отмахнуться от Уайатта. Грир внимательно рассмотрела фотографию. “У нее красивые глаза. Они такие же, как у тебя ”.


“Да?”


“Но остальная часть твоего лица взята откуда-то еще”. Уайатт вспомнил старую фотографию тренера Бушара: в этом не было никаких сомнений. Грир вернул телефон. “Хватит болтовни - иди сюда”.


Даб и тетя Хильди были в середине ужина, когда вернулся Уайатт. Спагетти с фрикадельками и чесночным хлебом, вероятно, любимое блюдо Уайетта, и для него было приготовлено специальное место. Они посмотрели вверх. Что-то было не так: Уайатт очень хорошо знал Даба, читал по этому лицу практически всю свою жизнь.


“Привет, извини, что опоздал”.


“Без проблем”, - сказала тетя Хильди. “Просто позвонить было бы неплохо”.


“Извини”.


“Я могу разогреть это, если хочешь”.


“Это прекрасно и так”. И так оно и было. Уайетт умирал с голоду. Он понял, что ничего не ел весь день, может быть, впервые. “Как прошла тренировка?” сказал он, отложив наконец вилку просто из приличия.


“Неплохо”, - сказал Даб. “Это так бесит”.


“Дублируй”, - сказала тетя Хильди.


“Но это так, тетя Хильди. У них-у нас нет никого ближе Уайатта на дальнем поле. Он начинал бы в центре и лидировал, может быть, даже отбивал бы третьим ”.


“Я не это имела в виду”, - сказала тетя Хильди. “Я имел в виду ваш язык”.


“Язык?”


“Отвали”, - сказала тетя Хильди. “Мы на ужине”.


“О”.


Внезапно Уайатт начал смеяться, не мог остановиться. Он закрыл лицо салфеткой.


“Что такого смешного?” Сказал Даб.


“Выпей немного воды”, - сказала тетя Хильди.


Уайатт выпил немного воды, взял себя в руки. “Спасибо за ужин, тетя Хильди. Это было здорово ”.


“Мы вам более чем рады. Секунды?”


“Да. Пожалуйста.”


“У вас, мальчики, сегодня вечером домашнее задание?”


“Не так уж много”.


“Почти никакого”.


“Имеется в виду многое”, - сказала тетя Хильди. “Один из вас поднимется и приступит к работе, другой сначала поможет мне вымыть посуду”.


Уайетт и Даб подбросили монетку. Даб выиграл и поднялся наверх. Уайатт взял кухонное полотенце и встал у раковины. Тетя Хильди считала, что посудомоечная машина расходует слишком много воды, и старалась ею не пользоваться. У нее была раковина, состоящая из двух частей, одну половину она наполнила теплой водой с мыльной пеной, другую - обычной, вымыла и ополоснула посуду, затем передала ее Уайатту, ответственному за сушку и укладку в шкаф. Руки тети Хилди были маленькими, квадратными, умелыми; Уайатт заметил на них несколько едва заметных пятнышек от печени.


“Как все продвигается?” Сказала тетя Хильди, не отрывая глаз от своей работы.


“Хорошо”.


“В школе все в порядке?”


“Да”.


“Держишься без бейсбола?”


“Да”.


“Даб все рассказал тренеру о тебе”.


“Я знаю”.


“Следующая весна наступит раньше, чем ты успеешь оглянуться”.


На мгновение, открывая ящик со столовым серебром - ножи и вилки тети Хильди намного тяжелее, чем те, что есть дома, - Уайатт почувствовал внезапную острую боль, похожую на настоящую боль в груди, из-за пропущенного бейсбола. Затем его мысли переключились на Грир, и боль прошла.


“Знакомишься с новыми людьми?” Тетя Хильди сказала.


“Да”.


“Я хотела поговорить с тобой об этом”. Она повернулась к Уайатту, протянула ему последнее блюдо. “Само собой разумеется, это не мое дело, но вы новичок в городе, возможно, еще не знаете, как обстоят дела. Понимаешь, о чем я говорю?”


“Не совсем”. Тетя Хильди не выпускала из рук блюдо, что означало, что каждый из них приложил к нему руку.


“Я так понимаю, ты встречаешься с Грир Торранс”.


Уайатт почувствовал, что краснеет. Он не сказал Дабу, никому не сказал. Все это было так ново. “Откуда ты это знаешь?”


“Я просто делаю”. Тетя Хильди отпустила тарелку. Уайетт потерял контроль над ним, выхватил его в воздухе другой рукой как раз перед тем, как он упал бы на пол. Он повернулся, поставил блюдо в шкаф.


“Ты ее знаешь?” - спросил он, стоя спиной к тете Хильди.


“Не лицом к лицу”, - сказала она. “Это маленький городок, Уайатт - может быть, не такой маленький, как Восточный Кантон, но достаточно маленький, чтобы ничто не оставалось в секрете надолго. Я просто чувствую, что твоей маме было бы не слишком комфортно с тобой и кем-то вроде Грир Торранс ”.


Уайатт обернулся. Иногда он становился упрямым, и когда это случалось, его подбородок вздергивался вверх, почти сам по себе. Оно делало это сейчас. “Я не вижу в ней ничего плохого”.


“Нет, конечно, нет. Она очень привлекательна - может быть, немного старовата для тебя, для начала, без обид, поскольку девушки более зрелые, - но ты никак не можешь быть осведомлен о ее репутации ”.


Подбородок Уайатта вздернулся еще немного. “Что именно?”


“Во-первых, я уверен, что вы не знаете, что ее отец - поджигатель. В ту ночь мой знакомый пожарный получил ожоги.”


“Грир сказал мне”.


“Рассказал тебе о пожарном?”


“Не эта часть, но о ее отце, да”.


“А как насчет ее роли в этом?”


Уайатт почувствовал, что краснеет еще больше. “Какая роль?”


“Было совершенно ясно, что она тоже была вовлечена - они не смогли этого доказать, вот и все”.


Уайетт в это не поверил. Он просто стоял там, качая головой, не доверяя себе, чтобы оставаться спокойным, если он ответит. Тетя Хильди начинала ему не нравиться.


“А до этого она увлекалась наркотиками - ей очень повезло, что ее саму не бросили в тюрьму”.


К наркотикам - это может означать многое. Что это значило для кого-то вроде тети Хильди, женщины средних лет из маленького городка?


“Я говорю о серьезных наркотиках, таких как героин”, - сказала тетя Хильди. “Полиция знала”.


Серьезные наркотики? Он не видел никаких признаков этого - ее квартира была опрятной, ее кожа неповрежденной, никаких упоминаний о наркотиках, ни разу, ни в каком контексте. Ему в голову пришла мысль. “У вас есть друзья в полиции?”


Тетя Хильди кивнула. “Коллега замужем за одним из сержантов”.


“Этот сержант, ” сказал Уайатт, “ мускулистый парень с розовым лицом?”


Она снова кивнула.


“Он проверил мой номер?”


“Это маленький городок, Уайатт, но с неровными краями. Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось ”.


Он одарил ее долгим взглядом, отнюдь не дружелюбным. Она моргнула пару раз. “Я собираюсь прогуляться”, - сказал Уайатт.


Дождь прекратился, но ветер все еще дул, очень холодный. Обрывки облаков быстро проносились по Луне. Уайатт нашел укрытие за деревом, позвонил Грир, и его сразу отправили на голосовую почту. Он подумал о том, чтобы съездить к ней домой. Не круто. Но он все еще не отказался от этой идеи, когда зазвонил его телефон.


“Алло?” - сказал он.


Не Грир, а мужчина. “Привет, там”, - сказал мужчина. “Этот Уайатт?”


“Да, а это кто?”


“Сынок”.


“Сонни?”


“Сонни Расин”, - сказал мужчина. “Твой отец, придерживайся одного образа мышления”.


10


Уайатт понятия не имел, что сказать. Он стоял под прикрытием дерева, в половине квартала от дома тети Хильди, прижимая к уху сотовый телефон.


“Но я так не думаю”, - раздался голос с другого конца, довольно глубокий, приятно звучащий. “Отец должен значить намного больше, чем просто сделать девушку беременной”. Тишина. “Согласен или не согласен?”


Уайатт стоял там, прижимая телефон к уху. Ветер обвивал дерево, трепал подолы его штанов.


“Ты меня хорошо слышишь?”


“Да”.


“Не хочу задавать вопросы, на которые у меня нет права. У меня вообще нет прав, когда дело касается тебя. Никаких иллюзий на этот счет ”. Долгая пауза. “Право задавать вопросы принадлежит исключительно вам”.


Уайатт ничего не сказал.


“Или нет, решать тебе. Я могу просто повесить трубку, это ваше предпочтение ”.


Уайатт прочистил горло, внезапно почувствовав себя не в своей тарелке. “Где ты?”


“Прямо сейчас? Телефон-автомат в B pod, зачем?”


“В тюрьме?”


“Это верно. Суитуотер - думал, ты знаешь.”


“Я не был уверен. Как... ” Уайатт остановил себя. Как его отец - этот человек, лучше придерживаться этого - как этот человек нашел его, получил его номер? Не сложно соединить точки. Точка первая, Грир. Точка вторая, Берт Торранс, отбывает пять лет за поджог в тех же стенах. Так очевидно и так бесит, как будто им манипулировали.


“Ты собирался что-то сказать?”


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Это, э-э, приятно слышать твой голос”.


Уайетт продолжал молчать.


“И, э-э, приятно знать, что ты живешь по соседству. Никакой тайны здесь нет - Берт Торранс - это то, что вы могли бы назвать моим случайным знакомым здесь, как вы, вероятно, уже поняли, судя по тому, как вы говорите, умный молодой человек ”.


“Да”, - сказал Уайатт. Натолкнуло ли это на мысль, что он считал себя умным? “По поводу роли Берта Торранса”, - добавил он.


Его...-мужчина рассмеялся. У него был тихий смешок, который звучал так, будто исходил скорее из передней части его рта, чем из горла, груди или живота. “Умнее старика, это точно”.


Уайатту это не понравилось, совсем нет. “Ты не мой старик”, - сказал он.


“Прости, я...”


“И все это о том, что девушка забеременела - ты говорил о моей матери?”


“Мои извинения. Так жаль. Так что извини дважды. Имел в виду эту умную вещь как комплимент, не более того. Теперь я вижу свою ошибку. Что касается твоей матери, долгое время мы не общались, но я испытывал величайшее уважение, когда-то давно. И спасибо, что заступился за нее. Урок усвоен. Я могу сказать, что она вырастила прекрасного молодого человека, что нелегко для матери-одиночки. Или даже если она не одинока - не было никакой связи с ... с тех событий.”


Уайетт был молчалив, не делясь подробностями жизни своей матери. Затем его осенило, что этот человек, возможно, уже знает - он рассказал Гриру о Расти, Кэмми и многих других деталях. Передала ли Грир все это тоже своему отцу? В тюрьмах были высокие стены, чтобы отделять плохих людей от хороших, но теперь Уайатт понял, что голоса передаются туда и обратно без проблем, как будто стены были решетом.


“Но тебе не обязательно принимать извинения в этой жизни. Иногда это даже может быть неправильным поступком ”.


“Например, когда?” Сказал Уайатт.


Затем снова раздался тот тихий смешок. “Я...” Мужчина остановил себя. Уайатт услышал голоса на заднем плане, возможно, говорящие по-испански. “Хороший вопрос. Я должен буду вернуться к вам по этому поводу. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я позвонил. Решать тебе”.


Уайатт ничего не сказал.


“Мне нужно идти. Приятно было с вами побеседовать ”.


Больше испанского, теперь громче.


Нажмите.


Уайетт стоял за деревом, дул ветер, луна теперь скрыта. На нем были джинсы, толстовка, кроссовки, ему должно было быть холодно, но вместо этого он вспотел. Он пытался разобраться во всем, пытался думать, но на самом деле не знал, с чего начать. Что он действительно хотел сделать, так это позвонить своей маме, рассказать ей, что произошло. Он преодолел этот импульс, слабый, недостойный мужчины, отчасти жалкий. У его мамы были свои проблемы. Он снова набрал номер Грира, и снова его перевели прямо на голосовую почту. На этот раз он оставил сообщение.


“Позвони мне. Не имеет значения, который сейчас час ”. Он подумал о возможном воздействии и немного смягчил его. “Никакой чрезвычайной ситуации или чего-то подобного. Просто позвони ”.


Но она этого не сделала, не в ту ночь. Уайетт часами ворочался с боку на бок, наконец провалился в сон, полный неприятных сновидений, утром все забылось.


Грир позвонил в обеденный перерыв на следующий день. У Уайетта и Даба было разное время обеда. Уайатт сидел в кафетерии с несколькими ребятами из его последнего класса, английского, которые говорили о "Гамлете", который они только что начали и который он совсем не понимал.


“Гамлет - слабак”, - сказал один ребенок. “Нет мужества”.


“Что?” - спросил другой. “Только потому, что появляется какой-то призрак и говорит то-то и то-то, он должен начать убивать людей?”


“Ты упускаешь главное”, - сказала девочка по имени Анна, которая сидела рядом с ним в классе, блондинка с румяными щечками, которую еще совсем недавно он счел бы красивой. “Это даже не настоящий призрак”.


“А?” - сказал первый парень.


“Призрак просто олицетворяет мысли в голове Гамлета”, - сказала Анна. “На самом деле он очень храбрый, потому что он единственный во всей пьесе, кто заботится о том, чтобы действовать морально”.


“В твоих словах нет смысла”, - сказал второй ребенок, подбросил Фрито в воздух и поймал его ртом.


Анна покачала головой. “Это безнадежно”. Она повернулась к Уайатту. “Что ты думаешь?”


Именно тогда зазвонил его телефон. Он проверил номер, извинился, подошел к окну, нажал на.


“Да”.


“Ты взбешен”, - сказал Грир.


“А?”


“Разозлился на меня, раздражен, зол, взбешен, готов быть связанным. Я мог слышать это в сообщении. Могу услышать это прямо сейчас ”.


“С чего бы мне злиться?” Он оглянулся и увидел, что Анна разворачивает жвачку, одновременно наблюдая за ним. Он отодвинулся еще дальше.


“Мы собираемся играть в эту игру?” - Сказал Грир. “Хорошо, ты взбешен, раздражен, разгневан, в ярости, готов к тому, чтобы тебя повязали, потому что во время моего еженедельного визита к старику я упомянул тебя”.


“Ты сделал немного больше, чем это”.


Долгая пауза. Уайетт услышал, как Анна позади него сказала что-то о призраках и отце Гамлета. Затем заговорил Грир. “Виновен”, - сказала она. “Виновен по всем пунктам обвинения. Но мой отец знает меня - он мог сказать, что я был чем-то взволнован, по выражению моего лица ”.


“Взволнован из-за чего?”


“Ты, ты блокируешь - ты. Остальное только что вышло, удивительное совпадение, не так ли? Я ничего не мог с собой поделать. Теперь я вижу свою ошибку - эти чертовы заключенные все время сплетничают, хуже, чем в кружке шитья ”. Еще одна пауза. “Ты такой сумасшедший”.


Он не ответил.


“Это закончилось?” - сказала она. “Закончено еще до того, как все началось?”


Да, я думаю, это так. Уайатт был очень близок к тому, чтобы сказать это. Но он этого не сделал. Почему бы и нет? Был ли он слишком хорошим парнем? Или - думая о ее спальне и тому подобном - недостаточно хороша? Он не сказал, что все кончено; также не сказал, что это не так.


“Насколько плохим был разговор?” - Сказал Грир. “С твоим... я даже не знаю, как его назвать? Поставщик ДНК? Мне жаль, если это было действительно плохо ”.


“Я не хочу об этом говорить”.


“Отлично”, - сказала она. “Давай не будем разговаривать. Почему бы тебе не подойти - я свободен до двух.”


Прозвенел звонок. “У меня есть математика”, - сказал Уайатт. “Прямо сейчас”.


“Это твоя лучшая тема. Один небольшой порез не повредит ”.


“Да”, - сказал Уайатт. “Было бы”.


“Хорошо”, - сказала она. “Нет проблем”.


“Пока”.


Уайатт пошел на урок математики. Учитель - настоящий старик с маленькими царапинами на лысой голове - удивил их популярной викториной, в начале семестра, всего один-единственный вопрос. Два поезда отправились с двух разных станций в два разных времени, двигаясь с двумя разными скоростями. Отметьте точку, где они встречаются.


“Ты имеешь в виду аварию?” - спросил парень сзади.


Не такая уж сложная проблема: Уайатт решил много похожих, обычно не слишком возражал против работы, иногда был близок к наслаждению. Но на этот раз его мозг отказался с этим справляться.


“Ручки и карандаши положить”, - сказал учитель.


Уайатт передал чистый лист.


После школы Уайатт пошел на студенческую парковку с несколькими другими детьми, одной из которых оказалась Анна с английского класса.


“Привет, Уайатт”, - сказала она, опускаясь рядом с ним.


“Привет”.


“Ты новенькая в городе, верно?”


“Да”.


“Как тебе это пока нравится?”


Он уловил в дуновении ветерка запах Анны, свежий и немного напоминающий яблоки. “Ну”, - сказал он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее, и когда он повернулся, то увидел Грир на другой стороне стоянки, прислонившуюся к "Мустангу". “Это, э-э...” Анна проследила за его взглядом, заметила Грир в короткой кожаной куртке, обтягивающих джинсах - виднелся гладкий полумесяц ее обнаженного живота - а также в больших солнцезащитных очках. Глаза Анны открылись немного шире. “Хорошо, эм”, - продолжил Уайатт. “Пока все хорошо”.


“Ага”, - сказала Анна, бросив еще один взгляд на Грира и отключаясь.


Уайатт подошел к машине. Грир водрузила солнцезащитные очки на голову. Ее глаза были опухшими, как будто она плакала.


“Как математика?” - спросила она.


“Могло быть и лучше”, - сказал Уайатт. “Что ты здесь делаешь?”


“Подумал, может быть, мы могли бы прокатиться”, - сказал Грир. “Если только у тебя нет других планов”.


“Разве тебе не нужно работать в два?” Звонок об увольнении в школе Бриджер прозвенел в 2:27.


“Я сменил смену”.


“В боулинге?”


Грир покачала головой. “Моя другая работа”.


“Я не знал, что у тебя есть другая работа”. Он открыл дверь, начал садиться.


“Я не приду?” - Сказал Грир.


Он огляделся вокруг. “Как ты сюда попал?”


“Меня подвезли”.


Они пристально смотрели друг на друга поверх крыши машины. Ветер взметнул прядь ее волос, завил ее вокруг уха. “Хорошо”, - сказал Уайатт. “Давай”.


Грир забрался в машину. Уайетт выехал со своего места, развернулся и выехал со стоянки.


“Какое-нибудь особенное место?” он сказал.


“Решать тебе”.


Уайатт бесцельно ехал, в итоге оказался на дороге у реки, с заброшенными складами с одной стороны и ржавыми железнодорожными путями с другой.


“Ты злишься”, - сказал Грир. “Я чувствую это, как будто это исходит прямо от твоей кожи”.


“Какое право я имею злиться? Я тебя даже не знаю ”.


“Что ты сказал?”


“Ты слышал меня”, - сказал Уайатт.


“Ты даже не знаешь меня? После выходных?”


“Это не то, что я имею в виду”.


“Что ты имеешь в виду? Какой еще вид знания существует?”


Уайатт съехал на обочину, припарковавшись на заросшем сорняками участке у железнодорожных путей. Разбитое стекло валялось повсюду. Он повернулся к ней. Она внимательно смотрела, ее глаза, глаза, в которые он так глубоко заглянул вчера, теперь были почти незнакомыми. “Знать кого-то - это нечто большее, чем ...” Уайатт остановил себя, начал сначала. “Я не знал, что у тебя есть другая работа, например”.


“И это важно?”


Уайатт пожал плечами.


“Моя другая работа - читать слепым людям в этом доме престарелых по три часа два раза в неделю. Платят пятнадцать долларов в час за счет какого-то давнего гранта. Вот так. Достаточно информации?”


Теперь она тоже была зла, и да, он мог чувствовать, как это исходит от нее кожей. Это вывело Уайатта из равновесия, и он выпалил следующее, что пришло в голову. “Что насчет героина?”


Ее голова откинулась назад, как будто он ударил ее. “Пошел ты”, - сказала она. “Ты знаешь это? Пошел ты. Ты что, что-то вроде полицейского информатора?”


“Конечно, нет, я ...”


“Это полная чушь, ложь”. Ее голос быстро повысился, практически до визга к тому времени, как она начала лгать. Она стукнула кулаками по коленям.


“Ладно, ладно, успокойся. Я ни в чем тебя не обвиняю, просто спрашиваю...”


“С кем ты разговаривал?”


“Никто, на самом деле ...”


“Дети в школе? Та белокурая сучка на парковке?”


“Я едва знаю ее, и...”


“Точно так же, как ты едва знаешь меня, так что ты, должно быть, тоже трахаешься с ней”.


“Ради бога, ты говоришь безумно. Успокойся.” Он потянулся к ней, намереваясь коснуться ее руки.


“Не прикасайся ко мне”. Грир развернулась, очень быстро, распахнула дверь и бросилась бежать прочь по полосе потрескавшегося тротуара, которая вела к складам.


“Господи”, - сказал Уайатт. Он смотрел, как она бежит. Она была быстрой. Через несколько мгновений она исчезла за складами. Уайатт мог видеть улицу на другой стороне, проезжающий мимо легкий транспорт. Он объехал квартал, медленно поехал по той улице. Никаких признаков Грир. В следующем квартале автобус как раз отъезжал от остановки. Он следил за ним некоторое время. Грир не вышел. Вернувшись в город, автобус проехал на красный сигнал светофора, и Уайатт, увидев полицейского на углу, остановился и стал ждать. К тому времени, как загорелся светофор, он потерял автобус из виду. Он позвонил на мобильный Грир, его сразу перевели на голосовую почту. Затем он пошел домой - то есть к тете Хильди - и откопал свою домашнюю работу. Он выполнил все свои задания, дважды проверил свою работу, убедившись, что в ней нет ни единой ошибки.


11


Уайатт только что в третий раз прочитал Первый акт "Гамлета" - настоящий призрак? или голос в голове Гамлета, как говорила Анна? — когда позвонила его мама.


“Уайатт? Как у тебя дела?”


“Отлично”.


“Да? Ты уверен?”


“Я уверен”.


“Э-э, хорошо. Это мило. Я звоню с некоторыми новостями - Расти получил эту работу. Помнишь, я тебе рассказывал? Водить грузовик для ...”


“Я помню”.


“Не самая лучшая работа, но в этой экономике не на что махать палкой. Означает, что он будет часто отсутствовать - я упоминал об этом? Только каждые вторые выходные здесь, дома, по крайней мере, для начала. Компания размещает его в мотелях по выходным, и в большинстве случаев он будет спать в такси, пока мы снова не заработаем некоторую экономию. В следующий понедельник у него первый рабочий день, а это значит, что после этого его не будет еще две недели. ” Она сделала паузу, возможно, ожидая, что он что-нибудь скажет.


“Звучит неплохо”, - сказал Уайатт, единственный комментарий, который пришел на ум.


“Да, ну, это будет тяжело для него, конечно, и для ... но я подумал, что, возможно, сейчас самое подходящее время для тебя, э-э, вернуться домой”.


В этом был смысл. Уайетт сразу это понял.


“Решать тебе, Уайатт. Но поскольку ни в одном месте нет бейсбола, почему бы и нет? ”


“Да, мам, я думаю, ты права”.


“О, замечательно. Я действительно надеялся, что ты это скажешь. И Кэмми будет так счастлива - она ужасно по тебе скучает ”.


“Не говори ей сразу”.


“О? Почему бы и нет?”


“Просто хочу подумать об этом день или около того. Я бы все равно не вернулся до понедельника ”. Исключен малейший шанс увидеть Расти, даже просто входящего и выходящего у входной двери.


“Хорошо”, - сказала его мама. “Подумай об этом, обязательно. Но разве это не имеет смысла?”


“Да”.


“Отлично. Тогда увидимся. Ведите машину безопасно ”.


Тетя Хильди задержалась на работе. Даб пришел домой с пиццей. Уайетт сидел за кухонным столом, перед ним лежал открытый "Гамлет". Если призрак был только в сознании Гамлета, как получилось, что эти другие парни, такие как Горацио и Марцеллус, увидели его? С другой стороны, призрак не разговаривал с ними, разговаривал только с Гамлетом, так что, возможно, Анна была права. Призрак продолжал и продолжал, вроде бы понятную фразу за фразой - за исключением невозможных слов тут и там, кое-что объяснено на полях - но совсем не понятное в целом. Что бы ни было на уме у призрака, Гамлет расстроился, хотя по какой-то причине он ничего не сказал об этом Горацио и Марцеллу. Разве они не были друзьями Гамлета, особенно Горацио? На английском языке второкурсников средней школы Восточного Кантона не было Шекспира - хорошая причина вернуться прямо туда. Это была своего рода шутка: он хотел рассказать ее Гриру.


Даб подвинул коробку с пиццей через стол. “Как прошла тренировка?” Сказал Уайатт.


“Мы отстой”.


“Не может быть, чтобы все было так плохо”.


“Мы ворвались в Южную школу номер шестнадцать-зип, прежде чем они остановили это. Не могу ударить, не могу подать, не могу выставить, ни хрена не могу сделать. Никто не слышал о человеке с отсечением ”.


“Плохие дни случаются”.


“Настолько плохо, как это? Угадайте, кто должен был подавать девятым.”


“Ты?”


Даб кивнул.


“Это плохо. Ты кого-нибудь вытащил?”


“Черт возьми, нет”. Даб оторвал кусок пиццы от коробки, проглотил его в два укуса, с его подбородка свисала полоска расплавленного сыра. “Все это отстой”.


“Что делает?”


“Все - приход сюда, ты не играешь, тренера Бушара увольняют”.


Уайатт пожал плечами.


“Да ладно - ты не скучаешь по бейсболу?” Сказал Даб.


“Да, я скучаю по этому”.


Они съели еще пиццы, добрались до последнего кусочка, подбросили за него монетку.


“Решка”, - сказал Уайатт.


Головы. Даб доел пиццу. Он все еще жевал, когда внезапно посмотрел на Уайатта и сказал: “Итак, расскажи мне об этой малышке”.


“Детка?”


“Это то, что все говорят”.


“Кто такие все?”


“Люди”, - сказал Даб. “Предполагается, что это секрет или что-то в этом роде? Почему ты мне не сказал?”


“Это просто случилось. И что я должен был сказать?”


“Что ты должен был сказать?” Сказал Даб. “Получали ли вы что-нибудь, конечно. Что еще?”


Веская причина для секретности, прямо здесь. Даб был его лучшим другом, он не хотел причинить никакого вреда, но Уайатт все равно разозлился, так разозлился, что сам был немного озадачен. Он оттолкнулся от стола, сбросив коробку с пиццей на пол. “Это никого, черт возьми, не касается”.


“Привет. Успокойся.”


“Не говори мне успокоиться. Я успокоился ”.


Даб рассмеялся.


“Я не шучу”, - сказал Уайатт.


Даб поднял свою большую руку - левую, для ловли, ладонь, два пальца заклеены скотчем. “Расслабься, Уайатт. Просто пытаюсь присмотреть за тобой, вот и все ”.


“За мной не нужно присматривать. И вытри свой чертов подбородок ”.


“А?” Даб вытер подбородок, взглянул на сыр тыльной стороной ладони, размазал его по штанам, затем уставился на Уайатта. Теперь он тоже был зол. Был ли сыр в чем-то виноват? “Не совсем уверен насчет этого, - сказал Даб, - насчет того, что за ним не нужно присматривать”.


“О? Как так получилось?” Уайатт вздернул подбородок. Он чувствовал, что к чему-то идет, даже если он не мог бы точно сказать, к чему именно.


“Потому что, может быть, ты зашел слишком далеко. По словам тети Хильди, у этой девушки есть репутация. Ты никак не мог знать, такой здесь новичок ”.


“Какая репутация?”


“Не заставляй меня произносить это по буквам”.


“Изложи это по буквам”.


Подбородок Уайатта приподнялся еще немного. У Даба было красное лицо. Они каким-то образом приблизились друг к другу, хотя стол все еще был между ними. Ввязываешься в драку с Дабом? То, чего никогда не случалось, никогда не было близко к тому, чтобы случиться, за все годы, что они были друзьями. Это должно было произойти сейчас? Даб вышиб бы из него все дерьмо, в этом нет сомнений. Уайатт был готов.


Даб глубоко вздохнул и попятился. “Не-а”, - сказал он. “Сплетни - отстой. Ты делаешь то, что должен делать ”. Он повернулся, взял свои книги, пошел наверх.


Уайетт выбросил коробку из-под пиццы в мусорное ведро, вытер стол губкой, а затем спустился по коридору первого этажа в свою спальню в конце. Зазвонил его мобильный телефон. Он проверил номер: Грир. Уайатт не ответил. Он собирался домой.


Несколько часов спустя, когда он засыпал, ему в голову пришла безумная мысль: что было бы, если бы после разговора с призраком его отца Гамлет просто сказал "к черту все" и уехал из города, начав жизнь где-нибудь в другом месте и закончив пьесу в середине первого акта. Ему было интересно, что бы Анна подумала о подобной идее.


Уайетт крепко спал, когда отдаленное "тук-тук" проникло в его сознание. Коснитесь. Коснитесь. Он перевернулся, открыл глаза. Коснитесь. Коснитесь. Звук доносился из его окна, звук, очень похожий на постукивание острым ногтем. Он встал, подошел к окну, раздвинул шторы на несколько дюймов.


Уайатт увидел лицо за окном - бледный овал, который, казалось, парил в ночи, не связанный с телом. Зрелище на мгновение напугало его; затем его глаза привыкли, и черты обрели форму на овальном лице - черты Грира. На ней была темная одежда, сливающаяся с ночью. Он открыл окно. Они говорили быстрым, настойчивым шепотом.


“Что ты здесь делаешь?”


“Увидимся”.


“Почему сейчас? Что с тобой не так?”


“Ты не отвечаешь на мои звонки. Вот что со мной не так ”.


“Я позвоню тебе завтра”.


“Не говори глупостей - я уже вхожу”.


“Это не очень хороший ...”


Но Грир уже просунула ногу в отверстие, и секунду или две спустя она была в комнате. Эта ночь была похожа на предыдущую, облака наплывали на Луну, позволяя достаточно мерцающего света в комнате, чтобы выделить яркие вещи: кольцо в брови, зубы Грир, ее глаза.


“Что, черт возьми, происходит?” Сказал Уайатт, все еще шепотом.


Она оглядела его с ног до головы. “Всегда спишь в своих боксерах?”


“Тсс”.


Она понизила голос, хотя и не сильно. “Ты, должно быть, отмораживаешь свою задницу. Я. ” Она повернулась и очень тихо закрыла окно.


“Ты не можешь здесь оставаться”.


Она повернулась к нему лицом. “Это последнее, что мне нужно, исключая присутствующую компанию. Нескольких часов будет достаточно ”.


“Я не хочу, чтобы ты был здесь”.


“Нет?” - спросила она. Она обняла его за шею, притянула ближе, поцеловала в губы. Ее свободная рука скользнула вниз по его шортам спереди. “Ты лжец”, - сказала она, ее губы теперь были прямо у его уха.


Уайатт проснулся с Грир на руках. Ветер стих, и ровный лунный свет проникал сквозь щель в занавесках, освещая ее спящее лицо. Она выглядела моложе во сне, умиротворенной и красивой. Внутри у него все смешалось. Его разум продолжал делать много разных вещей, с одной стороны, и с другой стороны. Наверху спустили воду в туалете, а затем послышались шаги по полу в холле наверху, легкие шаги, принадлежащие тете Хильди. Скрипнула пружина кровати. Тишина. Уайатт притянул Грир немного ближе.


Она пробормотала что-то, что прозвучало как “Еще пять минут”.


“Ты не спишь?”


“Нет”.


Они были так близко, что им почти не нужно было издавать никаких звуков, чтобы общаться, почти как при телепатии.


“Тогда почему ты разговариваешь?” он сказал.


“Потому что я люблю тебя”. Ее глаза распахнулись. “Упс. Слишком рано для такого рода откровений ”. Она встретила его пристальный взгляд. “Обещай, что ты не слышал”.


“Я слышал”.


“И?”


И что? Он должен был сказать, что тоже ее любит? Как ты узнал, если знал? Кого он любил? Его мама, и Кэмми тоже, но это было по-другому. Это, что бы ни происходило с Гриром, вызвало сильные физические ощущения, не только очевидные, но и другие в его голове и в его кишечнике, как будто он был в постоянном состоянии возбуждения, не мог питаться ничем, кроме воды и воздуха. Это был тип любви? Он понятия не имел.


“И?”


“И это прекрасно”, - сказал он.


“Нормально?”


“Ты знаешь, вроде нормально”.


“Хорошо?”


“Не нарушаю условия сделки”.


Грир рассмеялся, немного слишком громко. Он приложил палец к ее губам. Она укусила его, не сильно, но и не нежно тоже. Ситуация начала накаляться. Уайатт почти пропустил звук шагов в коридоре, не в коридоре наверху, а в коридоре за его дверью. Он сжал руку Грир, пытаясь заставить ее успокоиться. Она замерла, счастливый случай: он не был уверен, как она отреагирует на что-либо.


Тук-тук в дверь. Грир скользнула под одеяло. Это было почти как комедия, которую он видел в четырехместном комплексе Восточного Кантона, как и множество комедий, которые он там видел, за исключением того, что это было не смешно.


“Уайатт?” Тетя Хильди позвала через дверь. “С тобой все в порядке?”


“Да, отлично”.


“Ты только что разговаривал по телефону?”


“Нет”.


“Мне показалось, я слышал, как вы разговаривали”.


“Нет. Может быть, эм, может быть, я издал какой-то звук во сне. Извини, если я тебя разбудил.”


“Ты этого не сделал. По какой-то причине я сам сегодня ночью не могу уснуть.” Затем наступила тишина, но она не ушла.


“Попробуй ни о чем не думать”, - сказал Уайатт.


Тетя Хильди рассмеялась, на самом деле это было больше похоже на фырканье. “Если бы только”, - сказала она и пошла прочь.


Грир вынырнула из-под одеяла и тихо лежала, положив голову Уайатту на грудь. “Все, что ты делаешь, все, что ты...”


“Тсс”.


Она начала снова, очень мягко. “Все, что ты делаешь, все, что ты говоришь…Мне нравится.”


“Тсс”.


Время шло. На улице начинало светать? Уайатт не был уверен. “Грир?” он сказал. Она спала. Он выскользнул из-под нее, подошел к окну. Все еще полная ночь. Он взял со стола свой мобильный телефон, проверил время: четыре сорок. Как с этим справиться? Она могла бы остаться, пока все не уйдут, и тогда-


Грир выпрямился. “Мне лучше идти”, - прошептала она.


Он сел рядом с ней. “Как ты сюда попал?”


“Водила”.


“У тебя есть машина?”


“Моего отца. Он не застрахован, и номера сняты, так что мне не очень нравится на нем ездить, понимаешь? ”


В этом нет ничего смешного, но Уайатту было трудно удержаться от смеха.


Она встала с кровати, натянула свою одежду. Уайатт стоял обнаженный рядом с ней. Когда она была полностью одета, она обняла его. “Я бы хотела сфотографировать нас, точно так же, как это”, - сказала она.


“Не очень хорошая идея”, - сказал Уайатт. “Разве не все уже знают это к настоящему времени?”


“С тобой неинтересно”. Она поцеловала его, открыла окно, высунула одну ногу. “Я хотела тебе кое-что сказать, ” сказала она, “ но это так сложно из-за всего этого шепота”.


“Что?” - спросил он.


“Я встретила его”, - сказала она. “Он действительно милый”.


“Кто?”


“Твой -Сонни, Сонни Расин. Я ходил навестить своего отца сегодня - вчера - и он был там, в комнате для посещений. Он пользуется большим уважением ”.


“Что за черт?” Уайатт поднял руки - жест, который сопровождает незнание, с чего начать. Грир вылез в окно и исчез в темноте.


12


“Привет. Очнись, ради Христа ”.


Уайатт открыл глаза. Даб был в комнате. Он схватил подушку и бросил ее в голову Уайатта. На нем был запах Грира; и все, вся ночь, вернулись к нему. Похоже на сказку, но это не сон. Уайатт отбросил подушку в сторону. Даб пристально посмотрел на него сверху вниз.


“Ты дерьмово выглядишь”.


Уайатт потер корку с уголков глаз, не увидел на лице Даба никаких следов вчерашнего неприятного разговора. “Не так плохо, как ты”, - сказал он.


“Ооо, это больно, красавчик”, - сказал Даб. Широкая ухмылка расплылась по его лицу, всегда признак того, что какая-то забавная идея овладевает им. Даб снял дальнюю сторону матраса с пружин и перевернул его, как будто это было ничто, сбрасывая Уайатта, постельное белье, матрас на холодный пол.


“Что за черт?”


“Вставай-вставай”.


Даб вышел из комнаты. Уайатт бы выбил из него все дерьмо, в этом вообще нет сомнений.


Уайетт должен был чувствовать сонливость в школе, но этого не произошло, на самом деле он оказался чрезвычайно живым и вовлеченным. На уроке английского он внезапно поднял руку в воздух, что было очень необычно для него - задавать вопрос добровольно, возможно, впервые. Учительница, мисс Гренвилл, в ярком шейном платке - у нее их было много - взглянула на таблицу рассадки и спросила: “Уайатт?”


“Я, э-э...” Слишком поздно, он опускает руку, вся эта идея, возможно, не такая уж хорошая.


Мисс Гренвилл ободряюще улыбнулась ему. “Продолжай”.


“Что, если бы он, эм, Гамлет, просто сказал бы ”забудь об этом"?"


Какой-то парень в конце зала захохотал, но мисс Гренвилл наклонилась вперед за своим столом, выглядя заинтересованной. “Забыть это каким образом?” - спросила она.


“Типа решил, что все это слишком сложно, и уехал из города”.


“И куда ушли?”


“Я не знаю”.


“Напомните нам, кто-нибудь, где происходит история”.


“В форте”, - сказал кто-то.


“В замке Эльсинор в Дании”, - ответила Анна.


Мисс Гренвилл кивнула. “Дания”, - сказала она. Она повернулась к Уайатту, подняв брови.


“Я думаю, ему пришлось бы покинуть Данию”, - сказал он.


“Потому что?”


“Вероятно, было бы небезопасно просто покинуть замок, уехать в какой-нибудь другой город в той же стране. Что с того, что, эм, Клавдий стал новым королем, и все такое.”


“Очень интересно”, - сказала мисс Гренвилл. “Вся твоя идея. Кто-нибудь уже прочитал продолжение?”


Анна подняла руку.


“А Гамлет когда-нибудь рассматривал идею Уайатта?”


“Не напрямую”, - сказала Анна. “Но он думает о самоубийстве - разве не в этом суть всей этой истории ”быть или не быть"?"


“Да”, - сказала мисс Гренвилл. “И Гамлет отвергает самоубийство. В конце концов, он находит очень умный способ разобраться с тем, что Уайатт называет осложнениями - другими словами, выяснить, сказал ли призрак правду, - а затем он сталкивается с тем, что он должен сделать ”.


“Но что насчет того, когда Клавдий попытается отправить Гамлета в Англию?” Сказала Анна. “В конце концов, он вроде как действительно покидает страну”.


Мисс Гренвилл бросила на Анну хмурый взгляд. Анна была, безусловно, самой умной девочкой в классе, и Уайатт всегда предполагал, что учителям нравится иметь таких детей рядом; теперь он впервые задумался. “Это вторичное осложнение, ” сказала мисс Гренвилл, “ к которому мы вернемся в свое время”.


После школы Уайатт поехал в боулинг: закрыто. Он позвонил Грир, и его отправили прямо на голосовую почту. Он поехал по главной улице, высматривая машину без номеров. Он остановился в High Sierra Coffee, заглянул туда и увидел Анну с несколькими ребятами из школы. Она увидела его и помахала рукой. Он выехал задним ходом из кафе и поехал к дому, где жила Грир. Машины были припаркованы по обе стороны улицы, все с номерами.


Уайатт подошел к входной двери, встал под той странной каменной головой животного и проверил панель звонка. На всех звонках, кроме одного, была пластиковая наклейка с именем рядом с ней, ни одно из имен не было


Торранс, Г. Торранс, Грир Торранс или даже просто Грир. Он смотрел на этот звонок без надписи, когда зазвонил его телефон. На экране высветилось сообщение "НЕИЗВЕСТНЫЙ абонент".


“Алло?”


“Привет, Уайатт. Это, э-э, Сонни. Сонни Расин.”


Уайетт уже узнал голос, пожалел, что ответил. “Да”, - сказал он. “Привет”.


“Надеюсь, я тебя не беспокою. У меня появился шанс быстро позвонить, и я подумал, что стоит им воспользоваться ”.


“Ага”.


“Хотел посмотреть, как у тебя идут дела - в новом городе и все такое”.


“Отлично”.


“Приятно слышать”. Долгая пауза. “Школа в порядке?”


“Да”.


Еще одна пауза, на этот раз, возможно, более продолжительная. “Есть любимая тема?”


“Не совсем”, - сказал Уайатт.


“Раньше мне больше всего нравилась математика”.


Уайатт ничего не сказал.


С другого конца раздался звук прочищения горла. И затем: “Забавная вещь, я случайно встретил твою девушку”.


Девушка? Это слово - может быть, потому, что он еще не думал о Грир в таком ключе, может быть, из-за того, кто его произнес или произнес первым - встревожило Уайатта.


“Речь идет о дочери Берта Торранса. Бедный старина Берт, но это уже другая история. Что касается Грир, она очаровательная молодая леди. И она, кажется, без ума от тебя ”.


Это тоже было тревожно; почему, он не мог сказать. Он продолжал молчать.


“Но, возможно, не мое дело делать все эти личные комментарии. Просто приятная случайность, вот и все, встреча с ней. Я тебя отпущу ”.


“Хорошо”.


“Если тебе что-то понадобится, будь сейчас рядом и все такое, не колеблясь”.


“Э-э, конечно. Пока.”


“Береги себя”.


Уайатт отключился. Было ли что-нибудь, в чем он нуждался? О чем это было? Как Сонни Расин мог помочь, даже если Уайатту действительно что-то было нужно? Он был за решеткой.


Уайатт оглядел улицу вверх и вниз. На улице было холодно, на небе ни облачка, небо было достаточно ярким, чтобы у него заслезились глаза. Он мог видеть верхушки двух дымовых труб вдалеке, но из них ничего не выходило. Днем все было по-другому. Это выражение - такое же отличное, как день от ночи, - попало в цель. Это был не просто вопрос астрономии, Земля вращалась вокруг своей оси, но внутреннее различие, то, как вы думали и чувствовали. Один и тот же человек мог прийти к разным ответам, в зависимости от того, где он находился по отношению к теневой линии, движущейся по лицу Земли. Что, если все важные события произошли ночью? Может быть, они и сделали.


Взгляд Уайетта переместился на звонок, тот, у которого не было этикетки. Он был свободным агентом. Ничто не мешало ему запрыгнуть в свою машину и отправиться в Восточный Кантон. Если бы он начал прямо сейчас и погода продержалась, смог бы он закончить к тому времени, когда Кэмми ляжет спать? Уайатт нажал на звонок.


Ответа нет. Он не нажал на нее снова. Он бросил один взгляд - возможно, последний взгляд - на рычащее каменное существо над дверью и повернулся, чтобы уйти. Затем голос - голос Грира - донесся из динамика у панели вызова.


“Кто там?”


“Я”.


“Это забавно - ты мне только что снился”.


Бззз.


Уайатт зашел внутрь и поднялся по лестнице на верхний этаж. Грир ждал с открытой дверью. На ней был белый махровый халат с синей вышивкой RITZ-CARLTON SHANGHAI спереди.


“Только что встал?” - спросила она.


“Нет”. Он закрыл за собой дверь. “Я ходил в школу”.


“Ты сделал? Но ты выглядишь великолепно, как будто ты всю ночь спал. И я проспал весь день и выгляжу дерьмово - что с этим такого?”


“Ты прекрасно выглядишь”, - сказал он. Но на самом деле она этого не сделала - у нее были темные круги под глазами, кожа выглядела пепельной, а под кольцом в брови образовалась крошечная корочка.


“Ты лжец, ” сказала Грир, “ но мы это уже установили”. Она взяла его за руку; ее рука была горячей. “Самое смешное, что я могу выглядеть дерьмово, но чувствую себя абсолютно фантастически. И голодный. Я зверски проголодался. Как насчет чего-нибудь перекусить?”


“Конечно. Хорошо. Ты хочешь пойти в кофейню, или ...”


“Нет. Я кое-что исправлю прямо здесь.”


“Ты умеешь готовить?”


“Как тебе нравятся твои яйца?”


“Ну, эм”.


“Омлет, пашот, всмятку, вкрутую, налегке?”


“Яичница, я полагаю. Насчет прошлой ночи, я...”


“Сейчас будет. Подожди в гостиной - я не люблю, когда за мной наблюдают ”.


“Нет?”


“Не тогда, когда я готовлю”.


Уайатт сидел в гостиной, отделенной от кухни широкой аркой; Грир ходила взад-вперед по проходу, держа в руках разные предметы - яйца, лопаточку, сковородку, соль и перец, луковицу. Он обратился к музыкальным инструментам - электрогитаре, акустической гитаре, мандолине, - но не взял ни одного из них в руки. У Уайатта вообще не было музыкальных способностей. “Ты можешь сыграть на этом?”


“Немного”, - крикнула Грир из кухни. “Что тебе нравится - я имею в виду, помимо рэпа”.


Помимо рэпа? Уайатт мало что знал о других видах музыки. “Моей маме нравится Брюс Спрингстин”.


“Круто”. Грир вошла в гостиную. Она пошарила за одной из подушек на диване, нашла металлическую трубку - предметное стекло? — что она поскользнулась на безымянном пальце левой руки, а затем взяла гитару. “Как насчет такой музыки?” - спросила она, садясь рядом с ним и начиная играть. Эй! Она была хороша. Гитара издавала звуки, очень похожие на стоны и плач. Затем она спела: “Когда что-то идет не так, так не так с тобой, мне тоже больно”. Ее голос был жестким, но в то же время каким-то образом красивым. Она прервалась на середине. “Бекон подгорит”, - сказала она и поспешила на кухню.


Уайатт последовал за ним. “Привет. Ты такой хороший ”.


“Я святая”, - сказала она, переворачивая бекон на сковороде. Пахло великолепно.


“Я имел в виду твою песню”.


“Это не моя песня”, - сказал Грир. “Скопировал это, заметка за заметкой, с Элмора Джеймса”.


“Кто он?”


“Был”, - сказал Грир, накладывая яйца и бекон на две тарелки и ставя их на стол. “Садись. ешь”.


Они сели за стол, крошечный шаткий столик, такой маленький, что их ногам ничего не оставалось, как касаться под ним. В воздухе витали чудесные запахи. “Это здорово”, - сказал Уайатт. “И ты действительно можешь играть”.


“Я притворяюсь, вот и все”.


Уайатт покачал головой. “И пойте тоже”.


“Показывает, что у тебя железный слух”, - сказал Грир. “Я почти все время плоская. Мой папа умеет петь, попадает в самую точку на каждой ноте. И он единственный, кто действительно может играть. У него была группа, давным-давно. Они были довольно близки к получению контракта на запись ”.


“Он научил тебя играть?”


“Бинго”. Грир просунула босую ногу ему под штанину. “Бекон слишком хрустящий”.


“Нет. Это идеально”. И омлет: такой легкий и вкусный, со вкусом лука и перца и чего-то еще, чему он не мог дать названия. “Итак, э-э, как твой отец ушел из группы в, э-э...”


“Тюрьма?”


“Я не собирался этого говорить, но да”. Он отложил нож и вилку. “Я хочу поговорить о тюрьме”. Он мог слышать, как тон его собственного голоса меняется, становясь жестче. “Что происходит?”


“Что это значит?” Сказала Грир, нарезая полоску бекона, не поднимая глаз. “Как мой отец туда попал? Он действительно совершил поджог?”


“И это тоже”, - сказал Уайатт. Грир убрала ногу. “Но сначала, что за история с тобой и ...” Немного странно называть его полным именем, но никакой альтернативы не было приемлемо. “- а Сонни Расин?”


Грир подняла голову. Да, она выглядела ужасно; красиво, но ужасно для нее. “Он был в комнате для посетителей. Мой отец помахал ему рукой, чтобы он подошел. Конец истории ”.


“Они могут свободно передвигаться вот так?”


“Зависит от того, в какой капсуле они находятся. Зона для посещения группы "настоящие плохие парни" - это одно из тех мест, где можно поговорить по телефону через стеклянную стену. Но они не плохие парни, наши отцы ”.


“Он не мой отец”, - сказал Уайатт; его голос повысился. “Ты знаешь, что я не думаю о нем в этом смысле, так почему ты это говоришь?”


“Извините”, - сказал Грир. Она нарезала бекон на маленькие кусочки, но не съела ни одного. Уайатт взял свои нож и вилку. “Он очень популярен”, - сказала она.


“Кто”.


“Мистер Сонни Расин. Он всем нравится ”.


Уайатт положил нож и вилку обратно. “Вы говорите о других преступниках?”


“Они тоже человеческие существа”, - сказал Грир. “Ты не даешь ему шанса”.


“Шанс сделать что?”


“Чтобы немного узнать тебя”.


“Зачем бы ему хотеть это сделать?”


“Я просто знаю, что он любит, вот и все. Он сказал, что хотел бы встретиться с тобой.”


“Как будто я бы посетил тюрьму?”


“Да”.


“Забудь об этом. Я рассказал тебе, что произошло. Он совершил ужасное преступление ”.


Грир воткнула вилку в кусочек бекона, отправила его в рот и начала жевать. “Дело в том, что мой отец думает, что он невиновен. На самом деле, это консенсус внутри ”.


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


“Сонни Расин, возможно, отбывает пожизненное заключение за то, чего он не совершал. Я не могу выразить это проще, чем это. Я на самом деле начал проводить кое-какие исследования, если вы хотите взглянуть.”


13


Грир пошел в спальню, вернулся с листом бумаги. “Я взял это в библиотеке”. Она положила это на стол: копию газетной вырезки семнадцатилетней давности из "Миллервиль Бикон". В правом верхнем углу была фотография солнца с расходящимися от него тепловыми линиями и надписью SUNNY И MILD. Под этим был заголовок: ТРОЕ ВИНОВНЫХ ВО ВЗЛОМЕ На СЕВЕРНОЙ СТОРОНЕ.


Вчера присяжные Верховного суда вынесли обвинительный вердикт по делу трех мужчин за январское вторжение в дом в Норт-Сайде, в результате которого погибла женщина и был ранен младенец.


Виновными по обвинению в убийстве, нападении с применением смертоносного оружия и других менее тяжких преступлениях были признаны Артур Пингри из Миллервилля, Сонни Расин из Восточного Кантона и Норберт “Док” Витти, также из Миллервилля. Пингри и Расин были приговорены к пожизненному заключению без права досрочного освобождения. Витти, который давал показания в пользу обвинения, получил срок от 15 до 25 лет с возможностью условно-досрочного освобождения.


Присяжные совещались чуть менее трех часов, вынеся вердикт незадолго до обеда.


Обвинения были выдвинуты в связи со вторжением в дом на Каин-стрит, 32, 17 января. В то время в доме жили Луис Домингес и его брат Эстебан, оба из которых имели длительные судимости за различные преступления, связанные с наркотиками.


Сюжет, изложенный в деле обвинения и, по-видимому, подтвержденный показаниями Витти, включал в себя кражу крупных сумм наличных денег, которые, как полагали трое мужчин, хранились в доме. Во время дачи показаний Витти сказал: “Такие парни, как этот, торговцы героином и тому подобное, не из тех, кто пойдет плакаться копам”.


То, что на самом деле произошло после того, как Пингри, Расин и Витти ворвались в дом, стало предметом противоречивых показаний во время судебного разбирательства, которое длилось три дня.


Капитан полиции Миллервилля Уильям Мак показал, что департамент в течение нескольких месяцев был осведомлен о деятельности братьев Домингес и регулярно патрулировал Кейн-стрит, в том числе в ночь взлома.


Полиция вошла в дом сразу после окончания дикой перестрелки и обнаружила, что братья Домингес оба ранены, восьмимесячная Антония Моралес, дочь Эстебана Домингеса и его подруги Марии Моралес, убита выстрелом в голову, а Мария Моралес, мать, мертва.


Пингри и Витти были арестованы на месте. Вскоре после этого Расин был найден прячущимся в близлежащем лесу. Орудие убийства, пистолет 22 калибра, согласно судебно-медицинским показаниям, найдено не было.


Витти показал, что стрелявшим был Расин, хотя все трое осужденных мужчин в равной степени виновны по закону.


В ходе отдельного судебного разбирательства в прошлом месяце братья Домингес, оба нелегалы, были признаны виновными по обвинению в торговле наркотиками и приговорены к федеральной тюрьме в Колорадо. По отбытии срока наказания они будут переданы INS для последующей депортации в Мексику. Ребенок, Антония Моралес, выжила, потеряв глаз, и сейчас находится в приемной семье.


Уайатт оторвал взгляд от страницы. Он почувствовал тошноту, этот идеальный домашний завтрак грозил вот-вот вернуться. Грир стоял позади него, читая через его плечо. “Это один из худших текстов, которые я когда-либо видела”, - сказала она. “История едва ли имеет смысл”.


“Ужасно”, - сказал Уайатт. “О ребенке”.


“Да”, - сказал Грир. “Уберите это, и это почти смешно”.


“Забавно?”


“В каком-то мрачном смысле. Как в фильме Джо Пеши ”.


“Я не понимаю шутки”, - сказал Уайатт. Он снова пробежал глазами статью. “И здесь ничего не говорится о какой-либо возможности невиновности Сонни Расина”.


Он повернулся к ней. Она все еще выглядела неважно, и, возможно, из-за этого - мелового цвета ее кожи, синяков под глазами - красивая структура ее лица была еще более очевидной. “Я не говорила, что он был таким”, - сказала она. “Я просто сообщаю мнение изнутри”.


“Ты имеешь в виду, изнутри тюрьмы?”


“Да”.


“Мнение преступников”.


“Мне не нравится это слово. Не так, как ты это говоришь ”.


“Как мне это сказать?”


“Так осуждающе”.


“Их уже судили”, - сказал Уайатт, удивив самого себя не слишком глупым замечанием.


Грир рассмеялся, странным смехом, не удивленным. “В конечном итоге я либо буду любить тебя, либо возненавижу, никакого промежуточного состояния”.


“О чем ты говоришь?”


“Ничего”, - сказала она. “Это просто ощущение. Но одна вещь, которую я знаю, это то, что один конкретный преступник, он же мой отец, не утверждает, что он невиновен ”.


“Так он это сделал? Сгорел развлекательный центр?”


“Развлечения и игры для всей семьи Торранс - с таким же успехом можно было бы выбрать правильное название”. Грир подошел к окну, выглянул наружу. “Он признает, что сделал это”, - сказала она. “Независимо от того, сделал он это или нет ...” Она замолчала.


Уайатт подумал о том, что сказала тетя Хильди: "В ту ночь мой знакомый пожарный получил ожоги. И даже больше: совершенно ясно, что она тоже была вовлечена - они не смогли этого доказать, вот и все.


“Дело в том, ” сказал Грир, “ что они свели его с ума, просто лишили рассудка”.


“Кто это сделал?”


“Тот банк в Сан-Франциско. Все, что ему было нужно, это больше времени, просто чтобы переждать этот спад, но эти ублюдки не захотели этого делать.” Она повернулась, и теперь на ее лице был румянец, возвращающийся пятнами. “Вместо этого они отрезали ему яйца. И угадайте, что я слышу, ирония из ироний - теперь банк тоже находится в конкурсном производстве ”.


“Так что, возможно, это было безнадежно с самого начала”, - сказал Уайатт.


“Что ты хочешь сказать?” Голос Грира повысился. “В чем, черт возьми, был смысл этого?”


Уайатт не был действительно уверен. Кроме того, он не знал, почему она вдруг разозлилась. Возможно, из-за всей этой неопределенности он выпалил то, что беспокоило его больше всего. “Ты помогла ему?” - спросил он.


“Вау”, - сказала Грир, ее голос был намного тише. Она попятилась, сильно врезавшись в окно. “Вау. С кем ты разговаривал?”


“Никто”.


Она выступила вперед. “Лжец”.


Уайатт встал, повернувшись к ней лицом через стол.


“Давайте разберемся с этим прямо”, - сказал Грир. “Ты спрашиваешь, помогал ли я своему отцу разжечь тот костер”.


“Ты не обязан отвечать. Но это логичный вопрос.”


“О, правда?” - Сказал Грир. “Вот один для тебя - друг или враг?”


“Я?”


“Да, ты. Можно предположить, что мы друзья после того, что мы делали вместе, но женщина никогда, блядь, не знает, не так ли? ”


“О, да ладно тебе”, - сказал Уайатт.


Она передразнила его. “О, да ладно тебе - мистеру Почти семнадцать”.


Уайатт почувствовал, что краснеет. “Что с тобой не так? Это вроде как ...”


“Продолжай”.


“Отчасти понятно, если ты действительно помог ему”.


“Кроме чего? Выкладывай. Ты о чем-то думаешь - это написано у тебя на лице ”.


“За исключением пожарного, который получил ожоги”, - сказал Уайатт.


Щеки Грир покраснели, одна ярче другой, как будто ей дали пощечину. “С кем ты разговаривал? И не говори ”никто "."


Уайатт ничего не сказал.


“Эта твоя тетя?”


“На самом деле она не моя тетя”.


“Но это она”, - сказал Грир. Она ударила кулаком по ладони другой руки; жест, который Уайатт видел у многих парней, но никогда у девушки. “Маленькие городки - это такой отстой”, - сказала она. “Она знает о нас с тобой, верно? Я говорю об этой фигуре, похожей на тетю ”.


Уайатт кивнул.


“И она этого не одобряет”.


“Меня не волнует, что она думает”.


“Она уже познакомила тебя с Фредди Хелмсом?”


“Кто он?”


“Пожарный. Ты знаешь, как ужасно мой отец относится к этому?”


“Нет”.


“Вот почему он признал себя виновным, даже не оказал сопротивления, хотя адвокат сказал, что у него было веское дело”.


“То есть, в конце концов, он на самом деле этого не делал?” Сказал Уайатт.


“Господи”, - сказал Грир. “Это означает, что дело не было убедительным, его было бы трудно доказать вне всяких разумных сомнений. Разве ты не знаешь, как работает правосудие?”


Уайатт начал уставать от ее тона. “Но в конечном итоге это сработало здесь, ” сказал он, “ потому что это сделал твой отец”.


Грир склонила голову набок, как будто хотела увидеть его под новым углом. “Тебя это совсем не волнует, не так ли? Обо мне.”


“Глупо так говорить”.


“Может быть, тебе стоит уйти”.


Уайатт просто стоял там.


“Да”, - сказала она. “Никаких ”Может быть". Уходи".


Уайатт кивнул, его разум принял решение о множестве вещей. Самое важное: он собирался домой. Он взглянул на остатки своего восхитительного завтрака, затем направился к двери. Всего слишком много, ничего не сходится воедино: разум Уайатта был в каком-то безмолвном смятении. Он открыл дверь и оглянулся. Грир стояла у стола, скрестив руки на груди.


“Ты помог или нет?” - спросил он.


“Любопытство сгубило кошку”.


“Это твой ответ?”


“Тебе это не нравится? Как насчет этого? Я сам совершил поджог, и мой отец взял вину на себя вместо меня. Так больше нравится?”


“Это правда?”


“Сайонара”, - сказал Грир.


Уайатт вышел и закрыл дверь. На полпути вниз по лестнице он услышал грохот сверху, такой мог бы раздаться от опрокинутого стола. Он продолжал идти.


Уайатт направился к "Мустангу", припаркованному на полпути к дому Грира. Ветер дул между зданиями; откуда-то поблизости донесся звук бейсбольного мяча, ударяющегося о перчатку. Он огляделся, никого не увидел. Не совсем верно: мужчина сидел в старой помятой машине через дорогу. Когда Уайатт открыл "Мустанг", мужчина вышел и подошел.


“Привет, там”, - сказал мужчина.


“Привет”, - сказал Уайатт, останавливаясь, держась одной рукой за открытую дверь.


Мужчина внимательно посмотрел на него. “Да, ” сказал он, “ я вижу это”.


“Что видишь?”


Мужчина улыбнулся; обычный на вид парень средних лет, маленький и пухлый, с двойным подбородком. “Сходство, - сказал он, - между тобой и Сонни”.


Уайатт почувствовал, как его сердцебиение ускорилось.


“Кстати, меня зовут Делино - Боб”, - сказал мужчина. “И ты - Уайатт, в этом нет сомнений. Сонни хочет знать, как идут дела, устраивается нормально, что-то в этом роде ”.


“Откуда ты знаешь?” Сказал Уайатт.


Боб Делино снова улыбнулся. “У него есть мозги, это ясно видно”. Он полез в карман своей потертой джинсовой куртки, достал пачку сигарет. “Куришь?”


Уайатт покачал головой.


Боб Делино прикурил, щелчком отправил спичку в канаву. “Насколько я знаю, ” сказал он, делая паузу, чтобы затянуться, - так это то, что он попросил меня лично проверить”. Дым выходил из носа и рта Делино. “Он знал, что я выхожу, понимаете? Из Суитуотера. Внутри мы были друзьями ”. Он сделал еще одну затяжку, прищурился на Уайатта сквозь дым. “Я отсидел шестнадцать месяцев - и все из-за глупого недоразумения с какой-то медной трубой, но это ничего, что тебе нужно знать. Важно то, что вчера истекли шестнадцать месяцев, и вот я здесь ”.


“Хорошо”, - сказал Уайатт.


“Свободный человек”, - сказал Делино. “Первые несколько дней чувствую себя неплохо. После этого, когда ...” Он стряхнул цилиндрик пепла с кончика своей сигареты, наблюдая, как он рассыпается на ветру. “В любом случае, я возвращаюсь в Миннесоту, сразу после того, как закончу смотреть, как ты целуешься”.


“Я в порядке”, - сказал Уайатт.


Делино уставился на него. “Сколько тебе лет?”


“Семнадцать”.


Делино покачал головой. “Мальчик, о мальчик. Должно быть, это мило. Школа в порядке? Спорт?”


“Да”.


“Это твоя поездка?”


“Да”.


“Мило. Очевидно, что дела идут хорошо ”. Он взглянул на здание Грира, затем снова на Уайатта. “Значит, это все. Я выполнил свою работу. ” Он снова полез в карман, достал конверт. “Сонни сказал передать тебе это. Он хороший человек, плюс он отличный парень - не каждый день видишь такое сочетание ”.


Делино протягивал конверт, но Уайатт не сделал ни малейшего движения, чтобы взять его.


“Я тебя не укушу”, - сказал Делино.


“Что в нем?”


“Деньги”, - сказал Делино. “Пара сотен баксов”.


“Нет, спасибо”.


“Давай, чувак”. Делино потряс конвертом.


“Нет”.


“Но я должен отдать тебе это”.


“Я этого не хочу”.


“Тогда отправь это в Армию спасения. Для меня это не имеет значения, пока я делаю свою работу ”.


Уайатт покачал головой. “Ты оставишь это себе”.


Делино рассмеялся резким смехом курильщика. “Это хорошая идея”, - сказал он. Затем, очень быстро, он наклонился вперед и крутанул конверт, как летающую тарелку. Оно пролетело мимо Уайатта и упало на заднее сиденье "Мустанга".


“Ради бога”, - сказал Уайатт. Он сел в машину, сначала не мог найти конверт, наконец заметил его под передним пассажирским сиденьем. К тому времени, как он вернулся с конвертом в руке, Боб Делино проезжал мимо знака "Стоп" в двух кварталах от дома.


14


Вернувшись в свою комнату у тети Хилди, Уайатт пересчитал деньги. Десять двадцатидолларовых купюр = 200 долларов. Все они были хрустящими, как будто их только что достали из совершенно новой пачки в окошке кассира банка. Он рассматривал один из них на свет, не видя ничего явно поддельного, кроме волос Эндрю Джексона - могло ли это выглядеть так в реальной жизни, в Голливуде? — когда тетя Хильди постучала в его дверь.


“Как звучит китайская еда?”


“Отлично”. Уайатт сунул деньги под подушку. Реальные деньги: немного параноидально думать, что это может быть подделкой. Ему не нужны были эти деньги, но никакого хорошего плана, как от них избавиться, в голову не приходило. Он не мог просто выбросить деньги на ветер, или сжечь их, или что-нибудь в этом роде. Вернуть 200 долларов туда, откуда они пришли, казалось лучшим. Не могли бы вы отправить деньги по почте в тюрьму? Или-или, может быть, Грир могла бы отнести это внутрь во время одного из своих визитов. Но Грир был вне игры. Она сказала "уходи", и он собирался - вернуться в Восточный Кантон, и как можно скорее. Точка, finito, конец истории - за исключением того, что в тот момент ничто не порадовало бы его больше, чем вид ее, входящей в дверь.


В Восточном Кантоне не было китайских ресторанов; в Силвер-Сити их было два. “Это мое любимое блюдо”, - сказала тетя Хильди, когда официант подвел ее, Даба и Уайатта к угловому столику в "Красной пагоде", хотя они могли бы занять практически любой столик, поскольку заведение было практически пустым. “Я люблю аквариум”.


Неподалеку стоял аквариум - высокий стеклянный куб с коралловыми веерами и камнями на дне и тремя рыбками, дрейфующими в воде на разных уровнях.


“Какой из них ты будешь?” Сказал Даб.


“Очень смешно”, - сказала тетя Хильди.


“Как во времена депрессии”, - сказал Даб. У него была красноватая полоса поперек лба, вдавленная в кожу из-за ношения маски кэтчера. “Разве люди не были настолько голодны, что ели живых золотых рыбок?”


“Ты думаешь о ревущих двадцатых”, - сказала тетя Хильди. “И это были ученики подготовительной школы и игроки Лиги плюща, а не бедняки”. Подошел официант. Тетя Хильди заказала джин с тоником; мальчики взяли содовую. “Мой первый муж, ” сказала тетя Хильди, делая глоток, “ был игроком Лиги плюща. Принстон, если быть точным. На нем была потрепанная старая мантия в черно-золотую полоску. Он носил его почти двадцать четыре часа в сутки к тому времени, когда я его вышвырнул.”


Уайетт и Даб посмотрели друг на друга. Тетя Хильди сделала еще глоток, на этот раз дольше. “Вперед, тигры”, - сказала она.


“Как ты попадаешь в такое место, как это?” Сказал Уайатт.


“Принстон?” - переспросила тетя Хильди, пренебрежительно махнув рукой. “Это переоценено. Они все такие. У него были прекрасные манеры, муженек номер один, но без характера. Ничто не сравнится с позвоночником, парни, и этому не учат в колледже. Как насчет того, чтобы начать с ребрышек по-пекински?”


У них были ребрышки по-пекински, свинина му шу, цыпленок в апельсиновом соусе, хрустящая утка, еще одна порция ребрышек по-пекински, плюс рис, яичные рулетики, жареные вонтоны. Тетя Хильди заказала еще джин с тоником. Она описала поездку в Канкун, где встретила мужа номер один, у которого, как оказалось, не было ни манер, ни характера, хотя поначалу ее одурачили по обоим пунктам. Она также научила мальчиков пользоваться палочками для еды, которые Уайетт сразу же взял, а у Даба возникли проблемы с тем, чтобы расколоть одну из них по ошибке. Уайетт отлично проводил время, просто наслаждаясь вкусной едой и находясь с тетей Хильди, которая оказалась довольно забавной, и полностью забыл о своих проблемах.


Пришел чек. Уайатт достал немного денег, своих собственных, 200 долларов, оставленных под подушкой. “Ничего подобного, молодой человек”, - сказала тетя Хильди. “Я угощаю, и, кроме того, это своего рода прощальный ужин, теперь, когда ты едешь домой и все такое. Я говорил с твоей мамой сегодня - она так взволнована ”.


“Так это точно?” сказал Даб.


Уайатт кивнул. “Уезжаю завтра”.


“Но как насчет бейсбола?” Сказал Даб. “Я говорю о следующем году”.


“Возможно, экономика восстановится, и у нас снова будет то же самое в Восточном Кантоне”, - сказал Уайатт.


“Думаешь, это возможно?” Сказал Даб.


“Случиться может все, что угодно”, - сказала тетя Хильди. “А если нет, Уайатт всегда может вернуться”.


Она оплатила чек. Они встали и направились к двери. Несколько человек в темно-синей форме направлялись внутрь. Две группы встретились у аквариума. Один из мужчин обернулся.


“Привет, Хильди”, - сказал он. “Как дела?” - спросил я.


“Никаких жалоб”, - сказала тетя Хильди. “Ты сам?”


“Совсем неплохо”, - сказал мужчина.


“Я бы хотела, чтобы ты познакомился с моим племянником, Дабом”, - сказала тетя Хильди. “И его друг Уайатт. Ребята, передавайте привет Фредди Хелмсу ”.


Они пожали руку Фредди Хелмсу. “Привет, ребята”, - сказал он. “Ты проверил эти ребрышки?” Фредди Хелмс был красивым парнем с сильной хваткой; красивым, за исключением одной стороны его лица. В свете аквариума он блестел, как стекло, лист стекла, который был разбит, а затем грубо расплавлен обратно вместе.


“А они когда-нибудь”, - сказала тетя Хильди. “Береги себя”.


“Увидимся, Хильди. Приятно было познакомиться с вами, ребята ”.


Они вышли на улицу. Уайатт глубоко вздохнул. Внезапно он почувствовал себя не так хорошо, как будто еда захотела вернуться.


“Что с ним случилось?” Сказал Даб.


“Фредди?” - спросила тетя Хильди, отвечая Дабу, но глядя на Уайатта. “Он пожарный, который пострадал, когда сгорел развлекательный центр. Дом Берта Торранса. Фредди подумал, что услышал, как кто-то заперт внутри, и вошел, но оказалось, что это были голоса из одной из видеоигр, что-то о пульсе в проводке перед тем, как она расплавилась ”.


“Есть ли что-нибудь, что они могут с этим сделать?” Сказал Даб.


“О, Фредди прошел кучу процедур”, - сказала тетя Хильди, не сводя глаз с Уайатта. “Сейчас он выглядит намного лучше”.


Они сели в машину тети Хильди, Уайетт на заднем сиденье.


“Это была та история с поджогом?” Сказал Даб.


“Это верно”, - сказала тетя Хильди, выезжая со стоянки.


“Отец, эм...?” Сказал Даб.


Тетя Хильди кивнула. Они поехали обратно к ней домой. Даб несколько раз рыгнул, но больше разговоров не было.


Вскоре после этого Уайатт был в своей комнате, собирал вещи для поездки домой, когда зазвонил его телефон.


“Привет, Уайатт”.


На этот раз он сразу узнал голос. “Привет”.


“Звонишь в неподходящее время?”


“Нет”, - сказал Уайатт, останавливаясь над своей открытой спортивной сумкой с бейсбольной перчаткой в руке.


“Ты уже поужинал?”


“Да”.


“Что это было, если вы не возражаете, если я спрошу?”


“Китайский”.


“Ты выходил на улицу?”


“Да”.


“Это мило. Дворец Янцзы или Красная пагода?”


“Красная пагода”.


“Я слышал, что это довольно вкусно, особенно ребрышки по-пекински”.


Откуда слышно? Как? Уайатт не задавал этих вопросов, просто сказал: “Да”.


“Съешь что-нибудь для меня в следующий раз”.


“Съесть одну для тебя?”


“Или нет. Просто предложение. Вроде как подумать о ком-то ”.


Уайатт не знал, что на это сказать.


“Причина, по которой я звоню - я хотел убедиться, что ты получил посылку”.


“Да, но ...”


“И хотя я бы доверил старине Бобу свою жизнь - ну, не стал бы заходить так далеко - всегда разумно проверить, верно? Не могу представить, чтобы Боб пренебрег, но в этом обществе так много пренебрежения в той или иной форме - возможно, как мы пришли к тому, что мы есть, - что я просто хотел бы услышать цифру от вас ”.


“Двести, но...”


“Идеально”.


“Но я этого не хочу”.


“Не хочешь денег?”


“Нет, эм -тебе это, должно быть, самому нужно”.


“Я в порядке, и это в любом случае не твоя забота. Почему бы не назвать это ранним рождественским подарком или поздним? Поговаривают, что у тебя отличный набор колес, и ты тоже знаешь, как с ними обращаться. По моему опыту, такая машина высасывает деньги ”.


“Что-нибудь слышно от Грира Торранса?”


“Это верно”.


“Она знает об этом?" Деньги?”


“Нет. Но это забавный вопрос. Не возражаете, если я спрошу, что за этим стоит?”


“Ничего”.


На другом конце провода повисла пауза. Затем: “Она впечатляющая молодая леди. Уверенный в себе, если вы понимаете, что я имею в виду. Деятель”.


“Деятель чего?” Это выскочило наружу, безвозвратно, открыто, прежде чем Уайатт смог что-либо с этим сделать.


Еще одна пауза. “Не уверен, что понял ваш вопрос”.


Уайатт рванулся вперед. “Поджог - это была она? Имела ли она к этому какое-либо отношение?”


“Не знаю, но я могу выяснить, если это важно”.


Уайатт ничего не сказал. Это зашло слишком далеко, слишком быстро. Какой был наилучший способ-


“У меня такое чувство, что это важно. Перезвоню тебе через полчаса ”.


“Нет, это не ...”


Нажмите.


Уайатт бросил перчатку в спортивную сумку, взял футболку, не мог решить, чистая она или грязная, понюхал ее, все еще не мог решить. Футболка выскользнула у него из рук. Он сел за компьютер, поискал статью о поджоге. Он получил только одно небольшое попадание, несколько строк, сообщающих об осуждении Берта Торранса. Но когда он щелкнул по изображениям, он наткнулся на фотографию Фредди Хелмса, сделанную до ожога. Фредди был в шлеме пожарного, с мотком шланга на сильном плече, с широкой улыбкой на неповрежденном лице. Уайетт все еще смотрел на эту фотографию, когда зазвонил телефон.


“Никакого участия”.


“Грир?”


“Именно. Она не имела к этому никакого отношения, не знала заранее, даже намека. Это был Берт сам по себе, от начала до конца. Иногда парень, попав в позицию, бросает все это в банк сразу. В случае с Бертом, от отчаяния, а не так уж много мужчин в отчаянии думают наилучшим образом. Возможно, это не так верно для женщин. Но это между прочим. Также, между прочим, просто напоминаю, что поджоги для страховки не для любителей - главный подозреваемый обычно довольно очевиден. ”


“Зачем мне напоминание об этом?” Сказал Уайатт.


Сонни рассмеялся, глубоким, радостным смехом, тем, который иногда был заразительным. “Ты совершенно прав”, - сказал Сонни. “Фух. Это забавно. Суть в том, что девушка не имела к этому никакого отношения ”.


“Ты уверен?”


“Берт не стал бы лгать мне, не в лицо. Я уверен, на сто процентов. Ни о чем не беспокойся ”.


“Хорошо”, - сказал Уайатт. И затем: “Спасибо”.


“С удовольствием”.


Нажмите.


У Уайатта было странное чувство, совершенно новое для него, своего рода ослабление давления внутри, или сила тяжести, казалось, немного ослабла. Трудно описать: возможно, чувство, которое пришло с получением отеческого совета.


Уайатт закончил собирать вещи и пошел спать. Он всегда был из тех, кто быстро засыпал, но не этой ночью. Наверху спустили воду в туалете, по трубам потекла вода - и это была отрыжка, которую он услышал? — и затем в доме стало тихо. Он перевернулся, попробовал разные позы, пожелал, чтобы его разум отключился. Но его разум не стал бы пустым. Вместо этого он занялся мыслями о Грир. По крайней мере, разве он не должен был перед ней извиниться? Уайатт ходил взад-вперед по этому поводу, наконец нащупал свой сотовый телефон на прикроватном столике и набрал ее номер.


Она ответила после первого гудка. “Привет, там”.


“Привет”, - сказал Уайатт. “Я тебя разбудил?”


“Только если я хожу во сне”.


“Я этого не понимаю”.


“Это значит, что я иду через ваш двор, пока мы разговариваем”, - сказал Грир. Уайатт быстро сел. Затем раздалось тук-тук-тук в его окно.


Уайатт выпрыгнул из кровати, открыл окно, вдохнул ее запах. От нее великолепно пахло. Грир забрался внутрь. Было много лунного света, достаточно, чтобы увидеть, что она все еще выглядела усталой и изможденной, а также не носила кольцо в брови.


“Что ты делаешь?” сказал он, его голос был низким.


“Я должна была извиниться”, - сказала она. “То, что ты делаешь лично”.


Плакала ли она? Уайатту показалось, что он увидел дорожку от слезы на ее щеке. “Я тот, кто сожалеет”, - сказал он.


“Ты? Что ты сделал?”


Он сомневался в ней, сомневался в своей первой интимной любви; да, эти чувства, которые он испытывал к ней, должны были быть формой любви, стоит также посмотреть правде в глаза. “Ты не имеешь никакого отношения к пожару”, - сказал он. “Я должен был догадаться”.


Она одарила его долгим взглядом. “Ты лучший”, - сказала она. Затем она обняла его и поцеловала в губы.


Вскоре они были в постели. Она забралась на него сверху, села, ее голова запрокинулась в лунном свете, возможно, производя немного слишком много шума, но Уайатту было все равно. Деньги вытолкнули из-под подушки, разбросав повсюду.


После этого она упала на него, ее влажные волосы разметались по его груди; и все еще была в таком положении, когда дверь распахнулась. Вспыхнул свет, и появилась тетя Хильди.


15


Никто, за исключением, может быть, Даба, не был на высоте в следующие несколько минут. Тетя Хильди раз или два употребила слово "шлюха", Грир тоже выпалила в ответ нехорошее слово, Уайетт прикрикнул на них обоих, чтобы они прекратили орать, и, наконец, в дверях появился Даб, его волосы торчали странными клоками, и он тер глаза. “Что-то не так?” он сказал.


Уайетт и Грир ушли вместе, но не через окно, а через входную дверь, которая захлопнулась за ними. Уайатт, уже собравшийся, забрал свои вещи.


Уайатт провел остаток ночи у Грира. Когда он проснулся, лежа на спине, она была на боку, наблюдая за ним. “Ты так великолепно выглядишь, когда спишь”, - сказала она. “Я никогда не был так счастлив за всю свою жизнь”.


“Ты и сам неплохо выглядишь”, - сказал Уайатт. И она сделала. Бледность, круги под глазами, осунувшееся выражение лица: все исчезло. Ее кожа сияла, глаза сияли, белки были чисто белыми, без намека на желтизну, не было видно ни одного кровеносного сосуда. И снова, никакого кольца в брови, только крошечное отверстие, окружающая кожа здоровая и без синяков. Он подумывал спросить, почему она не носит кольцо в брови, но не смог придумать классный подход. Имело ли это вообще значение?


“Нет”, - сказала она. “У меня все не так с лицом. Но в любом случае спасибо.”


“Неправильно? Что в этом плохого?”


“Все”, - сказала она. Она поворачивала свое лицо то так, то сяк. “Вот. Вот. Вот.” Видел ли он когда-нибудь что-нибудь более прекрасное? И прямо рядом с ним, так близко.


Некоторое время спустя, когда он находился в нечетком состоянии между сном и бодрствованием, губы Грир коснулись его уха, и она заговорила. “Знаешь, что мы должны сделать сегодня?”


Уайатт открыл глаза. Она улыбалась; и встала, чтобы почистить зубы - он почувствовал запах мяты. Что они собирались сделать сегодня, так это попрощаться. К тете Хильди возвращаться нельзя, и, кроме того, его мама ждала его. “Ну”, - сказал он, начиная так, как, как он знал, было довольно неубедительно, “дело в том, что мне негде остановиться сейчас, и ...”


“А? Ты остаешься здесь. Я предполагал это. Ты ученица средней школы, должным образом зачисленная в среднюю школу Бриджера. Разве ты не хочешь чего-то добиться сам? Я что-то упускаю?”


Возможно, это он был тем, кто занимался исчезновением. Разве ситуация не изменилась? Да, он решил вернуться в Восточный Кантон, но это было после того, как Грир выбыл из игры. Теперь она вернулась.


“Ты ведешь себя как джентльмен, верно?” - сказала она. “Один из тех парней с манерами, слишком вежливый, чтобы спросить? Не обязательно быть вежливым со мной, приятель. Ты можешь остаться здесь, никаких благодарственных писем не требуется ”.


Он рассмеялся.


“Это решено”, - сказал Грир. “Теперь вот план. Я думаю, нам следует пойти навестить Морри Вертца ”.


“Кто такой Морри Вертц?”


“Я навел о нем справки. Это вопрос публичной информации ”.


“Что такое?”


“Морри Верц был вашим ... был адвокатом Сонни Рейсина. Оказывается, он один из старейших. Ты знаешь - в ”Хиллсайд Бриз"."


“Я не понимаю”.


“Хиллсайд Бриз" - моя другая работа, в доме престарелых, где я читаю за пятнадцать баксов в час. Оказывается, что Морри Вертц был там все это время, что-то вроде судьбы ”.


“Судьба?”


“Ожидание того, что произойдет. Я с ним еще не сталкивался - почти все, кому я читаю, - женщины. Это в основном то, что там есть. Мужчины умирают молодыми. Самое странное, что многие из этих старых бидди все еще хотят парня, и любой из парней, который не пускает слюни - и, возможно, даже если это так, - может сделать свой выбор ”.


“Но, ” сказал Уайатт, “ откуда ты все это знаешь?”


“У меня есть глаза”.


“Я имел в виду, что он адвокат и находится в доме престарелых”.


“Попробуй угадать”.


“Твой отец сказал тебе”.


“Бззз”, - сказал Грир. “Ты выигрываешь приз. Заявляйте об этом в любое время. Во-первых, ты должен пошевелить своей задницей ”. Она сорвала покрывало.


“Привет!”


“Нельзя опаздывать в школу”.


“Школа?”


“Это школьный день. Обвинения в том, что ты портишь свою академическую жизнь - я снимаю их со стола ”.


Уайатт поехал в школу, позвонив по дороге своей маме. “Мама? Дело в том, что здешняя школа намного лучше, и все эти перемены возвращаются и ...”


“Уайатт? Где ты?” На заднем плане он услышал, как Кэмми попросила еще сахара.


“В Силвер-Сити. Я...”


“Когда ты уезжаешь? Сегодня днем погода должна испортиться ”.


“Именно по этому поводу я и звоню, мам. Я решил остаться еще немного.”


“Но мы уже проходили через это. Расти ушел прошлой ночью. Я позвонила в офис средней школы и сказала им, что ты вернешься завтра.”


“Извини”.


“Уайатт? Что происходит?”


“Я просто думаю, что сейчас так будет лучше”.


“Я не понимаю. У тебя какие-то неприятности?”


“Я позвоню позже. Все в порядке. Пока, мам.”


Уайатт припарковался на студенческой стоянке в Бриджер Хай, занял одно из последних мест. Он схватил свои книги и поспешил к двери, был почти у нее, когда зазвонил его телефон. Он проверил номер: домашний.


“Уайатт?” - спросила его мама. “У меня только что состоялся очень тревожный разговор с Хильди”.


“Послушай, мам, я не могу...”


“Мне не совсем ясно, что она вообще позволила бы тебе вернуться и остаться там, если половина из того, что она говорит, правда. О чем ты только думал?”


Через большую стеклянную дверь учитель постукивал по своим часам и жестом приглашал Уайатта зайти внутрь. “Да ладно, мам. У меня, ты знаешь, есть девушка. Ну и что?”


“Ну и что? Ты был гостем в доме Хильди. И из того, что я слышал об этой девушке - ” Его мама проглотила все, что было дальше. В то же время дверь открылась, и вышел учитель.


“Не хочу тебя отчитывать, ” говорил учитель, “ но если ты не внутри этого здания в ...”


Уайатт пропустил элемент времени, потому что его мама снова заговорила. “Я хочу, чтобы ты сегодня был дома”, - сказала она.


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Нет?” - переспросил учитель. “Ты говоришь мне ”нет"?"


“Мама? Я позвоню тебе позже ”.


“Но...”


Уайатт отключил свой телефон, зашел внутрь.


“Кого, ” спросила мисс Гренвилл, - вы считаете самым умным персонажем в пьесе?“ - спросила мисс Гренвилл.


“Шекспир”, - сказал смешной парень сзади.


“Мы не можем на самом деле сказать, что Шекспир присутствует в пьесе, не так ли?”


“Он выдумал всех остальных, поэтому он должен быть самым умным. Я читал, что его IQ был 203.”


“Где ты это прочитал?”


“Я не совсем это читал. Омар написал мне сообщение.”


“Кто такой Омар?”


“Этот парень в Индии. Не знаю его фамилии.”


Мисс Гренвилл села, немного тяжело, как будто у нее ослабли ноги. Она поправила свой шейный платок. Анна подняла руку. Мисс Гренвилл выглядела успокоенной. “Да?”


“Гамлет”, - сказала Анна. “Он самый умный. Разве не в этом весь смысл? Иногда он настолько умен, что слишком много думает ”.


“Можете ли вы привести пример?”


Анна привела кучу примеров.


“Кто-нибудь хочет привести доводы в пользу того, что другой персонаж самый умный?” - спросила мисс Гренвилл.


Никто не сделал. На мгновение Уайетт подумал о могильщике - он забежал вперед, прочитал эту сцену, но на самом деле не понимал ее, может быть, до сих пор. А может и нет. Он держал рот на замке.


Рука Анны снова была поднята. “Но его сообразительность также служит ему на пользу. Он придумывает тест, чтобы установить вину Клавдия раз и навсегда.”


“Пьеса внутри пьесы”, - сказала мисс Гренвилл. “Акт третий - это наше чтение на завтра”. Прозвенел звонок. “Пожалуйста, будьте готовы к викторине по ...” Но тема викторины была заглушена шумом в конце урока.


После школы Уайатт заехал за Грир в боулинг. Она ждала снаружи, засунув руки в карманы своей короткой кожаной куртки. Табличка на входной двери гласила: ЗАКРЫТО ДО ДАЛЬНЕЙШЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ. СВЯЖИТЕСЬ С PRESIDIO BANK AND TRUST, САН-ФРАНЦИСКО. “Они сменили чертовы замки”, - сказал Грир, садясь в машину. “Ни уведомления, ни звонка, ничего”.


“Есть ли что-нибудь внутри, что тебе нужно?”


Грир повернулась к нему, на мгновение посмотрела сердито, затем улыбнулась. “Думаю, нет. Я собирался попытаться продать машину для приготовления попкорна ”.


“Сколько это стоит?”


“Я не знаю”. Грир откинулась назад, не глядя потянулась к его руке, удержала.


Уайатт поехал в Хиллсайд Бриз, дом престарелых. Это было старое кирпичное здание за больницей, тоже старое кирпичное здание, но более высокое - фактически, самое высокое здание в Силвер-Сити, - так что Хиллсайд Бриз стоял в его тени.


Внутри "Хиллсайд Бриз" пахло, как в ванной дома после того, как мама Уайатта ее убрала. Телефон звонил на стойке регистрации в маленьком, плохо освещенном вестибюле, но там никого не было. Грир зашел за стол, изучил таблицу - взглянув на нее вверх ногами, Уайатт увидел ряды пронумерованных квадратов с именами внутри - и указал в сторону лестницы.


Они пошли вверх. Ковер был затхлым. Запахи в целом теперь больше напоминали запахи в ванной дома непосредственно перед уборкой. Наверху они повернули направо, миновав несколько комнат и холл, где пожилые женщины сидели перед телевизором, некоторые с закрытыми глазами, к двери в конце. На полоске с названием было написано "WERTZ / КОФЕ". Грир постучал. Ответа нет. Она открыла дверь.


В комнате было две кровати. Бородатый мужчина спал на спине в ближайшем, открыв беззубый рот. Другая кровать была пуста. Второй мужчина сидел на стуле спиной к комнате, лицом к окну. Рядом с ним стоял кислородный баллон.


“Мистер Верц?” Сказал Грир полушепотом.


Ответа нет.


Она подошла ближе и снова позвала по имени, на этот раз громче.


“Если вы продаете, я не покупаю”, - сказал мужчина, не поворачиваясь.


Уайетт и Грир подошли к нему, встали по обе стороны. Он взглянул на одного, затем на другого, но без интереса. Один его глаз был заплывшим и заплаканным в уголке. У него была кислородная трубка под носом, пятна от печени на лице, и дыхание, которое Уайатт чувствовал с того места, где он стоял.


“Мистер Верц?” Грир сказал снова.


“Я же говорил вам - предложение денег прекращено”.


“Нам не нужны деньги, мистер Верц”, - сказал Грир.


“Нет? Что делает тебя таким особенным?”


“Дело не в этом”, - сказал Грир. “Мы просто хотим поговорить с вами. Если вы мистер Верц, то так и есть ”.


Мистер Верц снова повернулся к ней, на этот раз смотрел дольше. “Почему такая красивая девушка, как ты, хочет поговорить со мной?”


“Я бы хотел, чтобы ты познакомился с моим другом, Уайаттом”.


Мистер Вертц повернулся к Уайатту. “Что это за друг?” он сказал.


“Парень”.


“Некоторым людям сопутствует удача”, - сказал мистер Верц. “Ничто не сравнится с удачей, и не позволяйте никому говорить вам иначе. Если бы у меня была хоть капля чертовой ... ” Затем из его горла вырвался странный звук, похожий на сглатывание, и он просто сидел там. Уайетт мог слышать шипение кислорода.


Грир присел на корточки рядом с мистером Верцем, положив одну руку на подлокотник его кресла. “Отец Уайатта, которого я вижу, - Сонни Расин. Помнишь его?”


Зашипел кислород. Мистер Верц на долгое мгновение закрыл глаза, затем открыл их и сказал: “Я тону”.


“Ты тонешь?” - Сказал Грир.


“Вот на что это похоже. Тебе никто никогда не клал подушку на голову, пытаясь тебя задушить?”


“Нет. Никогда.” Грир немного отшатнулся.


“Я защищал парней, которые это сделали, избавил их, и не от одного”, - сказал мистер Верц. “Это было в моей прошлой жизни”.


“Вы были адвокатом”, - сказал Грир.


“Первоклассно”, - сказал мистер Вертц. “Пока выпивка не доконала меня. Теперь я завязал с этим, не могу переварить ни капли, буквальная правда. У меня осталось не более одного-двух дюймов живота, если вас интересует статистика.” Его глаза метались от Грир к Уайатту и обратно. Хороший выглядел сердитым; с другим было невозможно сказать.


“Ты помнишь, как защищал Сонни Расина?” - Сказал Грир.


“Кто хочет знать?”


“Я верю”.


“Как тебя зовут?”


“Грир. А это Уайатт, сын Сонни Рейсина ”.


“Что, черт возьми, ты несешь?”


“Только те, кто мы есть”, - сказал Грир.


“Не было никакого сына. Я не помню сына ”.


“Я– я родился позже”, - сказал Уайатт.


Мистер Верц схватил Уайатта за запястье, его кожа была ледяной и похожей на бумагу. “Иди сюда, - сказал он, - сюда, где я могу тебя видеть”. Уайатт обошел кресло спереди, ближе к Гриру, высвободил руку. “Только один здоровый глаз”, - сказал мистер Верц. “Почему никто здесь не может разобраться в этом, выше моего понимания”. Он пристально посмотрел на Уайатта. “Ты всего лишь ребенок”.


“Мне семнадцать”.


“Господи”. Мистер Верц замолчал. Мужчина на другой кровати начал храпеть. “Прекрати это, сукин ты сын”, - заорал мистер Верц, напугав Уайатта. Мужчина продолжал храпеть. Мистер Верц указал в окно. “И где же все птицы?”


“Они вернутся”, - сказал Уайатт.


Мистер Вертц стал спокойнее. “Извини, малыш”, - сказал он.


“Не за что извиняться”, - сказал Уайатт.


Мистер Верц пристально смотрел в окно. “К тому времени, в тот период, о котором идет речь, я был на соусе довольно хорош”, - сказал он. “Несколько уменьшенный, если вы понимаете, что я имею в виду. Уволят с Севера и Малгрю, если ты этого не сделаешь. Работаю полицейским.”


“Что это?” - спросил я. Сказал Уайатт.


“Общественный защитник”, - сказал мистер Верц. Он посмотрел на Грира. “Он что, не знает жаргона?” Грир не ответил. “Я скажу вам обоим кое-что, поскольку вы двое милых детей. Свежее лицо. Когда они говорят, что тюрьмы полны невинных людей, они пускают дым. Девяносто девять целых девять десятых процента парней внутри заслуживают этого, черт возьми, заслуживают гораздо худшего. Тогда есть это крошечное исключение, не относящееся к делу, если вас интересует статистика. Сонни Расин был в этой категории ”.


16


“Вы хотите сказать, что он был невиновен?” - Сказал Грир.


“Не зашел бы так далеко”. Слеза выкатилась из заплывшего глаза Морри Вертца, но он не выглядел грустным, скорее раздраженным, если уж на то пошло. “Никто не невиновен - даже новорожденный младенец, не обманывайте себя. Я говорю о ... ” Он издал тот самый судорожный звук и замолчал. Его здоровый глаз смотрел куда-то вдаль; плохой закрылся еще больше. Зашипел кислород. Где-то в Хиллсайд Бриз раздался бип-бип-бип.


Уайатт и Грир присели на корточки перед стулом Вертца. “Может быть, нам следует позвонить кому-нибудь”, - сказал Уайатт.


Грир покачала головой. “Они такие”, - сказала она.


Верц снова сглотнул. Его больной глаз слегка дрогнул и открылся. “Обоснованное сомнение - это все, о чем я говорю. Понимаете концепцию обоснованного сомнения?” Он посмотрел на Грира. “Ты хочешь, но как насчет мистера Красавчика вон там?” Он повернул голову, пристально посмотрел на Уайатта. “Почему мои чертовы ноги так сильно болят, если я даже не могу ими пользоваться?”


“Я не знаю”, - сказал Уайатт.


“Вам следует быть врачом”, - сказал Верц. Он кивнул самому себе. “Выпивка разрушает клетки мозга, но они все еще там, мертвые и черные, или их вымывают? Я порчу клетки мозга? Я задаю себе эти вопросы.”


Грир поднялся, прислонился к стене. “А как насчет обоснованных сомнений?”


“Это простой вопрос”, - сказал Верц. “Разумное сомнение означает выдумывание какой-нибудь безумной истории и уверенность в том, что среди присяжных есть хотя бы один сумасшедший гражданин, который ее проглотит”.


“Так что ты хочешь сказать?” - Сказал Грир. “Он не был невиновен, но вы не могли придумать сумасшедшую историю или сумасшедшего гражданина?”


“Найти сумасшедших граждан несложно”, - сказал Верц. Его здоровый глаз моргнул несколько раз. “О ком мы говорим?”


“Господи”, - сказала Грир, ее голос заострился; Верц вздрогнул. “Сонни Расин”.


“Ты винишь меня за то, что я проиграл это?” Сказал Верц.


“Это то, что произошло?” - Сказал Грир.


Верц покачал головой. “Сонни Рейсин сам его потерял”.


Уайатт ничего из этого не понял. “Значит, он был виновен?” он сказал.


“Я так и подумал, когда впервые взглянул на файл”, - сказал Верц. “Но затем он настоял на том, чтобы дать показания. Из-за чего он проиграл дело - безумный поступок, вопреки настоятельному совету адвоката, хотя в то время адвокат был не в своей тарелке. Окружной прокурор практически истекал слюной, разорвал его на части на допросе. Сонни Расин приговорил себя к пожизненному заключению. Понимаете, о чем я говорю?”


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Медсестра! Медсестра!” Мужчина на другой кровати внезапно закричал. Уайатт вскочил, его сердце бешено колотилось. Мужчина все еще лежал на спине, глаза все еще закрыты, выглядел так, как будто он не двигался.


“Прикройся к этому, ты, мешок дерьма”, - сказал Верц, не оборачиваясь, чтобы посмотреть. Мужчина снова начал храпеть.


“Я прыгнул на милю”, - сказал Грир.


“Это мистер кофе”, - сказал Верц. “Просто игнорируй его”.


“Что это значило”, - сказал Уайатт, снова присаживаясь на корточки, - “Сонни Рейсин приговорил себя к пожизненному заключению?”


Здоровый глаз снова был прикован к нему. “Ты ведь не совсем тупой, не так ли?” Сказал Верц. “Конечно, здешняя подружка умна как стеклышко, ничего не может быть более очевидного. Вы двое строите большие планы?”


Они не ответили.


“И если бы ты был, зачем говорить мне, верно?” Он издал горлом хриплый звук, который мог быть смехом. “Ладно, это просто. Ты говоришь виновному парню: "держись подальше от этого чертова дела, или тебе конец", и он остается в стороне. Вы говорите невинному парню то же самое, и ему нелегко на это купиться. Он думает: "Эй, я невиновен, я расскажу свою историю, и все это исчезнет". Обычно билет прямиком в тюрьму, но... Ну да ладно.”


“Ну и что?” - Сказал Грир.


Верц пожал плечами. “Иногда ты ничего не можешь сделать”.


“Но вы признали, что не справились с этим должным образом”, - сказал Грир.


“Ты мне начинаешь не нравиться, ” сказал Вертц, - несмотря на то, насколько ты привлекателен для глаз. Я никогда не признавал ничего подобного. И знаешь что? С меня хватит. Итак, вот вам вывод, дети - Сонни Расин кое-кого покрывал ”.


“Кто?” Сказал Уайатт.


“Не знаю”, - сказал Верц, его пристальный взгляд остановился на Грире. “Но если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что девушка”.


Девушка? Уайатт не понял. У него не было девушки, только его мама. И тогда он вспомнил, что его мама никогда не была замужем за Сонни; свадьба была в их планах, но преступление было на первом месте. В его голове все изменилось, и внезапно возник пугающий вопрос: его мама была девушкой?


“Какая девушка?” Сказал Уайатт.


“Шоу окончено”, - сказал Верц. Он отвернулся к окну. Мимо пролетела темная птица.


“Что это значит?” - Сказал Грир, когда они отъезжали от Хиллсайд Бриз. “Твоя мама была в этом замешана?”


“Ни за что”, - сказал Уайатт. Об этой идее не могло быть и речи, она была невозможна, немыслима.


“Тогда что он говорит?”


“Я не знаю. Вероятно, ничего. Он вроде как не в себе, верно?”


Грир кивнул. Она взяла его за руку. Ее рука немного дрожала. “Если я когда-нибудь стану такой, пристрели меня”, - сказала она.


“Ты? Стать таким?” Он взглянул на нее, не мог представить ее другой, такой, какой она была прямо там, на пассажирском сиденье, ее рука на его.


Грир молчала всю оставшуюся дорогу до своего дома. Когда Уайатт подъехал к дому, она сказала: “Разве не имеет смысла нанести ему визит? Я говорю о Сонни Расине.”


Никаких объяснений не требуется: Уайетт думал о том же самом. “Не хочу”, - сказал он.


“Почему бы и нет?”


“Я просто не знаю”.


“Но тогда мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле. Разве ты не хочешь это выяснить? Я верю ”.


“Почему?”


“Ради твоего же блага”, - сказал Грир. “Я забочусь о тебе, на случай, если ты это как-то упустил”.


Уайатт припарковал машину, заглушил ее и повернулся к ней. Ее губы были слегка приоткрыты. “Какое это имеет отношение ко мне?” он сказал.


“Это часть твоего прошлого”.


“Я даже не родился”.


“Да”, - сказал Грир. “Но”.


На следующий день, когда Уайатт пришел в школу, Даб ждал его на парковке. Сбоку от его мощной шеи у него был красный рубец. Кэтчер занимал трудную позицию: Уайатт мог даже видеть следы швов, оставленных мячом.


“Это больно”, - сказал Уайатт.


“А? О чем ты вообще говоришь?”


Уайетт указал на рубец.


“Это ерунда”, - сказал Даб. “Что с тобой происходит?”


“Направляюсь в класс”, - сказал Уайатт.


“Это не то, что я имел в виду, и ты это знаешь. Что ты задумал? Почему ты еще не вернулся домой?”


“А почему это не так?”


“Ради всего святого, ты же знаешь, что это из-за бейсбола”, - сказал Даб. “Отвечай на вопрос”.


“Я остаюсь здесь”.


“Почему?”


“Это хорошая школа”.


“С каких это пор тебе насрать на школу?”


Уайатт пожал плечами. На самом деле, и к его удивлению, он начал больше интересоваться школой, особенно английским. Он даже сделал домашнее задание прошлой ночью, прочитав весь третий акт, Грир сидела рядом, играя на своей акустической гитаре.


“Ты выбрасываешь свою жизнь на ветер, чувак”, - сказал Даб.


“Как это?”


Даб уставился на него - скорее свирепо, на самом деле - и покачал головой. “Поговори с тетей Хильди”, - сказал он.


“По поводу чего?”


“Я имею в виду, если твой тупоголовый разум действительно настроен на то, чтобы остаться здесь”, - сказал Даб. “Извинись. Будь милым. Может быть, она примет тебя обратно ”.


“К ней домой?” Сказал Уайатт. “Э-э-э”.


“Что значит-э-э-э?”


“Мне хорошо там, где я есть”.


“Ты идиот”.


“Эй, полегче”.


Даб покраснел; рубец, нанесенный бейсбольным мячом, растворился в общей красноте. “Она ходила в эту школу”, - сказал он. “Закончила два года назад”.


“Я знаю это”, - сказал Уайатт. “И что?”


“Ходят слухи, что ты не первый”.


Теперь Уайатт почувствовал, что тоже краснеет. “Что это должно означать?”


“Никакого большого секрета”, - сказал Даб, выпячивая подбородок, агрессивная привычка, которая у него была с тех пор, как они были маленькими мальчиками. “Она переспала с половиной футбольной команды”.


Уайатт не думал, просто нанес самый сильный удар, на который был способен, прямо в выпяченный подбородок. Он почувствовал толчок по всей руке и в плечо. Голова Даба дернулась в сторону, и он отшатнулся назад, чуть не упав. Уайетт только начал чувствовать себя немного неловко из-за того, что он сделал, был близок к тому, чтобы ударить молокососа, когда Даб заорал: “Сукин сын”, и с ревом набросился на него, пустив в ход оба кулака. Уайетт заблокировал один, но не другой, который пришелся ему по носу, точно в то же место, куда попал Расти. Хлынула кровь, и Уайетт упал на колени.


“Может быть, это вбьет в тебя немного здравого смысла”, - сказал Даб. “Уверен, что, черт возьми, это нужно”. Он повернулся и ушел.


Уайатт сидел на тротуаре, прислонившись к Мустангу. Он почувствовал, что его нос снова искривлен. Он сделал глубокий вдох, беззвучно сосчитал раз-два-три и вернул нос на место. Это было больно, но не так сильно, как в первый раз.


Уайатт нашел толстовку в багажнике машины, переоделся в нее. Когда кровотечение прекратилось, он взял свои книги и пошел в школу. Дежурный по коридору выписал ему за опоздание два штрафных балла и пару раз взглянул на его нос.


Мисс Гренвилл раздала листы с тестами по рядам.


“Викторина?” - спросил забавный парень сзади. “Нельзя просто дать тест без предупреждения”.


“Предупреждение- это немного драматично для простого теста, вам не кажется?” - сказала мисс Гренвилл. “Вчера в конце урока я сделал объявление, но, возможно, недостаточно громко”.


“А за что это считается?” - спросил забавный ребенок.


“Как обычно”, - сказала мисс Гренвилл. “Пять процентов от твоей итоговой оценки”.


“Два с половиной”, - сказал забавный ребенок. “Это мое окончательное предложение”.


Уайатт просмотрел тест. Там было три вопроса.


1. Как называется пьеса в рамках пьесы? Когда король спрашивает у Гамлета название, что Гамлет говорит ему?


Мисс Гренвилл требовала целых предложений. Уайатт написал:


Название пьесы внутри пьесы - "Убийство Гонзаго". Гамлет говорит королю, что это мышеловка.


2. В конце второго акта Гамлет говорит: “Дух, которого я видел, может быть дьяволом: и дьявол обладает властью принимать приятный облик”. Что он имеет в виду, и какое это имеет отношение к пьесе внутри пьесы?


Уайатт написал:


Это означает, что призраку нельзя доверять, поэтому Гамлет придумывает этот план, чтобы заманить Клавдия в ловушку. Идея заключается в том, чтобы получить-


Уайатт не смог придумать слово, которое хотел, остановился прямо на этом, перешел к следующему вопросу.


3. Каков результат плана Гамлета? Считаете ли вы это успехом?


Уайатт написал:


Когда яд попадает в ухо короля-игрока, Клавдий, настоящий король, как бы теряет самообладание, поэтому Гамлет знает, что нужно доверять призраку. Клавдий наверняка убийца отца Гамлета. Итак, это успех.


Хотя, возможно, вы не могли бы сказать, по крайней мере, до конца всего этого, и Уайетт не читал после третьего акта. Уайатт раздумывал, добавить ли что-нибудь по этому поводу, когда мисс Гренвилл сказала: “Время”.


Он сдал свой лист, осознав две вещи. Во-первых, он не вернулся назад и не стер незаконченное предложение под номером два, где он застрял на слове. Во-вторых, слово, которое он искал: признание. Он хотел сказать: идея заключается в том, чтобы добиться признания от короля. Но слишком поздно. Он полностью провалил тест?


Когда Уайатт вернулся к Грир, она обняла его и спросила: “Как прошло в школе?”


“Я собираюсь навестить его”, - сказал Уайатт.


“Сонни Расин?”


“Да”.


“Хорошая идея”, - сказал Грир. “Что заставило тебя передумать?”


“Я думаю, ты был прав”.


Она бросила на него долгий взгляд. “Привет! Что случилось с твоим носом?”


“Ничего”.


“Вы были в драке?”


“Нет”.


Она погладила его по носу, очень нежно.


17


Вы могли бы отправиться в тюрьму, без проблем. Табличка над стеклянными двойными дверями гласила "ВХОД для ОБЩЕГО пользования". Уайатт вошел и подошел к столу, за которым женщина в оливково-зеленой униформе пристально смотрела на экран компьютера.


“Э-э”, - сказал он. “Комната для посетителей?”


Женщина подняла глаза. “У тебя назначена встреча?”


“Да, мэм”.


“Имя?”


“Уайатт Лэтем”.


Женщина постучала по клавиатуре, слегка кивнула. “В гостях?” она сказала.


“Да”, - сказал Уайетт. Например, что еще он мог здесь делать?


“В гостях у кого?” - спросила она.


“О”, - сказал Уайатт. “Сонни Расин”.


Женщина щелкнула мышью. “Часы начинаются сегодня в три”, - сказала она. Она протянула Уайатту планшет. “Заполните это”.


Незанятый ряд пластиковых сидений, из тех, что отлиты вместе, стоял вдоль одной стены. Уайатт сел в одном конце, заполнил форму - его имя, его адрес (он использовал адрес Грира), его досье на арест (никогда), его отношение к заключенному. Он долго думал, затем написал “друг семьи” и передал блокнот.


“Присаживайтесь”, - сказала женщина за стойкой. “Мы тебе позвоним”.


Уайетт вернулся на свое пластиковое сиденье и открыл журнал. Выпал кусочек картофельного чипса, помятого вида. Уайатт отложил журнал в сторону.


В 2:45 вошла женщина. На ней был спортивный костюм, но она не была похожа на бегунью трусцой. Она была невысокой и полной, на руках у нее был ребенок; другой ребенок, возможно, возраста Кэмми, плелся позади. Женщина с ворчанием села, но не в дальнем конце ряда, как сделал бы Уайатт на ее месте, а всего за три или четыре места от нее. Ребенок спал - девочка; она уже носила серьги. Другой ребенок, мальчик, продолжал идти, направляясь к фонтану в углу. Женщина окликнула его по-испански, очевидно, говоря ему вернуться, но он проигнорировал ее. Когда он добрался до фонтана, он обнаружил, что был достаточно высок, чтобы нажать на рычаг, который запустил поток воды, но слишком мал, чтобы пить. Он повернулся и что-то сказал своей матери. У него был очень громкий голос. Мать снова сказала ему вернуться. Ребенок проснулся и начал суетиться. Женщина в форме постучала ногтем по столу и сказала: “Если вы не можете говорить потише, вам придется подождать снаружи”.


Уайатту не удалось увидеть, чем это закончилось, потому что мужчина в оливково-зеленой униформе вошел в дверь на другой стороне комнаты, взял планшет и сказал: “Уайатт Лэтем?”


Уайатт встал и подошел к нему. Мужчина был невысоким и мускулистым, с аккуратно подстриженными усами и носил бейдж с надписью "НАЧАЛЬНИК СМЕНЫ". “Сюда”, - сказал он.


Уайатт последовал за ним через дверь и по короткому коридору к застекленной кабинке. Человек в форме внутри сказал: “Лицензия”.


Уайатт просунул свои права в щель. Мужчина взял его, пропустил через сканер, проверил экран, бросил лицензию в лоток. “Бумажник”, - сказал он. “Ключи, ремень, что-нибудь металлическое”.


“Получите все это обратно, когда будете уходить”, - сказал начальник смены.


Уайатт кивнул, но проблема уже была. 200 долларов были в его бумажнике, план состоял в том, чтобы вернуть их во время визита. Как он собирался сделать это сейчас? Он понятия не имел, но чувствовал, что поднимать этот вопрос - не лучший выход. На самом деле, он уже хотел убраться из этого места.


Уайатт передал все. Мужчина в кабинке бросил все это на поднос.


“Сюда”, - сказал начальник смены, подводя его к металлоискателю. Уайатт прошел мимо. Другой мужчина в зеленой форме стоял с другой стороны. “Поднимите руки для сотрудника исправительных учреждений, пожалуйста”, - сказал надзиратель. Уайетт поднял руки, получил удар.


Он последовал за начальником по коридору. По цементному полу растекалась лужа воды. “Затыкание унитазов по какой-то причине никогда не устареет”, - сказал руководитель. Они миновали мокрую секцию, подошли к тяжелой стальной двери. Надзиратель нажал клавиши на клавиатуре, и дверь распахнулась. Они вошли внутрь.


КОМНАТА ДЛЯ СВИДАНИЙ, прочитайте большое объявление на всех четырех стенах.


Никакого физического контакта любого рода. Никакой еды или питья. Необходимо постоянно носить соответствующую одежду. Никаких мини-юбок, топов на бретелях, безрукавок, коротких шорт. Никакого обмена какими-либо объектами вообще. Нарушители будут арестованы и привлечены к ответственности по всей строгости закона. Эта комната находится под постоянным видеонаблюдением.


“Присаживайтесь”, - сказал надзиратель. Два ряда пластиковых сидений, каждый прислонен к стене, сиденья немного отличаются от сидений в первой комнате - дальше друг от друга, фута на три или около того, и каждый ряд прикручен к полу. В комнате больше никого не было. Уайатт сидел в середине ряда напротив двери, через которую он вошел. Надзиратель подошел ко второй двери, воспользовался клавиатурой и вышел. Когда дверь захлопнулась, Уайатт уловил обрывок чьего-то крика на испанском.


Он ждал. Ему пришло в голову, что он на самом деле не мог выбраться из этой комнаты самостоятельно. Он взглянул вверх, в объектив видеокамеры. Его сердцебиение ускорилось. Он глубоко вздохнул, подумал о том, чтобы встать, может быть, немного походить. В этот момент открылась вторая дверь, и вошел мужчина, одетый в хаки для заключенных, за которым следовала сотрудница исправительного учреждения в зеленой форме, крупная женщина с короткими дредами. Они оба посмотрели на Уайатта. Командир сидел в углу. Мужчина в хаки пересек комнату, его движения были медленными, даже запинающимися, и приблизился к Уайатту.


Уайатт поднялся, вероятно, тоже медленно и запинаясь, хотя он едва осознавал это. Все, что он действительно осознавал, - это свое бьющееся сердце и это фантастическое сходство. Генетическую связь было невозможно не заметить. Отец и сын: что может быть более очевидным?


Сонни Расин остановился примерно в ярде от меня. Был ли это подходящий момент для рукопожатия? Уайатт не знал; а потом он вспомнил знак: Никакого физического контакта.


“Уайатт”, - сказал Сонни Рейсин. “Спасибо, что пришли”.


Уайатт мысленно отрепетировал несколько вещей, которые он мог бы сказать первыми, но теперь он не мог вспомнить ни одной из них. Он просто кивнул.


Сонни улыбнулся. У него была приятная улыбка, его зубы были крупными и белыми, ни одного отсутствующего. Уайетт ожидал увидеть плохие зубы в тюрьме. Также: никаких видимых татуировок или шрамов, никакой уклончивости в том, как он смотрел на тебя, никаких тиков или подергиваний.


“Я знаю, что это не самая приятная атмосфера”, - сказал Сонни.


“Все в порядке”, - сказал Уайатт.


Сонни указал на пластиковые сиденья. У него были сильные руки хорошей формы, очень похожие на руки Уайатта, но выглядевшие старше, возможно, потому, что один или два пальца были не идеально прямыми. Сонни был сильным и в целом хорошо сложенным, ростом с Уайатта с точностью до дюйма, немного толще в груди и плечах.


Они сидели на соседних сиденьях примерно в трех футах друг от друга, каждый наполовину повернулся лицом к другому. Уайетт с облегчением сел: внезапное чувство невесомости охватило его.


“Могу вам сказать, что прямо сейчас мое сердце бьется довольно быстро”, - сказал Сонни. “Но это не твоя проблема. Во-первых, я хочу сказать, как сильно я ценю этот визит.”


“Все в порядке”, - сказал Уайатт во второй раз, чувствуя себя немного глупо из-за бессмысленного повторения; но если это и показалось Сонни глупым, он не подал виду.


“Во-вторых, я...” Сонни замолчал, отвернулся, провел тыльной стороной ладони по глазам. Когда он снова повернулся к Уайатту, его глаза были ясными. “Естественно было бы сказать что-нибудь о том, что вы симпатичный молодой человек, - сказал он, - но это почти как похлопать себя по спине”.


“Из-за сходства?”


“Именно. Это’s...it это сверхъестественно ”.


Над ними повисла тишина, немного неловкая, по крайней мере, для Уайатта, но он не мог придумать, что сказать. Он взглянул на командира с дредами, сидящего в углу. Она смотрела куда-то в пространство. Даже сидя, он чувствовал себя невесомым.


“Тебе не обязательно оставаться”, - сказал Сонни. “Если это слишком неудобно или что-то в этом роде”.


“Нет, нет”, - сказал Уайетт.


“Но если это станет ...” - начал Сонни, затем заметил пылинку у себя на колене и стряхнул ее. Его брюки цвета хаки были безупречно чистыми, с резкими складками спереди на обеих ногах. Он посмотрел на Уайатта и спросил: “Тебе нравится имя?”


“Какое имя?”


“Твой-Уайатт”.


“Да”. Ему действительно нравилось его имя, всегда нравилось.


“Хорошо”, - сказал Сонни. “Было либо это, либо Дерек”.


“Что ты имеешь в виду?”


“В наших дискуссиях о том, как тебя назвать”, - сказал Сонни. “Я говорю о Линде. Твоя мама. Мы сузили поиск до этих двух, когда…когда...” Его голос затих.


Дерек? Это было новостью для Уайатта. Такова была вся идея участия этого человека в выборе своего имени. Уайатт всегда просто предполагал, что его мама выбрала это самостоятельно.


Сонни наблюдал за ним. “Надеюсь, это тебя не беспокоит”, - сказал он, как будто прочитав мысли Уайатта. “Мое участие в присвоении имен и все такое. Очевидно, что это не мое право, оглядываясь назад на более поздние события. Линды, но абсолютно.”


“Нет”, - сказал Уайатт. “Это, э-э...”


Еще одно молчание. Сонни потер руки друг о друга, возможно, пытаясь согреть что-то, например, комнату. “The Chuckwagon все еще существует?” он сказал.


“Чаквагон?”


“Думаю, нет”, - сказал Сонни. “Это была закусочная на Фремонт-стрит, напротив того маленького парка”.


Уайатт знал это место, еще в Восточном Кантоне. “Теперь там прачечная”, - сказал он.


“Да?” - сказал Сонни. “Я этого не знал”. Он повернулся обратно к Уайатту. “Это было сделано так, чтобы выглядеть как крытый фургон. Мы с Линдой часто туда ходили. Она все еще любит блинчики, бекон с хрустящей корочкой?”


“Да”.


“Она заказывала это каждый раз, всегда с шоколадным коктейлем”. Уайатт никогда не видел, чтобы его мать пила шейк. “Именно там мы обсуждали названия, ” продолжал Сонни, - в “Чаквагоне". Однажды - возможно, это был последний раз, теперь, когда я думаю об этом - ты ударил. Я почувствовала это, вы знаете, в утробе матери. Линда вроде как замерла на секунду, ее рот был набит БЛ *тью. Я практически вижу это.” Он покачал головой. “Но хватит об этом. Ты проделал весь этот путь не для того, чтобы слушать, как старик впадает в сентиментальность. Главное - вам нравится ваше имя. Кстати, у тебя есть среднее?”


“Эррол”. Имя, которое ему не нравилось и которое он никогда не использовал, даже на официальных бланках, таких как его лицензия. Также: было невозможно думать об этом человеке как о старике, и Уайатт был бы не прочь услышать больше о the Chuckwagon.


“Эррол - это было бы в честь отца Линды”, - сказал Сонни. “Как у него дела?” - спросил я.


“Он умер давным-давно”. Так долго, что у Уайатта не осталось о нем никаких воспоминаний.


“Эррол был хорошим парнем”, - сказал Сонни. “Любил бейсбол”.


“Он ходил на какую-нибудь из твоих игр?” Сказал Уайатт, делая предположение.


“Да, он сделал. Как ты узнал, что я играл?”


“Тренер Бушар сказал мне”.


“Какой характер. Надеюсь, у него все в порядке”.


“Им пришлось отказаться от бейсбола из-за экономии”.


“Я слышал. Здесь нет экономии - один из плюсов”.


“Что еще за вопрос?” Сказал Уайатт; вопрос, который вырвался, в основном, сам по себе.


Сонни рассмеялся. У него был приятный смех, низкий и музыкальный. “Я должен подумать об этом”, - сказал он. Он бросил на Уайатта быстрый косой взгляд. Уайатт видел, как мистер Мэннион точно так же посмотрел на Даба, однажды в средней школе, когда Даб удивил всех, получив почетное упоминание на научной ярмарке.


“Ты слышал историю о бейсболе от Грира?” Сказал Уайатт.


Сонни кивнул. “Она говорит, что у тебя хороший компактный свинг. Интересно, что девушка заметила бы что-то подобное ”.


“Я бил по клетке”, - сказал Уайатт.


“Даже так”, - сказал Сонни. “Ты скучаешь по этому?”


“Нет”, - сказал Уайатт. “Немного”.


“В какой позиции?”


“Центр поля”.


“Это значит, что ты можешь бежать”.


“Немного”.


“Держу пари, что больше, чем это. Тренер Бушар всегда хотел, чтобы в центре был новичок - сомневаюсь, что с годами это изменилось ”. Он глубоко вздохнул. “Я все еще люблю бейсбол”.


“Э-э”, - сказал Уайатт, - “ты можешь перебрасывать мяч и все такое?”


Сонни снова рассмеялся. Да, счастливый смех. Как такое счастье было возможно? “Бейсбольный мяч в чужих руках - это то, чего здесь стараются избегать. Но там есть гостиная с телевизором. У нас игра практически каждый вечер в течение сезона ”. Он улыбнулся. “Конечно, не все ребята фанаты бейсбола, но мы с этим справляемся”.


Дверь для посетителей открылась, и вошла полная женщина в спортивном костюме со своими двумя детьми. Они сидели у противоположной стены, ребенок на коленях у женщины, маленький мальчик рядом с ней, но почти сразу же сползли на пол, а затем заползли под сиденья.


“Привет”, - сказал командир с дредами.


Толстая женщина наклонилась, схватила мальчика за штанину и вытащила его наружу. Ребенок начал соскальзывать с колен женщины. Она тоже схватила его. Ребенок начал плакать. Мальчик сел обратно на сиденье рядом со своей матерью, скрестил руки на груди, выглядел сердитым. В этот момент открылась другая дверь, и вошел заключенный в хаки, за которым следовал другой сослуживец, на этот раз белый и мужчина. Надзиратель был крупным, но заключенный был еще крупнее, огромный парень с бритой головой, козлиной бородкой, татуировкой слезы под одним глазом и другой татуировкой - Иисус на кресте - занимающей большую часть другой стороны его лица.


Он взглянул на Сонни и коротко кивнул ему. Сонни вернул ему один. Затем огромный парень направился к женщине и детям. Женщина и ребенок не сводили с него глаз, но мальчик продолжал смотреть прямо перед собой. Женщина сказала что-то по-испански. Мужчина пожал плечами. Он сел рядом с мальчиком, который все еще держал руки сложенными на груди.


“Эй, что с тобой?” - сказал мужчина мальчику. Мальчик не ответил. Мужчина посмотрел поверх него на женщину. “Что с ним?” - спросил он.


Женщина ответила по-испански. Ее голос звучал раздраженно.


“Это не то, что ему нужно”, - сказал мужчина. “Я скажу тебе, что ему нужно”. Уайатт обратил внимание на его руки: огромные, покрытые татуировками, наполовину сжатые в кулаки.


Сонни увидел, куда смотрит Уайатт. “Лучше не смотреть Гектору в глаза”, - сказал он. “Помимо всего прочего, он не ценит бейсбол”.


Уайатт быстро отвел взгляд.


18


Пришли еще посетители, плюс трое заключенных. Стало немного шумнее. Сонни Расин наклонился вперед, чтобы ему не пришлось повышать голос. “Как дела у Линды?”


“Хорошо”, - сказал Уайатт, но упоминание имени его матери внезапно вернуло его к Хиллтоп Бриз: "Твоя мама была вовлечена?"


“Что случилось?” Сказал Сонни. “У нее нет трудностей?”


“Нет”.


“Она больна?” Сказал Сонни.


“Нет, ничего подобного”.


“Проблемы с деньгами?”


“Нет”.


“Чем она занимается?”


“Работает в страховой конторе”.


“Женат?”


“Да”.


“Что за парень из себя представляет?”


Уайатт пожал плечами. “У меня есть сводная сестра - Кэмерон, но мы зовем ее Кэмми”.


“Ты хорошо ладишь с этим парнем?”


“Жалоб нет”.


“Так что не так?” Сказал Сонни. “У меня такое чувство, что у тебя там была какая-то плохая мысль”.


Уайатт покачал головой, и когда он это сделал, его взгляд скользнул по маленьким группам, Гектору и другим, от которых исходили волны напряжения, несчастья, даже отчаяния, и никто никого больше не трогал. “Это всего лишь, ” сказал он, “ ты кажешься отчасти счастливой”.


Лицо Сонни изменилось, не стало жестким, просто нечитаемым и неподвижным. “Это преступление?” он сказал.


“Нет. Извините. Я не имел в виду...”


“Продолжай”.


Уайатт глубоко вздохнул. Какой был смысл приходить в это ужасное место и не задавать важных вопросов? Он бросился вперед. “Я никогда не ожидал, что ты будешь счастлив”.


“Не стал бы заходить слишком далеко, говоря о счастье”, - сказал Сонни. “Я, конечно, рад тебя видеть, но мы все еще ждем дня на пляже здесь”.


“Да, но, эм, говоря о преступлениях, любой невиновный человек здесь был бы ...” Уайатт поискал слово, но не смог его найти.


“Вне себя?” Сказал Сонни.


“Да”.


Сонни внимательно наблюдал за ним. “Ты к чему-то клонишь, я это чувствую”, - сказал он. “Проблема в том, что эти сеансы посещения ограничены по времени”. Он улыбнулся; приятной улыбкой, с глазами, присоединяющимися к нему, больше не испытующими. И даже когда он говорил, командир с дредами поглядывала на свои часы.


Уайатт заставил себя посмотреть Сонни прямо в глаза; это должен был быть способ донести информацию, которая могла оказаться неприятной. “Дело в том, что мы видели мистера Вертца. Я имею в виду меня и Грир ”.


Сонни откинулся на спинку стула. “Морри Вертц все еще здесь? Еще не напился до смерти к настоящему времени?”


“Он в "Хиллсайд Бриз”".


“Что это?” - спросил я.


“Дом престарелых за больницей”.


“В Силвер-Сити?”


“Да”.


“Не знаю Силвер Сити”.


Уайатт думал об этом. Государственная тюрьма Суитуотер находилась за рекой, но все еще в черте города, так что Сонни фактически жил в Силвер-Сити в течение семнадцати лет.


“По какому поводу ты встречался со стариной Морри?” Сказал Сонни. “Надеюсь, не юридическая консультация”.


“Грир сказал мне, что все здесь думают, что ты невиновен”, - сказал Уайатт. “Вот почему”.


Сонни улыбнулся и покачал головой. “И каждый из них также думает, что он тоже невиновен. Они действительно заканчивают тем, что верят в это, все они ”.


“Нет, но ...”


Сонни повысил голос, не сильно, но это разнеслось по комнате, и все остальные разговоры смолкли, а главный редактор внезапно выглядел совершенно проснувшимся. “Привет, Гектор”, - сказал он. “Ты невиновен?”


Гектор поднял глаза, свет от флуоресцентных ламп над головой ярко сиял на его татуировке "Иисус на кресте". “На все сто процентов”.


Несколько человек засмеялись, включая командира с дредами; несколько человек, но никто из посетителей. Снова начались разговоры. Сонни повернулся к Уайатту, улыбка не совсем сошла с его лица. Уайатт обнаружил, что краснеет, не столько от неловкости или смущения - хотя что-то из этого было, - но больше от гнева.


“Так что ты хочешь сказать?” он сказал. “Ты виновен? Ты сделал это?” Самый большой вопрос из всех.


Похоже, это ни капельки не взволновало Сонни. “Так сказали присяжные из моих коллег”.


“Но я спрашиваю тебя”.


“Я знаю, и у тебя есть все права”, - сказал Сонни. “Что сказал Вертц?”


“Он думает, что ты был невиновен”, - сказал Уайатт. “Что ты защищал кого-то другого”.


Сонни понизил голос. “Например, кто?”


“Он не сказал”, - сказал Уайатт. “Но-но это была мама? Я имею в виду мою мать. Линда.”


“Это Верц так сказал?”


“Нет, но я не мог придумать ...”


“Потому что, если он это сделал, он, должно быть, сумасшедший. Такая женщина, как Линда, никогда не могла быть вовлечена ни во что подобное. Об этом не может быть и речи ”.


Об этом не может быть и речи: точно такое же выражение возникло в голове у Уайатта, когда Грир предположил такую возможность. “Так почему ты встал в качестве свидетеля, когда он сказал тебе не делать этого?”


“Он пошел на это?” Сказал Сонни. “Забавно, как обиды некоторых людей остаются сильными, когда от остальных почти ничего не осталось - здесь я видел это не раз”.


“Его обида из-за того, что он думает, что ты провалил дело?”


“Именно. Но в то время мне было совершенно ясно, что мой адвокат - пьяница, и человеком, провалившим дело, был он ”.


“Что произошло во время дачи показаний?”


На мгновение лицо Сонни скривилось, как будто он попробовал что-то плохое. “Окружной прокурор выставил меня дураком. Это то, что DAs может сделать с ребенком, виновным или невиновным ”.


Командир с дредами снова посмотрела на часы, встала и сказала: “Время вышло”.


Все начали подниматься на ноги. “Кем из них был ты?” Сказал Уайатт.


“Виновен или невиновен?” - спросил Сонни. “Это не так просто”.


“Народ, давайте двигаться дальше”, - сказал другой командир.


Уайатт говорил быстро. “Но ты не нажимал на курок, не так ли?”


“По закону это не имеет значения”.


“Но сделал ты это или нет?”


Сонни пристально посмотрел на Уайатта. Уайатт мог чувствовать, как он думает.


“Эй, Расин!” - позвал большой командир, тот, кто привел Гектора. Все заключенные выстроились в очередь у двери для заключенных, все посетители - у двери для посетителей.


Сонни поднялся. “Спасибо, что пришли”, - сказал он. “Не беспокойся обо мне, что бы ты ни делал”. Он слегка помахал Уайатту и присоединился к очереди. Заключенные вышли гуськом, и дверь закрылась. Откуда-то из стен донесся глубокий лязгающий звук, а затем более мягкие, затихающие вдали.


Грир встал рано утром. Уайатт почувствовал запах кофе и открыл глаза.


“Ты не спишь?” - позвала она из кухни, каким-то образом узнав.


Уайатт сел, внезапно очень проснувшись. Сегодня он чувствовал себя по-другому, по-другому, что на мгновение или два дезориентировало его, прежде чем он понял, что это было за чувство. Уайатт чувствовал себя старше, солиднее, каким-то образом. Могло ли это произойти за одну ночь? Казалось, что быть старше - это физическое ощущение, которое трудно описать даже самому себе. Означало ли то, что однажды стать взрослым, мужчиной, просто принять то, кем ты был, и продолжать жить дальше?


“Привет, мистер глубокие мысли”, - сказал Грир. Она стояла в дверях спальни, полностью одетая, с дымящейся кружкой кофе в руке.


Он повернулся к ней. Она выглядела великолепно, кожа чистая и сияющая, глаза яркие.


“Иди сюда”, - сказал он.


“Хочешь кофе?”


“Скоро”.


“Надеюсь, не слишком скоро”.


Не слишком скоро после этого они оказались за кухонным столом. Гранола с кусочками банана сверху, кофе. Что бы Грир ни подавал на стол, это всегда было очень вкусно.


“Теперь идет мистер голодный”, - сказала она.


Уайатт рассмеялся, прикончил свою гранолу и половину ее.


“Знаешь, что мы должны сделать в эти выходные?” она сказала. Он ждал, чтобы услышать. “Съезди в Миллервиль”.


Уайатт вытер рот бумажной салфеткой. “Как насчет сегодняшнего дня?”


Она покачала головой. “Учебный день”.


Он поднялся. “Сегодня”.


“Мистер босс?” - спросила она. “Он новенький”.


Миллервилль находился примерно в четырехстах милях отсюда, на вершине короткого треугольника с линией от Восточного Кантона до Силвер-Сити, образующей основание. Они остановились заправиться в крошечном городке на равнине на полпути, ветер разметал обрывки бумаги по дороге.


“Посмотрим, сработает ли это”, - сказал Грир, вытаскивая кредитную карточку.


Уайатт взглянул на нее: корпоративная карта Visa для Torrance Amusements.


“Возможно, они еще не заблокировали это”, - сказал Грир.


Уайатт вернул его, зашел внутрь и протянул двадцатку. Он вернулся к машине и заправлялся, сгорбившись от ветра, когда зазвонил его телефон. Он достал его из кармана, проверил номер: его мама. Он почти не ответил.


“Привет, мам”.


“Уайатт,” сказала она, ее голос дрожал от эмоций, “это не может продолжаться”.


Он выпрямился. “Я люблю тебя, мама. Ты и Кэмми. Но я готов действовать самостоятельно ”.


“О чем ты говоришь? Тебе шестнадцать.”


“Скоро мне будет семнадцать. И я готов”.


“Ты не готова. И даже если бы ты был, это не имеет значения. В этом штате ты не можешь выходить из дома без моего разрешения, пока тебе не исполнится восемнадцать - я проверил у адвоката.”


“Тогда дай мне свое разрешение, мама”.


“Абсолютно нет. Я хочу, чтобы ты сегодня был дома ”.


“Я просто не могу”, - сказал Уайатт. В машине Грир надела наушники, слегка кивая головой в такт какому-то ритму, глядя прямо перед собой.


“Это из-за Расти?” Сказала Линда. “Ты наказываешь меня или что-то в этом роде? Я заходил на этот сайт о смешанных семьях, и они говорят, что это часто случается в таких случаях, как ...”


“О, мам, я бы никогда так о тебе не подумал. Ты не сделал ничего плохого ”.


“Тогда что? Это та девушка? Я бы хотел, чтобы ты подождал…ты знаешь, до, эм, интимных отношений, и я знаю, что это должно быть захватывающе, но там будут другие девушки ”.


Не так, как это. Это была мысль Уайатта. Он держал это при себе.


“Уайатт? Ты все еще там?”


“Да”.


“Ты знаешь, как трудно было бы для меня спуститься туда. Я не могу пропустить работу, не при такой экономике ”.


“Почему ты хочешь приехать сюда?”


“Чтобы заполучить тебя. Разве я только что не объяснил? У тебя нет моего разрешения ”.


“Прости, мам. Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Я в порядке ”.


“И мне тоже жаль, Уайатт, но это не тебе решать. В глазах закона ты беглец. Я имею право уведомить полицию ”.


“Ты бы этого не сделал”.


“Не испытывай меня. Я хочу, чтобы ты был дома сегодня вечером ”.


“Давай, мам. Я не беглянка. Я -”


Она повесила трубку. Насос достиг двадцатидолларовой отметки и отключился. Уайатт сунул телефон в карман и вернул насадку на место. Грир повернулась и послала ему воздушный поцелуй через окно.


19


Уайатт вернулся в машину.


“Я тут подумал”, - сказал Грир. “Что, если ...”


Зазвонил ее мобильный телефон. У Грира был классный рингтон, три резонирующие ноты "Добро". Она посмотрела на экран. Уайатт, так случилось, тоже это видел. "ГОНКОНГ", - гласила надпись, за которой следовало множество цифр. Грир пожала плечами, щелчком выключила телефон.


“Гонконг?” - спросил я. Сказал Уайатт. “Это странно”.


“Да”, - сказал Грир. “Итак, вот мой вопрос - предположим, он действительно был невиновен, абсолютно. Что мы собираемся с этим делать?”


“Я не знаю”, - сказал Уайатт, возвращаясь на шоссе, которое в значительной степени было в их распоряжении. Местность выровнялась, и ветер беспрепятственно дул с запада, иногда задевая машину. “Что мы могли бы сделать?” Сказал Уайатт. “Кроме того, может быть, это даже не наша проблема. Это точно не твое.”


“О? Что ты под этим подразумеваешь?”


Он уловил резкость в ее тоне, но не знал, что с этим делать. Быстрый взгляд на нее, и он все еще не знал: она смотрела на дорогу.


“Только то, что у тебя есть свои собственные проблемы”, - сказал он.


“Например, что?”


“Например, что? Как и вся эта история с банкротством, справляйся со всем этим самостоятельно ”.


“Не осталось ничего, с чем можно было бы справиться. Они сменили замки - ты это знаешь ”.


Некоторое время они ехали в тишине. Лошадь бежала сама по себе по пустому полю. Банкротство означало конец чего-то и большие перемены - Уайатт знал это по тому, что произошло на металлургическом заводе Baker Brothers. “Итак, что ты собираешься делать дальше?” - спросил он.


“А?”


“Твои планы и прочее”, - сказал Уайатт.


“Какие планы у меня должны быть?”


“Я не знаю”. Но ей было девятнадцать, она была умна, хороша собой. Было ли чтение для старых слепых людей всем, чего она хотела? “Например, твоей музыки. Разве это не то, что ты хочешь сделать?”


“Разве я не упоминал, что пою бемоль?”


“Мне понравилось твое пение”.


“И моя игра фальшива”, - продолжил Грир, не подавая никаких признаков того, что она его услышала. “Я тоже упоминал об этом”.


“Для меня это не звучало фальшиво”, - сказал Уайатт.


“Что ты на самом деле хочешь сказать?” - Сказал Грир. “Что я недостаточно хорош для тебя таким, какой я есть?”


“А?” Внезапно показалось, что они ссорятся; из-за чего, он не знал.


“Не прикидывайся дурочкой”.


“Я не такой. Я не понимаю, что ...”


“И поскольку вы затронули тему планов, собираетесь ли вы обнародовать свои в ближайшее время?”


Уайатт снова взглянул на нее: все еще смотрела на дорогу впереди, на ее лице не было выражения, указывающего на то, что она дралась. “Никакого секрета”, - сказал он. “Окончу среднюю школу, поступлю в общественный колледж, если смогу, посмотрим, что будет после этого”.


“Окончить какую среднюю школу?”


“Этот. Бриджер.”


“Удачи и счастливого пути”, - сказала она.


“Что ты имеешь в виду? Что не так?”


“Если я должна сказать тебе, это только доказывает это”. Она наклонилась вперед, включила радио, включила какую-то песню в стиле кантри на оглушительную громкость.


Уайатт нажал кнопку выключения. На секунду или две он подумал, что она снова включит это, предвидя быстрое взаимное ухудшение, возвращение к совершенно детскому поведению. Но вместо этого Грир отодвинулась от него и приоткрыла свое окно на дюйм. Внутрь ворвался холодный воздух.


Мимо прошли несколько коров, затем несколько овец и лама. Только лама повернулась посмотреть. Было что-то во взгляде ламы, или, может быть, в наклоне ее головы, что на мгновение показалось безумно пугающим. Уайатт глубоко вздохнул.


“Что происходит?” - спросил он. “Почему ты злишься на меня?”


Последовало долгое молчание. Все, что знал Уайатт, это то, что он не позволит себе просить снова. Вдалеке появилось небольшое поселение, низкие формы с множеством прямых углов в огромном природном ландшафте, где их не было вообще. Уайетт припарковался перед старым универсальным магазином с коновязью перед входом.


“Я возьму сэндвич”, - сказал он. “Хочешь что-нибудь?”


“Я не голоден”.


Уайатт выключил двигатель машины. И затем вторая сумасшедшая вещь: он почти забрал ключи с собой.


Он зашел внутрь, взял сэндвич с индейкой на домашнем хлебе, пакет чипсов и йогурт для Грир; она любила йогурт, могла съесть его позже, если захочет. Что с ней вдруг стало не так? Он понятия не имел. Выйдя на улицу, он увидел, что она разговаривает по телефону. Она закрыла его и убрала, когда он садился в машину.


“Кто это был?” - спросил он, протягивая ей йогурт.


Она поставила его на пол. “Просто какой-то мудак”.


“Кто?”


“Никто, кого ты знаешь”. Она молчала, пока они отъезжали. Полицейский штата пронесся мимо в другом направлении. Грир вздохнул. “Мой домовладелец”, - сказала она. “Если это действительно так важно”.


Уайатт почувствовал, как напряжение между ними немного рассеивается. Он оторвал зубами один край обертки от сэндвича, откусил кусочек, с первого взгляда осознав, насколько он голоден. “Чего он хотел?” - спросил он, говоря с набитым ртом.


“Чего обычно хотят арендодатели?”


“Арендная плата?”


Она кивнула.


“Сколько это стоит?” - спросил он. “Я должен внести свой вклад”.


“Нет”, - сказала она. “Я в порядке. Штраф за деньги ”. Она потянулась за йогуртом. “Лимон, мой любимый. Спасибо.” Она начала есть, снова придвинувшись ближе к нему. Выглянуло солнце, или, если оно было все это время, Уайатт наконец заметил.


И Восточный Кантон, и Силвер-Сити были холмистыми городками на реках. Миллервиль был равнинным местом без рек; когда они въезжали в него, Уайатт не мог представить, почему кто-то вообще выбрал это место для города. Они проследовали по главной улице мимо магазина пончиков, магазина автозапчастей, закрывающегося магазина сувениров, заколоченного здания ратуши. Ратуша выглядела солидно с круглой башней наверху; большинство окон в башне были разбиты.


“Какая яма”, - сказал Грир. “Нам лучше остановиться и спросить”.


“Спросить о чем?”


“Как проехать к Кейн-стрит, тридцать два”, - сказал Грир. “Разве мы не должны взглянуть на то, где все это произошло? Или вы хотите начать со строительной площадки Пингри, предполагая, что она все еще существует?”


Уайатт не знал, не задумывался о шагах, помимо того, чтобы просто добраться до Миллервилля. “Как мы собираемся это сделать?”


“Посмотри вокруг”, - сказал Грир. “Воспринимай это на слух. Разве не так все заканчивают тем, что делают практически все, что угодно?”


Уайатт обдумал это. Люди пытались организовать будущее - например, тренер Бушар выдвинул идею Бриджера, пытаясь сохранить бейсбол в будущем Уайатта, - но затем все пошло не так, по крайней мере частично, потому что мистер Мэннион одновременно организовывал будущее Даба - и с тех пор, да: Уайатт в значительной степени играл на слух. Возможно, Грир был прав, и это было то же самое даже на самых высоких уровнях - иначе почему экономика была бы такой, заколоченной, обанкротившейся, обанкротившейся? Все, начиная с самого верха и заканчивая ним, здесь, в этом дерьмовом городке на равнине, в конечном итоге играли на слух.


“Хорошо”, - сказал он, - “как насчет тридцать второй Кейн-стрит для начала?”


“Теперь ты заговорил”, - сказал Грир. “Притормози - вот вероятный гражданин”.


Он съехал на обочину. Вероятным гражданином была пожилая женщина в розовой стеганой куртке, прикреплявшая объявление к телефонному столбу маленьким молотком. Уайатт опустил свое окно.


Пожилая женщина оглянулась, остановившись на полпути. “Ты видел Эффи?” - спросила она. “Эффи - моя кошка”.


“К сожалению, нет”.


“Она пропала. Белый с черными ножками.”


“Э-э, ” сказал Уайатт, “ мы ищем Кейн-стрит”.


“Кейн-стрит?” - спросила женщина. “Эффи ни за что не смогла бы зайти так далеко, только не с ее артритом”.


“Где это?” - спросил я.


“Улица Кейн? Пошел к черту и пропал ”. Она неопределенно махнула рукой. “Знаете, где раньше была автобусная станция? Давно пора забыть об этом ”. Она вернулась к прикреплению уведомления.


“Спасибо”, - сказал Уайатт, отстраняясь.


“Я ненавижу кошек”, - сказал Грир.


“А как насчет собак?”


“Я всегда хотел такую”.


“Я тоже”.


“Давайте возьмем один”.


“Может быть, когда-нибудь”.


Грир откинулась назад, скрестив руки на груди. У него была еще одна безумная мысль: она хотела эту собаку сегодня. “Мы могли бы назвать это Миллервиллем”, - сказал он. Она засмеялась и положила руку ему на колено. Он положил свою руку поверх ее; она была холодной и не совсем твердой. “Ты из-за чего-то нервничаешь?” он сказал.


“Всегда”, - сказала она. “Разве ты не знал?” Она подняла его руку и поцеловала ее. “Но не с тобой”.


Они нашли старую автобусную станцию - теперь запертую на висячий замок, с ярко-оранжевой табличкой на двери - и через несколько кварталов вышли на Каин-стрит.


“Направо или налево?” Сказал Уайатт. Грир указал направо. Уайатт повернул направо. Дома на Кейн-стрит были маленькими и низкими, в основном с алюминиевыми стенами, несколько покрашенных шлакоблоков плюс один или два покосившихся трейлера, которые выглядели так, будто никогда больше не сдвинутся с места. Лужайки были коричневыми и заросшими сорняками, усеянными всевозможными предметами - лысыми шинами, ржавой техникой, пожелтевшей рождественской елкой, мишурой, развевающейся на ветру. Мимо прошел почтовый ящик, номер на нем - 757. В следующей группе почтовых ящиков номеров не было, а затем пришел 921.


“Я всегда был плохим угадывателем”, - сказал Грир.


Уайетт развернулся, пересек главную улицу и продолжил движение до другого конца Кейн-стрит. Дорога становилась все более и более ухабистой, и, наконец, тротуар полностью закончился. Улица Кейн закончилась без предупреждения у небольшой рощицы деревьев. Все близлежащие участки были почерневшими, как будто дома сгорели дотла. На последнем уцелевшем доме - одноэтажном доме с двумя окнами на фасаде, одним большим, другим маленьким, похожим на разные глаза, - на двери был номер 32. Уайатт остановил машину.


Они смотрели на Кейн-стрит, 32. Жалюзи были закрыты на обоих передних окнах. Листовки были разбросаны за входной дверью.


“Вот где это произошло”, - сказал Грир. “Или, может быть, так можно сказать, где произошло то, что произошло”.


Уайетт попытался представить себе эту сцену. В ту ночь жалюзи тоже были закрыты? Вероятно, с наркоторговцами внутри: Луисом и Эстебаном Домингесами, плюс девушкой Эстебана, Марией, которая умерла, и их малышкой Антонией, которая получила пулю в глаз и оказалась в приемной семье. Дом тридцать два по Кейн-стрит был слишком мал, чтобы вместить в себя все эти неприятности.


“Все готово?” - Сказал Грир.


“Для чего?”


“Стук в дверь”.


“И что потом?”


“Играю на слух”.


“Разве мы не можем придумать что-нибудь получше этого?”


“Мы могли бы сказать, что ищем братьев Домингес”, - сказал Грир.


“Потому что мы хотим наркотики?” Сказал Уайатт.


“Ну?” Грир пожал плечами.


Грир и наркотики: он покачал головой.


Она рассмеялась. “Напугал тебя, да? Как насчет того, что мы пара амбициозных студентов, пишущих статью об этом деле для школьной газеты?”


Он обдумал это.


“Или студенты, изучающие уголовное правосудие в местном колледже, работающие над проектом?” она сказала.


“Да”, - сказал Уайетт.


Она открыла свою дверь. “Чего мы ждем?”


20


Уайетт и Грир подошли к входной двери дома 32 по Кейн-стрит, белой двери, краска местами облупилась, обнажив черную краску под ней. Грир нажал на кнопку звонка. Уайатт прислушался, но не услышал ни жужжания изнутри, ни чего-либо еще. Возможно, никого не было дома; возможно, они ушли навсегда. Грир снова нажала на звонок, затем постучала, сильные удары, раз-два-три; Уайетт был удивлен, что ее кулаки, не очень большие или мощные на вид, могли производить такой шум.


По другую сторону двери заговорила женщина. Уайетт не слышала шагов: возможно, она стояла там все это время. “Кто там?” - спросила она.


“Мы из колледжа Футхиллс Коммьюнити”, - сказал Грир так естественно и уверенно, что Уайатт почти мог сам в это поверить. “У нас есть несколько вопросов для нашего школьного проекта”.


Тишина.


“Самые простые”, - сказал Грир.


Снова тишина, а затем: “Вы здесь из-за арендной платы?”


“Арендная плата?” - спросил Грир. “Нет. Мы из местного колледжа. Нам просто нужна минута или две вашего времени”.


“Машины здесь нет”, - сказала женщина, - “на случай, если вы захотите вернуть ее”.


“Нам не нужна ваша машина. Нам просто нужна ваша помощь ”.


“Моя помощь?” Дверь открылась. Там стояла женщина, моргая на свету. Она была старой, носила поношенный халат, у нее были босые ноги, одна с большим бугорком на ноге, другая тонкая и приятной формы. Она посмотрела на них, выражение ее лица было озадаченным и немного испуганным. “Какого рода помощь?”


“Просто отвечаю на несколько вопросов”, - сказал Грир. “Не для указания авторства, если вы не хотите”.


Женщина стала выглядеть менее испуганной, более растерянной. “Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь”.


“Это не имеет значения”, - сказал Грир. “Как долго ты здесь живешь?”


“Прошло почти пять лет. Но там нет договора аренды или чего-то еще, вот почему домовладелец ...”


Грир оборвал ее быстрым рубящим движением. “Вы знаете братьев Домингес, которые раньше жили здесь?”


“Когда мы въехали, там было пусто. Я не могу нести ответственность ... ” Ее голос затих. Через секунду или две она снова моргнула и спросила: “Вы копы? Вы выглядите слишком молодо, чтобы быть копами ”.


“Мы не копы”, - сказал Уайатт. “Но в этом доме было совершено убийство”.


Женщина сделала шаг назад. “Это было задолго до меня”.


“Но ты знаешь об этом?” Сказал Уайатт.


“Слишком поздно. Я узнал слишком поздно ”.


“Что ты имеешь в виду?” Сказал Уайатт.


“Когда-нибудь слышал о невезении?” - спросила женщина. “Что может быть хуже, чем жить там, где совершено убийство? Мы бы никогда не переехали, если бы знали. Тогда было слишком поздно ”.


“Разве ты не мог съехать?” Сказал Уайатт.


“И куда ушел?" Это не так просто ”.


“Что вам известно об убийстве?” - Сказал Грир.


“Ничего”.


“Вы, должно быть, что-то слышали об этом”.


Женщина пожала плечами. “Сделка с наркотиками пошла не так, или что-то в этом роде. В любом случае, почему ты задаешь все эти вопросы?”


Тон Грира стал резче. “Мы же тебе говорили. Для нашего проекта - это об убийстве ”.


Пожилая женщина бросила на Грир недружелюбный взгляд. “По-моему, звучит как никуда не годный проект”. Она повернулась к Уайатту. “Почему бы тебе не задать свой вопрос чертову домовладельцу - он владел этим местом вечно”.


“Хорошо”, - сказал Уайатт. “Кто домовладелец?”


“Скорее, это владелец трущоб - владеет всей забытой богом улицей”. Она наклонилась, одной рукой застегивая халат у горла, а другой роясь в россыпи нераспечатанных конвертов на полу. Она взяла один, вырвала обратный адрес в верхнем левом углу и протянула его Уайатту.


“Пингри Риэлти”?" - спросил я. он сказал.


“Кровососы”, - сказала пожилая женщина.


“Имеет какое-либо отношение к Арту Пингри?” Сказал Уайатт.


“Откуда мне знать? Думаешь, я общаюсь с этими людьми?” Она наклонилась ближе к Уайатту. Он почувствовал запах алкоголя в ее дыхании. “Я разборчив в своих друзьях”.


Возвращаемся в машину. “Арт Пингри - племянник босса Сонни?” - Сказал Грир.


“Да”.


“Видишь, что это значит? Братья Домингес снимали дом у старика Пингри. Племянник узнал, что они были наркоторговцами, и разработал план ”.


“Тебе следовало бы стать детективом”, - сказал Уайатт.


“Неплохая идея”, - сказал Грир. Она сделала паузу, затем подняла палец и поднесла его к губам Уайатта. Заряд прошел сквозь него. Она улыбнулась. Он никогда не видел, чтобы она выглядела лучше.


Офис Pingree Realty находился в торговом центре в нескольких кварталах от ратуши, с пиццерией с одной стороны и ликвидационным магазином с другой. Уайатт и Грир подошли к двери. Она открылась, и оттуда вышла женщина средних лет, прикуривая сигарету.


“Помочь тебе с чем-нибудь?” сказала она, щурясь на них сквозь дым. “Может быть, на рынке в поисках милого маленького дома для начинающих? Так получилось, что у меня есть один, на самом деле, несколько, и лучшего времени никогда не было ”.


Грир улыбнулась - ее позабавила эта идея, подумал Уайатт, или, может быть, ей это даже понравилось. “Мы ищем мистера Пингри”.


“Мистер Пингри?”


Грир указал на надпись золотыми буквами на витрине с зеркальным стеклом: "ПИНГРИ РИЭЛТИ".


“Ах, это”, - сказала женщина, делая еще одну затяжку. “Я сохранил название, вот и все. Билеты на Pingree распроданы. Этим летом я принял более десяти лет назад ”.


“Где мы можем найти мистера Пингри?” - Сказал Грир.


Женщина покачала головой. “Я думаю, это был рак, и именно поэтому он продавал. В чем дело?”


“Мы...” - начал Уайатт, готовый снова рассказать историю о местном колледже, но Грир прервал его.


“Мы исследуем наше генеалогическое древо”, - сказала она.


“Вы родственник семьи Пингри?” сказала женщина.


“Это то, что мы пытаемся выяснить”.


“Я думал, что такого рода вещи в наши дни делаются онлайн”.


“В основном, ” сказал Грир, “ но иногда вы заходите в тупик”.


Женщина изучила лицо Грир, затем кивнула. “Миссис Пингри и ее дочь все еще здесь ”, - сказала она. “Уиллоу-стрит, дом два-семнадцать”. В офисе зазвонил телефон. Женщина сделала последнюю большую затяжку, раздавила окурок каблуком и вошла внутрь.


“Генеалогическое древо?” Сказал Уайатт. “Откуда это взялось?”


“Разве это не правда в некотором смысле?” - Сказал Грир. “Ваше генеалогическое древо, если быть точным”.


Уайетт мог видеть это; и более того: они исследовали, возможно, самый важный инцидент в жизни этого дерева.


Уиллоу-стрит была, безусловно, самой красивой частью Миллервилля, которую они видели. Большие старые деревянные дома с множеством веранд и башенок выстроились по обе стороны, разделенные широкими лужайками и высокими живыми изгородями, хотя ив поблизости не было видно, а тут и там торчали вывески "ПРОДАЕТСЯ". Уайатт остановился перед 217, коричневым домом с желтой отделкой. “Семейное древо или школьный проект?” он сказал.


“Школьный проект”.


Они поднялись по ступенькам на крыльцо, постучали в парадную дверь. Ответа нет.


“Что, если они все ушли навсегда, ” сказала Грир, “ и мы просто переедем и будем жить долго и счастливо в этом большом доме?”


Уайатту эта идея не понравилась, он даже нашел ее немного жутковатой - преступность Арта Пингри, возможно, лежит в основе того, как Сонни Расин потерял свободу. Он безуспешно искал какой-нибудь легкий или даже забавный способ выразить это, когда по улице проехал микроавтобус и заехал на подъездную дорожку. Девушка примерно того же возраста, что и Уайатт, вышла из двери со стороны водителя, перекинула рюкзак через плечо и направилась к крыльцу. Она увидела стоящих там Уайатта и Грир и остановилась.


“Могу я вам помочь?” - спросила она. Она была невысокой и худощавой, с темными волосами и глазами и светло-коричневой кожей.


Грир спустился с крыльца, Уайатт последовал за ним. “Привет”, - сказал Грир. “Мы ищем миссис Пингри”.


“Это моя мама”, - сказала девочка. “Она не будет дома до шести”.


“Эм, хорошо”, - сказал Уайатт, поворачиваясь к "Мустангу", припаркованному на улице.


Но Грира, как он уже понял, было нелегко обескуражить. Она быстро тряхнула волосами, улыбнулась девушке и сказала: “Может быть, ты сможешь нам помочь. Мы отправляемся в Foothills CC и работаем над этим проектом ”.


“Ты знаешь Билли Фрила? Он тоже туда ходит ”.


“Я так не думаю”, - сказал Грир. “Он занимается уголовным правосудием?”


“Я не уверен. Он был на год старше меня в Polk High.” Она посмотрела на Уайатта, потом снова на Грир. “Вы, ребята, не ходили в Полк, не так ли?”


“Мы из Силвер-Сити”, - сказал Грир. “Что мы должны сделать в этом проекте, так это написать отчет о каком-нибудь реальном преступлении, от А до Я, что-то вроде закона и порядка”.


Девушка выглядела немного озадаченной.


“Но более аналитическое”, - сказал Грир. “Минимум двадцать страниц, через два интервала, без вычурных шрифтов”.


Девушка рассмеялась. Она была очень хорошенькой, с живыми глазами; на самом деле, понял Уайатт, заметив нечто странное, только один из ее глаз был живым. Другой, казалось, не искрился так сильно или вообще. “Похоже на хвастовство”, - сказала она.


Грир тоже рассмеялся. “Именно так”, - сказала она. “Я Грир, а это Уайатт”.


“Привет”, - сказала девушка. “Меня зовут Тони”.


“Круто”, - сказал Грир. “В деле, которое мы расследуем, замешан некто по имени Арт Пингри. Мы задавались вопросом, если ... ”


“О, боже мой”, - сказала Тони. Она побледнела. Ее рот открылся и закрылся, но не издал ни звука.


“Господи”, - сказал Уайатт, складывая кусочки воедино и внезапно почувствовав тошноту. “Он твой брат”.


Тони покачала головой, очень быстро, как будто желая прогнать это предположение прочь. “О, нет, нет, нет. Ничего подобного.”


“Вы не родственник Арта Пингри?” - Сказал Грир.


Тони вздрогнула, почти как от пощечины. “Нет”, - сказала она.


“У нас неправильные Пингри?” - Сказал Грир.


“Нет”, - снова сказала Тони.


“Я не понимаю”, - сказал Грир.


“У тебя правильные Пингри”. Медленно, как будто ее ноги теряли силу, Тони села на верхнюю ступеньку. Грир сел рядом с ней, так же медленно, в паре футов от нее. Уайетт остался там, где был, стоя у подножия лестницы, борясь с инстинктами, которые побуждали его вернуться в машину и уехать.


“Я немного заблудился”, - сказал Грир.


Тони кивнула, то ли соглашаясь с тем, что Грир потерялась, то ли потому, что она сама была потеряна, Уайатт не знал. “Арт Пингри был племянником моей мамы”, - сказала Тони.


“Был?” - переспросил Грир.


“Он мертв. Его убили в тюрьме Западного штата; моя мама сказала, что он не протянул и недели ”.


“Кто его убил?” - Сказал Грир.


“Полагаю, некоторые заключенные”, - сказала Тони. “Я не уверен, выяснили ли они когда-нибудь, кто”. Она посмотрела вниз на Уайатта. Он увидел крошечный белый шрам над ее неверным глазом в форме перевернутой буквы V. “Вы не знали, что он был мертв?”


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Сколько исследований вы провели?” Тони сказала.


“Мы только начинаем”, - сказал Грир. “Может быть, было бы полезно, если бы вы просто кратко рассказали нам обо всем этом. Это все было ради ограбления нескольких наркоторговцев, верно?”


“Думаю, да”, - сказала Тони. Она сделала глубокий вдох. “Но я действительно не хочу говорить об этом”.


“Нет?” - переспросил Грир. “Я не уверен, что я... Сколько тебе лет?”


“Семнадцать”.


“Это значит, что тебя даже не было в живых, когда произошло ограбление. Значит, травма не могла ...”


Тони, резко повысив голос, прервала все, что Грир собиралась сказать о травме. “Это неправда. Я был жив. Очень даже живой ”. Во внешнем уголке живого глаза появилась слеза.


“Мои извинения”, - сказал Грир. “Но ты, должно быть, был совсем ребенком”.


“Всего лишь ребенок, да”.


“Итак, вы не могли вспомнить своего двоюродного брата, - сказал Грир, - или что-либо еще обо всем инциденте, на самом деле”.


“Мой двоюродный брат?”


“Если Арт Пингри был племянником вашей матери, то разве вы не должны быть его двоюродным братом?”


“Какая ужасная идея”, - сказала Тони.


Слеза стала слишком большой, чтобы ее глаз мог ее сдержать, и потекла по нижнему веку вниз по щеке. У Уайатта была идея - не настоящая идея, основанная на разуме и логике, больше похожая на просто конечный продукт.


“Ты был там, когда это случилось?” он сказал.


21


“Ты был там?” - Сказал Грир. “Как это могло быть? О, Боже мой - Арт Пингри нянчился с тобой, взял тебя с собой на ограбление?”


Тони покачала головой. “Тони - это прозвище”, - сказала она. “Мое настоящее имя Антония”.


“И следовательно...?” - Сказал Грир.


“Я никогда не говорю об этом”, - сказала Тони. “Я, конечно, совсем ничего об этом не помню, но в то же время это невозможно забыть. И даже если каким-то образом я мог бы забыть, почти каждый день кто-то - обычно кто-то, кого я не знаю, - странно смотрит на меня ”.


“Все еще не понимаю тебя”, - сказал Грир.


Уайетт хотел, чтобы Грир ничего не говорила, хотела, чтобы она просто позволила Тони рассказать свою историю. Он бросил на Грира быстрый взгляд. Она ответила ему тем же: сначала удивленно, затем раздраженно.


Тони повернулась к Уайатту. “Как ты узнал, что я был там? Было ли это в вашем исследовании?”


“Нет”, - сказал Уайатт. “Это была просто дикая догадка”.


“Вы религиозны?” Тони сказала.


“Не совсем”, - сказал Уайатт. “Почему?”


“Я тоже”, - сказала Тони. “Но раньше я хотел бы, чтобы я был ... ну, вы знаете, надеялся разобраться в вещах. С другой стороны, можно сказать, что жизнь сложилась для меня намного лучше, чем могла бы ”. Она пристально смотрела на лицо Уайатта - один ее глаз вопрошал и прощупывал, другой не смотрел, как будто что-то искал. “Никто не мог бы пожелать лучшей мамы, например. И у меня были все возможности - меня досрочно приняли в Northwestern ”.


“Но?” - спросил Грир.


“Прошу прощения?” Тони сказала.


“Мне показалось, что я услышал ”но"."


Тони закусила губу. Уайетт бросил на Грира еще один взгляд. Грир улыбнулся улыбкой, состоящей только из рта, и поднялся. “Нужно сделать несколько звонков”, - сказала она. “Я оставляю вас, ребята, с этим”.


Что с ней? Уайатт задумался. Он смотрел, как Грир идет к дороге и садится в машину, зная, что Тони тоже наблюдает за ней.


“Это что-то вроде группового проекта, где вы объединяетесь?” Тони сказала.


“Да”.


“Это звучит интересно. Тебе нравятся предгорья?”


“Все в порядке”. Что, вероятно, было правдой о Foothills, и, по крайней мере, не было такой прямой ложью, как сказать: "Да, мне это нравится". Отчасти глупо, поскольку все это ... интервью, если это можно так назвать, было основано на лжи.


“Дело в том, - сказала Тони, - что я не уверена, что хотела бы включить всю эту историю в ваш проект. Не то чтобы это секрет, но и не совсем публичное. Вы знаете, как интернет выходит из-под контроля ”.


“Мы, э-э, могли бы изменить ваше имя”, - сказал Уайатт. “Измените все названия, и город тоже”.


“Ты мог бы?”


“Не понимаю, почему бы и нет”.


Внизу, в машине, Грир, казалось, наблюдал, хотя отражение голых верхушек деревьев на ветровом стекле затрудняло определение.


“В таком случае”, - сказала Тони - она сделала паузу, затем посмотрела прямо на него. “Заметил что-нибудь обо мне?”


“Нет”, - сказал Уайатт. “Я имею в виду, да, ты, знаешь, симпатичный, но помимо этого, э-э...”


Она улыбнулась, очень слабой улыбкой, и слегка покачала головой. “Насчет моих глаз”, - сказала она. “Вы замечаете что-нибудь необычное в моих глазах?”


Уайатт кивнул.


“Я знал, что ты это сделал. Я всегда знаю.”


“Прости, я...”


“Не нужно извиняться. Я всегда знаю - но на меня это не влияет. Я не помню, чтобы был каким-то другим ”. Она указала на неживой глаз, тот, над которым был крошечный шрам в виде перевернутой буквы V. “Этот глаз ненастоящий. Это очень хорошая подделка - мы ездили за ней в Денвер ”.


Уайатт не знал, что сказать. Тони уже исключила возможность извиниться, а ничего другого в голову не приходило.


“Правда в том, что меня удочерили”, - сказала Тони. “Сейчас моя фамилия Пингри, но раньше она была Моралес. Моя мать была убита, когда мне было восемь месяцев.”


“Она была девушкой Эстебана Домингеса?” Уайатт хотел промолчать, позволить ей рассказать свою историю, но он не мог остановиться.


“Это верно”, - сказала Тони. “Он был моим биологическим отцом. Моим настоящим отцом был папа-Уильям Пингри, но все звали его Бад. Довольно странная ситуация, настоящий отец не является биологическим ”.


“Хорошо, что в итоге у тебя появился настоящий”, - сказал Уайатт.


“Да!” - сказала Тони. “Именно. У меня никогда не было ни малейшего желания искать Эстебана Домингеса или что-то в этом роде. Уильям Пингри был моим отцом, чистым и незатейливым. Он так сильно страдал в конце ”. В ее здоровом глазу появилась еще одна слеза. “Вы когда-нибудь видели, как кто-то умирает от рака?”


“Нет”.


“Он был таким храбрым”. Тони вытерла слезу. “Но это не имеет никакого отношения к вашему проекту. Дело в том, что мой отец сдал в аренду несколько домов на Северной стороне нескольким своим рабочим-строителям. Одним из них был брат Эстебана, Луис. Конечно, папа не знал, что они приторговывали наркотиками на стороне. Арт Пингри был тем, кто собирал арендную плату, и он узнал о деле с наркотиками. Сам по себе он не был плохим парнем, но он был последователем, и у него были эти два приятеля, которые были плохими парнями. Одного звали Док, другого имени я не помню. Они решили, что было бы круто ограбить наркоторговцев. Короче говоря, там была стрельба. Мою мать убили, и в меня стреляли.” Тони развела руками.


“Кем написан?” Сказал Уайатт.


“Ты имеешь в виду, кто стрелял?”


“Да”, - сказал Уайетт. “Я знаю, что с юридической точки зрения это не имеет значения, но...”


“Это верно. Но это вроде как имеет значение, не так ли? Мой отец так думал. Оказывается, что два выстрела, которые имели значение, были произведены из пистолета Арта Пингри. Его и двух других отправили в тюрьму, как и братьев Домингес, за торговлю наркотиками, а позже их депортировали обратно в Мексику. Меня отдали в приемную семью, но после того, как Арт Пингри был убит, мама и папа удочерили меня. Нет ничего настолько плохого, что это нельзя было бы сделать немного лучше - так говорит моя мама ”. Она помолчала минуту или две, затем посмотрела на Уайатта. “Разве тебе не нужно делать заметки или что-то в этом роде?”


“Я запомню”, - сказал Уайатт. Внизу, в машине, скрытый отражением голых верхушек деревьев в лобовом стекле, Грир, казалось, сидел очень неподвижно.


“Есть вопросы?” Тони сказала.


“Что вы знаете о судебном процессе?” Сказал Уайатт.


“Не так уж много. Судья приговорил Арта Пингри и одного из плохих парней к пожизненному заключению. Другой плохой парень - Док - дал показания в пользу обвинения в обмен на меньший срок тюремного заключения. Он вышел в прошлом году. ”Здоровый глаз Тони потерял часть своего блеска. “Самое жуткое, что он вернулся сюда”.


“Здесь?”


“В Миллервиль. Он, конечно, условно-досрочно освобожден, и начальник полиции сказал нам, что они следят за ним, но все же. Еще более жутко - я бы даже не узнал его, если бы увидел ”.


“Где, э-э, он живет?”


Тони вздрогнула. “Понятия не имею”, - сказала она. “Начальник полиции будет знать. Возможно, вам следует поговорить с ним о вашем проекте, но тогда он не был шефом ”.


“Это мысль”, - сказал Уайатт. Загруженный проблемами, да, но, возможно, такого рода, которые Грир мог бы решить. Он поднялся. “Спасибо, - сказал он, - за помощь”.


“Нет проблем”. Тони тоже поднялась. “Желаю удачи с проектом”. Она протянула свою руку. Он пожал ее. Ее рука была маленькой, но теплой и на удивление сильной.


Он сел в машину. Грир ничего не сказала и даже не посмотрела на него. Они уехали. Он был на главной улице, почти в центре города, когда она сказала: “Ну что, мистер Боссман, вы собираетесь поделиться этой историей или нет?”


Он съехал на обочину, припарковавшись перед круглосуточным магазином. “Что с тобой?” - спросил он.


“Со мной? Со мной ничего нет. Третьим лишним никогда ничего не бывает ”.


“О чем ты говоришь?”


“Ты знаешь”.


“Нет, я не хочу”.


“Тогда разберись с этим”, - сказала она. “Я хочу пить”. Она распахнула дверь, вышла и вошла в круглосуточный магазин.


Он сидел там, пытаясь переварить все, что на него обрушилось, но на самом деле безуспешно. Может быть, ручка и бумага помогли бы составить список фактов в основных пунктах - и если бы он собрал факты и выстроил их правильно, он бы знал, был ли Сонни Рейсин невиновен, по крайней мере, в том смысле, что он не был стрелком. Уайатт потянулся к бардачку, когда телефон Грира зазвонил, этот звонкий звук Добро. Он заметил телефон, втиснутый между ее сиденьем и консолью.


Уайатт достал телефон, проверил экран. ГОНКОНГ, гласила надпись, за которой следовала длинная цифра. Он вспомнил, как Грир сказала, что любопытство сгубило кошку, вспомнил также, что они обсуждали в то время, а именно поджог и ее участие в нем или нет, и все это каким-то образом привело к тому, что он нажал кнопку "Поговорить".


Он ничего не говорил, просто слушал.


Заговорил мужчина. “Привет, детка”, - сказал он. “Как у тебя дела?”


Уайатт ничего не сказал.


“Грир?” - переспросил мужчина. “Ты меня слышишь? Это Ван. Грир? Грир?”


Уайатт отключился. Мелодия звонка "Добро" зазвучала снова, почти сразу же. Уайатт не ответил. Примерно через минуту на экране появился значок нового сообщения. Вскоре после этого Грир вышла из круглосуточного магазина с энергетическим напитком в руке и села в машину.


Уайатт передал ей телефон. “Я думаю, что вас ожидает сообщение”.


“Ты мог бы это проверить. От тебя нет секретов - код голосовой почты состоит из семи четырех раз.” Грир взял телефон, взглянул на экран. “Ничего важного”, - сказала она, закрывая телефон. “Куда мы направляемся?”


“Не уверен”, - сказал Уайатт.


“Нет?” Грир отхлебнула энергетический напиток. “Я думал, ты командуешь”.


“Что вы имеете в виду под этим?”


“То, как виртуозно ты взял на себя вопросы и ответы нашего милого маленького друга там,” сказал Грир. “Именно это я и имею в виду. Ты когда-нибудь собираешься поделиться своими открытиями, или это только между вами двумя?”


Внезапно Уайатт разозлился. Это случалось не часто. “Хорошо, давайте поделимся”, - сказал он. “Кто такой Вэн?”


Грир пожал плечами. “Понятия не имею”. Она сделала еще один глоток, слегка не попав в цель, так что несколько красных капель энергетического напитка скатились из уголка ее рта. Ее глаза переместились на него. “Что означает этот взгляд?” - спросила она.


“Я попробую еще раз”, - сказал Уайатт. “Кто такой Вэн?”


“Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


“Это не сработает”.


“А?”


“Потому что ты пойман на лжи, Грир. Ван только что звонил тебе из Гонконга.”


“Гонконг? Я никого не знаю в Гонконге. Должно быть, ошиблись номером ”.


Голос Уайатта повысился. Теперь он кричал. “Я ответил на твой чертов звонок. Ты что, не понимаешь? Он назвал тебя малышкой ”.


Она вытерла красную струйку с подбородка. “Муж моей матери тоже крикун”, - сказала она, совсем не повышая голоса.


“Какого хрена?”


“И что бы ты ни делал, это не заставит меня изменить мою историю. Я никого не знаю в Гонконге, не знаю никого по имени Ван. Это был неправильный номер, конец истории ”.


Уайатт взял себя в руки, заставил себя говорить тише. Но внутри он был так же зол, или даже больше, теперь, когда это было сдержано. “Ты лжешь мне в лицо”, - сказал он. “Он назвал тебя по имени. Что это за неправильный номер?”


Глаза Грира сузились, почти полностью закрывшись. Она была близка к тому, чтобы выглядеть уродливо. “Может быть, это научит тебя не шпионить за мной”.


“Я не шпионил за тобой”.


“Ты ответил на мой звонок. Это шпионаж ”.


“Ты только что сказал, что у тебя нет секретов. Кто такой Вэн?”


Она не ответила.


“Если вы ничего не скрываете, ” сказал Уайатт, “ почему бы нам не позвонить по этому гонконгскому номеру прямо сейчас?”


“Знаешь что?” - Сказал Грир. “Ты такой же, как все остальные. Ты лучше проявляешь искренность - вот и все отличие. Особенно в постели. Тебе повезло”.


“В твоих словах нет никакого смысла”.


“Не забивай об этом свою маленькую головку”, - сказал Грир, открывая дверь. “Ты свободен как птица”. Она вышла, закрыла дверь - не с грохотом, скорее наоборот, медленно и осторожно, и пошла прочь по улице. Через два квартала она завернула за угол и исчезла из виду. Она не оставила ничего, кроме банки энергетического напитка, стоящей на приборной панели.


Уайатт просто сидел там. Время шло. Он остыл. Через некоторое время он подумал о том, чтобы проехаться по округе, пытаясь найти ее, но какой в этом был смысл? Она вернется, когда будет готова. И что потом? Уайетт понятия не имел.


Он допил энергетический напиток, еще немного остывший. Он начал замечать происходящее вокруг него, например, худощавого старика в твидовом пиджаке и галстуке-бабочке, выходящего из круглосуточного магазина. Он не был одним из тех сгорбленных стариков; он держался прямо и двигался бодро. Старик прошел несколько домов вниз и вошел в кирпичное здание с панорамными окнами напротив. Золотой краской на окне:


МИЛЛЕРВИЛЬСКИЙ МАЯК


Основан в 1849 году


Твой город, твои новости


Уайатт вышел из машины.


22


Уайатт вошел в офис "Миллервиль Бикон". Он никогда раньше не был в редакции газеты, не знал, чего ожидать. Перед отелем Millerville Beacon был прилавок со стопкой свежих газет, а в задней части - четыре или пять рабочих мест, только одно из которых было занято. Старик в галстуке-бабочке сидел там, поедая сэндвич, не отрывая глаз от экрана своего компьютера.


“Ищете сегодняшнюю газету, молодой человек?” сказал он, каким-то образом краем глаза заметив Уайатта. Он повернулся, указал подбородком на стопку. “Просто бросьте пятьдесят центов в блюдо”, - сказал он.


Уайатт взял верхнюю бумагу из стопки, положил два четвертака в блюдо, на котором теперь лежало четыре.


“Не вижу многих представителей вашего поколения в качестве клиентов в наши дни”, - сказал старик, бросив на него второй взгляд. “Мне было бы интересно узнать, какие у вас могут быть соображения по этому поводу”.


“Ну, э-э...”


“Проще говоря - какого черта ты не читаешь эту чертову газету?”


“Есть, гм, онлайн”, - сказал Уайатт.


“Онлайн”. Старик практически выплюнул это слово. “Ты имеешь в виду свободен”.


“А как насчет рекламы? Всплывающие окна и прочее.”


“Во-первых, за это ни хрена не платят. Во-вторых, никто даже не смотрит на рекламу, и как только аккаунты понимают это, они исчезают за голубым горизонтом. Итак, ответьте мне вот на что, молодой человек - кстати, как вас зовут?”


“Уайатт Лэтем”.


“Милое имя”, - сказал старик. “Меня зовут Лу Рентнер. Интересуетесь палиндромами?”


“Что это?” - спросил я.


“Что-то, что одинаково движется вперед и назад - как у Rentner. Латем, конечно, не палиндром, но это анаграмма ”.


“Этого я тоже не знаю”, - сказал Уайатт.


“Это не ваша вина - обвиняйте систему образования в этой стране. Анаграмма - это когда вы можете переставить буквы и придумать что-то еще. В твоем случае Лэтем превращается в Гамлета.” Уайатт подумал, Вау, и внутри у него немного пошатнулось. “Вы когда-нибудь слышали о "Гамлете”?" - спросил мистер Рентнер.


“Пьеса Шекспира”, - сказал Уайатт.


“Так, так. Не могли бы вы рассказать мне пару вещей об этом?”


“Все дело в том, верить призраку или нет”.


Лу Рентнер откинулся на спинку стула, пристально посмотрел на Уайатта. “Так, так”, - снова сказал он. “А в какую школу ты ходишь, юный Уайатт?”


Время принятия быстрых решений. Уайетт придерживался этой истории. “Предгорья Калифорнии”.


“Неужели? Ты не выглядишь таким уж старым. Но это правда, что говорят о нас, чудаках - чем старше ты становишься, тем труднее угадать возраст молодых людей. Что ты изучаешь?”


Что люди изучали в местном колледже? “Просто пока немного о том-то и том-то”, - сказал Уайатт.


“То или иное ни к чему вас не приведет в жизни на планете Земля”, - сказал мистер Рентнер. “Если вы не возражаете, я вставлю свое весло”.


“Меня интересует уголовное правосудие”.


“Да?”


Уайатт кивнул. Он рванулся вперед, как, по его мнению, мог бы поступить на его месте Грир. “Прямо сейчас я работаю над историей этого старого дела - оно действительно произошло здесь, в Миллервилле”.


“Сделал это сейчас?” - спросил мистер Рентнер. Его стул заскрипел. “И о каком случае это могло бы быть?”


“Это было об этих парнях, которые пытались ограбить нескольких наркоторговцев”.


“Кейн-стрит, тридцать два?” - переспросил мистер Рентнер.


“Да”.


Мистер Рентнер придвинул стул с соседнего рабочего места и похлопал по сиденью. Уайатт обошел стойку и сел.


“Интересный случай”, - сказал мистер Рентнер. “Как так получилось, что ты выбрал это?”


Был ли это момент для того, чтобы начать все сначала, сказать что-то вроде: "Оказывается, что мой настоящий отец, которого я никогда не встречал до недавнего времени, совершил это преступление, или, может быть, нет, и мы с моей девушкой - другой, возможно, нет - пытаемся выяснить, что произошло?" Все инстинкты Уайатта говорили ему не делать этого. “Мой партнер узнал об этом”, - сказал он.


“Партнер?”


“Мы объединяемся в этих проектах”.


Мистер Рентнер покачал головой. Кожа на его лице блестела и, должно быть, была очень тонкой: Уайетт мог видеть под ней фиолетовые сети кровеносных сосудов. “Никогда ничему не научишься таким образом. Настоящее обучение означает, что все вы делаете в одиночку. Но это не твоя вина ”. Он побарабанил костлявыми пальцами по столу. “Скажу тебе, что давай сделаем”, - сказал он. “Я проведу для вас небольшую экскурсию”.


“О чем?”


“Место преступления, другие достопримечательности. Ничто не сравнится со взглядом из первых рук, и никакое количество цифровых рисунков dipsy никогда этого не изменит ”.


“Спасибо, ” сказал Уайатт, “ но я не хочу отнимать у вас время”. Но что более важно, как он мог уйти? Что насчет Грир?


“Не проблема - я на самом деле рассматривал следующую статью " где-они-сейчас", размером в десять колонок дюймов. Удобный заполнитель пространства в этой профессии, если вы когда-нибудь решите заняться этим, предположив, что он все еще существует, в чем я сильно сомневаюсь, поскольку, надеюсь, я уже ясно дал понять. ”


“Разве людям не всегда будут нужны новости?” Сказал Уайатт.


Мистер Рентнер встал и снял кепку с вешалки на стене, одну из тех плоских кепок, почти без полей. “Нуждаюсь, да”, - сказал он. “Но все, чего они хотят, - это развлечения. Когда вы закончите с Шекспиром, посмотрите ”Падение Римской империи ".


Они вышли на улицу. “Это моя машина”, - сказал Уайатт. “Ты хотел, чтобы я, э-э ...”


“Отличная поездка”, - сказал мистер Рентнер, похлопывая по капоту. “Нет, мы возьмем мое”. Он повернулся к ярко-желтому минивэну. Уайетт быстро открыл "Мустанг", чтобы Грир мог подождать внутри. Затем он забрался в минивэн.


“Пристегнитесь”, - сказал мистер Рентнер. Он выехал на дорогу, не глядя, слишком быстро развернулся и поехал обратно в направлении Северной стороны, превысив скорость на десять или пятнадцать миль в час. Полицейский в патрульной машине, ехавший с другой стороны, сделал рукой жест, прижимающий воздух, на языке жестов означающий “притормози”, но мистер Рентнер, похоже, не заметил и ускорился, если уж на то пошло. Уайатт оглянулся. Патрульная машина не повернула, чтобы последовать за ними; сзади это выглядело так, как будто полицейский качал головой в знак покорности.


“Что вы знаете о Миллервилле?” - спросил мистер Рентнер.


“Не так уж много”.


“Откуда ты родом?”


“Восточный кантон”.


“Вы знали, что Марк Твен однажды оказался там по ошибке?”


“Да”.


Мистер Рентнер выглядел разочарованным. “Итог - Миллервиль почти такой же, но в еще худшем состоянии. Уровень безработицы превысил двадцать процентов в прошлом месяце. Знаете, что это значит для людей?” Он ткнул пальцем в проходящие мимо витрины магазинов. Удар. “Выхожу из бизнеса”. Удар. “Закрыто на прошлой неделе”. Удар. “Держусь, но только благодаря доброй воле домовладельца”. Удар. “Банкрот”. Удар. “В суде”. Удар. “Сбежал из города посреди ночи”. Удар. “Пытался совершить самоубийство”. Некоторое время они ехали в тишине. “Город был в гораздо лучшей форме в тот период, который вас интересует . Мы просто не знали этого, вот и все ”.


Они дошли до Каин-стрит, повернули налево. Сразу за тем местом, где заканчивался тротуар, мистер Рентнер съехал на обочину, на край одного из почерневших участков.


“Это всегда был худший раздел, начиная с дней frontier. Знаешь почему? Из-за того, что вода из колодца имеет вонючий вкус. Но все пользовались городской водой в течение пятидесяти лет, и это все еще плохая часть города. Некоторым людям, может быть большинству, требуется слишком много времени, чтобы осознать некоторые вещи.” Он указал через лобовое стекло. “Тридцать два Каина. Внутри у нас были братья Домингес, Луис и Эстебан, нелегальные иммигранты из Мексики. Решите сами, имеет ли незаконная часть отношение к истории. Братья работали на стройке у местного застройщика по имени Бад Пингри, который сейчас развивается в the great beyond. Бад был неплохим парнем, сдавал в аренду кое-какую недвижимость, которая у него была на Северной стороне, нескольким своим работникам по справедливой цене. Тридцатидвухлетний Каин был одним из них. Не уверен, кому это принадлежит сейчас.”


Уайетт был близок к тому, чтобы рассказать ему; странная ситуация и неудобная. Он внутренне вздрогнул, осознав, что в последнее время их было слишком много.


“Племянник Бада, Арт - один из тех парней, которые думают, что он умнее, чем он есть, другими словами, прирожденный неудачник - занимался сбором арендной платы. Говорят, ему пришла в голову идея ограбления, но я сомневаюсь в этом. Гораздо более вероятно, что это был один из его приятелей-подонков - Док Витти или Сонни Расин ”.


“Что, э-э-э, я имею в виду, почему ты называешь их подонками?” Сказал Уайатт.


“В дополнение к тому, что они сделали прямо здесь?” - спросил мистер Рентнер. “Все они, конечно, были довольно молоды - не стоит слишком осуждать молодежь, - но у Дока уже было досье и репутация скандалиста в баре. Другой, Расин, был чист, насколько я помню, но в нем было что-то странное ”.


“Например, что?”


“Он казался - я говорю об этом в суде - очень умным, безусловно, самым умным из трех. Не тот парень, который этим хвастается - возможно, он не осознает, насколько он умен, что довольно редко встречается в моем опыте. Мировые пинг-понг в области искусства гораздо более распространен. Тем не менее, в преступлении с неполными судебно-медицинскими доказательствами и путаными, а иногда и противоречивыми показаниями, плюс ни одного выжившего свидетеля, кроме пары наркоторговцев и младенца - вы знаете о ней? ”


“Да”.


“Есть кое-что, чего вы не знаете, своего рода врезка, которая лучше основной истории - Бад Пингри и его жена в конечном итоге удочерили ее, и она оказалась настоящей девушкой. Добро, поднимающееся из запаха зла. Не видишь это каждый день. Но вернемся к главному: разумнее всего в подобном случае заключить первую сделку. Так почему же самый умный парень не сделал умную вещь?”


“Почему?” - спросил Уайатт. “Скажи мне”.


Мистер Рентнер засмеялся, в его случае это был неприятный звук, похожий на трение несмазанных стальных деталей друг о друга. “Если бы я знал, я бы так и сделал”. Он повернул ключ зажигания, развернулся и направился обратно тем путем, которым они пришли. “В ту ночь там царил хаос, а хаос ведет к непоследовательности. Луиса Домингеса вырубили бейсбольной битой с самого начала, так что его показания были бесполезны, да и показания Эстебана были ненамного лучше - он был в значительной степени занят тем, что доставал свой пистолет из-под подушки сиденья и пытался совершить какое-нибудь собственное убийство. Вы разбираетесь в судебной экспертизе?”


“Нет”.


“Хорошо. Я имею в виду, что хорошо говорить, что ты не знаешь, когда ты не знаешь. Конечно, не хочу оставаться невеждой. Во-первых, в ту ночь стреляли из двух пистолетов. Один из них был револьвером тридцать восьмого калибра, принадлежащим Эстебану Домингесу. Из этого пистолета было произведено два выстрела. Одна пуля была извлечена из стены кухни на Кейн-стрит, тридцать два, другая попала в ногу Арту Пингри. Еще два выстрела были произведены из пистолета двадцать второго калибра, который, вероятно, принадлежал Арту Пингри и так и не был найден. Первая пуля прошла прямо через руку девушки горло, перерезал ее яремную вену, а затем ударил ребенка в глаз. Второй выстрел попал Эстебану в грудь, промахнувшись примерно на дюйм от сердца. Он показал, что не видел, кто стрелял, также показал, что помнит, что видел только двух захватчиков, Арта Пингри и Дока Витти. Пингри поклялся, что стрелял не он; Док заключил сделку и обвел Расина вокруг пальца; Расин дал показания, а также отрицал, что стрелял он. Но затем, в ответ на вопрос окружного прокурора о том, что, по его мнению, случилось с пистолетом, Расин сделал самую удивительную вещь: он сказал, что выбросил его в лес как раз в тот момент, когда прибыла полиция. Что ты об этом думаешь?”


Уайетт был совершенно сбит с толку. “Пистолет так и не был найден?”


“Нет”.


“В этом нет никакого смысла”.


“Не без пары изменений, полностью умозрительных”.


“Например, что?”


“Естественно, окружной прокурор не был заинтересован в спекуляциях. То, что у него было, было веским доводом, практически открытым и закрытым, и спекуляции могли только запутать его. Без оружия? Они решили, что Расин бросил его в каком-то другом направлении, или собака нашла предмет и убежала с ним, или что он упал в яму, которую они пропустили ”.


Мистер Рентнер свернул на улицу, которая вела к окраине города. Они миновали несколько обшарпанных домов, затем остановились возле стоянки трейлеров.


“Но предположим, - сказал мистер Рентнер, “ что на той маленькой вечеринке был бы четвертый человек. Далее предположим, что упомянутый четвертый человек, возможно, настоящий стрелок, убежал с пистолетом как раз в тот момент, когда полиция приближалась, возможно, его вообще никогда не было в доме, но, скажем, за окном. Возможно, Расин тоже был там, по крайней мере, часть времени. Тогда его показания начинают приобретать смысл ”.


“Каким образом?” Сказал Уайатт.


“Утверждение, что он выбросил пистолет, уводит полицию со следа номера четыре. Следовательно, в этом сценарии Расин солгал, чтобы защитить того, кто это был. За Кейн-стрит не было даже большого леса, ни тогда, ни сейчас. Предполагает определенную незнакомость с местностью. Я даже не уверен, что он был там ”.


“Но зачем ему это делать?”


“Cherchez la femme”, - сказал мистер Рентнер.


“Я не понимаю”.


“Такая обычная французская фраза?” - спросил мистер Рентнер. Затем он вздохнул и сказал: “Это не твоя вина. Давайте сформулируем это так - в то время ходили слухи, что у Расина была девушка ”.


Уайатт почувствовал, как кровь отхлынула от его головы, как будто он собирался упасть в обморок. Да, у Расина действительно была девушка: мама Уайатта. Теория о подружке никуда не делась, ставя под угрозу всю историю Уайатта.


Но не было времени разбираться с этим. Из трейлерного парка выехал старый черный пикап Dodge Ram, за рулем был большеголовый мужчина с седеющими волосами до плеч.


“Это док”, - сказал мистер Рентнер.


23


“Когда я услышал, что он вернулся сюда, я решил взять у него интервью, фактически позвонил ему”, - сказал мистер Рентнер. “Он сказал мне без комментариев, но не в этих словах. Одна вещь о новостном бизнесе - мы не любим принимать ”нет" в качестве ответа ". Он развернул фургон - задним ходом въехал в кусты, но, похоже, не заметил этого - и последовал за черным пикапом Дока.


Пикап повел их по дороге с заколоченными зданиями. Через некоторое время они подошли к торговому центру strip mall, ряду магазинов с пыльными витринами и без припаркованных снаружи машин. Вывеска над последним магазином гласила "ЛИКЕР "ПЯТЬ ТУЗОВ"". Черный пикап остановился там. мистер Рентнер припарковался на несколько мест дальше. Док вышел из пикапа, сигарета свисала с его губ. На нем были черные джинсы, черная джинсовая куртка, грязные рабочие ботинки; крупный парень, размером примерно с Гектора в комнате для свиданий в Суитуотере, сравнение, которое, возможно, пришло в голову Уайатту из-за татуировки, которая изгибала шею Дока из-под воротника его куртки. Его глаза остановились на Уайетте и мистере Рентнере, сидящих в передней части фургона. Затем он щелчком отбросил сигарету - ветер отнес ее к мусорному контейнеру за последним парковочным местом - и зашел в винный магазин.


Мистер Рентнер поднял крышку консоли, достал цифровую камеру. “Держу пари, он делает хороший драматический снимок”, - сказал он. Он вышел из фургона. Уайетт тоже вышел. Они подошли к пикапу. мистер Рентнер заглянул в окно со стороны водителя. “Всегда обращайте внимание на красноречивые детали”.


Уайатт тоже заглянул внутрь. “Нравится, насколько это грязно?”


“Конечно. Но что еще вы видите? Что бросается в глаза?”


“Этот ботинок?” Уайатт указал на пол перед пассажирским сиденьем.


“Опиши это”.


“Ну, э-э, женская туфля”.


“Какого цвета?”


“Красный”.


“Стиль?”


Стиль? Уайетт ничего не знал о стилях женской обуви. “Ты имеешь в виду, на высоких каблуках?”


“Достаточно хорошо. Это не может не вызвать вопросов в чьем-либо сознании, таких как ...”


Уайатт услышал, как закрылась дверь винного магазина, и поднял глаза. Док стоял снаружи с ящиком пива под мышкой и мускулом, подергивающимся на одной стороне его лица.


“Что за черт?” - сказал он. “Возишься с моим грузовиком?”


Мистер Рентнер отошел от пикапа, но не торопясь. “Мистер Витти?” - спросил он. “Меня зовут Рентнер, я из Миллервильского маяка. Это мой молодой коллега, Уайатт. Хотел бы знать, найдется ли у вас минутка для нескольких коротких вопросов.”


“Ты тот мудак, который мне уже звонил?” Док вышел вперед.


“Давайте просто скажем, что я вам уже звонил, и оставим все как есть”, - сказал мистер Рентнер. Он был стариком, крошечным рядом с Доком, но он не отступил и не выказал страха. Уайатт тоже не отступил, но внутри он чувствовал страх, без вопросов. С Доком было что-то не так - он чувствовал это в воздухе. “Но, ” сказал мистер Рентнер, “ эти вещи всегда работают намного лучше при личной встрече”.


“Вещи? Какие, блядь’ вещи?”


“Интервью для the Beacon. Я уверен, что нашим читателям было бы интересно услышать вашу версию. ”


“На моей стороне чего?”


“Тридцать два Каина”, - сказал мистер Рентнер. Он говорил не так быстро, как большинство людей в такое время, как сейчас, во всяком случае, замедлился. При упоминании адреса мускул на лице Дока снова дернулся. “События той ночи, ” настаивал мистер Рентнер, - и видите ли вы их по-другому, оглядываясь назад - как насчет того, чтобы начать с этого?”


“Видишь их по-другому?” Док сделал шаг ближе к мистеру Рентнеру, теперь он был примерно на расстоянии вытянутой руки. “Что означает этот s'posta?”


“Есть ли что-нибудь, что вы теперь можете добавить к своим показаниям?” - спросил мистер Рентнер. “Какая-то информация, упущенная на суде? Было ли что-нибудь личное между вами и Сонни Расином, например?”


“Убирайся к черту с моего пути”, - сказал Док.


“Нашим читателям также было бы интересно узнать о ваших планах на будущее и о том, каково это - быть свободным после семнадцатилетнего заключения”.


“Вы не так уж хорошо слышите”, - сказал Док. “Мне нечего сказать”.


“В таком случае, придется сделать всего лишь краткий снимок”. Мистер Рентнер поднял фотоаппарат, нажал кнопку.


“Черт возьми”, - сказал Док и выбил камеру ударом слева. Камера упала на тротуар, и Док попытался пнуть ее, но Уайетт подобрал ее прежде, чем он смог. Док двинулся к Уайатту. “Дай мне эту гребаную камеру”.


Уайетт, держась за камеру, попятился. Док сунул руку под куртку.


“Технически, ” сказал мистер Рентнер, “ вы освобождены условно-досрочно, которое может быть отменено в любое время”.


Док впился в него взглядом. Его рука вынырнула из-под куртки пустой. “Смотри под ноги, старина”, - сказал он, затем повернулся к Уайатту. “Я тебя знаю, сопляк?”


Уайатт не ответил.


“Теперь знаю”, - сказал Док. “Лучше в это поверить”. Он протиснулся мимо мистера Рентнера, забрался в пикап, забросив внутрь пиво, и уехал, визжа шинами.


Уайатт протянул мистеру Рентнеру камеру. Мистер Рентнер уставился на экран. “Неплохо”, - сказал он и показал Уайатту фотографию: разъяренный Док наносит удар слева, на костяшках его пальцев отчетливо видны буквы H-A-T-E. “Отличная работа с твоей стороны, Уайатт. Один из лучших комментариев без комментариев, которые я получал за последнее время. На самом деле, что вы думаете о ‘Без комментариев’ в качестве заголовка, размещении фотографии прямо под ней и следующей статье? ”


“Да”, - сказал Уайатт.


Внезапно выражение лица мистера Рентнера изменилось, оно больше не было таким радостным. “Черт”, - сказал он. “Я забыл спросить о красной туфельке”.


Они сели в фургон, вернулись в офис Beacon. К мистеру Рентнеру вернулось хорошее настроение. Он улыбнулся и спросил: “Какие у тебя планы на лето?”


“Не уверен”.


“Но они будут включать в себя работу”.


“О, да”.


“У меня могло бы быть что-то - более или менее стажировка, но это будет оплачиваться, пусть и не очень хорошо. Заинтересованы?”


“Да”, - сказал он и подумал: "Вау. “Спасибо”.


“Совсем не хорошо, но запишите свой номер телефона”.


Уайатт написал номер своего мобильного на клочке бумаги. Мистер Рентнер припарковался рядом с "Мустангом". Грира там не было.


“Я буду на связи”, - сказал мистер Рентнер. Они пожали друг другу руки. Мистер Рентнер поспешил в свой кабинет. Уайетт сел в "Мустанг", позвонил Грир, сразу же переключился на голосовую почту. Он сидел за пределами офиса Beacon, размышляя, что делать. Через некоторое время в окне появился мистер Рентнер. Он сделал вопросительный жест рукой. Уайетт помахал на прощание, завел машину и уехал.


Он объехал Миллервиль, сначала в центре города, где он видел мало гуляющих людей, среди которых не было Грира, а затем все дальше и дальше в жилые районы, где он видел только одного гуляющего, почтальона на своем маршруте. Уайатт остановился, попробовал позвонить Грир, снова получил сообщение на голосовую почту. Он направился обратно в центр города и медленно ехал по главной улице, когда заметил то, что он принял за новую автобусную станцию, самый простой вид автобусной станции, просто билетная касса и место перед входом для парковки одного автобуса.


Уайатт вышел из машины и подошел к кабинке. ВЕРНУСЬ ЧЕРЕЗ 10 МИНУТ, прочитаю табличку в окне. На приклеенном рядом расписании Уайатт увидел, что автобус на Силвер-Сити - последний в этот день - ушел полчаса назад. Он вернулся в машину, составив неполный план, включающий в себя догоню автобус на какой-нибудь остановке дальше по дороге, посмотрю, был ли в нем Грир, посмотрю, что может произойти дальше. В этот момент мимо проехал черный пикап с Доком за рулем. На самом деле Уайатт не думал дважды или даже один раз. Он последовал за Доком.


Док повернул налево на следующем углу, проехал несколько кварталов и остановился возле бара под названием Good Time Charlene's. Уайатт припарковался на несколько мест позади него, между ними - грузовик ландшафтного дизайнера. Док не выходил из пикапа, просто сидел там. Через несколько минут из магазина Good Time Charlene вышла женщина. Она прошла мимо пикапа, даже не взглянув, прошла мимо Уайатта тоже. Когда она впервые появилась, он подумал, что ей за двадцать, но теперь он увидел, что ей может быть вдвое больше: женщина средних лет с медно-рыжими волосами, большим количеством косметики, в обтягивающих джинсах и красном свитере в обтяжку. Должно быть, когда-то у нее было великолепное тело, на самом деле, все еще было, может быть, просто немного полновата. В зеркало заднего вида Уайатт наблюдал, как она садится в маленький седан. Она уехала. Док вышел и последовал за ней. Уайатт последовал за ним.


Примерно через милю они оказались в не таком уж плохом районе, лучше, чем у Уайатта в Восточном Кантоне. Женщина припарковалась на подъездной дорожке к ухоженному бунгало, которое примыкало к какому-то лесу. Док продолжал идти, завернул за угол, остановился у небольшого парка с качелями, качели качались на ветру. Док припарковался. Уайатт продолжал идти. В зеркало заднего вида он увидел, как Док вылез из пикапа, оглядел улицу, затем поспешил в лес, двигаясь в направлении бунгало.


Уайетт оставался на месте минуту или две, затем развернулся и поехал обратно мимо бунгало. Женщина была у окна, закрывала занавеску. В комнате позади нее был мужчина, возможно, док, но Уайатт не был уверен. Фургон электрика был припаркован несколькими домами дальше. Уайатт заехал за ним.


Он повернулся, посмотрел назад. У всех домов на улице были почтовые ящики перед входом, некоторые простые черные, некоторые большие и причудливые, украшенные нарисованными флагами или утками. Бунгало было похоже на утиное, а над утками красными буквами были написаны два имени: БОБ И ШАРЛИН УОТЕРС.


Уайатт сидел там. Полчаса спустя ему показалось, что он услышал, как закрылась дверь, возможно, щелчок сетчатой двери, но никто не появился. Через несколько минут после этого Уайатт свернул за угол к небольшому парку. Черный пикап исчез. Он вернулся в бунгало и остановился прямо у входа.


Что теперь? Он мог погнаться за автобусом, предполагая, что Грир был в нем, или-


Дверь бунгало открылась, и вышла женщина. На ней все еще были узкие джинсы, но она сменила свитера, теперь они были черными. Она увидела Уайатта, внимательно посмотрела на него. Он вышел из машины.


“Э-э, мэм?” - сказал он.


“Если вы что-то продаете, забудьте об этом”, - сказала женщина.


“Нет”, - сказал Уайатт. “Я из местного колледжа. Мы делаем этот проект, и, возможно, вы сможете помочь ”.


“Проект?” она сказала. “Что это за проект?”


Он подошел немного ближе, почувствовал запах ее духов, а также не мог не заметить, как ее груди туго натягивают свитер. Ее глаза были маленькими и настороженными.


С Гриром все было проще. Он взглянул на почтовый ящик. “Вы, э-э, Шарлин Уотерс?”


“Вот что здесь написано”.


“Этот проект, ” сказал Уайатт, - посвящен преступлению, которое произошло ...”


Это было все, что успел сделать Уайатт, прежде чем черный пикап появился из-за угла. Казалось, что машина вот-вот проедет мимо, затем свернула и остановилась, может быть, ярдах в двадцати дальше. Док выскочил из машины с красной туфлей в руке.


“Привет”, - сказал он. “Что происходит?”


Шарлин бросила быстрый взгляд вверх и вниз по улице. “О чем, черт возьми, ты думаешь?” она сказала очень громким полушепотом, что при других обстоятельствах могло бы показаться забавным.


“Я забыл о ...” Он поднял туфлю. “Я собирался припарковаться около ...” Взгляд Дока переместился на Уайатта. “Какого хрена он здесь делает?”


“Какой-то проект в местном колледже”, - сказала Шарлин все тем же громким полушепотом.


“Общественный колледж?” сказал Док. “Он работает на эту чертову газету”.


Шарлин повернулась к Уайатту. “Это правда?”


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Он лжет”, - сказал Док. Теперь он был в движении, его походка была быстрой и порывистой. Уайатт попятился к машине. “Что ты ему сказал?” Док сказал.


“Ничего”, - сказала Шарлин. Она тоже приблизилась. “Кто ты такой?” Теперь она говорила не полушепотом, а агрессивным тоном.


Уайатт не ответил. Он скользнул к машине со стороны водителя, нащупал ручку и уже открывал дверь, когда Док бросил красный ботинок и бросился вперед. Уайатт прыгнул внутрь - по крайней мере, в его воображении; в реальной жизни он двигался как в замедленной съемке - и потянулся за ключом. Следующее, что он осознал, это то, что железная рука схватила его за руку. И через мгновение после этого он был в воздухе, выброшенный из машины.


Уайетт тяжело приземлился на тротуар, перекатился, начал вставать. Док выступил вперед, его большой кулак был готов к удару с разворота, H-A-T-E по костяшкам пальцев.


“Док!” Сказала Шарлин. “Не здесь”.


“К черту это”, - сказал Док, мускул на его лице дернулся. Док замахнулся своим большим кулаком на Уайатта, нанеся сильный удар по плечу, который сбил его с ног. Док продолжал приближаться. На нем были тяжелые рабочие ботинки с толстой подошвой. Уайетт откатился в сторону от этих ботинок. Ему в голову пришла мысль, довольно странная и, возможно, не относящаяся к делу: он не хотел, чтобы ему снова сломали нос. Что-то в этой мысли зажгло в нем вспышку гнева, гнева, который, по крайней мере, на мгновение, пересилил его страх. Он вскочил на ноги - не самым быстрым движением, но и не в замедленной съемке - и поднял руки.


“Парень хочет, чтобы ему проломили голову”, - сказал Док.


Может быть, и мальчик, но парни из Восточного Кантона кое-что знали о драках. Док был большим и сильным, в этом нет сомнений; это не означало, что он был быстрым. Уайатт наблюдал за этой большой правой рукой. Подергивающаяся мышца тоже была с правой стороны.


Шарлин крикнула: “Док! Не здесь!”


“Закрой свой гребаный рот”, - сказал Док и выбросил правую руку. Не слишком быстро; Уайатт легко поднырнул под удар и сам нанес удар левой, но не в голову Дока - у него не было иллюзий относительно того, какой урон нанесет один из его ударов такой большой голове с толстыми костями, как у Дока, - а в его горло. И да: прямо на голосовом аппарате; это было похоже на удар кулаком по стейку. Док издал рвотный, задыхающийся звук и упал на колени, одной рукой схватившись за горло.


Рот Шарлин широко открылся. Уайатт запрыгнул в "Мустанг". Он умчался и не оглянулся.


24


Уайатт выехал из Миллервилля, вскоре подъехал к перекрестку. Поворот направо привел обратно в Силвер-Сити, немного влево - в Восточный Кантон. Он замедлился, и как только он это сделал, зазвонил его телефон.


“Алло?”


“Уайатт? Это я, Лу Рентнер. Ты можешь заехать?”


“Я вроде как на обратном пути”, - сказал Уайатт. Неужели Док в ярости ворвался в офис Beacon? Или Грир уже появился? Уайетт выехал на обочину и остановил машину. “О чем это?”


“Вы когда-нибудь видели фотографию Сонни Расина?” - спросил мистер Рентнер.


Уайетт почувствовал, что происходит. “Нет”.


“Я говорю о молодом Сонни Расине, примерно во время судебного процесса. Это может показаться странным, но есть жуткое сходство. Кто-нибудь когда-нибудь упоминал об этом?”


“Нет”.


На другом конце провода повисла долгая пауза. Затем мистер Рентнер сказал: “Мне интересно, почему вы не спросили, что на что похоже”.


Уайетт пристально посмотрел на дорожный знак. СИЛВЕР-СИТИ - 412 МИЛЬ; ВОСТОЧНЫЙ КАНТОН - 207 МИЛЬ.


“Есть что-то, о чем ты мне не договариваешь, Уайатт?”


Уайатт не ответил.


“Может быть, я смогу помочь”. Еще одна долгая пауза. “Дело в том, что я проверил в Foothills Community College. Они сообщают, что никто не зарегистрировался под именем Уайатт Лэтем. Я обеспокоен тем, что ты ввязываешься во что-то, выходящее за рамки твоего...”


Уайатт отключился. Он направился домой.


Было почти совсем темно к тому времени, когда Уайатт проехал по знакомым улицам Лоуэртауна и припарковался перед домом, в котором прожил всю свою жизнь. Машина Линды стояла на подъездной дорожке, в окне кухни горел свет, на одном из двух фонарей на крыльце не горела лампочка. Короче говоря, все выглядело так же, за исключением того, что у Уайетта возникло странное ощущение, что весь дом не имеет надежного крепления к земле, просто стоит там незакрепленным и может сдуться, если ветер поднимется достаточно высоко. Он подошел к двери, достал ключи, а затем остановился, задаваясь вопросом, может ли их напугать обычный вход, просто позволить войти самому. Сумасшедшая мысль. Он сам себя впустил.


Уайатт услышал голос Кэмми. “Мама? Кажется, я слышу звук открывающейся двери.”


Линда вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она посмотрела в конец коридора, увидела Уайатта и улыбнулась. “И как раз тогда, когда я уже теряла надежду”, - сказала она.


“Прости, мам”.


“Уайатт?” Кэмми позвала из своей спальни.


Линда спустилась в холл, обняла Уайатта. “Я так рада тебя видеть”, - сказала она, ее голос внезапно охрип от эмоций.


Кэмми прибежала с мелками в обеих руках. Она уронила их, схватила Уайатта за ногу. “Я тоже”, - сказала она. “Я тоже рад. Почему тебя так долго не было?”


Уайатт погладил Кэмми по голове. Ее волосы казались какой-то странной роскошью из далекого места.


Линда готовила запеканку из тунца. Уайатту не понравилась запеканка из тунца, но сегодня она была восхитительной. Он обнаружил, что очень голоден, съел вторую, а затем третью порцию.


“Ты собираешься есть четвертые?” Кэмми сказала.


Уайатт рассмеялся, в то же время осознав, что в последнее время он смеялся нечасто. Кэмми забралась к нему на колени и показала ему несколько рисунков.


“Это собака, которую я хочу, вот еще одна собака, и еще одна, и еще одна”.


“Ты что, не рисуешь ничего, кроме собак?”


“Вот щенок”.


Кэмми хотела, чтобы он уложил ее в постель.


“Сначала история”, - сказала она.


Он лег рядом с ней. “Какую историю ты хочешь?”


“Иди, собака, иди”.


“Не слишком ли это молодо для тебя сейчас?”


“Ну и что?”


Он прочитал "Вперед, собака, вперед" три раза.


“Давайте сделаем четвертые”, - сказала Кэмми.


“Кэмми?” Звонила Линда. “Вот и все. Спокойной ночи.”


“Поцелуй меня, Уайатт”.


Он поцеловал ее. Она вернула ему один.


“Проводишь меня завтра на автобус?”


“Конечно”.


“Спокойной ночи”.


“Спокойной ночи”.


“Расскажи мне сладкие сны”.


“Сладких снов”, - сказал Уайатт.


“Оставь дверь приоткрытой”.


Он оставил дверь чуть приоткрытой.


“Две трещины”.


Он приоткрыл его еще немного.


“Спокойной ночи, Уайатт”.


“Спокойной ночи”.


Уайатт пошел на кухню. “Чаю?” его мама сказала. “Содовой?”


“Я в порядке”.


Линда налила себе чашку чая. Они сели за стол, теперь уже убранный, посуда была вымыта. Он увидел, какой усталой выглядела его мама, ее лицо немного осунулось, под глазами залегли темные круги.


“Как дела на работе, мам?”


“Не так уж плохо”.


“Где Расти?” - спросил я.


“Я думаю, что это был Шайенн сегодня вечером. Он будет дома на следующей неделе.”


“И это, э-э, получается?”


“Жалоб нет”. Линда отпила чаю, посмотрела на него поверх края чашки. “А как насчет тебя?” - спросила она.


“Я в порядке”.


“Это приятно слышать”, - сказала Линда. “Твои вещи в машине?”


“Нет”.


Она поставила свою чашку. “Что это значит?”


“Я не знаю, мам”.


“Ты дома или нет?”


“Я сейчас дома. Но есть вещи, о которых я должен позаботиться ”.


“Например, что?” Сказала Линда. Уайатт посмотрел на нее. Мог ли он представить, что этот порядочный и добрый человек на каком-то более раннем этапе жизни стрелял из пистолета на Кейн-стрит, 32? Нет. Но мистер Верц, адвокат, подозревал, что Сонни Расин кого-то покрывал, и до мистера Рентнера дошли слухи о его девушке. Его мама была девушкой, беременной им, ожидающей свадьбы, которая так и не состоялась.


“Что случилось, Уайатт? Это та девушка, о которой мне рассказывала Хильди? Грир такой-то или иное?”


Уайатт уставился на стол.


“Послушай меня”, - сказала его мама. “Есть большая, очень большая разница между шестнадцатью и девятнадцатью. Девятнадцатилетняя девушка - любая девушка, она могла бы быть совершенно милой - приезжает из места, о котором ты ничего не знаешь, Уайатт, с которым ты не в состоянии справиться. Я говорю не только о тебе, но и о любом шестнадцатилетнем ...


Он поднял глаза. “Все в порядке, мам. Я понимаю.”


Линда немного откинулась назад. “У тебя какие-то неприятности”.


“Я не такой”.


“Она беременна?”


“Нет”. Но даже когда он говорил, Уайатт понял, что на самом деле понятия не имеет об ответе на этот вопрос, также понятия не имел, что Грир хотела бы с этим делать, если бы это было так. “О чем ты думаешь?”


“Ничего”.


Линда покачала головой. “Это так странно, что кто-то мог измениться так быстро”.


“О чем ты говоришь?”


“Ты. Раньше я полностью тебе доверял, верил каждому твоему слову. Что случилось?”


“Ничего”. Он встал, открыл холодильник. Коробка для ланча Кэмми - синяя с рисунком в виде красных собачек - стояла на верхней полке, завтрашний сэндвич уже был приготовлен. Уайатт достал содовую, выпил ее, внезапно почувствовав сильную жажду. Он повернулся к Линде.


“Где вы были в ночь преступления?” он сказал.


Она озадаченно наморщила лоб. “Какое преступление?”


Он пристально посмотрел на свою маму. Девушка Сонни Рейсина, да, но это было просто невозможно. Он начал думать, если я не могу доверять ей, то кому я могу доверять? но затем вмешался факт Расти, все усложнив. Мог ли он доверять ей, когда дело касалось Расти? Возможно, в чьей-либо жизни не было ни одного человека, которому можно было бы полностью доверять. Но, несмотря ни на что, он не мог играть в репортера-расследователя, или детектива, или что-то в этом роде со своей мамой.


“Я видел его”, - сказал Уайатт. “Сонни Расин”.


Чай выплеснулся через край чашки Линды. “О чем ты говоришь?”


“В комнате для свиданий в тюрьме штата Суитуотер”.


Она поставила чашку; та задребезжала на блюдце. “Зачем тебе идти и делать что-то подобное?”


“Почему бы и нет? Он мой отец”.


“Разве мы не проходили через это? Он тебе не отец. Расти - это тот, кто ...”


“Я не хочу слышать о Расти”.


“Не повышай голос. Кэмми спит.”


Они оба помолчали несколько мгновений. Неподалеку завизжали койоты.


Глаза Линды сузились. “Этот ... этот твой визит”, - сказала она. “Как это произошло?”


“Это сложно. Он узнал, что я был поблизости, и позвонил мне ”.


“Как он мог узнать что-то подобное? Как бы он узнал твой номер?”


“Я же говорил тебе, что это сложно. Но именно это и произошло ”.


“Как? Я не понимаю. Проведи меня через это ”.


“Почему, мам? Это не то, что имеет значение ”.


“Эта девушка замешана, не так ли?”


“И что?”


“И что? Сам факт, что ты можешь так говорить, означает, что ты не знаешь, что делаешь. Я не хочу, чтобы ты возвращался туда, ни под каким видом ”.


“Разве ты не хочешь узнать, как он или что-нибудь еще?”


“Нет”.


“Почему бы и нет?”


“Меня это не интересует”.


“Но ты интересовалась им тогда”.


“Очевидно, это было до того, как я узнал, каким он был на самом деле”.


“Каким он был на самом деле?”


“Как ты вообще можешь задавать этот вопрос? Была убита невинная женщина, а ее ребенок изувечен. Что еще вам нужно знать?”


Что еще ему нужно было знать? Вот в чем был вопрос, прямо здесь. “Предположим, он был невиновен?” Сказал Уайатт.


Линда отмела эту идею, махнув рукой наотмашь. “Конечно, он сказал тебе это. Они никогда не признают своей вины.”


“Это то, что он сказал - что заключенные никогда не признают вину”.


“Значит, это своего рода признание? Это то, что ты хочешь сказать? Я этого не понимаю ”.


“Нет. На самом деле, знаете, все наоборот, вы практически говорите мне сомневаться. Я думаю, именно поэтому я начинаю верить ”.


“Во что верить?”


“Что он был невиновен. Может быть, его даже там не было ”.


“Даже не там? Он это сказал?”


“Нет”.


“Он признал, что был там - это никогда не подвергалось сомнению”, - сказала Линда. “И даже если он не стрелял на самом деле, он ничуть не менее виновен”.


“Давай, мам. Это именно то, что говорит закон ”.


“И я тоже это говорю. Подумай об этой бедной матери. Подумай о ребенке ”.


Уайатт встретился взглядом со своей мамой, но не смог его выдержать. Если она была на Кейн-стрит, 32, если Сонни прикрывал ее, тогда она была талантливой лгуньей, и он ее совсем не знал. “Как ты узнал о той ночи?” он сказал.


Линда закрыла глаза. “Я никогда не забуду”, - сказала она. “Я спал. Это было в квартире, которая у меня тогда была на Бейтс-стрит - Сонни останавливался там, когда у него были выходные на стройке. Меня разбудил стук в дверь. Я открыл дверь, и там был полицейский с ордером на обыск. Донни Ривз. Он был на три года старше меня в школе ”.


Так оно и было. Вся теория о защите девушки была опровергнута.


Теперь ее глаза были открыты и внимательно наблюдали за ним. “Между прочим, ” сказала она, “ ты задавал мне один и тот же вопрос двумя разными способами. Есть какие-нибудь объяснения?”


Уайатт чуть не рассмеялся. У него была умная мама. И - он почти пошел дальше, почти поймал себя на мысли, что у него тоже умный отец. Желание смеяться быстро исчезло. “Я просто пытаюсь понять”.


“Я сошлась с парнем, которого на самом деле не знала”, - сказала Линда. “Это все, что нужно понять”.


“Почему ты не хочешь услышать, как у него дела?” Сказал Уайатт.


“Я просто не знаю”.


“У него было что сказать о тебе хорошего”.


“Мне все равно. Это все в прошлом, и нет ничего хорошего в том, чтобы жить прошлым, ни для меня, ни для тебя ”.


Это звучало как хороший, разумный совет, но не как чувство. Внезапно Уайатт вспомнил строчку из "Гамлета" — так странно, потому что у него не очень хорошо получалось запоминать подобные вещи, даже когда он пытался их запомнить, а в данном случае у него ничего не вышло. На самом деле он не помнил строчку точно. “Не делай вечно”что-то вроде “чего-то"ищи своего благородного отца во прахе”. Обращено матерью Гамлета, королевой, к Гамлету. Вау. Он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, как будто земля резко ушла под откос. “Я видел этого ребенка”, - сказал он, слова просто выскакивали.


“Какого ребенка?”


“Ребенок, в которого стреляли”.


Линда прикрыла рот одной рукой. “Боже мой”, - сказала она.


“Ее зовут Тони”. Уайатт рассказал своей матери о Тони - как ее удочерили Пингри, как она собиралась в Северо-Западный университет, казалась счастливой. Лицо Линды, взволнованное и раздраженное, когда он начал, к концу смягчилось, а ее глаза были влажными.


“Спасибо тебе, Уайатт”, - сказала она. “Приятно это знать”. Она потянулась через стол, взяла его за руку. “Но сейчас этого достаточно. Пообещай мне ”.


“Обещать тебе что?” - спросил Уайатт, который раздумывал, стоит ли привлекать Дока к этой истории.


“Что все кончено”, - сказала Линда. “Что ты вернулся домой”.


Уайатт встал, обошел стол, обнял ее и поцеловал в щеку. “Хорошо быть дома, мам”. Это было правдой, но это ничего не обещало, не в его сознании. Она посмотрела на него встревоженными глазами.


Той ночью Уайатт спал в своей постели, ему не снилось снов, ни сладких, ни каких-либо других. Он провалился глубоко-глубоко в состояние совершенного покоя, спал, да, как младенец.


25


“Привет, Уайатт, сегодня хороший день”.


“Тсс-он спит”.


“Но я хочу, чтобы он отвез меня на автобус”.


“Ты шел к автобусу один”.


“Но теперь Уайатт дома. Я хочу, чтобы он отвез меня на автобус ”.


Уайатт открыл глаза. На мгновение он почувствовал себя великолепно; беззаботный, заряженный энергией, отдохнувший. Затем проснулась память. Его мать ошибалась насчет прошлого: оно возвращалось каждое утро.


“Все в порядке”, - крикнул он. “Я заберу ее”.


Его дверь распахнулась. Кэмми вбежала и запрыгнула на кровать, затем продолжала прыгать, все выше и выше.


“Никаких прыжков на кровати”, - сказала Линда, наблюдая за происходящим из дверного проема. Она была одета для работы, но не закончила макияж, один глаз все еще не подведен. Что-то в этом зрелище тронуло его. Ему повезло, что у него была такая мама, как она.


Кэмми приземлилась на колени рядом с ним. “Мама спрашивает, ты пойдешь сегодня в школу”.


Уайатт посмотрел мимо Кэмми на свою маму. “Может быть, завтра”, - сказал он.


“Завтра звучит неплохо”, - сказала Линда.


Вскоре после этого Линда ушла на работу. В эти дни она начала работать немного раньше - босс уволил одну из девушек, как их называли, сэкономив одну зарплату и одновременно заставив остальных нервничать. На двоих, сказала она Уайатту по пути к выходу.


Уайатт и Кэмми ели хлопья на завтрак.


“Ты когда-нибудь ешь сахар прямо из миски?” - спросила она.


“Нет”.


“Я верю”.


Он проводил ее до автобусной остановки.


“Где твоя куртка?” он спросил ее.


“Мне это не нужно. Солнце вышло.”


“Это не значит, что она теплая”.


“Мне тепло”.


Подкатил автобус. Дверь открылась, и выглянул мистер Уэгстафф. “Привет, Уайатт, давненько тебя не видел. Был болен или что-то в этом роде?”


“Нет”.


“Немного похудел, приятель”.


Кэмми забралась в автобус. Прежде чем дверь закрылась, Уайетт услышал, как она начала рассказывать мистеру Вагстаффу о трех порциях запеканки из тунца.


Уайатт вернулся домой пешком. Перед домом через дорогу висела табличка с требованием выкупа у банка, а на входной двери кто-то нарисовал из баллончика Евангелие от ИОАННА 3: 16. Поднялся ветер, и Уайатту показалось, что он донес отдаленный звук удара бейсбольного мяча о перчатку, и он снова прислушивался к нему, когда зазвонил его телефон. НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ.


“Алло?” Сказал Уайатт.


“Привет, Уайатт. Это Сонни.”


“Привет”.


“Просто подумал, что стоит тебе позвонить. Как дела?”


“Неплохо”.


“Было что-нибудь интересное?”


“Не совсем”.


“Я тоже”, - сказал Сонни. Он рассмеялся. “Грубо смеяться над собственной шуткой, я знаю, но юмор иногда помогает тебе справиться. Здесь есть несколько забавных парней, хотите верьте, хотите нет. Один даже участвовал в ”Фабрике смеха", прежде чем его залог был отменен." Наступила тишина. “Ты когда-нибудь был в комедийном клубе?”


“Нет”.


“Я отвез твою мать в один из них в Форт-Коллинз. Мы смеялись так сильно, что у нас заболели мышцы живота ”.


“Она никогда не упоминала об этом”.


“Нет?”


Наступила тишина. Уайатт услышал, как мужчина говорит по-испански на заднем плане. Его рука крепче сжала сотовый телефон. “Где она была ночью... той ночью в Миллервилле”.


Пауза. “Это странный вопрос. Что у тебя на уме?”


“Ничего”. Он ждал ответа.


“Просто странный вопрос из ниоткуда”, - сказал Сонни. Еще одна пауза. Мальчики из Восточного Кантона, особенно такие, как Уайатт, с раннего возраста научились держать язык за зубами. “Где ты сейчас находишься?” Сказал Сонни.


“Вышел прогуляться”, - сказал Уайатт, избегая точного географического ответа.


“Удачный день для этого?”


“Да”.


“Здесь идет дождь”, - сказал Сонни. “Я имею в виду, в Силвер-Сити. Хорошая погода в Миллервилле и Восточном Кантоне - по крайней мере, согласно прогнозу погоды.”


Уайатт почувствовал, что краснеет, как сумасшедший в одиночестве, когда другой человек находится за сотни миль от него.


“Но что может быть скучнее разговоров о погоде?” Сказал Сонни. “Ответ на ваш вопрос заключается в том, что Линда была в квартире, которая у нас была в то время - на Бейтс-стрит в Восточном Кантоне. Они разбудили ее посреди ночи с ордером на обыск. Я всегда чувствовал себя неловко из-за этого.” Еще одна пауза. “Есть еще вопросы?”


“Нет”.


“Ты уверен? Перенеси встречу в другой раз, если хочешь - я никуда не собираюсь ”. Еще одна шутка? Если так, то на этот раз Сонни не смеялся. “Мне понравился ваш визит - надеюсь, он не был слишком неприятным для вас”.


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Ты можешь возвращаться, когда захочешь - это само собой разумеется”.


“Спасибо”.


“Нет проблем. Приятно было поговорить с вами - приятной прогулки ”.


“Хорошо”.


“Береги себя. О, чуть не забыл - сегодня перекинулся парой слов с Бертом. У него есть некоторые опасения по поводу своей дочери ”.


“Какие проблемы?”


“Не то, что я хотел бы обсуждать по телефону”.


“Но с ней все в порядке?”


Уайатт услышал голоса на заднем плане. “Извини, Уайатт. Мое время вышло ”.


Нажмите.


Он позвонил Грир, и его снова отправили прямо на голосовую почту. “Грир? Это я. С тобой все в порядке? Где ты? Позвони”.


Уайатт вернулся в дом, его мысли лихорадочно метались. Он наполовину закончил заправлять постель, прежде чем осознал, что делает. Заправляешь ему постель? Он выпрямился, глядя в никуда. Он никогда не заправлял свою постель. Его глаза сфокусировались на его бейсбольных трофеях, тускло светящихся на полке. Возможно, из-за игры света трофеи выглядели старыми, как антикварные трофеи из какой-то давней эры бейсбола.


Уайатт закончил заправлять постель, закрыл дверь в свою комнату и пошел на кухню. Он нашел ручку и бумагу и написал записку.


Дорогая мама,


Было здорово увидеть тебя. И Кэмми. Не волнуйся. Беспокоиться не о чем. Я хочу вернуться сюда и жить дома до конца средней школы, но есть одна или две вещи, о которых нужно позаботиться. Сначала я должен-


Он сделал паузу, вычеркнул это.


Я скоро вернусь. Хочешь сходить в аквапарк, Кэмми? Я отвезу тебя, когда вернусь домой. С любовью, Уайатт


Он вышел из дома, убедившись, что дверь за ним заперта, сел в машину и поехал из Лоуэртауна. Стрелка бензометра дрожала на полпути между одной четвертью и пустым. Он проверил свой бумажник - обнаружил, что у него осталось 37 долларов - остановился там, где делал всегда, чтобы заправиться, потихоньку. Она была заколочена. Он заехал на заправку Exxon в двух кварталах отсюда и заправился. Мистер Маннион проезжал мимо на своем "Кадиллаке". Он не смотрел в сторону Уайатта, но в эти несколько мгновений Уайатт отвел взгляд от насоса. К тому времени, когда он проверил, там было $ 41,10. Он отпустил ручку, слишком поздно.


Уайатт зашел внутрь, чтобы расплатиться. В его голове быстро сложился план, что-то невообразимое насчет того, чтобы вернуться позже с 4,10 долларами, но служащий выглядел недружелюбно, даже немного агрессивно, возможно, один из тех стариков, которые ненавидят детей. Открыв свой бумажник, Уайатт увидел 200 долларов Сонни, застрявшие в одном из слотов для кредитных карт, все еще ожидающих возврата. Он взял двадцатку из этого слота и добавил ее к своим собственным деньгам. Служащий облизал кончик пальца, прежде чем внести сдачу.


Уайатт поехал в Силвер Сити, солнце скрылось примерно на полпути, и вскоре после этого начался дождь. К тому времени, как он добрался до дома, где жила Грир, дворники едва поспевали за ним. Уайатт натянул куртку через голову и побежал к двери.


Он нажал на звонок ее квартиры, подождал ответа, сухой под навесом. Вода стекала со странного каменного существа над дверью, казалось, что она вытекает из его открытого рта. Такси подкатило к улице, остановилось позади "Мустанга".


Мужчина с чемоданом и дорожной сумкой вышел, повозился с зонтиком и поспешил по дорожке к двери. Уайатт отступил в сторону. Мужчина порылся в кармане, достал связку ключей, вставил один из них в замок и остановился. Он повернулся к Уайатту. “Помочь тебе с чем-нибудь?” он сказал.


Мужчина примерно одного роста с Уайаттом, возможно, на десять или двенадцать лет старше - Уайатту было трудно определить возраст пожилых людей, которые еще не были старыми, - носил маленькие овальные очки в дорогой на вид оправе.


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Навещаете одного из жильцов?” - спросил мужчина.


Уайатт пожал плечами. Это было не дело этого парня. Парень нетерпеливо перекинул сумку с одеждой на плечо. Сумка для одежды из мягкой кожи, также дорогая на вид, с наклейкой сбоку:


ПРОВЕРЬТЕ НОМЕР В ОТЕЛЕ DYNASTY, Гонконг.


“Причина, по которой я спрашиваю, ” сказал мужчина, - заключается в том, что мне довелось владеть этим зданием, и я потратил много времени и денег, чтобы сделать его безопасным для моих арендаторов”.


“Тебя зовут Ван?” Может быть, не самый умный ход - возможно, вообще никакого хода не было бы разумнее, - но вопрос возник сам по себе.


Мужчина поставил свой чемодан. “Так меня называют некоторые люди. Кто ты такой?”


Уайатт почувствовал, как его подбородок вздернулся. “Друг Грира Торранса”, - сказал он.


Лицо Вана слегка покраснело. “Что это за друг?”


“Это пусть она скажет”.


“Так ли это?” - Сказал Ван. Он посмотрел на Уайатта свысока и сказал: “Отлично”. Затем он провел пальцем по ряду кнопок и ткнул им в кнопку Грира. Ответа нет. Ван повернулся к нему. “Твоей подруги Грир, кем бы она ни была, похоже, в данный момент нет дома, так что я не вижу у тебя никаких причин торчать у моей двери”. Он повернул ключ и вошел, толкнув чемодан ногой, затем захлопнул дверь локтем. Уайатт ткнул своим пальцем в кнопку звонка Грира и оставил его там. Ему показалось, что он слышал, как это звучало где-то наверху.


Уайетт попятился от двери, прямо под струей воды, льющейся изо рта каменного существа, пропитывая его голову. Он подбежал к "Мустангу", вода стекала по его затылку, и запрыгнул внутрь. Подняв глаза, он увидел, что Ван наблюдает за ним из окна Грира. Он преодолел любые глупые порывы, например, показать ему средний палец, но он не тронулся с места, пока Ван не отошел от окна. Владел этим чертовым зданием: несколько пробелов в его понимании Грира начали заполняться сами собой.


Уайатт направился в боулинг. Есть ли шанс, что она будет там? Вероятно, нет, но где еще он мог искать? Он был почти на месте, когда зазвонил его телефон.


НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ. Уайатт ответил после первого гудка.


“Уайатт? Это Сонни. Надеюсь, я вам не помешал.”


“Нет”.


“Хорошо”, - сказал Сонни. “Я бы не хотел быть навязчивым. Дело в том, что сегодня я свободен во время посещений ”. Уайатт пытался придумать, как ответить, когда Сонни продолжил: “И я так понимаю, ты вернулся в город”.


Задняя часть шеи Уайатта, и без того влажная, теперь тоже казалась холодной. “Откуда ты это знаешь?”


“Я просто делаю”.


“Но я спрашиваю вас, как”. За ним каким-то образом следили? Уайатт огляделся вокруг, увидел обычный с виду транспорт, движущийся обычным образом.


“В этом нет ничего гнусного”, - сказал Сонни. “Почему бы мне не объяснить лично?”


26


Уайетт прошел через металлоискатель. “Поднимите руки для сотрудника исправительных учреждений, пожалуйста”. Уайатт поднял руки, получил приказ. Командир повел его по коридору. Цементный пол был все еще мокрым, или снова мокрым. “По какой-то причине никогда не стареет, ” сказал командир, “ затыкание унитазов”. Они обошли медленно растекающиеся лужи; запаха избежать было невозможно.


Комната для свиданий была пуста. Уайетт занял пластиковое место в том же ряду, что и раньше. Он прочитал объявление в комнате для свиданий о том, что не следует надевать и чего не следует делать, и сосчитал видеокамеры - девять. Он услышал лязг, далекий и приглушенный, и почувствовал слабую вибрацию пола.


Дверь заключенного открылась, и вошел Сонни, за которым следовала крупная женщина-надзиратель с дредами. Сонни был одет, как и прежде, в безупречно чистые брюки цвета хаки без морщин. Командирша взглянула на Уайатта, затем села в конце ряда у противоположной стены, как можно дальше от них. Сонни улыбнулся и сел рядом с Уайаттом. Он выглядел отдохнувшим и расслабленным, и каким-то образом сильнее, чем раньше; возможно, в первый раз Уайатт действительно не заметил, как мышцы Сонни натянули его рубашку. В его темных волосах не было ни намека на седину, а несколько морщинок на лице были неглубокими и очень тонкими, их вообще было почти не видно.


“Привет, Уайатт”, - сказал он. “Спасибо, что пришли”.


“Как ты узнал, что я был в Силвер-Сити?” Сказал Уайатт.


“Прямо и по существу - я начинаю понимать, что это в твоем стиле”, - сказал Сонни, его улыбка все еще была на месте, просто не такой широкой. “Ответ в том, что Берт сказал мне”.


Это означает, что Грир, должно быть, рассказала Берту, и, следовательно, Грир должна была находиться в своей квартире все то время, пока он был снаружи на звонок. Было ли другое объяснение? Не то, чтобы Уайатт мог видеть. “Так что с ней не так?” - спросил он.


“Не совсем тебя понимаю”, - сказал Сонни.


“Ты сказал мне, что что-то не так”, - начал Уайатт, затем понизил голос. “Кое-что, о чем ты не мог говорить по телефону”. Он взглянул на командира. Она смотрела куда-то в пространство. Уайетт почувствовал момент гнева, направленного на самого себя. Почему он понизил голос? Он не был преступником, не сделал ничего плохого, ему не нужно было красться перед кем-то в форме.


Сонни повернулся к командиру, повысил голос. “Все телефонные разговоры записываются, верно, Таника?”


Таника кивнула. “Внутрь и наружу”.


“Вот почему лучше не обсуждать много личных деталей по телефону”, - сказал Сонни.


“Я чертовски уверен, что не стал бы”, - сказал Таника. Она развернула жвачку.


Сонни кивнул и повернулся обратно к Уайатту. Уайатт чувствовал себя потерянным, и глупым тоже. “Не нужно чувствовать себя глупо”, - сказал Сонни, понижая голос до нормальной громкости. “Как можно ожидать, что вы знаете наши маленькие привычки? Суть - все со слов Берта, конечно - в том, что Грир немного расстроилась, когда ты ее где-то бросил, так и не узнав точных деталей. Напомни, где это было?”


“Миллервиль”, - сказал Уайатт. “И я не бросал ее. С ней все в порядке?”


Сонни кивнул. “Как оказалось”.


“Что это значит?”


“У меня нет всех деталей”, - сказал Сонни. “Что-то насчет поездки автостопом и того, что тебя подобрал не тот водитель. С такой красоткой, как Грир, всегда опасно ”. Красавица? Уайатту это не понравилось, не был уверен почему. “Но ей удалось выпутаться из ситуации, ” сказал Сонни, “ никто не пострадал”.


“Я никогда не имел в виду ничего подобного для ... Ради бога, она прыгнула, и я повсюду искал ее и все такое”.


“Я уверен, что ты это сделал - не нужно винить себя”, - сказал Сонни. Он махнул рукой, как бы отметая всю тему, и спросил: “Что вы думаете о Миллервилле?”


Уайатт пожал плечами.


“Да, именно так я сам отношусь к этому месту”.


Уайатт рассмеялся, не смог сдержаться. Сонни тоже засмеялся. Они вместе рассмеялись. В глазах Сонни появились слезы.


Таника оглянулась. “Эй, Сынок, в чем прикол?”


Сонни вытер уголок глаза рукавом. “Не знаю, с чего начать”, - сказал он.


“Ага”. Таника кивнула. Что-то в ее тоне и в этом кивке натолкнуло Уайатта на мысль, что она уважала Сонни, возможно, даже восхищалась им. Она вернулась к созерцанию пространства и жеванию жвачки.


“Я встретил этого парня из газеты в Миллервилле”, - сказал Уайатт. “Пожилой парень - он освещал процесс”.


“Зачем ты это делаешь?” Голос Сонни смягчился.


“Потому что есть так много вопросов”.


Уайатт ждал, что Сонни спросит, что это такое, но тот этого не сделал. Вместо этого его голос смягчился еще больше, и он сказал: “Я не хочу, чтобы ты их спрашивал. Я не хочу, чтобы ты влезал во что-либо из этого ”.


“Почему бы и нет?”


Сонни откинулся на спинку стула, сложив руки на коленях. “Я доволен”, - сказал он.


Уайатт оглядел ужасную комнату. “Содержание о чем?”


“Согласен понести свое наказание”.


Уайатт наклонился вперед. “Наказание за что? Эстебан Домингес показал, что видел только двух человек - Пингри и Дока. Почему вы не оспорили обвинения?”


“Я действительно дрался”, - сказал Сонни. “Я не признал себя виновным”.


Их глаза встретились. “Но ты не очень хорошо справился с работой”, - сказал Уайатт. На краткий миг лицо Сонни изменилось, стало тоньше и жестче. “Почему вы дали показания?”


Сонни покачал головой. “Я говорю тебе не ходить туда”.


“Почему?” Кто помог бы посадить себя за решетку или не сделал бы все возможное, чтобы выбраться?


“Я уже объяснил”.


“Но этот газетчик думает, что тебя, возможно, там даже не было. И мистер Верц сказал, что только невиновный человек хочет давать показания ”.


“Это просто доказывает его некомпетентность. Это место полно парней, которые дали показания и были виновны как в грехе ”.


Таника хрустнула десной.


“Ты был там в ту ночь?” Сказал Уайатт.


“Спереди и по центру”.


Уайатт не мог в это поверить. Это казалось неправильным, если не полностью, то хотя бы частично. “Была ли моя ... была ли Линда каким-либо образом вовлечена?”


“Я уже ответил на этот вопрос. Почему ты продолжаешь спрашивать?”


“Потому что мистер Верц ...”


“Я же говорил тебе, что он пьяница”.


“... и газетчик оба сказали, что, возможно, был четвертый человек, кем-то, кем вы были ...”


Сонни поднял руку в положение "стоп". Они пристально смотрели друг на друга. “Не смотри так сердито”, - сказал Сонни.


Уайатт не осознавал своего гнева, но он был там, все в порядке. Он попытался подавить это. “Я возвращаюсь домой”, - сказал он. “Обратно в Восточный кантон”.


“Звучит как план”.


“Ага”. Никакого бейсбола? На самом деле это было неважно; теперь Уайатт мог видеть жизнь за пределами бейсбола, не совсем ясно, но жизнь, которая включала интересную работу, возможно, такую, какой занимался мистер Рентнер. “Но прежде чем я уйду, я просто хочу знать правду”.


“Почему?”


“Потому что, ” сказал Уайатт, “ ты мой отец”.


Глаза Сонни закрылись и оставались закрытыми мгновение или два. Когда он открыл их, выражение лица изменилось таким образом, что это было трудно определить: возможно, менее настороженное; и вся твердость исчезла с его лица. “Не думай так”, - сказал Сонни. “Я не заслуживаю этого имени”.


“Но в любом случае это факт. Посмотри на нас ”.


Сонни слегка улыбнулся и покачал головой. “Во-первых, я не такой умный, как ты. С другой стороны, это может быть фактом, часть ДНК, но другие части, все недостающие, более важны ”.


“Хорошо, - сказал Уайатт, - это то, что я хочу знать - недостающие части”.


Сонни одарил его долгим взглядом. Было ли в этом восхищение, даже гордость? Уайатт не знал, но что бы ни было в этом взгляде, это заставило его почувствовать себя хорошо. “Это не то, что я имел в виду под недостающими частями”, - сказал Сонни.


Уайатт почувствовал, что Сонни думает, у него создалось впечатление, что он собирается сказать что-то еще, и промолчал. В комнате для свиданий воцарилась тишина, комфортная тишина, как будто это было уютное место, и они были просто двумя парнями, давно привыкшими к компании друг друга.


“Недостающие части”, - сказал Сонни. Он взглянул на Танику. Ее лицо было вялым, как у спящего, хотя глаза были открыты. “Что ты хочешь знать?”


“Кто стрелял из пистолета?”


Сонни выдохнул, долго и медленно. “Арт Пингри”, - сказал он. “Конечно, это был его пистолет, этот маленький курносый двадцать второго калибра, но Арт не должен был быть тем, кто был при себе - просто ненадежен в кризисной ситуации”.


“Почему вы не сказали, что это был он в то время?”


“Мне хотелось бы думать, что это потому, что я не крыса”, - сказал Сонни. “И, может быть, это правда. Но также верно и то, что Док Витти первым заключил сделку. Окружной прокурор принимает только одного.”


“Что случилось с пистолетом?” Сказал Уайатт.


“Понятия не имею”.


“Тогда почему ты сказал, что выбросил его в лесу?”


Сонни покачал головой. “Я не знаю. Вся эта часть - мое свидетельство - сейчас просто в тумане. Если честно, тогда тоже было так ”.


“Какой вообще был смысл выступать в суде?” Сказал Уайатт.


“Оглядываясь назад, это было бессмысленно. Тогда я думал ...” Его голос затих, и в глазах появилось отстраненное выражение.


“Что? Что ты об этом подумал?”


Сонни пожал плечами. Это его пожатие плечами - почти как у подростка, а Сонни на момент суда был едва ли старше подростка.


“Тебя там даже не было, не так ли?” Сказал Уайатт.


Сонни поднял глаза, сбитый с толку. “В суде?”


“На Кейн-стрит, тридцать два”.


Сонни протянул руку, как будто хотел коснуться колена Уайатта, но остановился, держа ее в нескольких дюймах от него. “Я был там, Уайатт. От этого никуда не денешься ”.


“Я имел в виду внутри. Ты не заходил внутрь. Ты не участвовал во вторжении в дом.”


“По закону это то же самое. Давай не будем повторять это снова ”.


“Нет, если ты пошел туда, чтобы остановить это”, - сказал Уайатт. “Прибыл слишком поздно или что-то в этом роде”. Сонни наблюдал за ним, слегка приоткрыв рот. “Это реальная история, не так ли?”


“Я бы хотел, чтобы это было так”.


“Ты все еще кого-то защищаешь”.


Сонни одарил его долгим взглядом. “Есть идеи, чем ты собираешься заниматься в жизни, после школы и все такое?”


“Нет”.


“Подумай об этом немного. У тебя есть мозги, чтобы пройти в чем-то весь путь ”.


“Нет, я не хочу”.


“Насчет этого ты ошибаешься”, - сказал Сонни.


Уайатт отмахнулся от этого, в то же время понимая, что жест был точь-в-точь как у Сонни. “Речь идет о заполнении недостающих частей”, - сказал он. “Кого ты защищаешь?”


“Никто. Я не могу выразиться яснее. У тебя есть все недостающие части, все, что имеет значение. Я надеюсь, что это поможет ”. Он улыбнулся. В улыбке Сонни было что-то милое и, возможно, также смелое. “Это действительно было что-то, ” сказал он, “ немного узнать тебя. Я не могу отделаться от мысли, что если ...”


То, о чем Сонни не мог не подумать, осталось невысказанным, потому что в этот момент открылась дверь для посетителей и вошел Грир. Она взглянула на Уайатта и Сонни, затем села в дальнем конце ряда Таники. “Привет, Грир, как дела?” - Сказала Таника.


“Отлично”, - сказал Грир. Она достала книгу из кармана, начала читать. Она выглядела великолепно, совершенно неповрежденная, за исключением царапины на самой большой костяшке пальца.


Дверь заключенного открылась, и вошел бледный, грузный мужчина. Он был одет в помятое хаки, на одном глазу у него была повязка. Грир вскочил. “Папа, что случилось?”


Заключенный подошел к ней. Грир бросилась вперед и обвила его руками.


“Привет!” - Сказала Таника.


Грир и ее отец расстались.


“Привет, Грир”, - сказал Сонни.


Грир повернулся к нему. “Что случилось с моим отцом?” - крикнула она через всю комнату.


Теперь Таника тоже наблюдала за Сонни. “На самом деле я не знаю”, - сказал он.


“Это был тот ужасный человек, Гектор?” - Сказал Грир. “Тот, у которого Иисус на лице?”


“Не могу тебе сказать”, - сказал Сонни. Но краем глаза Уайатт заметил, как отец Грир вздрогнул при упоминании имени Гектора.


“Это был несчастный случай”, - сказал отец Грир. “В магазине”.


“Ты уверен?” - Сказал Грир.


“Да. Я в порядке ”.


“В магазине постоянно происходят несчастные случаи”, - сказал Сонни. “Разве это не правда, Таника?”


“Достаточно верно”, - сказала Таника.


“Я в порядке”, - снова сказал отец Грир, не глядя ни на кого конкретно, на самом деле уставившись в пол, цементный пол, выкрашенный в цвет цемента.


“Берт?” Сказал Сонни, вставая. “Хотел бы познакомить тебя с Уайаттом. Уайатт, Берт Торранс.”


Берт поднял глаза. “Много слышал о вас”, - сказал он.


“Привет”, - сказал Уайатт. Он встал, пытаясь придумать какое-нибудь хорошее продолжение. “Мне, э-э, понравилась клетка для отбивания”.


“Спасибо”, - сказал Берт.


В то же время Уайатт почувствовал пристальный взгляд Грира.


“Давай, папа”, - сказала она. “Давайте присядем”.


Они сели в дальнем углу, начали переговариваться тихими голосами. Дверь для посетителей открылась, и вошли еще посетители, их было много, может быть, с дюжину. Через дверь для заключенных проходило больше заключенных, и больше COs. Менее чем за минуту стало довольно многолюдно. Таника выпрямилась, вынула изо рта жвачку и засунула ее под сиденье. Две женщины заняли места, где раньше сидели Уайатт и Сонни. Уайатт и Сонни направились к двери для заключенных, остановились рядом с командиром с нашивками сержанта на рукаве.


“Похоже, нас ждет один из тех напряженных дней”, - сказал Сонни. “Я скажу ”до свидания"."


“Есть еще одна вещь”, - сказал Уайатт, понизив голос. Сонни наклонился, чтобы услышать. “Почему Док назвал тебя стрелком?”


Взгляд сержанта переместился на них.


“Нужно спросить у него”, - сказал Сонни.


“У меня не было шанса”.


Сонни замер. “Ты говоришь мне, что видела его?”


“В Миллервилле. Разве вы не знали, что он вышел? ”


“Я сделал”, - сказал Сонни. “Но Миллервиль? Зачем ему возвращаться туда?”


“Разве он не оттуда?”


“Нет. Он родом из Вичиты.”


“Может быть, это из-за этой девушки”, - сказал Уайатт.


“Какая девушка?”


“Это немного странно”, - сказал Уайатт. “У меня возникла идея, что она, возможно, замужем за кем-то другим”.


“Это не остановило бы Дока”, - сказал Сонни. “Скорее стимул, если уж на то пошло. Что заставляет вас думать, что она замужем?”


“Я вроде как последовал за ним к ней домой. Он припарковался далеко, а затем, должно быть, прокрался сзади. И позже, когда я разговаривал с ней, он вернулся, и она была недовольна тем, что оказалась с ним на публике. На самом деле она довольно жесткая леди - я думаю, она владелица бара ”.


Наступила пауза. “В баре?”


“Хорошо проведем время у Шарлин”, - сказал Уайатт. “Ее зовут Шарлин Уотерс - я прочитал это в ее почтовом ящике”.


Сонни слегка качнулся назад, как будто у него были небольшие проблемы с равновесием. Он прислонился к стене. Рядом с ним открылась дверь камеры для заключенных, и вошли еще несколько человек в хаки. Голоса вокруг них усилились.


“Придется убрать отсюда кое-кого из этих людей”, - сказал сержант. “Сынок? Ты почти закончил?”


Сонни кивнул, оттолкнулся от стены. Он ушел через дверь для заключенных.


27


Уайатт сидел на парковке у тюрьмы штата Суитуотер. Автостоянка находилась в тени передней стены, стены, обращенной к реке. Темный прямоугольник тени с пятнистым краем в конце: этим красивым завершением была колючая проволока. Вдалеке по мосту проезжал школьный автобус; вода в реке выглядела черной и вязкой, почти как что-то твердое и напоминающее рептилию. Скоро Уайатт сам пересечет этот мост, а затем по речной дороге выедет на шоссе штата, направляясь домой. Все, что оставалось, это попрощаться с Грир таким образом, чтобы все закончилось как можно более мило. Было ли стыдно признать, что были вещи, к которым ты не был готов? Да, наверное.


Главная дверь тюрьмы открылась, и посетители вышли - почти все они были женщинами и детьми, никто из них не разговаривал. Грир был в конце. Некоторые посетители направились к своим машинам, ни одна из которых не была из тех, которыми кто-то хотел бы владеть. Остальные, включая Грира, направились к ожидающему автобусу. Уайатт вышел из "Мустанга" и подошел к ней.


“Грир?”


Она обернулась. “Чего ты хочешь?” Он заметил, что кольцо в брови вернулось на место.


“Ваша квартира сдается бесплатно?” он сказал. Даже близко не мило, совсем не то, что он собирался сказать, вместо этого неприятный и подлый выпад, который он хотел немедленно забрать обратно. Ревность была для него в новинку; он ревновал к Вану, в этом нет сомнений. В глубине души он знал, что все еще хочет Грир, и хотел, чтобы она принадлежала только ему.


“Не твое гребаное дело”, - сказала она.


Что, если Ван был каким-то плохим человеком, испортившим ее жизнь? Не его проблема. “Я иду домой”, - сказал он.


“Чего ты ждешь? Удачной поездки.”


Последние два или три посетителя забрались в автобус, возможно, в двадцати или тридцати футах от нас.


Она не была его проблемой, и он собирался домой, так что, да, чего он ждал? “С твоим отцом все в порядке?” он сказал.


“Какое тебе дело?”


Автобус стоял там, двигатель работал, дверь была открыта.


“Мне не все равно”.


“Чушь собачья. Ты только что назвал меня шлюхой ”.


“Я не это имел в виду”.


Дверь автобуса закрылась с долгим чмокающим звуком.


Если Грир и заметила, она не подала виду. “Что еще это может означать?”


Их глаза встретились. Уайатту вспомнились другие случаи, когда эта встреча взглядов случалась, особенно в постели с ней, когда он думал, что заглянул глубоко внутрь. Как странно, что ты можешь быть так близок с человеком в одно время, а в другое время она была почти совершенно незнакомкой. “Я ревную, вот и все”, - сказал Уайатт.


“Ревнуешь? Ревнуешь к кому?”


“Как ты думаешь, кто? Фургон, конечно.”


“Ты ревнуешь к Вану? С этим все кончено ”.


“Это так?”


Автобус сделал широкий поворот и выехал со стоянки.


“С тех пор, как я встретил тебя”, - сказал Грир. “С самого начала все было шатко. Потом появился ты ”.


Но Ван позвонила своему ребенку по телефону. “Между тобой и ним все кончено?”


“Все, кроме криков”, - сказал Грир.


“Что это значит?”


“И он мой домовладелец, это правда”, - продолжила она, - “но я платила арендную плату каждый месяц, почти”.


Тишина. Они пристально смотрели друг на друга. Выражение глаз Грира изменилось, и что-то изменилось внутри Уайатта тоже, и все они вдруг засмеялись. Она подняла руки, и затем они обнялись - смеясь и держась друг за друга в тени тюремной стены.


Она говорила ему на ухо. “Что бы ни случилось, мы подходим друг другу”.


Да, они это сделали. Уайатт собирался сказать это, согласиться с ней, когда почувствовал, что кто-то наблюдает за ним, и поднял взгляд. Охранник смотрел вниз с одной из вышек. “Поехали”, - сказал он.


Они сели в "Мустанг". Он чувствовал ее запах. От нее хорошо пахло.


“Куда?” - спросила она.


Воспринимайте это на слух. “Вы когда-нибудь были в Восточном Кантоне?” он сказал.


“Никогда не хотел”.


“Но теперь?”


“Сейчас?” - спросила она. “Я все еще не хочу. Но я готов обсудить это ”.


“Хорошо”, - сказал Уайатт. “Как насчет того, чтобы вернуться со мной в Восточный Кантон?”


“Я готов обсудить это, но не здесь”.


“Тогда где? Твоя, эм, квартира?”


Она рассмеялась. “Давай не будем испытывать судьбу”.


“Что это значит?”


“Это означает, что в жизни везет не так уж и много”, - сказал Грир. Она указала вперед. “Веди. После моста поверните направо.”


Уайатт выехал из тени тюремной стены, пересек мост, повернул направо; левый путь вел к шоссе и дому. Собака что-то обнюхивала у кромки воды; на другой стороне улицы стояли маленькие обшитые вагонкой домики, на некоторых из которых были вывески "ПРОДАЕТСЯ". Маленький мальчик на трехколесном велосипеде наблюдал за проезжающим мимо "Мустангом".


“Некоторым достается больше, чем другим, - сказал Грир, “ когда выпадает удача. Вы когда-нибудь мечтали выиграть в лотерею?”


“Конечно”.


“Говорят, победители лотереи не становятся счастливее, чем кто-либо другой”.


“Я в это не верю”, - сказал Уайатт.


“Нет?” - переспросил Грир. “Что делает тебя счастливым?”


Уайатт думал об этом.


“Ничего не приходит в голову?” - Сказал Грир. “Мы в беде”.


“Подожди - я не...”


“Поверните налево”.


Уайетт повернул налево, на улицу, которая поднималась от реки.


“Остановись здесь”.


Уайатт припарковался перед кирпичным домом, единственным кирпичным домом на улице; все остальные были обшиты вагонкой.


“Чертов ад”, - сказал Грир.


“Что?”


“Они срубили дерево”.


Уайатт заметил низкий пенек на лужайке перед домом. Грир вышел из машины.


“Какого черта они пошли бы и сделали это?” - сказала она.


Уайатт тоже вышел, встал рядом с ней, глядя на пень. Рядом стояла табличка с надписью: ПРОДАЖА С ПОТЕРЕЙ ПРАВА ВЫКУПА В БАНКЕ - НИ ОДНО РАЗУМНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ НЕ ОТКЛОНЕНО. Грир подошла к пню и опустилась на колени рядом с ним, проводя рукой по дереву, гладкому от среза пилой.


“Как будто дерево не оплатило свои счета или что-то в этом роде?” она сказала. “Значит, им пришлось наказать это?”


Уайатт смотрел ей в затылок, ничего не говоря.


“Прекрасная ива”, - сказал Грир. “Я играл в нем все время”.


“Ты жил здесь?” Сказал Уайатт.


“И нигде больше до прошлого года, ” сказала Грир, “ когда все полетело к чертям”. Она встала. “Хочешь заглянуть внутрь?”


“Можем ли мы?” Сказал Уайатт. “Они не сменили замки?”


“Конечно, они это сделали - сейчас время бума для слесарей”. Грир обошел дом с задней стороны; Уайатт последовал за ним. “Но я знаю это место так, как эти придурки никогда не смогут”, - сказала она. Она прошла мимо задней двери к окну с двойными шторами. “Все, что вам нужно сделать, это ...” Она ткнула пальцем в место, где соединялись верхняя и нижняя рамки, и нажала. “Даже когда это выглядит запертым изнутри, это никогда не так”. Верхняя половина опустилась, и Грир одним легким движением пролез через нее. “Чего ты ждешь?” - спросила она изнутри. Уайатт пролез, не так гладко.


Он был в маленькой пустой комнате, пустой, если не считать плаката на стене и голого матраса на полу.


“Добро пожаловать в детскую комнату Грир”, - сказал Грир.


“Кто это?” Уайатт указал на плакат.


“Джин Харлоу”.


“Кто она?”


Грир закрыл окно. “Кинозвезда старых времен”. Она повернулась, обняла его. “Хочешь посмотреть остальную часть дома?”


“Конечно”.


“Я не знаю”, - сказала она.


“Что ты хочешь сделать?”


Она поцеловала его, провела рукой по его спине, два мощных стимула подействовали на него с разных сторон. “Все, о чем ты мечтаешь”, - сказала она. “Это то, что я хочу сделать”.


Вскоре они опустились на матрас. Через некоторое время после этого свет начал меркнуть. Джин Харлоу, висевшая на стене, казалось, держалась за нее немного дольше, чем за остальную часть комнаты.


Они лежали в темноте, в пустом доме было тихо.


“Итак, ” сказал Уайатт, “ о приезде в Восточный Кантон”.


“Ты действительно хочешь поговорить об этом?”


“Да”.


Она сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Он почувствовал легкий теплый ветерок на своей груди. “И где бы я жил? Есть ли для меня место с мамой, отчимом и маленькой сестренкой?”


Уайатт не зашел так далеко, фактически, по-настоящему не продумал это. “Может быть, мы могли бы получить ...” - Зазвонил его телефон. Он нащупал его на полу. Крошечный экран засветился. НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ.


“Не отвечай на это”, - сказал Грир.


Но он сделал. “Алло?”


“Я никогда не отвечаю на звонки неизвестных абонентов”, - сказал Грир.


Уайатт сел, отворачиваясь от нее.


“Уайатт?” Сказал Сонни.


“Да”.


“Кажется, я слышал кого-то другого”.


Уайатт хранил молчание.


“Это неподходящее время?” Сказал Сонни.


“Нет. Все в порядке ”.


Наступила пауза. “Ты прекрасный молодой человек”, - сказал Сонни. “Я горжусь нашей связью, независимо от того, насколько она далека в реальном смысле жизни, если вы понимаете, что я имею в виду”.


“Да”.


“Я знаю, что ты возвращаешься домой, возможно, ты уже там”.


“Нет”.


“Где ты? Не мое дело, конечно.”


“Все еще здесь - в Силвер-Сити”.


“В квартире Грир?”


“Вообще-то, в ее старом доме”.


“Надеюсь, мы исправляем положение?”


Уайатт не ответил.


“Не обязательно отвечать”, - сказал Сонни. “Фактически, снимаю вопрос - опять же, не мое чертово дело. Я хочу для тебя самого лучшего, вот и все ”. Он на мгновение замолчал. “Забавно, думать о благополучии другого человека. Здесь мы привыкаем думать только о numero uno, и я не исключение, поверьте мне. Который, ах ...” Он сделал паузу, выдохнул, одним из тех длинных, успокаивающих себя выдохов. “Что подводит меня к тому, что я хочу сказать, прежде чем ты уйдешь. Возможно, это последний раз, когда мы разговариваем, Уайатт, так что ...”


“Почему?”


“Потому что у тебя есть жизнь, которой нужно жить”, - сказал Сонни. “Я не знаю. Я жив, конечно, но здесь нет никакой жизни, чтобы жить. Это в значительной степени то, что означает пожизненный срок. Никому не нужны жернова, и я не собираюсь быть твоей. Вот почему я хочу успокоить тебя.”


“Что ты имеешь в виду?”


“Нет ничего хорошего в том, чтобы беспокоиться и гадать о прошлом. Вы согласны с этим?”


Уайатт не был уверен, что понял, и в этот момент обнаружил, что склоняется в другую сторону.


“Даже если ты этого не сделаешь, ” сказал Сонни, - я хочу, чтобы ты знал правду. Если только ты не хочешь знать - это другое дело.”


“Я хочу знать”.


“Забавно то, что я верю, что ты уже это делаешь”.


Уайатт ничего не сказал. Ему показалось, что он слышит, как бьется его собственный пульс внутри него.


“Ты можешь говорить все, что хочешь”, - сказал Сонни. “Это не записанная реплика”.


“Это не так?”


Сонни говорил тихо. “Я разговариваю по мобильному телефону - только на крайний случай”.


Были ли заключенным разрешены мобильные телефоны? Ни за что. Но другая мысль тут же отодвинула эту в сторону. “Это чрезвычайная ситуация?”


“Может быть, и нет”, - сказал Сонни. “Или, может быть, просто психологически. Я провел свои первые три или четыре года здесь, читая психологию и ничего, кроме. Я уже упоминал об этом?”


“Нет”.


“С тех пор я расширил свою деятельность. Вы можете обучать себя здесь, в этом нет сомнений ”.


“Ты читал "Гамлета”?" Сказал Уайатт.


“Пытался”, - сказал Сонни. “С этим я ничего не добился. Почему ты спрашиваешь?”


“Без причины”.


“Ты это читал?”


“Я в середине”, - сказал Уайатт. “Что ты имел в виду - ты веришь, что я уже знаю?”


“Ты хочешь, чтобы я сказал это прямо?” Сказал Сонни.


“Да”.


“Тогда вот что. Твоя теория о том, что я опоздал, пытаясь остановить всю эту глупость? Это правда, на сто процентов ”.


Уайатт почувствовал руку Грира на своей спине. “Это означает, что ты невиновен?” он сказал. Невиновный: и провести пожизненное заключение.


“Ни один человек не невиновен”, - сказал Сонни. “Но что произошло на Кейн-стрит, тридцать два?" - спросил я. Я невиновен в этом”.


“Тогда мы должны что-то сделать”.


Сонни рассмеялся; его голос звучал искренне удивленно. “Во-первых, это не твоя проблема. Второй - сделать что?”


“Найми адвоката, на этот раз хорошего адвоката”.


“И что бы он сделал?”


“Начни сначала. Вновь откройте дело.”


“Основываясь на моем мнении? Каждый проигравший здесь открыл бы свое дело заново, если бы это сработало таким образом. Только стоячие места в каждом здании суда по всей стране”.


Все факты, все, что Уайатт узнал об этом деле, слегка сдвинулось в его сознании, и внезапно у него появился ответ на последний вопрос Сонни. “Что, если бы появился новый свидетель?”


“И кто бы это мог быть?”


“Кого бы ты ни прикрывал”, - сказал Уайатт. “Четвертый человек”.


Тишина, и в этой тишине Уайатту показалось, что он может чувствовать присутствие Сонни, как будто он был в комнате. “Ты очень умен, ” сказал он, “ но мы не собираемся туда идти. Я уже говорил тебе раньше - я доволен. Теперь, когда мы поговорили, больше содержания, чем когда-либо. Прощай, Уайатт. Просто знай одно - ты оказал мне огромную услугу просто тем, какой ты есть ”.


“Подожди, не вешай трубку”, - сказал Уайатт. Он хотел узнать имя этого четвертого человека.


Нажмите. И нет возможности перезвонить - это была одна из особенностей “неизвестного абонента”.


28


“Тебе холодно?” - Сказал Грир. Они лежали в темноте на голом матрасе в комнате ее детства.


“Нет”, - сказал Уайатт.


“Ты дрожишь”.


“Я не такой”.


Она обвилась вокруг него. “Ты веришь ему?” - спросила она.


“Я не знаю”.


“Я думаю, что да”, - сказал Грир. “И я действительно - я верю ему”.


“Почему?” Сказал Уайатт.


“Я доверяю своему отцу”.


“Какое это имеет отношение к чему-либо?”


“Доверяешь своим родителям? Разве это не главное?”


Может быть, подумал Уайатт, но не так просто, поскольку они пришли по двое.


“О чем ты думаешь?” она сказала.


“Ничего”.


“Я тебе не верю”, - сказал Грир. “Ты всегда что-то утаиваешь, не так ли?”


Так ли это?


“Видишь, вот ты опять начинаешь”, - сказал Грир. “Но никто не совершенен, включая меня. Я хотел сказать, что я доверяю своему отцу, и он думает, что Сонни невиновен ”.


“Ты мне это уже говорил”, - сказал Уайатт. “На основании чего?”


“Можете ли вы представить, как тяжело было моему отцу сидеть взаперти? Но Сонни присматривает за ним, и они лучше узнали друг друга. Мой отец действительно хорошо разбирается в людях - он говорит, что Сонни - единственный хороший человек во всем этом чертовом месте ”.


Это не показалось Уайатту чем-то особенным, на что можно было бы пойти.


Возможно, Грир читала его мысли, потому что она продолжала: “Но главное, я знаю тебя”.


“И что?”


“Значит, ты такой же, как он, и ты никогда не смог бы сделать то, что, по их словам, он сделал, или что-то близкое”.


“Я совсем на него не похож”.


Она засмеялась, тихим смехом, быстро оборвавшимся.


“И если да, то не означает ли это, что он тоже что-то скрывает?”


“Иногда ты можешь быть полным придурком, ты знаешь это?” - сказала она.


Они отодвинулись друг от друга.


“И почему сейчас, ” сказал Уайатт, “ он вдруг ни с того ни с сего признается в правде?”


“Что может быть более очевидным? Ты его сын ”.


Ночью - теперь уже под одеялом, которое Грир, должно быть, где-то нашел, пока спал, - они снова слились воедино, а утром проснулись бок о бок. Чуть позже, когда комната наполнилась светом - по крайней мере, была середина утра, - она сказала: “Знаешь, чего у меня никогда не было?”


Слова "Душевный покой" сразу пришли ему в голову; странную, тревожащую мысль Уайатт держал при себе. “Нет”, - сказал он.


“Завтрак в постель”.


“Это то, чего ты хочешь?”


“Очень, очень плохо”.


Он взъерошил ее волосы. “Хорошо”. Прозвучала сирена, слабая и далекая.


“В полумиле вниз по улице есть закусочная с пончиками. Шоколадную глазурь, пожалуйста, и кофе.


Через несколько минут после этого он был одет и сел в "Мустанг". На лобовое стекло упала крупная капля дождя, затем еще несколько. Уайатт пересек оживленную улицу - оживленную для Силвер-Сити, - затем миновал заправочную станцию с надписью "БЕЗ ГАЗА" на насосах и подошел к Dippin ’Donuts. К тому времени шел сильный дождь. Он забежал внутрь, купил пончиков и кофе, направился обратно к старому дому Грир, дворники на ветровом стекле работали быстрее всех. Был ли какой-нибудь способ, которым они могли бы жить вместе в Восточном Кантоне? Ему пришлось бы совмещать учебу и подработку на полставки, и ей тоже пришлось бы искать работу. Но что делать? Переходя оживленную улицу, Уайатт пытался представить какую-нибудь будущую жизнь для них. Мимо проезжала полицейская машина. Полицейский за рулем взглянул на него, затем резко развернулся, включив сирену и мигая фарами.


Я? Уайатт задумался. Он проверил спидометр. Не превышал скорость, не сделал ничего плохого: он продолжал ехать. Патрульная машина подъехала прямо к нему сзади; в зеркале заднего вида Уайатт увидел, как полицейский делает сердитые жесты, требуя остановиться. Уайатт съехал на обочину.


Коп вышел из патрульной машины, подошел к двери Уайатта с пистолетом наготове. Пистолет наготове? Что происходило? У тебя должны были быть включены фары, когда шел дождь? Уайатт потянулся к выключателю.


“Руки выше”, - заорал полицейский, капли дождя стекали с полей его шляпы, и пистолет был направлен через стекло прямо в голову Уайатта.


Уайатт поднял руки.


Коп бросил быстрый взгляд на заднее сиденье, затем распахнул дверь Уайатта. “Выходи очень медленно”.


Уайетт начал выходить.


“Руки! Поднимай их, или я разнесу твою гребаную башку ”.


Уайетт поднял руки так высоко, как только мог, и вышел из машины. Коп схватил его за плечо, развернул и толкнул к машине.


“У вас есть при себе оружие?”


“Нет. Что это...”


“Закрой свой чертов рот”.


Уайатт закрыл рот. Дождь промочил его голову, стекал по лицу.


“Раздвинь ноги”.


Уайатт раздвинул ноги. Он почувствовал, как руки полицейского обшаривают его, начиная с подмышек, переходя к лодыжкам.


“Не двигай ни единым гребаным мускулом”.


Уайетт не пошевелил ни единым мускулом. Он услышал треск открывающейся застежки-липучки, а затем полицейский заговорил по рации. Через несколько мгновений после этого завыли сирены, и с обеих сторон по улице пронеслось еще больше патрульных машин. Из машины выскочили копы, некоторые из них были одеты в бронежилеты в стиле спецназа и вооружены винтовками или дробовиками. Один из них сунул руку в замок зажигания, схватил ключи и двинулся к багажнику.


“Кто-нибудь там - пошевелитесь, и вы покойник”, - сказал он.


Двое парней из спецназа заняли свои позиции, нацелив длинные пистолеты в багажник. Полицейский с ключами открыл багажник и отступил назад. Краем глаза Уайатт мог заметить, как они заглядывают внутрь. Но он знал, что там нечего было смотреть, кроме запаски, его биты, его бутс, может быть, нескольких старых полотенец.


Кто-то позади него сказал: “Повернись”.


Уайатт обернулся. Кучка копов стояла перед ним, пистолеты все еще были наготове, но направлены вниз. В середине, безоружный и одетый в единственную зеленую форму на фоне всех синих, был Таника, командир из комнаты для посетителей в тюрьме штата Суитуотер.


“Это он?” - спросил полицейский с золотой тесьмой на шляпе.


Таника кивнула.


“Уайатт Лэтем?” - спросил полицейский.


“Да”, - сказал Уайатт.


“Ты можешь опустить руки”.


Уайатт опустил руки. Дождь немного утих, и стало тише. Уайетт услышал, как вода бежит в канализационных трубах под улицей.


“Куда ты направлялся?” сказал полицейский.


“К моему другу домой”, - сказал Уайатт. Он указал на машину. Оружие появилось сразу же. “Я приносил завтрак”.


Коп с золотой тесьмой сделал указующее движение подбородком. Другой коп полез в машину, достал пакет с пончиками, передал его. Полицейский с золотой тесьмой заглянул внутрь.


“Где находится квартира вашего друга?” - спросил полицейский.


“Просто вниз по улице”, - сказал Уайатт. “В чем дело? Я не понимаю.”


“Как насчет того, чтобы нанести ему визит?” - сказал полицейский.


“Кто?”


“Этот друг”.


“Это она”, - сказал Уайатт. “Что происходит? Что происходит?”


“Попробуй угадать”.


“У меня нет ни малейшего представления”.


Коп одарил его долгим взглядом. “Ты хороший лжец, сынок?”


“Я ни о чем не лгу”, - сказал Уайатт. “Я не понимаю, о чем ты говоришь”.


“Нет?” - переспросил полицейский. “Тогда как насчет того, чтобы нанести визит твоему другу?”


“Наденьте на него наручники, шеф?” сказал один из парней из спецназа.


Коп с золотой тесьмой покачал головой. В этот момент промокший от дождя пакет Dippin’ Donuts развалился. Кофейные чашки разлетелись по тротуару, а кофе и пончики смыло в канаву.


В итоге Уайатт ехал на заднем сиденье головной машины, один из копов был за рулем "Мустанга". “Здесь”, - сказал он, когда они подошли к кирпичному дому с табличкой о потере права выкупа.


Они подошли к входной двери, сначала двое парней из спецназа, затем Уайатт и шеф, за ними остальные копы.


“У этого друга есть имя?” - спросил шеф.


“Грир”, - сказал Уайатт. “Грир Торранс”.


“Приходите снова?” - спросил шеф.


Уайатт повторил имя. “Она тоже ничего не сделала. Ты совершаешь ошибку ”. Затем он понял, что проникновение в дом, лишенный права выкупа, вероятно, было преступлением. Но что за преступление привлекло внимание команды спецназа? Он не знал.


Один из парней из спецназа пнул дверь ботинком. “Откройся”.


Дверь сразу же открылась, и на пороге появилась Грир, полностью одетая. Она быстро все восприняла, ее глаза расширились. “Уайатт? Что не так?”


“Помнишь меня, Грир?” - спросил шеф.


Грир кивнул.


“Надеюсь, больше не будешь играть со спичками?” - спросил шеф.


Она посмотрела ему в глаза. “Я никогда не играл со спичками, так что мне не от чего отказываться”.


В тот момент Уайатт понял - или решил - что любит ее.


“Может быть, мы сможем обсудить это позже в один прекрасный день”, - сказал шеф. “Сейчас мы собираемся обыскать этот дом”.


“Разве ты не видишь знак?” - Сказал Грир. “Там пусто. А как насчет ордера?”


“В ситуации преследования по горячим следам нет необходимости”, - сказал шеф.


“Преследование по горячим следам?” - Сказал Грир. “Я признаюсь. Дом теперь принадлежит банку, но мы все равно провели в нем одну ночь. Виновен по всем пунктам обвинения ”.


“Ты пытаешься быть смешным?” - сказал шеф.


“О чем? Уайатт? Что происходит?”


“Я не знаю”. Его сердце бешено колотилось. Он впервые заметил голубую вену на почти прозрачной коже на виске Грира: она тоже пульсировала.


Копы протиснулись мимо Грир и вошли в дом. Уайетт, Грир, шеф полиции и полицейский в форме ждали в дверях, укрывшись от дождя. Уайатт слышал, как открываются и закрываются двери, тяжелые шаги на лестнице и внизу, в подвале, постукивание дубинками по стенам. Один за другим копы возвращались, качая головами. Они сели в патрульные машины и уехали, мигая огнями, но выключив сирены. Остались только шеф полиции и его водитель.


Шеф повернулся к Уайатту. “Ты провел здесь ночь?”


Уайатт кивнул.


“Потом пошли выпить кофе?”


Он снова кивнул.


“Когда вы в последний раз видели Сонни Рейсина?”


“Вчера”.


“Где?”


“Где? В комнате для посетителей в тюрьме, конечно. С ним что-то случилось?”


“Вы написали ‘друг семьи’ в форме посетителя”, - сказал шеф. “Более подробно”.


Итак, это было все. “Это не ложь”, - сказал Уайатт. “Я просто не знал, что добавить”.


“Почему это?”


“Потому что, оказывается, он мой биологический отец - я никогда в жизни не встречал его до того, как приехал сюда”.


Шеф кивнул. “Не такая уж необычная ситуация, как вы могли подумать - многие заключенные ведут себя подобным образом, как животные”, - сказал он. “Есть какая-нибудь причина, по которой вы решили встретиться с ним на этом этапе?”


Грир заговорил первым. “Почему он не должен? Разве тебе не было бы любопытно?”


Шеф посмотрел на нее. “Возможно”, - сказал он. “В таком возрасте. Это отчасти то, к чему я здесь клоню. В твоем возрасте легко совершать ошибки, которые меняют всю твою жизнь. Не хотел бы, чтобы это произошло. Ты понимаешь?”


“Нет”, - сказал Грир. “Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь”.


“Во-первых, я разговаривал здесь с молодым Уайаттом”, - сказал шеф. “Во-вторых, я верю тебе. Если бы я этого не сделал, вы двое были бы сейчас в камере ”.


“Почему?” Сказал Уайатт.


“Потому что, ” сказал шеф, - Сонни Рейсин на свободе”.


“О, мой бог”, - сказал Грир.


“На свободе?” Сказал Уайатт. “Он сбежал?”


“Не из тюрьмы”, - сказал шеф. “Такого еще никогда не случалось. Но они везли его в больницу, и он вырвался из фургона. Позвал на помощь, и когда они остановились и открыли огонь, он просто прыгнул. По-видимому, на него не надели наручники - совершенно вопреки процедуре - из-за его травм и долгого мирного послужного списка ”.


“Какие травмы?” Сказал Уайатт.


“Он подвергся какому-то избиению - подробностей пока нет. Но я хочу подчеркнуть - если он попытается связаться с вами, немедленно свяжитесь с нами. Ты окажешь ему услугу. Беглецы никогда не уходят, но они часто умирают, пытаясь, если вы понимаете, что я имею в виду.” Его взгляд переместился на Грира, затем снова на Уайатта. “Я приму это за ”да"", - сказал он. “Пособничество является уголовным преступлением, вероятно, настолько очевидным, что упоминать об этом - пустая трата времени”. Он повернулся и пошел прочь, водитель последовал за ним. Они сели в патрульную машину и уехали, шеф оглянулся как раз перед тем, как они завернули за угол.


Поднялся ветер, забросив в дом завесу дождя. Грир закрыл дверь. Они шагнули в объятия друг друга. У Уайетта было плохое, очень плохое предчувствие внутри, и ее объятия не избавили его.


“Это ужасно”, - сказал он.


“Да”.


“Зачем ему это делать, после всех этих лет?”


“Понятия не имею”, - сказал Грир. “Давайте выясним”.


“Выяснил? Как?”


Она взяла его за руку и повела вверх по лестнице. Копы оставили свои влажные следы на голых протекторах. “Раньше там был хороший мягкий ковер”, - сказал Грир. “Когда я был ребенком, мне нравилось сидеть на этих ступеньках и видеть макушки человеческих голов. В те дни было много вечеринок ”.


Наверху они повернули направо, прошли по коридору. На стене были светлые прямоугольные пятна на уровне висения картин. Они вошли в комнату в конце коридора.


“Спальня моего отца”, - сказал Грир. “Мамин и папин, в древние времена; потом он переехал на диван, потом она съехала, и он вернулся”. Дверь шкафа была открыта; она подошла к ней. “Я обычно обыскивала дом сверху донизу перед своим днем рождения, ” сказала она, “ пытаясь найти подарки”. Она вошла в шкаф, совершенно пустой шкаф из кедрового дерева с голой перекладиной для развешивания одежды и тремя латунными крючками на задней стенке. “Я так и не нашел тайник моего отца - в конце концов, он сказал мне, где это было, после того, как его посадили, из-за каких-то бумаг, которые ему были нужны.” Грир потянулся к верхнему правому крюку. “На самом деле, некоторые бумаги, в которых он нуждался, сгорели”.


Грир нажал на крючок. Уайатт услышал слабый щелчок. Часть стены распахнулась. Это была хитроумно замаскированная дверь, ее края были спрятаны в пазах между кедровыми досками, на петлях с внутренней стороны, а также с подкладкой, чтобы при постукивании не раздавался глухой звук. По другую сторону искусно замаскированной двери было пространство, достаточно большое, чтобы мог встать человек. Человеком, стоявшим в нем, был Сонни Расин.


29


Внезапно комната, спальня обычного размера, показалась слишком маленькой, едва ли достаточной, чтобы вместить их троих. Уайатт никогда раньше не испытывал этого ощущения: люди переполняют свое физическое пространство, стирают его. Уайетт мог чувствовать опасность, как токсичное вещество, вытекающее из стен. Он попятился от Сонни. Что Сонни здесь делал? Эта мысль была быстро отброшена при виде искаженного лица Сонни. Оба раза, когда Уайатт видел его - единственные разы, когда он видел его в своей жизни, - Сонни выглядел хорошо, но сейчас он выглядел неважно.


“Что с тобой случилось?” Сказал Уайатт.


Сонни улыбнулся. Одного из двух его передних зубов не было; другой был расколот пополам. “Не так плохо, как кажется”, - сказал он.


Но это выглядело плохо. Левый глаз Сонни заплыл почти полностью, а его левая щека под глазом казалась более впалой, чем правая, как будто кость вокруг глаза прогнулась; Уайатт видел, как это случилось с ребенком, которого ударили подачей. Его верхняя губа тоже распухла, и на рубашке заключенного цвета хаки было много крови, теперь порванной и без пуговиц.


Он вышел из шкафа, слегка морщась.


“Вы были в драке?” Сказал Уайатт.


“Гектор и его парни немного перестарались”, - сказал Сонни.


“О, мой бог”, - сказал Грир. “Тот парень с татуировкой Иисуса?”


“На самом деле он довольно религиозен”, - сказал Сонни. “Просто одно из тех недоразумений”.


“По поводу чего?” - Сказал Грир.


“Ничего. Неправильный взгляд, неправильное слово, неправильная поза - все это свойственно заключенным. То, что было бы ничем во внешнем мире, я думаю, как бы это выразить.” Он оглядел пустую комнату, подошел к краю окна, бросил быстрый косой взгляд наружу. “Копы ушли?”


“Да”, - сказал Грир.


“Хорошая работа”, - сказал Сонни. “О вас обоих”.


Уайетт вообще не выполнял никакой работы, не знал, что Сонни был в доме. Но у Грира было. Он повернулся к ней.


Казалось, она знала, о чем он думал. “Он подошел к окну, возможно, через две минуты после того, как вы ушли. Я спрятал его, как только услышал вой сирен. Что ты хотел, чтобы я сделал? Сдать его?”


“Конечно, нет”. Но почти сразу у Уайетта возникли другие мысли по этому поводу - что сказал шеф полиции? Беглецы никогда не уходят, но они часто умирают, пытаясь. Итак, что было правильным, что нужно было сделать?


“Вам обоим не нужно об этом задумываться”, - сказал Сонни. “Я планирую сдаться полиции”.


“Ты такой?” - Сказал Грир.


“После того, как я разберусь с делами”. В уголке его рта появилась кровь. “Это определенно приятное чувство, не могу передать словами - впервые за пределами этих стен за семнадцать лет”.


“Какого рода бизнес?” Сказал Уайатт.


“Забавный вопрос от тебя”, - сказал Сонни. “Ты тот, кто выбил меня из колеи. Я же говорил тебе - я был доволен. Теперь я не такой. Я намерен доказать свою невиновность ”.


“Но как это поможет?” Сказал Уайатт. “Разве вам не нужен адвокат?”


“Мы давно прошли стадию адвоката”, - сказал Сонни.


“Итак, что ты собираешься делать?” Сказал Уайатт. Он осознавал, что его голос ломается, как у подростка, достигшего половой зрелости.


“То, что я должен был сделать давным-давно”, - сказал Сонни. Из уголка его рта сочилось еще больше крови; он пощупал там кончиками пальцев. Уайетт снова заметил, какие у него сильные и правильной формы руки. И кое-что еще: они были совершенно без пометок, без царапин, без отеков. Гектор и его парни, должно быть, напали на него, ошеломили его; он не нанес ни одного удара.


“Что вы хотите, чтобы мы сделали?” - Сказал Грир.


Сонни улыбнулся ей, когда-то приятная улыбка теперь стала уродливой; из-за крови и опухоли в ней было даже что-то животное. “Ты, милая?” - спросил он. “Мне ничего от тебя не нужно. И от Уайатта - я бы просто хотел одолжить этого милого пони на короткое время. Два Cs также могут пригодиться.”


“Э-э, ” сказал Уайатт, “ я потратил двадцать”.


“Да?” Сонни казался удивленным. “На чем?”


“Газ”.


“Необходимость”, - сказал Сонни. Он сделал паузу, как будто чего-то ожидая. Уайатт достал свой бумажник и протянул 180 долларов. Сонни спрятал его за пояс. Уайетт увидел, что в его брюках заключенного цвета хаки - теперь мятых и в пятнах крови - не было карманов. “Ты получишь это обратно, я обещаю”, - сказал Сонни. “С интересом”.


“Я не хочу этого”, - сказал Уайатт.


“Мы назовем это авансовым платежом за все подарки на день рождения, которые ты так и не получил”. Он снова подошел к окну, бросил еще один косой взгляд. “Какой прекрасный день”. Дождь лил сильнее, чем когда-либо, небо было затянуто низкими темными облаками. “Слышишь этот звук? Дождь на крыше? Ты забываешь, что есть звуки, подобные этому ”.


Они втроем молча стояли в старой спальне отца Грир, слушая шум дождя. Сонни промокнул рукавом уголок рта.


“Может быть, ты хочешь принять душ или что-то в этом роде”, - сказал Уайатт.


“Воды нет”, - сказал Грир.


“Как насчет немного льда?” Сказал Уайатт.


“Холодильника нет”.


Сонни рассмеялся, странное зрелище с его такими зубами, к которым трудно привыкнуть. “Со мной все в порядке, дети”.


“Я мог бы сходить за льдом”, - сказал Уайатт.


“Я сделаю это”, - сказал Грир.


“Нет”, - сказал Сонни, его голос внезапно стал резким. Затем, уже мягче, он продолжил: “Со мной все в порядке, правда. Мы просто затаимся здесь до темноты, тихо и незаметно ”.


“И что потом?” - Сказал Грир.


“Тогда я отправлюсь в путь на том пони, которого позаимствовал”.


“Отправиться в путь, ради чего?” Сказал Уайатт.


“Вероятно, будет лучше, если мы будем держаться подальше от подробностей”.


Но была одна вещь, которую Уайатт обязательно должен был знать. “Ты собираешься навестить мою мать?”


“Нет”.


“Она тот человек, которого ты защищаешь?”


“Нет, в миллионный раз”.


Они пристально смотрели друг на друга, секунду или две Уайатту было неудобно; он не мог не сосредоточиться на опухшем глазу и разбитой щеке.


Сонни приложил руку к сердцу. “Я клянусь. Твоя мать не имеет к этому никакого отношения. Это просто не в ее характере. Она хороший человек, насквозь.”


“Тогда кто это?” Сказал Уайатт. “Кого ты защищаешь?”


“Больше никто”, - сказал Сонни. “Мне потребовалось много времени, чтобы научиться, но то, что они говорят, правда - вы не можете защитить людей от самих себя”. Он положил руку на плечо Уайатта, в первый раз, когда они соприкоснулись. Уайатт почувствовал дрожь, очень легкую, пульсирующую внутри Сонни. “Я хочу доказать свою невиновность и это все”.


“Каким образом?” Сказал Уайатт.


“Еще есть время подумать о точных мерах”. Еще немного крови вытекло у него изо рта.


“Я схожу за льдом”, - сказал Уайатт.


Сонни на мгновение замолчал, затем кивнул и сказал: “И, может быть, несколько бумажных полотенец”. Уайатт повернулся, чтобы уйти. “Не задерживайся слишком долго”.


Замечание, которое сначала показалось Уайатту почти родительским, что-то вроде того, что могла бы сказать его мама: но когда он отъезжал от забранного дома, в его голове возникла другая возможность - что Сонни не совсем доверял ему.


Он нашел круглосуточный магазин примерно в миле вниз по кросс-стрит. Других покупателей не было. Продавец смотрел телевизор, установленный над скретч-билетами. Репортер на экране стоял перед входом для посетителей в тюрьме штата Суитуотер, громкость была слишком низкой, чтобы ее можно было расслышать. Уайетт достал из морозилки пятифунтовый пакет со льдом, прихватил рулон бумажных полотенец и подошел к стойке.


“У тебя есть какие-нибудь сэндвичи?” Сказал Уайатт.


“Больше никаких сэндвичей”, - сказал продавец. “Новая политика. Вы могли бы попробовать коробку для ланча.” Он указал вниз по улице.


Уайатт проехал еще несколько кварталов, купил три сэндвича с индейкой и упаковку содовой из шести бутылок. Телевизор в ланч-боксе был настроен на деловое шоу; цифры и символы мелькали в верхней и нижней части экрана. Уайатт вернулся в старый дом Грир. Никого не было ни на улице, ни в окнах близлежащих домов, у двух из которых также были вывески о продаже через банк на лужайках перед входом. Уайетт припарковался, подошел к входной двери и постучал.


Дверь открылась, тот, кто открывал, оставался за ней вне поля зрения. Уайатт вошел. “Это было быстро”, - сказал Сонни, закрывая дверь. Во всяком случае, сейчас он выглядел хуже, чем раньше, на его верхней губе виднелась тонкая струйка пота.


Уайатт передал пакет со льдом. “У меня тоже есть сэндвичи”.


“Отлично”, - сказал Сонни.


Они пошли на кухню. Никаких приборов, но раковина все еще была на месте. Сонни насыпал пакет со льдом в металлический таз, завернул несколько кусочков в бумажное полотенце и слегка прижал их к разбитой стороне лица и опухшему веку.


“Ах”, - сказал он. Он прислонился к стене, закрыл здоровый глаз, глубоко вздохнул.


Уайатт отщелкнул две порции содовой из упаковки из шести бутылок. “Грир наверху?” он сказал.


Здоровый глаз Сонни открылся. “На самом деле, нет”, - сказал он. Он оттолкнулся от стены, выпрямился. “Она ушла”.


Уайатт, почти у двери, обернулся. “Налево?”


“Ей позвонили, ” сказал Сонни, “ и через две минуты она была за дверью”.


“Звонок от кого?”


“Не знаю. Но, э-э...”


“Что?” - спросил Уайатт. “Скажи мне”.


Сонни сделал долгий, медленный вдох. “Я выглянул через окно наверху. Какой-то парень приехал, чтобы забрать ее ”.


“Какой парень?”


“Я его не разглядел как следует”, - сказал Сонни. “Он остался в машине”.


“Что это за машина?”


“Лексус, я думаю, что-нибудь навороченное вроде этого. Не так уж хорошо разбирался в автомобилях. Но я уловил номер номерного знака, одного из тех туалетных столиков, который легко запомнить - ФУРГОН 1. У меня не сложилось впечатления, что она вернется ”.


Уайатт поставил две банки с содовой на столешницу, очень осторожно, как будто они были хрупкими. Он просто стоял там, чувствуя себя опустошенным внутри. Либо Грир откровенно лгала ему, либо она ходила туда-сюда в своих мыслях, ни с кем не играя честно. Была ли третья возможность? Ничего такого, что он мог бы видеть.


Он почувствовал руку Сонни на своем плече. “Там будут другие девушки, сынок. Может быть, с более честным подходом, если вас не волнует мое мнение ”.


Уайатт повернулся и отошел. “Что это значит?”


Сонни вздохнул. “Возьмем, к примеру, поджог - это была она”.


“Но ты сказал мне, что это не так”.


“Возможно, это была ошибка, оглядываясь назад. Но я не считал себя вестником плохих новостей, не тогда, когда мы только начинали узнавать друг друга, ты и я. Плюс она почти умоляла меня не рассказывать, однажды в комнате для посетителей. Правда в том, что она, возможно, была немного импульсивной, но она всего лишь пыталась помочь своему старику ”.


“А как насчет Фредди Хелмса?”


“Кто он?”


“Пожарный, у которого практически сгорело лицо”.


“Я не знал об этом”, - сказал Сонни.


Последовало долгое молчание. Лед в пакете для льда из бумажного полотенца растаял, и вода потекла по лицу Сонни.


Уайатту пришла в голову внезапная мысль. “Что, если она скажет Вану, что ты здесь?”


“Она этого не сделает”, - сказал Сонни. Он подошел к раковине, приготовил еще один пакет со льдом и приложил его к голове. “Чувствую ли я запах индейки?” он сказал. Он подошел к прилавку, открыл пакет. “Есть ли один для меня?”


“Да, конечно”.


Сонни достал сэндвич и развернул его. “Настоящая еда”. Он поднял его. Уайетт задавался вопросом: как он собирался съесть это с такими зубами? Но он справился, без проблем. “А как насчет тебя?” - Сказал Сонни между глотками.


“Я не голоден”.


Сонни открыл содовую и выпил ее в два глотка. “Ты не против одолжить мне машину?" Я верну это, обещаю ”.


“Прежде чем ты сдашься?”


“Именно так”.


“Что, если тебя заметят?”


“Риск, на который мне придется пойти”, - сказал Сонни.


“Я поведу”, - сказал Уайатт. “Я хочу помочь”.


Сонни склонил голову. “Спасибо тебе”.


“Куда мы направляемся?”


“Миллервиль”.


“И что потом?”


“Я объясню по дороге”, - сказал Сонни. “Прямо сейчас я собираюсь немного прикрыть глаза. Тебе тоже следует.”


“Я не хочу спать”.


“Поступай как знаешь”.


Сонни повернулся и пошел наверх. Уайатт услышал, как он идет по коридору к бывшей спальне Берта Торранса.


Несколько минут спустя Уайатт понял, что на самом деле он очень устал. Он вошел в старую спальню Грира, посмотрел на матрас на полу и, наконец, лег на него. Через некоторое время он достал свой мобильный телефон и позвонил ей, не имея ни малейшего представления о том, что он скажет. Он был отправлен прямо на голосовую почту и не оставил никакого сообщения. Дождь барабанил по крыше.


30


Уайатт почувствовал запах Грир, открыл глаза. Было темно, и на мгновение он понятия не имел, где находится. Затем это вернулось: старая спальня Грир, никакой Грир.


Он встал, протер глаза, выглянул в окно. В окнах одного или двух соседних домов горел тусклый свет; в остальном ничего, кроме темноты и непрерывно льющего дождя. Он щелкнул выключателем света, и ничего не произошло.


Уайетт вышел из спальни, осторожно прошел по темному коридору в кухню, слабо освещенную уличным фонарем на полквартала дальше. Пакет со льдом, расколотый посередине, все еще лежал в раковине, большая часть льда растаяла. Он опустил сложенные чашечкой пальцы в пакет, плеснул холодной водой на лицо. Дождь черными полосами падал на уличный фонарь. Уайатт открыл свой телефон, проверил время: 7:13. Он был голоден. Он открыл пакет для сэндвичей и обнаружил, что он пуст.


Уайатт поднялся по лестнице, прошел по коридору к бывшей спальне Берта Торранса. Свет от того же уличного фонаря проникал через окно, несколько ярче, чем внизу. Сонни лежал на полу в углу, свернувшись в позе эмбриона, видна неповрежденная сторона его лица. Пока Уайатт наблюдал, Сонни слегка пошевелился и издал звук, очень похожий на собачий скулеж.


Уайатт, стоя в дверях, сказал: “Становится поздно”. Сонни никак не отреагировал; его грудь поднималась и опускалась в такт дыханию.


Уайатт подошел ближе, встал над ним. На полу, под поврежденной стороной его лица, образовалась небольшая лужица засохшей крови. Он снова издал скулящий звук. “Папа?” - спросил Уайатт. Слово вырвалось само по себе, шокировав его. Сонни продолжал спать, грудь поднималась и опускалась, сон был таким глубоким и интенсивным, что был почти осязаем, как сгусток в воздухе.


Уайатт наклонился, протянул руку, коснулся руки Сонни. И испытал второй шок: прежде чем он понял, что происходит, Сонни сел и схватил его за запястье - хватка была такой сильной, что причиняла боль, - и сжал другую руку в кулак с диким выражением в здоровом глазу. Затем, в последний момент, в этом глазу мелькнуло узнавание, и он, казалось, сдулся, его хватка на запястье Уайатта ослабла, другая рука разжалась и опустилась на бок.


“Господи”, - сказал он. “Извини”. Он заставил себя немного встряхнуться. “Сила привычки”, - сказал он. “Плохая, очень плохая привычка. Я не привык to...to ...” Он протянул руку. Уайатт взял это и помог ему подняться. Он почувствовал, как физическая сила его отца восстанавливается, когда тот поднялся на ноги.


На Миллервильском шоссе почти не было движения. Дождь все еще лил, возможно, не сильнее, чем раньше, но поднялся ветер, который перекинул его поперек их пути, почти горизонтально.


“Ты отличный водитель”, - сказал Сонни. Он сидел рядом с Уайаттом, его руки были сложены на коленях, видна плохая сторона его лица.


“Спасибо”.


“Я имею в виду это - естественно”.


Уайатт немного ускорился.


“Но давайте не будем сходить с ума”, - сказал Сонни.


Уайатт рассмеялся и оторвался от педали примерно на восьмую дюйма. Сонни тоже засмеялся. Их смех звучал - для ушей Уайатта - почти одинаково. Все закончилось вместе комфортным образом.


“Никакого сумасшествия сегодня вечером”, - сказал Сонни, его голос стал тихим. Появились фары - вдалеке, но быстро приближающиеся. Сонни съежился на своем сиденье. Фары приблизились, над ними светилась отражающая полоска: грузовик. Он пронесся мимо, задев "Мустанг" и окатив волной воды лобовое стекло, но не сделал ничего, чтобы нарушить чувство полного контроля Уайатта. “Адский водитель”, - сказал Сонни, садясь.


Снаружи бурная ночь; внутри - небольшая зона тепла и тишины. “Когда ты собираешься рассказать мне, что произошло на Кейн-стрит, тридцать два?” Сказал Уайатт.


“Как это никогда?”


Уайатт резко обернулся, чтобы посмотреть на него.


“Просто шучу”, - сказал Сонни, дотрагиваясь до колена Уайатта.


В зеленом свете индикаторов приборной панели Уайатт увидел, что рука Сонни была повреждена, костяшки пальцев ободраны и распухли, а один ноготь сразу обломался, плоть под ним потемнела от запекшейся крови. Должно быть, Сонни все-таки дрался с Гектором и его парнями, хотя Уайатт не помнил, чтобы видел эти раны раньше, должно быть, недостаточно внимательно присматривался.


Сонни убрал руку, откинулся на спинку стула. “Во всех этих исследованиях, которые вы проводили - Верц, газетчик, все такое - появились ли деньги?”


“Какие деньги?” Мимо промелькнул дорожный знак, размытый дождем.


МИЛЛЕРВИЛЬ - 10 МИЛЬ.


“Деньги на наркотики - весь смысл упражнения. Оказалось, что около тридцати штук, или меньше. Нет времени на тщательный подсчет, но он был у меня в руке, за тем окном. Теперь я понимаю, что это было небольшое состояние, а может быть, и вовсе никакого состояния, но в то время это было все равно, что разбогатеть ”. Он посмотрел через лобовое стекло, где дворники едва справлялись с дождем. “Итак, какой у тебя следующий вопрос? Может быть, что случилось с деньгами?”


“Да”, - сказал Уайатт, думая: "За окном". Мистер Рентнер был прав.


“Я предполагаю, что это использовалось для первоначального взноса”, - сказал Сонни.


“На чем?”


“Бар, но это не то, что меня беспокоит”.


“Что тебя беспокоит?”


“Ничего. Не следовало этого говорить. Что бы я сделал на том же месте? Кто должен судить?” Он замолчал. Вдалеке поднималось тусклое зарево городка средних размеров.


“В том же месте, что и человек, который сбежал, ты это хочешь сказать?” Сказал Уайатт. “Тот, кого ты защищал?”


“Да”.


Итак, вот что: Линда никоим образом не имела к этому никакого отношения. Она не интересовалась барами, не ходила в них, почти никогда даже не пила.


“Но”, - сказал Сонни.


“Но что?”


“Но даже на месте этого человека, ” сказал Сонни, не совсем уверенно подняв один палец, - есть одна вещь, которую я бы никогда не сделал”.


“Что это?” - спросил я.


“Свяжись с крысой”. Еще один знак: ДОБРО пожаловать В МИЛЛЕРВИЛЬ, СООБЩЕСТВО, ГДЕ ДЕТИ НА ПЕРВОМ МЕСТЕ. Нескольких букв не хватало; это напомнило Уайатту о текущем состоянии рта Сонни, сумасшедшая мысль. “Давайте нанесем визит крысе”, - сказал Сонни.


“Мы говорим о доке Витти?”


“Ты действительно умный ребенок. Ты можешь отвезти меня туда, где он живет?”


“Что ты собираешься там делать?”


“То, о чем вы просили меня - доказать мою невиновность”.


“И причинить ему боль не сделало бы этого”, - сказал Уайатт, взглянув на Сонни, плохая сторона его лица была непроницаема.


“Ты прав - это ни в малейшей степени не помогло бы, черт возьми, только подорвало бы мои шансы, если хочешь знать правду. Но он - ключ к получению заявления, в котором мы нуждаемся ”.


“От другого человека, того, кого ты защищал?”


“Ты намного опережаешь меня”.


“Но у меня все еще нет названия”.


“Я должен подумать об этом”, - сказал Сонни. “Не хочу, чтобы вы были вовлечены в какие-либо юридические последствия”.


“Я не понимаю”. Уайетт вышел на плохо освещенную улицу, вдоль которой тянулись обшарпанные дома, улицу, которая вела к трейлерной стоянке, и свернул на нее.


“Даже если я невиновен и докажу это, ” сказал Сонни, “ факт в том, что я сейчас вроде как в самоволке в юридическом смысле”.


Уайатт думал об этом, когда они подошли ко входу в трейлерный парк. “Что бы случилось, если бы ты не ввязался в драку с Гектором? Ты бы просто остался там, старея в тюрьме?”


“Понятия не имею. Но пользуйся моментом ”.


Уайатт не совсем поверил в это объяснение, но время для вопросов было на исходе. Он замедлился, когда они въехали на стоянку трейлеров. “Он живет где-то здесь”.


“На чем он ездит?” Сказал Сонни.


“Старый пикап, "Додж Рэм”, черный". В свете фар появился пикап, припаркованный перед серебристым трейлером на колесах, который действительно можно было отбуксировать.


“Выключи свет”, - сказал Сонни. “Останови машину”.


Уайетт выключил фары и остановил машину. Они смотрели сквозь дождь на трейлер, на зарево, видневшееся в боковом окне.


“Открой багажник”, - сказал Сонни.


“Для чего?”


“Я бы хотел одолжить твою монтировку. Просто для устрашения - никогда не помешает быть осмотрительным. Док, по крайней мере в прежние времена, имел упрямые наклонности.”


Багажник не открывался изнутри. Они вышли под проливной дождь и обошли вокруг к багажнику. Уайетт открыл его, поднял капот.


“Так-так”, - сказал Сонни, заглядывая внутрь. Он протянул руку и достал биту Уайатта. “Какая красота”. Он принял стойку для отбивания - очень хорошую, сбалансированную и удобную - и мягко взмахнул битой два или три раза. “Ты получишь это обратно, я обещаю”, - сказал он. Он опустил биту, свободно держа ее в левой руке, вытянул правую. “Это прощай, ” сказал он, “ по крайней мере, на данный момент”.


“До свидания?”


“Шшш. Нельзя впутывать тебя в это дело - на случай, если что-то пойдет не так. Ты меня не видел, ничего об этом не знаешь”.


Уайатт колебался.


“Не волнуйся”, - сказал Сонни. “Если все пройдет хорошо, я буду в полицейском участке через час, представлю свои доказательства”.


“Полицейский участок здесь? В Миллервилле?”


“Конечно”. Сонни улыбнулся своей надломленной улыбкой. Его губы были мокрыми от смеси дождя и крови.


“Ваша улика имеет в виду двадцать две, которые так и не были найдены?” Сказал Уайатт. “Это то, почему мы здесь?”


Сонни рассмеялся. “Мой ребенок - гений”, - сказал он. “Хорошо заботься о себе. Я позвоню, как только смогу ”.


“Но...”


Улыбка Сонни исчезла. “Эй, Уайатт, пожалуйста, не испорти это. Я пытаюсь вернуть сюда свою жизнь ”.


Уайатт кивнул. Они пожали друг другу руки. Хватка Сонни была сильной и теплой - на самом деле, почти горячей. Затем, когда Уайатт обошел машину, в точке, расположенной в десяти или пятнадцати футах от трейлера, вспыхнул мощный свет, обрамив Сонни белым кругом. Док - его грубый голос, мгновенно узнаваемый Уайаттом, - крикнул: “Не двигайся, блядь, Сынок. Дуло двенадцатого калибра нацелено тебе в голову.


Но Сонни действительно двигался - так быстро, что Уайатту было неясно, что именно происходит, - выныривая из белого круга и в то же время швыряя биту в источник света. Уайетт уловил блеск вращающейся биты, а затем раздался глухой удар и крик боли, а затем луч дико метнулся в нескольких направлениях и, наконец, замер, нацеленный прямо в небо. Сонни уже был в движении, бежал к свету и темной фигуре рядом с ним, по форме напоминающей человека, стоящего на коленях. Мужчина, стоявший на коленях, потянулся за чем-то на земле, но прежде чем он смог это достать, Сонни был на нем. Еще один глухой удар, еще один крик боли, а затем Сонни поднялся. Уайатт подошел ближе, достаточно близко, чтобы увидеть Дока, лежащего на спине, с кровоточащей частью головы, кровь и грязь, запекшиеся в его длинных седеющих волосах; и Сонни, стоящего над ним, одной ногой упирающегося в горло Дока, с дробовиком в руке.


“Не могу сказать, что годы были добры к вам, док”, - сказал Сонни. “Ты дерьмово выглядишь”.


Док посмотрел на него глазами, полными ненависти. “Видел себя в последнее время?”


Сонни сверкнул своей дурацкой улыбкой. “Все поправимо”, - сказал он. “Всего лишь часть плана - маскировка, можно назвать это.” Он убрал ногу с горла Дока и сказал: “Вверх”.


Док перекатился, снова встал на колени, затем внезапно наклонился вперед, и его вырвало.


“Это просто страх говорит”, - сказал Сонни. “Ты не так сильно пострадал”. Он схватил Дока за воротник и поднял его. “Давай уйдем от дождя”, - сказал он.


В этот момент Док заметил Уайатта. Он моргнул. “Ты?”


Сонни взглянул на Уайатта. “Разве ты не был в пути, сынок?”


“Но...”


“Доку и мне нужно зайти внутрь и все уладить, и у нас не так много времени. Я буду на связи, как и сказал.” Сонни улыбнулся. Его лицо было жестким и блестело от дождя.


31


Уайетт сел в "Мустанг", развернулся и выехал со стоянки трейлеров. В зеркале заднего вида он увидел, как Сонни затоптал прожектор Дока, с тихим треском разгоняя темноту, а затем две неясные фигуры двинулись к трейлеру.


Уайатт притормозил недалеко от входа и припарковался на обочине дороги. Он пытался осмыслить то, что он только что видел, пытался привести это в соответствие со всем, что он уже узнал о той ночи на Кейн-стрит, 32; и все еще пытался, когда дальше по улице появились фары. Машина подъехала ближе, маленький седан. Когда машина проезжала под уличным фонарем - единственным в квартале, который работал, - Уайатт мельком увидел водителя, женщину средних лет с медно-рыжими волосами: Шарлин. Шарлин из Good Time Charlene's bar, замужем за Бобом Уотерсом, с которым она жила в том ухоженном бунгало, в то же время имея тайный роман с Доком Витти. Она проехала мимо, глядя прямо перед собой, крепко держа руки на руле, и свернула на стоянку трейлеров. Уайатт вышел из "Мустанга" и последовал за ним пешком.


Дождь начал стихать. Уайатт побежал по дорожке, которая вела к серебристому трейлеру, увидел, как Шарлин выходит из седана, возясь с зонтиком. Она подошла к трейлеру, поправляя маленькую сумочку, которую носила на плече, и постучала в дверь. Уайатт придвинулся ближе, оставаясь в тени.


Дверь открылась, и Сонни выглянул; в руке у него была бита, теперь покрасневшая с конца.


“О, мой бог”, - сказала Шарлин.


“Сюрприз”, - сказал Сонни.


Шарлин попятилась. Сонни схватил ее за запястье. Она уронила зонтик, попыталась добраться до своей сумочки. Сонни притянул ее к себе одной рукой - в другой он все еще держал биту - и поцеловал ее в губы. Она извивалась и боролась, но не могла вырваться. Наконец-то он отпустил. Шарлин вытерла рот тыльной стороной ладони.


“Раньше ты целовался лучше, чем сейчас”, - сказал Сонни. “Может быть, ты меня больше не любишь”.


“Что ты с ним сделал?” Сказала Шарлин.


“Видишь, ” сказал Сонни, “ вот тут-то мы и достигли переломного момента. Прикрывать тебя - без проблем, я все равно был поджарен. Слышал, ты вышла замуж за какого-то коротышку. Что ж, жизнь продолжается. Но раздвигать ноги для Дока, который всегда вынюхивал за тобой, а ты не уделяла ему и времени суток? Когда я услышал это, - он покачал головой, - это оказало на меня большое влияние, скажем так. Должен ли я объяснять, почему? Док трахнул меня по-крупному, и теперь он снова трахает меня прямо через тебя, если ты понимаешь, что я имею в виду ”.


“Ты не в своем уме”, - сказала Чарлин.


Сонни дал ей хорошую затрещину тыльной стороной ладони. Голова Шарлин откинулась назад, но она не упала. Вместо этого она сказала: “Пошел ты”, открыла сумочку и достала пистолет.


“Те же чертовы двадцать два?” Сказал Сонни, не выказывая никакого страха вообще. “Но ты никудышный стрелок, Шарлин - доказала это давным-давно, за окном в тридцать два Кейна”.


“Я тренировалась”, - сказала Шарлин, отступая назад.


Сонни вышел из трейлера, направился к ней.


“Ни шагу больше”, - сказала Шарлин.


Сонни сделал еще один шаг. Пистолет выстрелил, яркая оранжевая вспышка, оглушительный звук. Сонни качнулся назад, и на его левом плече сразу же появилось красное пятно. Выражение его лица сменилось с бесстрашного на убийственное, и ничего среднего между ними не было. Шарлин попыталась сделать еще один шаг назад, немного споткнулась, и прежде чем она смогла снова нажать на спусковой крючок, Сонни взмахнул битой - только правой рукой, но так быстро, что Уайатт услышал свист воздуха - и ударил ее сбоку по голове. Звук был отвратительным, как и зрелище. Шарлин опрокинулась и лежала неподвижно. Сонни бросил биту, подобрал пистолет и вернулся в трейлер. Уайатт повернулся, и его вырвало, совсем как Дока.


Сонни вышел из трейлера почти сразу, с ключами в одной руке, полотенце прижимал к плечу. Уайетт неподвижно стоял в тени. Сонни забрался в пикап Дока и выехал со стоянки трейлеров.


Уайетт больше не взглянул на Шарлин или на то, что осталось от ее головы, даже не подумал о том, чтобы зайти в трейлер. Он просто запаниковал, побежал к своей машине так быстро, как только мог, запрыгнул внутрь, повернул ключ. Но в этот момент, прежде чем у него появилась хоть одна связная мысль, зазвонил сотовый телефон. Не его, а Грира: он узнал этот рингтон "Добро". Грира? Как это было возможно? Телефон зазвонил снова и прекратился, как раз перед тем, как он нашел его в бардачке.


Уайатт держал в руке телефон Грира. Ван приехал в дом, лишенный права выкупа, и забрал ее, пока Уайетт ходил за льдом и бутербродами. Он мог видеть, что она не ждет его возвращения только для того, чтобы забрать свой телефон - не стоит потенциальной сцены, - но почему бы не оставить записку об отправке его с собой или сообщение с Сонни? И затем пришла другая мысль, мысль, от которой у него похолодело все тело: если телефон Грир все это время был в машине, как Ван вообще ей звонил?


Уайатт проверил экран телефона Грир: два новых сообщения. Он зашел на ее голосовую почту: 7777 #.


Сообщение первое: “Привет, милая, это папа”. Берт Торранс говорил быстро и казался испуганным. “Сонни Рейсин сбежал. Гектор избил его - но это полная афера: Сонни на самом деле заплатил ему, просто чтобы он мог проникнуть за стены. Не подходи к нему близко - и предупреди Уайатта тоже ”.


Второе сообщение, то, которое только что пришло: “Грир? Фургон здесь. Я расторгаю ваш договор аренды в конце недели. Лучше возвращайся сюда и приведи в порядок свои вещи, если не хочешь их потерять.”


Уайетта начало трясти, так сильно, что он едва мог удержать телефон. Он сделал глубокий вдох, и еще один, затем включил передачу, развернул машину на визжащих ста восьмидесяти и рванул в том направлении, куда уехал пикап Дока.


Примерно через полмили он выехал на шоссе, правый поворот вел на восток, в сторону Восточного Кантона, левый - на запад, за пределы штата. Он ничего не видел на востоке; единственный набор дальних задних огней был виден только на западе. Уайатт повернул налево и вдавил педаль в пол. Где-то позади него завыла сирена.


Дождь к этому времени прекратился, как и ветер. Дорога была почти сухой, прямое шоссе, без движения: Уайатт набрал скорость 105 и удержался на ней, включив красные задние фонари. Вскоре он был всего в нескольких сотнях ярдов позади; черный пикап Dodge Ram, в этом нет сомнений. Он включил дальний свет. Пикап не замедлился; во всяком случае, ускорился. Уайетт снова включил фары, затем пересек желтую линию и с ревом поравнялся с пикапом. Он оглянулся и увидел, что Сонни смотрит на него. Уайатт поднял руку в знак остановки.


Сонни не остановился. Вместо этого он слегка отклонился, ровно настолько, чтобы врезаться в бок Мустанга. Уайетт почувствовал, как задняя часть "Мустанга" выскальзывает из-под него, угрожая перевернуться рыбьим хвостом. Он сбросил газ, пошел со скольжением, позволил ему увести себя дальше влево, почти к краю обочины - ночь промелькнула мимо, - прежде чем сцепление вернулось, Мустанг снова ухватился за дорогу. И когда это произошло, он вырулил обратно через дорогу и задел пикап за левое заднее колесо, достаточно сильно.


Сонни немедленно потерял контроль. Пикап вылетел боком с шоссе, закрутился круг за кругом, перевернулся и затормозил на голом поле, лежа на крыше, одна фара светила под углом сорок пять градусов. Уайатт остановился в нескольких сотнях футов вниз по дороге, развернулся и поехал обратно. Он припарковался на обочине, вышел из "Мустанга", положил ключи в карман и пошел в поле. В воздухе стоял вой множества сирен, а облака светились пульсирующим голубым отражением.


Сонни выполз из кабины пикапа и встал, прижав одну руку к плечу.


“Что ты сделал с Грир?” Сказал Уайатт.


“Ничего”.


“Не подходи ближе”.


“Я подойду так близко, как захочу”, - сказал Сонни. Он полез в карман и достал пистолет 22-го калибра, держа его рядом с собой. “Ей не следовало давать мне пощечину, вот и все. Это было всего лишь предложение - простого ‘нет’ было бы достаточно ”.


Уайетт не остановился, чтобы подумать, просто атаковал. Пистолет поднялся, но Уайатт врезался в Сонни, прежде чем тот смог выстрелить. Они боролись на грязном поле, сначала, на короткое мгновение, Уайатт был сверху, затем Сонни. Его сила была огромной, даже с практически бесполезной одной рукой. Все закончилось очень быстро, вообще без конкурса. Сонни оседлал грудь Уайатта и направил дуло пистолета на лицо Уайатта. Вой сирен становился все громче.


“Тупой гребаный ребенок”, - сказал Сонни. Он поднял пистолет, чтобы сделать это снова. “Я беру твою машину”.


Уайатт смотрел в глаза Сонни и ничего не чувствовал, никакого родства вообще. Страх, который угрожал полностью овладеть им, теперь сжался внутри него; все еще там, но не в силе. “Тогда тебе понадобятся ключи”, - сказал Уайатт. “Они у меня в кармане”.


Сонни улыбнулся своей дурацкой улыбкой. “Так-то лучше”, - сказал он, слезая с Уайатта.


Уайатт встал, полез в карман. Затем, одним быстрым движением, он достал ключи и со всей силы швырнул их через поле.


“Будь ты проклят”. Убийственное выражение снова появилось на лице Сонни. Он поднял пистолет. Но в этот момент за "Мустангом" затормозила патрульная машина, и из нее выскочили двое полицейских с винтовками. Прожектор упал вниз, поймав Уайатта и Сонни в его ослепляющем луче: они застыли на месте, Сонни указывает на. 22 в голову Уайатту.


“Брось это”, - крикнул один из копов.


Сонни не ронял его. Вместо этого он схватил Уайатта, развернул его и бросился за спину, 22-й все еще был направлен в голову Уайатта, его рука обнимала грудь Уайатта.


Но: раненая рука, та, в которой нет силы. “Стреляй!” Уайатт позвал, и он вырвался на свободу.


На самом деле не бесплатно - небольшая разлука была всем, что ему удалось: каким-то образом Сонни держался. Но копы все равно выстрелили, одна пуля издала звук насекомого рядом с ухом Уайатта, другая проделала красную дыру во лбу Сонни. Его глаза погасли, когда он падал.


Прибыло еще больше крейсеров. Усиленный голос говорил с одного из них, но звук, казалось, исходил откуда-то сверху. “Руки выше”.


Уайатт поднял руки.


Тело Дока было найдено в крошечной ванной в задней части трейлера silver. И затем произошло нечто слишком ужасное, чтобы думать об этом, хотя долгое время после Уайатт не мог думать ни о чем другом: тело Грир находилось в потайном шкафу Берта Торранса в спальне, в потайном месте в доме в Силвер-Сити, который был изъят. Уайатт ушел с единственной уверенностью, которая не помогла, на самом деле опустошила его еще больше: он был прав, что любил ее.


Уайатту предъявили ряд обвинений в тяжких преступлениях, в том числе в пособничестве побегу заключенного из тюрьмы штата и укрывательстве беглеца, но после месячного обсуждения и консультаций с известным адвокатом, нанятым the Mannions, окружной прокурор решил не возбуждать дело. Они заключили сделку, что Уайатт пойдет в армию, как только ему исполнится семнадцать. Он, вероятно, сделал бы это в любом случае: у него не было других идей; и внутри он чувствовал, что заслуживает гораздо худшего.


Одна забавная вещь - это было в период до того, как Уайатт отправился в учебный лагерь - теперь он получил гораздо больше уважения от Расти. Расти брал его с собой на рыбалку на реку всякий раз, когда был дома. Уайетт никогда особенно не интересовался рыбной ловлей, но Расти действительно знал, что делает, и Уайетт начал получать от этого удовольствие. Иногда они все уходили, Линда и Кэмми тоже. Кэмми нравилась рыбалка, при условии, что рыбу выбрасывали обратно. Линде просто нравилось сидеть рядом с Уайаттом, не много говорить, но следить за тем, чтобы он не был голоден или хотел пить, и пользовался кремом для загара.


“Эта семья преуспевает в рыбной ловле”, - сказала Кэмми.


“Превосходен?” - сказал Уайатт. Откуда у нее вообще могли быть друзья, если она так разговаривает?


“Это значит делать по-настоящему, по-настоящему хорошо”, - сказала Кэмми.