# Урсула Ле Гуин "Танцуя к Ганаму"

Николай Порфирьевич Фурзиков

Продолжение освоения чартен-технологии сверхсветового движения

Урсула ЛЕ ГУИН


ТАНЦУЯ К ГАНАМУ


Перевод: Н.П. Фурзиков


- Мощь - это громкая барабанная дробь, - сказал Акета. - Этот гром. Шум водопада, который вырабатывает электричество. Это наполняет тебя до такой степени, что ни для чего другого не остается места.

Кет вылила несколько капель воды на землю, пробормотав: - Пей, путник. - Она посыпала землю щепоткой муки, бормоча: - Ешь, путник. - Она подняла глаза на Иянанам, гору силы. - Может быть, он только слушал раскаты грома и больше ничего не слышал, - сказала она. - Как думаешь, он знал, что делал?

- Думаю, он знал, что делал, - сказал Акета.

С момента успешного, хотя и проблематичного путешествия "Шоби" на отвратительную маленькую планету под названием М-60-340-ноло и обратного возвращения целое крыло порта Ве было передано чартен-технологии. Создатели чартен-теории на Анарресе и трансилиенс-инженеры на Уррасе постоянно общались через ансибл с теоретиками и инженерами на Ве, которые проводили эксперименты и исследования, призванные выяснить, что на самом деле происходит, когда корабль и его экипаж перемещаются из одного места Вселенной в другое, не тратя на это вообще никакого времени. - Вы не можете сказать "пошло", вы не можете сказать "случилось", - упрекали жители созвездия Кита. - Это здесь, а не там в одно мгновение, и в то же самое мгновение это там, а не здесь. Этот неинтервал на нашем языке называется чартен.

С этими кругами китянских темпоралистов были связаны круги хейнских психологов, которые исследовали и спорили о том, что на самом деле происходило, когда разумные формы жизни испытали чартен. - Вы не можете сказать "на самом деле", вы не можете сказать "сведущий", - упрекали они. - Точка реального "прибытия" для чартен-команды достигается путем взаимного восприятия-сравнения и корректировки, так что с мыслящими существами построение события имеет важное значение для эффективного трансилиенса, - и так далее, и тому подобное, ибо хейниты говорят уже миллион лет и никогда не устают от этого. Но они также любят слушать, и они выслушали то, что должна была сказать им команда "Шоби". И когда прибыл командир Далзул, они выслушали его.

- Вы должны послать всего одного человека, - сказал он. - Проблема заключается в вовлечении. На "Шоби" было десять человек. Пошлите одиночку. Пошлите меня.

- Тебе следовало бы пойти с Шаном, - сказал Беттон.

Его мать покачала головой.

- Глупо не идти!

- Если ты им не нужен, они меня не поймут, - сказала она.

Мальчик знал, что лучше не обнимать ее и не говорить ничего лишнего. Но он сделал то, что делал редко: он пошутил. - Ты бы вернулась в мгновение ока, - сказал он.

- О, ладно, - сказала Тай.

Шан знал, что хейниты не носят униформу и не используют такие показатели статуса, как "командир". Но он надел свою черно-серебристую униформу земной Экумены, чтобы встретиться с командиром Далзулом.

Родившийся в казармах Альберты в первые годы членства Терры в Экумене, Далзул получил степень по темпоральной физике в университете А-Ио на Уррасе и стажировался у стабилов на Хейне, прежде чем вернуться на родную планету в качестве мобила Экумены миров. За шестьдесят семь лет его путешествия со скоростью, близкой к скорости света, беспокойное религиозное движение переросло в ужасы юнистской революции. Далзул взял ситуацию под контроль в течение нескольких месяцев благодаря сочетанию проницательности и тактики, которые снискали ему уважение тех, на кого он работал, и поклонение тех, против кого он действовал, - ибо отцы-юнисты решили, что он Бог. Всемирная резня неверующих превратилась во всемирную новенну поклонения Новому Проявлению, не переходя в расколы и секты, нацеленные главным образом на убийство друг друга. Далзул предотвратил худший всплеск теократического насилия со времен Загрязнения. Он действовал с изяществом, остроумием, терпением, надежностью, стойкостью, хитростью и хорошим чувством юмора, используя все средства, которые наиболее почитались в Экумене.

Поскольку он не мог работать на Терре, став жертвой обожествления, ему давали малоизвестные, но важные задания на малоизвестных, но значимых планетах; одной из них был Оринт, единственный мир, с которого тогда еще не ушла Экумена. Они сделали это по совету Далзула, незадолго до того, как оринтиане уничтожили разумную жизнь в своем мире, используя патогены в войне. Далзул предсказал это событие с ужасающей и сострадательной точностью. В последнюю минуту он организовал тайное спасение нескольких тысяч детей, чьи родители были готовы отпустить их; эти последние из оринтиан назывались детьми Далзула.

Шан знал, что герои были феноменами примитивных культур; но культура Терры была примитивной, и Далзул был его героем.

Тай с недоверием прочитала сообщение из порта Ве. - Что это за команда такая? - спросила она. - Кто просит родителей оставить своего ребенка?

Затем она подняла глаза на Шана и увидела его лицо.

- Это Далзул, - сказал он. - Он хочет нас. В свою команду.

- Иди, - сказала Тай.

Он, конечно, спорил, но Тай была на стороне героя. Он ушел. А на прием, на котором должен был встретиться с Далзулом, одел черную униформу с серебряной нитью на рукавах и одним серебряным кругом над сердцем.

Командир был одет в такую же форму. Когда он увидел его, сердце Шана подпрыгнуло и глухо забилось. Далзул неизбежно оказался ниже, чем представлял его себе Шан: в нем не было никаких трех метров роста. Но в остальном он был таким, каким и должен быть, - прямым и гибким, длинные светлые волосы, начинающие седеть, зачесаны назад с великолепного, живого лица, глаза прозрачны, как вода. Шан и не подозревал, насколько белокожим был Далзул, но уродство или атавизм были незначительными и могли даже рассматриваться как имеющие свою собственную красоту. Голос Далзула был теплым и тихим; он смеялся, разговаривая с группой взволнованных анаррести. Он увидел Шана, повернулся и направился прямо к нему. - Наконец-то! Ты - Шан, я - Далзул, мы товарищи по кораблю. Мне искренне жаль, что ваша партнерша не смогла стать одной из нас. Но ее заменят, я думаю, ваши старые подруги - Форест и Риэль.

Шан был рад увидеть два знакомых лица: Форест - обсидиановый нож с настороженными глазами, Риэль - круглое и сияющее, как медное солнце. Он тренировался вместе с ними на Оллуле. Они приветствовали его с одинаковой радостью. - Это замечательно, - сказал он, а затем: - Значит, мы все земляне? - глупый вопрос, поскольку факт был очевиден; но обычно Экумена предпочитала смешение культур в команде.

- Прекрати это, - сказал Далзул, - и я все объясню. - Он подал знак месклету, который подбежал рысцой, гордо толкая перед собой маленькую тележку, нагруженную напитками и едой. Они наполнили подносы, поблагодарили месклета и устроились в глубоких креслах у окна, подальше от шумной толпы. Там они сидели, ели, пили, разговаривали и слушали. Далзул не пытался скрыть своей страстной убежденности в том, что он на правильном пути к решению "проблемы чартена". - Я дважды вылетал один, - сказал он. Он слегка понизил голос, когда заговорил, и Шан наивно начал: - Без...? - и остановился.

Далзул ухмыльнулся. - Нет, нет. С разрешения исследовательской группы чартена. Но на самом деле не с их благословения. Вот почему я обычно шепчу и оглядываюсь через плечо. Здесь все еще есть люди из этой группы, которые заставляют меня чувствовать себя так, как будто я украл их корабль - насмехался над их теориями - нарушил их правила шифрования - помочился им на ботинки - даже после того, как корабль и я слетали туда и обратно без каких-либо проблем с чартеном, вообще без диссонансов восприятия.

- Где? - спросила Форест с напряженным, как лезвие, лицом.

- Первое путешествие внутри этой системы, из Ве на Хейн и обратно. Как поездка на автобусе. Все известное, ожидаемое. Все прошло абсолютно без происшествий - как и ожидалось. Я здесь, я там. Покидаю корабль, чтобы связаться со стабилами, возвращаюсь на корабль, и я здесь. Вуаля! Это волшебство, вы же знаете. И все же это кажется таким естественным. Где ты есть, там и есть ты. Ты почувствовал это, Шан?

Ясные глаза поражали своей проницательностью. Это было все равно что попасть под удар молнии. Шан хотел согласиться, но вынужден был пробормотать: - Я... мы, вы знаете, у нас были некоторые проблемы с определением того, где мы находимся.

- Я думаю, что в этом нет необходимости, в этой путанице. Трансилиенс - это не-переживание. Я думаю, что обычно ничего не происходит. Буквально ничего. В эксперименте с "Шоби" к этому примешались посторонние события - ваш интервал был нарушен. На этот раз, я думаю, у нас может быть не-опыт. - Он посмотрел на Форест и Риэль и рассмеялся. - Вы не поймете, чего я не имею в виду, - сказал он. - Как бы то ни было, после автобусной поездки я постоянно приставал к ним, пока Гвонеш не согласилась позволить мне провести самостоятельное исследование.

Месклет суетливо подбежал к ним, толкая свою маленькую тележку мохнатыми лапами. Месклеты любят вечеринки, любят угощать, любят подавать напитки и наблюдать, как их люди становятся странными. Он с надеждой задержался на некоторое время, чтобы посмотреть, не станут ли они странными, а затем поспешил вернуться к теоретикам-анаррести, которые всегда были странными.

- Исследовательский... первый контакт?

Далзул кивнул. Его сила и неосознанное достоинство пугали, и все же его восторг, его простое ликование по поводу того, что он сделал, были непреодолимы. Шан встречал блестящих и мудрых людей, но никогда не встречал никого, чья энергия сияла бы так ярко, так ясно, так уязвимо.

-Мы выбрали отдаленный вариант. 14-214-йомо; на картах Дополнения это была Тадкла; люди, которых я там встретил, называют ее Ганам. На самом деле предварительная миссия Экумены находится на пути туда в корабле ПСС (Почти со Скоростью Света). Покинула Оллул восемь лет назад и доберется туда через тринадцать лет. Конечно, не было никакой возможности связаться с ними, пока они были в пути, сказать им, что я собираюсь быть там раньше них. Исследовательская группа чартена сочла хорошей идеей, что кто-то заглянет туда через тринадцать лет. В случае, если я не отчитаюсь, возможно, они смогут выяснить, что произошло. Но теперь все выглядит так, как будто миссия прибудет и обнаружит, что Ганам уже является членом Экумены! - Он посмотрел на них всех, светясь страстью и намерением. - Вы знаете, чартен собирается все изменить. Когда трансилиенс заменит космические путешествия - все путешествия - когда не будет расстояния между мирами - когда мы будем контролировать интервал - я продолжаю пытаться представить, понять, что это будет значить для Экумены, для нас. Мы сможем сделать семью человечества действительно одним домом, одним местом. Но тогда все идет еще глубже! В трансилиенсе все, что мы делаем, - это воссоединяемся, восстанавливаем изначальный момент, биение, которое и есть ритм.... Чтобы воссоединиться с единством. Чтобы избежать времени. Чтобы использовать вечность! Ты был там, Шан, ты почувствовал то, что я пытаюсь сказать?

- Я не знаю, - сказал Шан, - да...

- Хотите посмотреть запись моей поездки? - резко спросил Далзул, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. - Я захватил с собой видеорегистратор.

- Да! - сказали Форест и Риэль и столпились вокруг него у подоконника, как кучка заговорщиков. Месклет тщетно пытался разглядеть, что они делают, но был слишком мал ростом, даже когда забрался на свою тележку.

Пока Далзул программировал маленький просмотрщик, он вкратце рассказал им о Ганаме. Один из самых отдаленных очагов хейнской экспансии, этот мир был потерян для человеческого сообщества на пятьсот тысячелетий; о нем ничего не было известно, кроме того, что его население могло происходить от человеческих предков. Если бы это было так, экуменический корабль, направлявшийся к нему, обычным образом наблюдал бы с орбиты в течение длительного времени, прежде чем отправить вниз нескольких наблюдателей, чтобы спрятаться или представиться, если возможно, или раскрыть свою миссию, если необходимо, собирая информацию, изучая языки и обычаи, и так далее дальше - процесс, обычно длящийся много лет. Все это было прервано непредсказуемостью новой технологии. Маленький корабль Далзула вышел из чартена не в стратосфере, как предполагалось, а в атмосфере, примерно в ста метрах над землей.

- У меня не было возможности появиться на сцене незаметно, - сказал он. Пока он говорил, на маленьком экране появилась аудиовизуальная запись, сделанная приборами его корабля. Они видели, как серые равнины порта Ве удалялись по мере того, как корабль покидал планету. - Сейчас, - сказал Далзул, и в одно мгновение они увидели звезды, сияющие в черном пространстве, желтые стены и оранжевые крыши города, отблеск солнечного света на канале.

- Вы видите? - пробормотал Далзул. - Ничего не происходит.

Город накренился и осел, залитые солнцем улицы и площади были полны людей, все они смотрели вверх и показывали пальцами, безошибочно крича: - Смотрите! Смотрите!

- Решил, что с таким же успехом могу смириться с ситуацией, - сказал Далзул. Деревья и трава казалось росли вокруг корабля, когда он опускал его. Люди уже спешили из города, обычные люди: терракотового цвета, довольно массивного телосложения, с широкими лицами, с обнаженными руками, босиком, в килтах и жилетках великолепных расцветок, мужчины с большими золотыми серьгами, головными уборами из плетеной ткани, золотой проволоки, плюмажей из перьев.

- Гаманы, - сказал Далзул. - Народ Ганама... Великолепные, не правда ли? И они не теряют времени даром. Они были там в течение получаса - вон, это Кет, видите ее, эту потрясающую женщину? - Поскольку корабль, очевидно, вызывал изрядную тревогу, я решил, что первое, на что следует обратить внимание, - это моя беззащитность.

Они поняли, что он имел в виду, когда корабельная камера зафиксировала его уход. Он медленно вышел на траву и остановился, глядя на собирающуюся толпу. Он был голым. Безоружный, раздетый, одинокий, он стоял там, яростное солнце ярко освещало его белую кожу и серебристые волосы, его руки были широко раскрыты в жесте подношения.

Пауза была очень долгой. Разговоры и восклицания среди гаманов стихли, когда приблизилась передняя часть толпы. Далзул, находившийся в центре поля зрения камеры, стоял легко и неподвижно. Затем - Шан резко перевел дыхание, наблюдая за происходящим, - к нему подошла женщина. Она была высокой и крепко сложенной, с округлыми руками, черными глазами над высокими скулами. Ее волосы были заплетены в золотую косу и уложены в корону на голове. Она встала перед Далзулом и заговорила, ее голос был чистым и звучным. Слова звучали как поэзия, как ритуальные вопросы, подумала Шан. Далзул в ответ поднес руки к сердцу, затем снова широко раскрыл их ладонями вверх.

Женщина некоторое время пристально смотрела на него, затем произнесла одно звучное слово. Медленно, с серьезной официальностью она стянула темно-красный жилет со своих грудей и плеч, развязала килт и отбросила его в сторону великолепным, осознанным жестом и предстала обнаженной перед обнаженным мужчиной.

Она протянула ему руку. Далзул принял ее.

Они отошли от корабля в сторону города. Толпа сомкнулась за ними и последовала за ними, по-прежнему тихо, без спешки или замешательства, как будто совершая действия, которые они совершали раньше.

Несколько человек, в основном подростки, остались позади, глядя на корабль, подзадоривая друг друга подойти поближе, любопытные, осторожные, но не испуганные.

Далзул остановил запись.

- Видишь, - сказал он Шану, - в чем разница?

Шан, охваченный благоговейным страхом, молчал.

- Что обнаружила команда "Шоби", - сказал Далзул им троим, - так это то, что индивидуальные опыты трансилиенса могут быть согласованы только совместными усилиями. Усилиями синхронизировать - вовлечь. Когда они осознали это, то смогли избавиться от все более опасно фрагментированного восприятия того, где они находятся и что происходит. Верно, Шан?

- Теперь это называют переживанием хаоса, - сказал Шан, подавленный воспоминаниями об этом и отличием опыта Далзула.

- Темпоралисты и психологи выработали много теорий из поездки "Шоби", - сказал Далзул. - Мое прочтение этого до прискорбия просто: большая часть диссонанса восприятия, тоски и непоследовательности была результатом неравенства в команде "Шоби". Независимо от того, насколько хорошо у тебя сложились отношения с командой, Шан, вы были десятью людьми из четырех миров - четырех разных культур - с двумя очень старыми женщинами и тремя маленькими детьми! Если ответом на когерентное восприятие является вовлечение, функционирование в едином ритме, тогда мы должны упростить вовлечение. То, что вы вообще достигли этого, было чудом. Конечно, самый простой способ достичь этого, - обойти его: пойти одному.

- Тогда как вы проводите перекрестную проверку этого опыта? - спросила Форест.

- Вы только что видели это: запись приземления корабля.

- Но наши приборы на "Шоби" вышли из строя или были полностью неисправны, - сказал Шан. - Показания столь же бессвязны, как и наше восприятие.

- Вот именно! Вы и приборы находились в одном поле вовлечения, засоряя друг друга. Но когда из вас всего двое или трое спустились на поверхность планеты, все стало лучше: посадочный модуль функционировал идеально, и его видеозаписи поверхности были четкими. Хотя и очень уродливыми.

Шан рассмеялся. - Да, уродливыми. Что-то вроде дерьмовой планеты. Но, командир, даже на пленках никогда не ясно, кто на самом деле выходил на поверхность. И это была одна из самых хаотичных частей всего опыта. Я спустился вниз вместе с Гветером и Беттоном. Поверхность под кораблем была неустойчивой, поэтому я позвал их обратно в посадочный модуль, и мы вернулись на корабль. Все это кажется логичным. Но Гветер считал, что он спустился на поверхность с Беттоном и Тай, а не со мной, услышал, как Тай позвала его с корабля, и вернулся с Беттоном и со мной. Что касается Беттона, то он полетел вместе с Тай и мной. Он видел, как его мать отошла от посадочного модуля, проигнорировала приказ вернуться и осталась на поверхности. Гветер тоже это видел. Они вернулись без нее и обнаружили, что она ждет их на мостике. Сама Тай не помнит, как спускалась в посадочном модуле. Эти четыре истории - все наши доказательства. Они кажутся одинаково правдивыми и одинаково неистинными. И записи не помогают - не показывают, кто был в костюмах. Они все выглядят одинаково в этом дерьмовом супе на поверхности.

- Вот именно, - сказал Далзул, наклоняясь вперед, его лицо просияло. - Эта тьма, это дерьмо, этот хаос, который вы видели, который видели камеры в вашем месте - подумайте о разнице между этим и записями, которые мы только что посмотрели! Солнечный свет, живые лица, яркие краски, все блестящее, ясное - потому что не было никакого вмешательства, Шан. Жители созвездия Кита говорят, что в чартен-поле нет ничего, кроме глубинных ритмов, вибрации первичных волновых частиц. Трансилиенс - это функция ритма, который создает бытие. Согласно китянской духовной физике, именно доступ к этому ритму позволяет индивиду участвовать в вечности и вездесущности. Моя экстраполяция из этого состоит в том, что люди, находящиеся в состоянии трансилиенса, должны находиться почти в идеальной синхронности, чтобы прибыть в одно и то же место с гармоничным - то есть точным - восприятием этого места. Моя интуиция, насколько мы ее проверили, подтвердилась: один человек в здравом уме может чартенировать. Пока мы не поймем, что делаем, десять человек неизбежно столкнутся с хаосом, а то и похуже.

- И четыре человека? - сухо осведомилась Форест.

- ...находятся под контролем, - сказал Далзул. - Честно говоря, я бы предпочел начать с большего количества одиночных полетов или, самое большее, с одним компаньоном. Но наши друзья из Анарреса, как вы знаете, очень недоверчиво относятся к тому, что они называют эгоизмом. Для них мораль недоступна отдельным людям, только группам. Кроме того, они говорят, что, возможно, что-то еще пошло не так в эксперименте "Шоби", может быть, группа может чартенировать так же хорошо, как и один человек, откуда нам знать, пока мы не попробуем? Поэтому я пошел на компромисс. Я сказал, пошлите меня с двумя или тремя очень совместимыми и высоко мотивированными компаньонами. Отправьте нас обратно в Ганам, и давайте посмотрим, что мы увидим!

- "Мотивированный" - это не точно, - сказал Шан. - Я предан делу. Я принадлежу к этой команде.

Риэль кивала; Форест, настороженная и мрачная, сказала только: - Мы собираемся попрактиковаться в вовлечении, командир?

- Столько, сколько захотите, - сказал Далзул. - Но есть вещи поважнее практики. Ты поешь, Форест, или играешь на каком-нибудь инструменте?

- Я умею петь, - сказала Форест, и Риэль с Шаном кивнули, когда Далзул посмотрел на них.

- Ты знаешь это, - сказал он и начал тихо напевать старую песню, которую знали все в бараках и лагерях Терры: "Иду к Западному морю". Присоединилась Риэль, затем Шан, затем Форест неожиданно глубоким, звучным голосом. Несколько человек рядом с ними обернулись, чтобы услышать, как сквозь гомон говорящих голосов пробивается гармония. Месклет поспешно подошел, бросив свою тележку, его глаза были большими и блестящими. Они закончили песню, улыбаясь, на длинном мягком аккорде.

- Это вовлечение, - сказал Далзул. - Все, что нам нужно, чтобы добраться до Ганама, - это музыка. В конце концов, все, что есть, - это музыка.

Улыбаясь, Форест, а затем и Риэль подняли свои бокалы.

- Под музыку! - сказал Шан, чувствуя себя пьяным и безумно счастливым.

- За команду "Галбы", - сказал Далзул, и они выпили.

Конечно, был соблюден минимальный период слаживания экипажа, и в течение него у них было достаточно времени, чтобы обсудить проблему чартена, как с Далзулом, так и между собой. Они просмотрели записи с корабля и перечитали записи Далзула о его кратком пребывании на Ганаме, пока не выучили их наизусть, а затем поспорили о целесообразности этого. - Мы просто принимаем все, что он видел и говорил, как объективный факт, - отметила Форест. - Какой вид контроля мы можем обеспечить?

- Его отчет и записи с корабля полностью совпадают, - сказал Шан.

- Потому что, если его теория верна, он и приборы были вовлечены. Реальность корабля и приборов может быть воспринята нами только так, как она воспринимается человеком, разумным существом, в состоянии трансилиенса. Если жители созвездия Кита в чем-то и уверены относительно чартена, так это в том, что когда в процесс вовлекается интеллект, они его больше не понимают. Пошлите корабль-робот, никаких проблем. Рассылайте амеб и сверчков, никаких проблем. Если пошлете высокоинтеллектуальных существ, то все ставки сняты. Ваш корабль был частью вашей реальности - ваших десяти различных реальностей. Его приборы послушно фиксировали диссонансы или подвергались их воздействию до такой степени, что выходили из строя. Только когда вы все вместе работали над созданием совместной, согласованной реальности, корабль мог начать реагировать на нее и записывать ее. Верно?

- Да. Но очень трудно, - сказал Шан, - жить без представления о том, что где-то есть какой-то факт, если только его можно найти.

- Всего лишь вымысел, - безжалостно сказала Форест. - Факт - один из наших лучших вымыслов.

- Но музыка на первом месте, - сказал Шан. - А танцы - это когда люди становятся музыкой. Я думаю, Далзул видит в этом то, что мы можем... мы можем танцевать к Ганаму.

- Мне это нравится, - сказала Риэль. - И послушайте: согласно теории фантастики, мы должны быть осторожны и не "верить" записям Далзула или записям его корабля. Это выдумки. Но, если мы не примем предположение, основанное только на эксперименте "Шоби", что опыт чартена обязательно искажает восприятие или суждение о восприятии, у нас нет причин им не верить. Он опытный наблюдатель и превосходный гештальтист.

- В его отчете есть элементы довольно знакомого вида вымысла, - сказала Форест. - Принцесса, которая, по-видимому, ждала его, рассчитывала на него и привела его обнаженным в свой дворец, где после должных церемоний и удобств она занялась с ним сексом - и к тому же очень хорошим сексом? Я не говорю, что не верю в это. Я верю. Это выглядит и звучит правдоподобно. Но было бы интересно узнать, как принцесса восприняла эти события.

- Мы не можем этого знать, пока не доберемся туда и не поговорим с ней, - сказала Риэль. - И вообще, чего мы ждем?

"Галба" был хейнским внутрисистемным стеклянным кораблем, недавно оснащенным системой чартен-управления. Это был симпатичный маленький пузырь, ненамного больше посадочного модуля "Шоби". Войдя в него, Шан пережил несколько довольно неприятных моментов. Хаос, бессмысленный и лишенный центра чартен-опыт живо вспомнился ему: должен ли он пройти через это снова? Мог ли он? Очень острой и болезненной была мысль о Тай, Тай, которая должна была быть здесь сейчас, как она была там тогда, Тай, которую он полюбил на борту "Шоби", и Беттон, чистосердечный ребенок - они были нужны ему, они должны быть здесь.

Форест и Риэль проскользнули через люк, а вслед за ними появился Далзул, концентрация его энергии была почти видна вокруг него как аура или нимб, сияние бытия. Неудивительно, что юнисты считали его Богом, подумал Шан, а также подумал о церемониальном, почти благоговейном приеме, оказанном Далзулу гаманами. Далзул был заряжен, полон маны, силы, на которую откликались другие, которая увлекала их. Тревоги Шана покинули его. Он знал, что с Далзулом хаоса не будет.

- Они думали, что нам будет легче управлять пузырем, чем кораблем, который был у меня. На этот раз я постараюсь не тащить его прямо по крышам. Неудивительно, что они приняли меня за бога, материализовавшегося вот так у всех на виду! - Шан привык к тому, что Далзул, казалось, повторял его мысли, а также мысли Риэль и Форест, и стал ожидать этого; они были синхронны, в этом была их сила.

Они заняли свои места: Далзул за чартен-пультом, Риэль подключилась к ИИ, Шан за пультом управления полетом, а Форест в качестве гештальта и поддержки. Далзул огляделся и кивнул, и Шан отвел их на несколько сотен километров от порта. Изгиб планеты исчез, и звезды засияли у него под ногами, вокруг, вверху.

Далзул начал петь, не мелодию, а удерживаемую ноту, полное, глубокое ля. Риэль присоединилась октавой выше, затем Форест на фа между ними, и Шан обнаружил, что изливает ровное среднее до, как будто он был церковным органом. Риэль перешла на до выше, Далзул и Форест запели трезвучие, и когда аккорд сменился, Шан не знал, кто какую ноту поет, слыша и оставаясь только сферой звезд и сладкими частотами, нарастающими и затухающими в одном долго удерживаемом унисоне, когда Далзул коснулся пульта, и высоко в голубом небе над городом объявилось желтое солнце.

Шан не останавливал полет. Красные и оранжевые крыши, пыльные площади, накренившиеся под кораблем. - Как насчет вон туда, Шан? - сказал Далзул, указывая на зеленую полосу у канала, и Шан без особых усилий перевел "Галбу" в длинное скольжение и опустил его на траву, мягкую, как мыльный пузырь.

Он оглянулся на остальных и выглянул сквозь стены.

- Голубое небо, зеленая трава, близится полдень, приближаются туземцы, - сказал Далзул. - Верно?

- Верно, - сказала Риэль, и Шан рассмеялся. На этот раз никакого конфликта ощущений, никакого хаоса восприятий, никакого ужаса неопределенности. - Мы чартенировали, - сказал он. - Мы сделали это. Мы станцевали это!

Полевые рабочие внизу, у канала, сбились в группу и наблюдали, очевидно, боясь приблизиться, но очень скоро на пыльной дороге, ведущей из города, появились другие люди. - Надеюсь, что это приветственный комитет, - сказал Далзул.

Они вчетвером ждали рядом с кораблем-пузырем. Напряженность момента только усилила необычайную яркость эмоций и ощущений. Шан почувствовал, что ему знакомы прекрасные, суровые очертания двух вулканов, которые обрамляли городскую долину, он знал их и никогда не забудет, знал запах воздуха, и падение света, и черноту теней под листьями; это здесь и сейчас, сказал он себе с радостной уверенностью Я здесь и сейчас, и нет ни расстояния, ни разлуки.

Напряжение без страха. Мужчины с перьями и хохолками, широкогрудые, с сильными руками, уверенно шли к ним с бесстрастными лицами и остановились перед ними. Один пожилой мужчина слегка кивнул головой и сказал: - Сем Дазу. - Далзул сделал жест от всего сердца, означающий раскрытие объятий, сказав: - Виака! - Другие мужчины сказали: - Дазу, Сем Дазу, и некоторые из них повторили жест Далзула.

- Виака, - сказал Далзул, - бейя - друг, - и он представил им своих спутников, повторив их имена и слово "друг".

- Фойес, - сказал старый Виака. - Шан. Да. - Он понял, что не очень близко подошел к "Риэль", и слегка нахмурился. - Друзья. Добро пожаловать. Приезжай, приезжай в Ганам. - Во время своего краткого первого пребывания Далзул не смог записать большую часть языка для работы хейнских лингвистов; из его скудных записей они и их умные аналоги составили полное вопросов небольшое руководство по лексике и грамматике, которое прилежно изучил Шан. Он вспомнил бейя и киюги, добро пожаловать [?], будь как дома [?]. Риэль, хилфер/лингвист, хотела бы подольше изучать это руководство. - Лучше учить язык у носителей, - сказал Далзул.

Пока они шли по пыльной дороге в город Ганам, яркость впечатлений начала переполнять Шана, превращаясь в размытое великолепие жары и сияния, красных и желтых глиняных стен, обнаженных грудей и плеч цвета керамики, пурпурных, красных, оранжевых и темно-коричневых полосатых и вышитых плащей, жилетов и килтов, блеск золота и колыхание перьев, запахи масла и благовоний, пыли и дыма, еды и пота, звуки множества голосов, шлепанье сандалий и босых ног по камню и земле, колокольчики, гонги, разница в освещении, прикосновение, запах и биение мира, где ничего не было известно и все было таким, каким оно было, каким оно должно быть, этот маленький город из камня, грязи и великолепной резьбы, огненный в свете своего золотого солнца, грубый, великолепный и человечный. Это было страннее всего, что Шан когда-либо знал, и это было так, словно он был далеко и снова вернулся домой. Слезы застилали ему глаза. "Мы все едины", - подумал он. - "Между нами нет ни расстояния, ни времени; все, что нам нужно сделать, это перешагнуть через него, и мы здесь, вместе". Он шел рядом с Далзулом и слышал, как люди приветствуют его, серьезные и тихие: - Сем Дазу, - говорили они, - Сем Дазу, киюги. Ты вернулся домой.

Первые дни все были перегружены. Были моменты, когда Шану казалось, что он перестал думать - просто переживал, получал, а не обрабатывал информацию. - Разберемся позже, - со смехом сказал Далзул, когда Шан рассказал ему об этом. - Как часто человеку удается побыть ребенком? - Это действительно было похоже на то, как если бы я был ребенком, не имевшим никакого контроля над событиями и никакой ответственности за них. Ожидаемые или невероятные, они происходили, и он был частью происходящего и одновременно наблюдал, как это происходит. Они собирались сделать Далзула своим королем. Это было нелепо и в то же время совершенно естественно. Ваш король умирает, не оставив наследника; серебряный человек падает с вашего неба, и ваша принцесса говорит: - Это тот самый человек; - серебряный человек исчезает и возвращается с тремя странными спутниками, которые могут творить различные чудеса; вы делаете его королем. Что еще вы можете сделать с ним?

Риэль и Форест, конечно, сопротивлялись, сомневаясь в столь глубокой понимании местной культуры, но у них не было альтернативы, которую они могли бы предложить Далзулу. Поскольку царствование, очевидно, было скорее почетным, чем властным, они признали, что им, вероятно, лучше согласиться с тем, чего хотели гаманы. Пытаясь сохранить хоть какой-то сторонний взгляд на ситуацию Далзула, они рано разошлись, поселившись в доме рядом с рынком, где они могли быть с простыми людьми и наслаждаться свободой передвижения, которой у Далзула не было. - Проблема с тем, чтобы быть будущим королем, - сказал он Шану, - заключалась в том, что от него ожидали, что он будет весь день слоняться по дворцу, соблюдая табу.

Шан остался с Далзулом. Виака выделил ему одно из многочисленных крыльев громоздкого глиняного дворца. Он разделял его с родственником жены Виаки по имени Абуд, который помогал ему вести хозяйство. Ни Далзул, ни его местные хозяева ничего от него не ожидали; его время было свободным. Исследовательская группа чартена попросила их провести тридцать дней в Ганаме. Дни текли, как сверкающая вода. Он пытался вести свой дневник для Экумены, но обнаружил, что ему претит нарушать непрерывность опыта, рассказывая о нем, анализируя его. "Все дело в том, что ничего не произошло", - подумал он, улыбаясь.

Единственным опытом, который в чем-то отличался, был день, проведенный им с племянницей старого Виаки [?] и ее мужем [?] - он пытался разобраться в системе родства, но вопросительные знаки остались, и по какой-то причине эта молодая пара, казалось, не использовала свои имена. Они взяли его с собой на долгую и красивую прогулку к водопаду на склоне более крупного вулкана Иянанам. Он понимал, что это было священное место, которое они хотели ему показать. Он был очень удивлен, обнаружив, что священный водопад использовался для приведения в действие священной динамо-машины. Гаманы, насколько могли объяснить его спутники и насколько он сам мог понять, имели вполне адекватное представление о принципах гидроэлектроэнергетики, хотя им катастрофически не хватало проводников и вырабатываемая ими энергия не находила особого практического применения. Их дискуссия, казалось, была скорее о природе электричества, чем о его применении, но он почти ничего не понимал из этого. Он попытался спросить, есть ли какое-нибудь место, где они используют электричество, но все, что он смог сказать, было: - Где-нибудь есть выход? - В такие моменты ему было не так уж приятно чувствовать себя ребенком или слабоумным. - Да, - сказала молодая женщина, - это выходит в ишканеме, когда баземмиак вада. - Шан кивнул и сделал пометки. Как и всем гаманам, его спутникам нравилось наблюдать, как он разговаривает в микрофон и как крошечные символы появляются на крошечном экране - приятное волшебство.

Они отвели его на террасу, пристроенную к маленькому зданию динамо-машины, которое было построено из обработанного камня, уложенного удивительно замысловатыми рядами. Они пытались что-то объяснить, указывая вниз по течению. Он увидел что-то блестящее в быстром блеске воды, но не мог разобрать, что это было. - Хеда, табу, - говорили они, слово, которое он хорошо знал от Далзула, хотя сам до сих пор ни с чем подобным не сталкивался. Пока они шли дальше, он уловил имя "Дазу" в их разговоре друг с другом, но снова не смог уследить. Они миновали небольшое земляное святилище, где в неформальном поклонении гаманов каждый из них возложил по листочку с ближайшего дерева, а затем отправились вниз по склону горы в долгом свете позднего вечера.

Когда они завернули за поворот крутой тропы, он смог разглядеть в туманной золотистой дали внизу, в великой долине, два других поселения, поселки или городишки-побратимы. Он был удивлен, увидев их, а затем удивлен своим удивлением. Он понял, что был настолько поглощен пребыванием в Ганаме, что забыл, что это не единственное место в мире. Указывая, он спросил своих спутников: - Принадлежит гаманам? - После некоторого обсуждения, вероятно, того, что, черт возьми, он имел в виду, они сказали, что нет, только Ганам принадлежал гаманам; эти города были другими городами.

Был ли тогда Далзул прав, полагая, что мир называется Ганам, или это название означало только город и его земли? - Тегуд ао? Как вы это называете? - спросил он, похлопывая по земле, обводя руками долину по кругу, гору за их спинами, другую гору лицом к ним. - Нанам тегудие, - неуверенно сказала племянница Виаки [?], но ее муж [?] не согласился, и они непроницаемо обсуждали это милю или больше. Шан сдался, убрал свой блокнот и наслаждался прогулкой в вечерней прохладе вниз, к золотым стенам Ганама.

На следующий день, или, может быть, это было послезавтра, Далзул зашел, когда Шан подрезал фруктовое дерево во внутреннем дворике, обнесенном стеной, в своей части дворца. Нож для обрезки представлял собой тонкое, слегка изогнутое стальное лезвие с изящно вырезанной, изрядно потертой деревянной ручкой; он был острым, как бритва. - Это прекрасный инструмент, - сказал он Далзулу. - Моя бабушка научила меня подрезать чернослив. Это не то искусство, которым я мог много заниматься с тех пор, как присоединился к Экумене. Они здесь хорошие садовники. Вчера я разговаривал с некоторыми из них. - "Неужели это было вчера? Не то чтобы это имело значение. Время - это не продолжительность, а интенсивность; время - это ритм и интервал", - думал Шан, изучая дерево, постигая внутренний ритм его роста, узорчатые промежутки между ветвями. Годы - это цветы, миры - плоды... - Обрезка делает меня поэтичным, - сказал он, а затем, посмотрев на Далзула, спросил: - Что-то не так? - Это было похоже на пропущенный пульс, неверную ноту, неверный шаг в танце.

- Не знаю, - сказал Далзул. - Давай присядем на минутку. - Они отошли в тень под балконом и уселись, скрестив ноги, на каменные плиты. - Вероятно, - сказал Далзул, - я слишком полагался на свое интуитивное понимание этих людей - следовал своему чутью, вместо того чтобы сдерживаться, изучая язык слово за словом, следуя книге.... Я не знаю. Но что-то здесь не так.

Шан наблюдал за сильным, живым лицом Далзула, пока тот говорил. Яростный солнечный свет придал его белой коже более человеческий оттенок. Он был одет в свою собственную рубашку и брюки, но распустил свои седые волосы, как это делали мужчины племени гаманов, и носил узкую повязку, перевитую золотом, что придавало ему царственный и варварский вид.

- Это варварский народ, - сказал он. - Возможно, более жестокий, более примитивный, чем я хотел признать. Это царствование, которым они полны решимости наделить меня, - боюсь, я должен воспринимать это как нечто большее, чем честь или сакральный жест. В конце концов, это политика. По крайней мере, может показаться, что, будучи избранным королем, я нажил себе соперника. Врага.

- Кого?

- Акета.

- Я его не знаю. Он не здесь, во дворце?

- Нет, он не один из людей Виаки. Кажется, его не было дома, когда я пришел в первый раз. Насколько я понимаю, Виака, этот человек считает себя наследником трона и законным супругом принцессы.

- Принцессы Кет? - Шан еще ни разу не разговаривал с принцессой, которая держалась отчужденно, всегда оставаясь в своей части дворца, хотя и позволяла Далзулу навещать ее там. - Что она говорит об этом Акете? Разве она не на твоей стороне? В конце концов, она выбрала тебя.

- Она говорит, что я должен стать королем. Это не изменилось. Но она это сделала. Она покинула дворец. На самом деле, насколько я могу судить, она уехала жить в дом этого Акеты! Боже мой, Шан, есть ли хоть один мир в этой вселенной, где мужчины могут понимать женщин?

- Гетен, - сказал Шан.

Далзул рассмеялся, но лицо его оставалось напряженным, задумчивым. - У тебя есть партнерша, - сказал он через некоторое время. - Может быть, это и есть ответ. Я никогда не был с женщиной в таком месте, где я знал бы, по-настоящему знал, чего она хочет, кто она такая. Если ты будешь упорствовать, ты, наконец, доберешься туда?

Шан был тронут тем, что пожилой человек, блестящий человек, задавал ему такие вопросы. - Я не знаю, - сказал он. - Тай и я - мы знаем друг друга так, что... Но это нелегко... я не знаю.... А вот насчет принцессы - Риэль и Форест уже давно общаются с людьми, учат язык. Может быть, у них были бы какие-то идеи, как у женщин?

- Женщины - и да, и нет, - сказал Далзул. - Вот почему я выбрал их, Шан. С двумя настоящими женщинами психологическая динамика, возможно, была бы слишком сложной.

Шан ничего не сказал, снова почувствовав, что чего-то не хватает или он сам чего-то не понимает. Он задавался вопросом, знал ли Далзул, что большая часть сексуальной жизни Шана была связана с мужчинами, пока он не встретил Тай.

- Подумай, - сказал Далзул, - например, если бы принцесса вздумала, что ей следует ревновать к одной из них или к обеим, подумала бы, что они мои сексуальные партнеры. Это могло бы быть змеиным гнездом! А так они не представляют угрозы. Конечно, в поисках созвучия я бы предпочел всех мужчин. Но старейшины на Хейне - в основном пожилые женщины, и я знал, что должен им соответствовать. Итак, я попросил тебя и твою партнершу, супружескую пару. Когда ваша партнерша не смогла прийти, эти двое показались лучшим решением. И они выступили превосходно. Но не думаю, что они способны сказать мне, что происходит в голове или на гормональном уровне у такой сексуальной женщины, как принцесса.

Ритм снова прервался. Шан потерся рукой о шершавый камень террасы, озадаченный собственным ощущением растерянности. Пытаясь вернуться к первоначальной теме, он спросил: - Если это политическое правление, а не сакральное, не могли бы вы, так сказать, просто снять свою кандидатуру?

- О, это священно. Единственный способ, которым я мог бы отступить, - это сбежать. Чартенировать в порт Ве.

- Мы могли бы перелететь на "Галбе" в другую часть планеты, - предложил Шан. - Понаблюдать где-нибудь в другом месте.

- Судя по тому, что рассказал мне Виака, уход на самом деле не вариант. Отступничество Кет, очевидно, вызвало раскол, и если Акета придет к власти, его сторонники отомстят Виаке и всему его народу. Кровавое жертвоприношение за оскорбление личности истинного и священного короля... Религия и политика! Как мог я, из всех людей, быть таким слепым? Я позволил своим желаниям убедить себя, что мы нашли довольно примитивную идиллию. Но то, в чем мы сейчас находимся, - это фракционное и сексуальное соперничество между разумными варварами, которые держат свои секаторы и мечи чрезвычайно острыми. - Далзул внезапно улыбнулся, и его светлые глаза вспыхнули. - Они замечательные, эти люди. Они - это все, что мы потеряли вместе с нашей грамотностью, нашей промышленностью, нашей наукой. Непосредственно чувственные - предельно страстные - первозданно реальные. Я люблю их. Если они хотят сделать меня своим королем, тогда, клянусь Богом, я надену себе на голову корзину из перьев и стану их королем! Но перед этим я должен выяснить, как справиться с Акетой и его командой. И единственным ключом к Акете, похоже, является наша капризная принцесса Кет. Расскажи мне, Шан, все, что ты сможешь выяснить. Мне нужен твой совет и твоя помощь.

- Вы получите это, сэр, - сказал Шан, снова прикоснувшись к нему. После того, как Далзул ушел, он решил, что ему следует сделать то, чего ему не позволила неожиданная мужская гетеросексуальная защищенность Далзула: пойти попросить совета и помощи у Форест и Риэль.

Он направился к их дому. Пробираясь по удивительно шумному и благоухающему рынку, он спросил себя, когда видел их в последний раз, и понял, что прошло несколько дней. Что он там делал? Он был в садах. Он был на горе, на Иянанаме, где была динамо-машина... где он видел другие города.... Крюк для обрезки был стальным. Как гаманы делали свою сталь? Был ли у них литейный цех? Они получили нож в обмен? Его разум вяло, кропотливо перебирал эти вопросы, когда он вошел во внутренний двор, где Форест сидела на подушке на террасе и читала книгу.

- Ну что ж, - сказала она. - Гость с другой планеты!

Прошло довольно много времени с тех пор, как он был здесь в последний раз - восемь, десять дней?

- Где вы были? - спросил он в замешательстве.

- Прямо здесь. Риэль! - Форест позвала ее на балконе. Несколько голов выглянули из-за резных перил, и та, что с вьющимися волосами, сказала: - Шан! Я сейчас спущусь!

Риэль принесла горшочек с семенами типу, вездесущим лакомством Ганама. Они втроем сидели на террасе, наполовину на солнце, наполовину в тени, и щелкали семечки; типичные антропоиды, заметила Риэль. Она приветствовала Шана с неподдельной теплотой, и все же они с Форест были безошибочно осторожны: они наблюдали за ним, ни о чем не спрашивали, они ждали, чтобы увидеть... что? Сколько же времени прошло с тех пор, как он видел их в последний раз? Он почувствовал внезапную дрожь беспокойства, пропущенный удар был настолько сильным, что он положил ладони плашмя на теплый песчаник, собираясь с духом. Было ли это землетрясение? Построенный между двумя сонными вулканами, город время от времени слегка вздрагивал, со стен отваливались кусочки глины, с крыш - маленькие оранжевые черепицы... Форест и Риэль наблюдали за ним. Ничто не дрожало, ничто не падало.

- Далзул столкнулся с какой-то проблемой во дворце, - сказал он.

- Неужели, - сказала Форест совершенно нейтральным тоном.

- Объявился местный претендент на трон, самозванец или наследник. И принцесса сейчас живет с ним. Но она все равно говорит Далзулу, что он должен стать королем. Если этот претендент получит власть, очевидно, он угрожает репрессиями всем людям Виаки, всем, кто поддерживал Далзула. Это как раз та щекотливая ситуация, которой Далзул надеялся избежать.

- И непревзойден в разрешении проблем, - сказала Форест.

- Думаю, он чувствует себя в значительной степени в тупике. Он не понимает, какую роль играет принцесса. Думаю, это беспокоит его больше всего. Я подумал, у вас может быть какая-то идея, почему, после того, как она более или менее бросилась в его объятия, она ушла, чтобы остаться с его соперником.

- Ты говоришь о Кет, - осторожно сказала Риэль.

- Да. Он называет ее принцессой. Это не то, чем она является?

- Я не знаю, что Далзул подразумевает под этим словом. У этого слова много коннотаций. Если это обозначение - "дочь короля", то оно не подходит. Здесь нет короля.

- В настоящее время нет...

- Никогда, - сказала Форест.

Шан подавил вспышку гнева. Ему начинало надоедать быть слабоумным ребенком, а Форест могла быть раздражающе афористичной. - Послушайте, - сказал он, - я... я был как бы не в себе. Потерпите немного. Я думал, их король мертв. А учитывая, что Далзул, по-видимому, чудесным образом спустился с небес во время поисков нового короля, они считали его назначенным богом, "тем, кто будет держать скипетр". Разве это все неправильно?

- Божественно назначенным, кажется, правильно, - сказала Риэль. - Это, безусловно, священные вопросы. - Она заколебалась и посмотрела на Форест. Они работали как команда, подумал Шан, но в данный момент это была не та команда, в которую входил бы он сам. Что стало с этим чудесным единством?

- Кто этот соперник, этот претендент? - спросила его Форест.

- Человек по имени Акета.

- Акета!

- Вы его знаете?

Снова они переглянулись; затем Форест повернулась к нему лицом и посмотрела прямо в глаза. - Шан, - сказала она, - мы серьезно не синхронизированы. Интересно, не возникла ли у нас проблема с чартеном? Тот хаос, который ты испытал на "Шоби".

- Здесь, сейчас? Когда мы пробыли здесь несколько дней, недель...

- Где это "здесь"? - спросила Форест серьезно и сосредоточенно.

Шан хлопнул ладонью по каменным плитам. - Сюда! Сейчас! В этом дворе вашего дома в Ганаме! Это совсем не похоже на переживание хаоса. Мы делимся этим - это связно, это созвучно, мы здесь вместе! Едим семена типу!

- Я тоже так думаю, - сказала Форест так мягко, что Шан понял, что она пытается успокоить его, приободрить. - Но мы, возможно... воспринимаем этот опыт совершенно по-другому.

- Люди всегда так делают, везде, - сказал он довольно отчаянно.

Она подвинулась так, чтобы он мог лучше видеть книгу, которую она читала, когда он пришел. Это была обычная книга в переплете, но они не привезли с собой на "Галбе" никаких книг, толстая книга на какой-то плотной коричневатой бумаге, с надписями от руки, как земная старинная книга из библиотеки Нового Каира, это была не книга, а подушка, кирпич, корзина, не книга, и все же это была книга. Написанная странным почерком. На незнакомом языке. Книга в обложке из резного дерева с золотыми петлями.

- Что это? - спросил он почти неслышно.

- Мы думаем, священная история городов под властью Иянанама, - сказала Форест.

- Книга, - сказала Риэль.

- Они неграмотны, - сказал Шан.

- Некоторые из них таковы, - сказала Форест.

- На самом деле, их довольно много, - сказала Риэль. - Но некоторые торговцы и священники умеют читать. Акета дал нам это. Мы учились вместе с ним. Он замечательный учитель.

- Мы думаем, он что-то вроде ученого священника, - сказала Форест. - Есть такие должности, мы называем их священническими, потому что они в основе своей священны, но на самом деле они больше похожи на работу, или профессию, призвание. Мы думаем, что это очень важно для гаманов, для всей структуры общества. Должности должны быть заполнены; если этого не сделать, все пойдет наперекосяк. И если у вас есть призвание, талант, вы тоже сойдете с ума, если не будете этого делать. Многие посты носят случайный характер, например, человек, который руководит ежегодным фестивалем, но некоторые из них кажутся действительно требовательными и очень престижными. Большинство из них предназначены для мужчин. Мы считаем, что, вероятно, способ, которым человек добивается престижа, - это занять одну из священнических должностей.

- Но всем городом управляют мужчины, - запротестовал Шан.

- Я не знаю, - сказала Форест, все еще с несвойственной ей мягкостью, которая подсказала Шану, что он не полностью понимает ситуацию. - Мы бы описали это как общество, в котором не доминирует гендер. Не так уж много разделения труда по половому признаку. Здесь все виды браков - наиболее распространенным может быть полиандрия, два или три мужа. Очень многие женщины выбыли из гетеросексуального круга общения, потому что у них групповые гомосексуальные браки, айеха, с тремя, четырьмя или более женщинами. Мы еще не нашли мужского эквивалента...

- Как бы то ни было, - сказала Риэль, - Акета - один из мужей Кет. Его имя означает что-то вроде "родственник-первого-мужа-Кет ". Родственник, это означает, что они принадлежат к одной и той же вулканической линии. Он был в долине Спонта, когда мы только приехали.

- И он священник, высокопоставленный, как мы думаем. Может быть, потому, что он муж Кет, а она, безусловно, важная персона. Но большинство действительно престижных должностей священников, по-видимому, предназначены для мужчин. Вероятно, чтобы компенсировать отсутствие деторождения.

Гнев снова поднялся в Шане. Кто были эти женщины, чтобы читать ему лекции о гендере и зависти к матке? Подобно морской волне, ненависть наполнила его соленой горечью, отхлынула и исчезла. Он сидел со своими хрупкими сестрами на залитом солнечным светом камне и смотрел на тяжелую, невозможную книгу, открытую на коленях Форест.

Спустя долгое время он спросил: - Что там написано?

- Я понимаю только по одному слову здесь и там. Акета хотел, чтобы она осталась у меня на некоторое время. Он учил нас. В основном я смотрю на рисунки. Как ребенок. - Она показала ему маленькую, ярко раскрашенную, позолоченную картинку на открытой странице: мужчины в чудесных одеждах и головных уборах танцуют под пурпурными склонами Иянанама.

- Далзул думал, что они не имеют письмености, - сказал он. - Он должен это увидеть.

- Он видел это, - сказала Риэль.

- Но... - начал Шан и замолчал.

- Давным-давно на Земле, - сказала Риэль, - один из первых антропологов привез человека из крошечного, отдаленного, изолированного арктического племени в огромный город Нью-Йорк. Что больше всего впечатлило этого очень интеллигентного представителя племени в Нью-Йорке, так это ручки на нижних стойках лестниц. Он изучал их с глубоким интересом. Его не интересовали огромные здания, улицы, полные толп, машины...

- Мы задаемся вопросом, не связана ли проблема чартена не только с впечатлениями, но и с ожиданиями, - сказала Форест. - Мы намеренно придаем смысл окружающему миру. Сталкиваясь с хаосом, мы ищем или создаем привычное и с его помощью строим мир. Младенцы делают это, мы все делаем это; но мы отфильтровываем большую часть того, что сообщают наши органы чувств. Мы осознаем только то, чем нам нужно быть или что мы хотим осознавать. В чартене вселенная растворяется. Когда мы выходим, мы восстанавливаем ее - лихорадочно. Хватаемся за то, что нам знакомо. И как только появляется одна ее часть, на ней строится все остальное.

- Я говорю "я", - сказала Риэль, - и за этим может последовать бесконечное количество предложений. Но следующее слово начинает выстраивать неизменяемый синтаксис. "Я хочу..." Судя по последнему слову предложения, выбора может вообще не быть. И еще, вы можете использовать только те слова, которые знаете.

- Вот так мы вышли из хаоса на "Шоби", - сказал Шан. У него внезапно начала болеть голова - болезненная, нерегулярная пульсация в висках. - Мы разговаривали. Мы сконструировали синтаксис этого опыта. Мы рассказали нашу историю.

- И очень старались рассказать это правдиво, - сказала Форест.

После паузы, нажимая на точки давления у себя на висках, Шан сказал: - Ты хочешь сказать, что Далзул лгал?

- Нет. Но рассказывает ли он историю Ганама или историю Далзула? Наивные, простые люди, провозглашающие его королем, прекрасная принцесса, предлагающая себя...

- Но она сделала...

- Это ее работа. Ее призвание. Она одна из этого священства, очень важная. Ее титул - Анам. Далзул перевел это как "принцесса". Мы думаем, что это означает "земля". Земля, грунт, весь мир. Она - земля Ганама, принимающая незнакомца с почетом. Но это еще не все - это взаимная функция, которую Далзул интерпретирует как царствование. У них просто нет королей. Должно быть, это какая-то роль жреца в качестве супруги Анам. Не мужа Кет, а ее пара, когда она Анам. Но мы не знаем. Мы не знаем, какую ответственность он принял на себя.

- И мы, возможно, изобретаем столько же, сколько и Далзул, - сказала Риэль. - Как мы можем быть уверены?

- Если мы вернемся к тебе, чтобы сравнить наши впечатления, это будет большим облегчением, - сказала Форест. - Ты нужен нам.

"Он тоже нуждается в тебе", - подумал Шан. - "Ему нужна моя помощь, им нужна моя помощь. Какую помощь я могу оказать? Я не знаю, где нахожусь. Я ничего не знаю об этом месте. Я знаю, что камень теплый и шершавый под моей ладонью.

Я знаю, что эти две женщины, отзывчивые, умные, стараются быть честными.

Я знаю, что Далзул - великий человек, а не глупый эгоист, не лжец.

Я знаю, что камень шероховат, солнце теплое, тень прохладная. Я знаю легкий, сладкий вкус семян типу, хруст на зубах.

Я знаю, что когда Далзулу было тридцать, ему поклонялись как Богу. Независимо от того, как он отрекся от этого поклонения, оно, должно быть, изменило его. Состарившись, он вспомнит, каково это - быть королем..."

- Тогда знаем ли мы вообще что-нибудь об этом священстве, которое он должен занять? - резко спросил он.

- Ключевое слово, по-видимому, "тодок", палка, посох или скипетр. Тодогай, тот, кто держит скипетр, - это титул. Далзул понял это правильно. Это действительно звучит как король. Но мы не думаем, что это означает управлять людьми.

- Повседневные решения принимаются советами, - сказала Риэль. - Священники обучают, проводят церемонии и... поддерживают город в духовном равновесии?

- Иногда, возможно, путем кровавого жертвоприношения, - сказала Форест. - Мы не знаем, о чем они его попросили! Но, похоже, ему действительно лучше это выяснить.

Через некоторое время Шан вздохнул. - Я чувствую себя дураком, - сказал он.

- Потому что ты влюбился в Далзула? - черные глаза Форест смотрели прямо в его глаза. - Я уважаю тебя за это. Но я думаю, что ему нужна твоя помощь.

Когда он уходил, медленно шагая, он чувствовал, что Форест и Риэль смотрят ему вслед, чувствовал, как их нежная забота следует за ним, оставаясь с ним.

Он направился обратно к большой рыночной площади. "Мы должны рассказать нашу историю вместе", - сказал он себе. Но слова были пустыми.

"Я должен слушать", - подумал он. - "Не разговаривать, не рассказывать. Успокоиться."

Он слушал, прогуливаясь по улицам Ганама. Он пытался смотреть, видеть своими глазами, чувствовать, быть в своей собственной шкуре в этом мире, в этом мире самом по себе. Не его мире, не мире Далзула, Форест или Риэль, а этом мире таком, каким он был, с его непокорной и несокрушимой землей, камнем и глиной, его сухим ярким воздухом, его дышащими телами и мыслящими умами. Продавец называл товары короткой музыкальной фразой: пять ударов, татаБАНаба, равная пауза, и снова название, сладкое и бесконечное. Мимо него прошла женщина, и Шан увидел ее, увидел всего на мгновение: невысокая, с мускулистыми руками, озабоченный взгляд на широком лице с тысячью крошечных морщинок, выгравированных солнцем на глиняной гладкости кожи. Она целеустремленно прошагала мимо него, не замечая его, и исчезла. Она оставила после себя несомненное ощущение бытия. Быть самой собой. Неконструированной, нечитаемой, недостижимой. Другой. Не ему это понимать.

Тогда все в порядке. Грубый камень, теплый на ладони, и пятибалльный такт, и невысокая пожилая женщина, идущая по своим делам. Это было только начало.

"Мне это приснилось", - подумал он. - "С тех пор, как мы сюда приехали. Не такой кошмар, как в "Шоби". Хороший сон, сладкая мечта. Но была ли это моя мечта или его? Ходить за ним повсюду, видеть его глазами, встречаться с Виакой и остальными, пировать, слушать музыку... Разучивать их танцы, учась играть на барабане вместе с ними ... Учась готовить... Обрезать фруктовые сады... Сидеть на своей террасе, есть семечки типу ... Солнечный сон, полный музыки, деревьев, простого общения и мирного одиночества. Мой хороший сон", - подумал он удивленно и криво. - "Ни королевского титула, ни прекрасной принцессы, ни соперников за трон. Я ленивый человек. С ленивыми мечтами. Мне нужна Тай, чтобы разбудить меня, заставить вибрировать, раздражать. Мне нужна моя сердитая женщина, моя неумолимая подруга."

Форест и Риэль были неплохой заменой. Они, безусловно, были подругами, и хотя они прощали его лень, они встряхнули его.

В его голове возник странный вопрос: "Знает ли Далзул, что мы здесь? Очевидно, Форест и Риэль не существуют для него как женщины; существую ли я для него как мужчина?"

Он не пытался ответить на этот вопрос. "Моя работа, - подумал он, - попытаться встряхнуть его. Чтобы внести немного диссонанса в гармонию, синкопировать ритм. Я приглашу его на ужин и поговорю с ним", - подумал он.

Средних лет, величественный, с ястребиным носом и свирепым лицом, Акета был самым мягким и терпеливым из учителей. - Тодокю нкенес эбегебю, - повторил он в пятый или шестой раз, улыбаясь.

- Скипетр - чем-то - полон? обладает властью над? представляет? - спросила Форест.

- Это связано с... символизирует? - спросила Риэль.

- Кенес! - сказал Шан. - Электрический! Это слово они продолжали использовать в "генераторе". Сила!

- Скипетр символизирует власть? - спросила Форест. - Что ж, какое откровение. Дерьмо!

- Дерьмо, - повторил Акета, которому, очевидно, понравилось, как звучит это слово. - Дерьмо!

Шан пустился в пантомиму, танцуя водопад, имитируя движение колес, гул и жужжание маленькой динамо-машины на вулкане. Две женщины уставились на него, пока он ревел, вертелся, гудел, жужжал и потрескивал, выкрикивая "кенес?" с перерывами, как обезумевший цыпленок. Но улыбка Акеты стала шире. - Соха, кенес, - согласился он и изобразил, как искра перескакивает с одного кончика пальца на другой. - Тодокью нкенес эбегебю.

- Скипетр означает, символизирует электричество! Это должно означать что-то вроде: если ты берешь в руки скипетр, ты жрец электричества, как Акета - жрец библиотеки, а Агот - жрец календаря, верно?

- Это имело бы смысл, - сказала Форест.

- Почему они сразу выбрали Далзула своим главным электриком? - спросила Риэль.

- Потому что он спустился с неба, как молния! - сказал Шан.

- Они выбрали его? - спросила Форест.

Наступила пауза. Акета переводил взгляд с одного на другого, настороженный и терпеливый.

- Как будет "выбирать"? - Форест спросила Риэль, и та ответила: - Сотот.

Форест повернулась к своему учителю. - Акета: Дазу... нтодок... сотот?

Акета некоторое время молчал, а затем сказал серьезно и отчетливо: - Соха. Тодок нДазу ойо сотот.

- Да. И еще скипетр выбирает Далзула, - пробормотала Риэль.

- Ахео? - Шан потребовал ответа - почему? Но из ответа Акеты они смогли понять только несколько слов: священство или призвание, святость, земля.

- Анам, - сказала Риэль, - Кет? Анам Кет?

Черные как смоль глаза Акеты встретились с ее глазами. Он снова замолчал, и качество его молчания заставило их всех замереть. Когда он заговорил, в его голосе звучала печаль. - Ай Дазу! - сказал он. - Ай Дазу кесеммас!

Он встал, и, зная, чего от них ожидают, они тоже встали, тихо поблагодарили его за учение и вышли гуськом. "Послушные дети", - подумал Шан. - "Хорошие ученики. Изучающие какие знания?"

В тот вечер он оторвался от игры на маленьком гаманском пальчиковом барабане, который Абуд любил слушать, сидя с ним на террасе, иногда тихонько напевая, когда улавливал знакомый ритм.

- Абуд, - сказал он, - мету? - слово?

Абуд, который за последние несколько дней привык к расспросам, сказал: - Соха. - Он был лишенным чувства юмора, уравновешенным молодым человеком; он терпел все странности Шана, возможно, подумал Шан, потому что на самом деле почти не замечал их.

- "Кесеммас", - сказал Шан.

- Ах, - сказал Абуд и повторил это слово, а затем медленно и неумолимо погрузился в непостижимое. Шан научился наблюдать за ним, а не пытаться уловить слова. Он вслушивался в интонации, видел жесты, выражения лиц. В землю, вниз, низко, копаешь? Гаманы хоронили своих мертвецов. Мертв, смерть? Он изобразил умирающего, труп; но Абуд так и не понял его шарад и тупо уставился на него. Шан сдался и отбил на барабане танцевальный ритм вчерашнего фестиваля. - Соха, соха, - сказал Абуд.

- На самом деле я никогда не разговаривал с Кет, - сказал Шан Далзулу.

Это был хороший ужин. Он приготовил его при значительной помощи Абуда, который как раз вовремя помешал ему поджарить фезуни. Съеденный сырым, обмакнутый в жгучий перечный сок, фезуни был восхитителен. Абуд поел с ними, почтительно помалкивая, как всегда в присутствии Далзула, а затем извинился и ушел. Шан и Далзул теперь грызли семечки типу и пили ореховое пиво, сидя на маленьких ковриках на террасе в пурпурных сумерках, наблюдая, как звезды медленно покрывают небо сиянием.

- Все мужчины, кроме избранного короля, для нее табу, - сказал Далзул.

- Но она замужем, - сказал Шан, - разве не так?

- Нет, нет. Принцесса должна оставаться девственницей до тех пор, пока не будет выбран король. Тогда она принадлежит только ему. Священный брак, иерогамия.

- Они действительно практикуют многомужество, - неуверенно сказал Шан.

- Ее союз с ним, вероятно, является основополагающим событием церемонии вступления на престол. Ни у того, ни у другого нет реального выбора в этом вопросе. Вот почему ее дезертирство так беспокоит. Она нарушает правила своего собственного общества. - Далзул сделал большой глоток пива. - То, что заставило их выбрать меня в первую очередь - мое драматическое появление с неба, - возможно, сейчас работает против меня. Я нарушил правила, уйдя, а потом вернувшись, и вернулся не один. Один сверхъестественный человек появляется с неба, все в порядке, но четверо из них, мужчина и женщина, все едят, пьют и гадят, как все остальные, и все время задают глупые вопросы детским лепетом? Мы ведем себя неподобающим образом. И они отвечают непристойностями того же порядка, нарушая правила. Примитивные мировоззрения жестки, они ломаются при перенапряжении. Мы оказываем дезинтегрирующее воздействие на это общество. И я несу за это ответственность.

Шан перевел дыхание. - Это не ваш мир, сэр, - сказал он. - Это их собственность. Они ответственны за это. - Он прочистил горло. - И они не кажутся такими уж примитивными - они делают сталь, их понимание принципов электричества впечатляет - и они грамотны, а социальная система кажется очень гибкой и стабильной, если Форест и...

- Я все еще называю ее принцессой, но по мере того, как я лучше изучаю язык, я понял, что это неточно, - сказал Далзул, ставя свою чашку и задумчиво произнося. - Королева, вероятно, ближе: королева Ганама, гаманов. Она идентифицируется как Ганам, как почва самой планеты.

- Да, - сказал Шан. - Риэль говорит...

- Так что в каком-то смысле она и есть Земля. Поскольку, в некотором смысле, я и есть Пространство, небо. Пришедший один в этот мир, соединившийся. Мистический союз: огонь и воздух с почвой и водой. Старые мифологии вновь воплотились в живой плоти. Она не может отвернуться от меня. Это нарушает сам порядок вещей. Отец и мать соединены, их дети послушны, счастливы, в безопасности. Но если мать бунтует, наступает беспорядок, страдание, неудача. Эти обязанности являются абсолютными. Мы их не выбираем. Они выбирают нас. Она должна вернуться к исполнению своего долга перед своим народом.

- Насколько понимают Форест и Риэль, она замужем за Акетой уже несколько лет, и ее второй муж - отец ее дочери. - Шан услышал резкость своего голоса; во рту у него пересохло, а сердце бешено колотилось, как будто он боялся - чего? в непослушании?

- Виака говорит, что он может вернуть ее во дворец, - сказал Далзул, - но под угрозой возмездия со стороны фракции претендента.

- Далзул! - сказал Шан. - Кет - замужняя женщина! Она вернулась к своей семье. Ее долг перед тобой как жрицы Земли или что бы это ни было, выполнен. Акета - ее муж, а не твой соперник. Ему не нужен ни скипетр, ни корона, что бы это ни было!

Далзул ничего не ответил, и выражение его лица было непроницаемо в сгущающихся сумерках.

Шан в отчаянии продолжал: - Пока мы лучше не поймем это общество, может быть, вам стоит сдерживаться - и уж точно не позволять Виаке похитить Кет...

- Я рад, что ты это видишь, - сказал Далзул. - Хотя я ничего не могу поделать со своим участием, мы, безусловно, должны стараться не вмешиваться в системы убеждений этих людей. Власть - это ответственность, увы! Что ж, мне пора идти. Спасибо тебе за очень приятный вечер, Шан. Мы все еще можем спеть мелодию вместе, а, товарищи по кораблю? - Он встал и похлопал по воздуху, сказав: - Спокойной ночи, Форест; спокойной ночи, Риэль, - прежде чем похлопать Шана по спине и сказать: - Спокойной ночи и спасибо, Шан! - Он вышел со двора - гибкая, прямая фигура, белое мерцание в освещенной звездами темноте.

- Я думаю, мы должны доставить его на корабль, Форест. Он все больше впадает в бред. - Шан сжал руки так, что хрустнули костяшки пальцев. - Я думаю, он бредит. Может быть, так оно и есть. Но ты, Риэль и я, мы, кажется, находимся в одной и той же общей реальности-вымысле, не так ли?

Форест мрачно кивнула. - Все больше и больше, - сказала она. - И если кесеммас действительно означает смерть или убийство - Риэль думает, что это убийство, оно связано с насилием... У меня есть это ужасное видение: бедный Далзул совершает какое-то ужасное ритуальное жертвоприношение, перерезает кому-то горло, будучи уверенным, что он льет масло, или режет ткань, или что-то безобидное. Я была бы рада вытащить его из этого! Я и сама была бы рада выбраться отсюда. Но как?

- Конечно, если мы втроем...

- Урезоним его? - сардонически спросила Форест.

Когда они отправились в то, что он называл дворцом, им пришлось долго ждать, чтобы увидеть Далзула. Старый Виака, встревоженный и нервничающий, пытался отослать их прочь, но они ждали. Наконец Далзул вышел во двор и поприветствовал Шана. Он не узнавал или не воспринимал Риэль и Форест. Если он и играл, то это было непревзойденное представление; он двигался, не осознавая их физического присутствия, и говорил с помощью их речи. Когда, наконец, Шан сказал: - Форест и Риэль здесь, Далзул - здесь - посмотри на них! - Далзул посмотрел туда, куда он указывал, а затем снова посмотрел на Шана с таким потрясенным состраданием, что Шан потерял ориентацию и обернулся посмотреть, там ли еще женщины.

Далзул, наблюдая за ним, сказал очень мягко: - Самое время нам вернуться, Шан.

- Да-да, я так думаю - я думаю, мы должны это сделать. - Слезы жалости, облегчения, стыда на мгновение застряли в горле Шана. - Мы должны вернуться. Это не работает.

- Очень скоро, - сказал Далзул, - теперь уже очень скоро. Не волнуйся, Шан. Тревога усиливает аномалии восприятия. Просто отнеситесь к этому спокойно, как вы делали сначала, и помните, что вы не сделали ничего плохого. Как только состоится коронация...

- Нет! Нам пора идти...

- Шан, просил я об этом или нет, у меня здесь есть обязательства, и я их выполню. Если я убегу от них, фракция Акеты обнажит мечи...

- У Акеты нет меча, - сказала Риэль таким высоким и громогласным голосом, какого Шан никогда не слышал. - У этих людей нет мечей, они их не делают!

Далзул продолжал говорить своим голосом: - Как только церемония закончится и трон будет занят, мы отправимся. В конце концов, я могу уйти и вернуться в течение часа, если понадобится. Я отвезу тебя обратно в порт Ве. В мгновение ока, как говорится в анекдоте. Так что перестань беспокоиться о том, что никогда не было твоей проблемой. Я втянул тебя в это. Это моя обязанность.

- Как ты можешь... - начал Шан, но длинная черная рука Форест легла ему на плечо.

- Не пытайся, Шан, - сказала она. - Безумная причина гораздо лучше здравомыслящей. Ну же. Это очень трудно принять.

Далзул безмятежно отворачивался, как будто они уже ушли от него.

- Либо нам придется дождаться этой церемонии с ним, - сказала Форест, когда они вышли на жаркую, яркую улицу, - либо мы ударим его по голове и запихнем в корабль.

- Я бы хотела стукнуть его по голове, - сказала Риэль.

- Если мы все-таки доставим его на корабль, - сказал Шан, - откуда мы знаем, что он отвезет нас обратно на Ве? И если он развернется и сразу же вернется, откуда нам знать, что он сделает? Он мог бы уничтожить Ганам вместо того, чтобы спасти его...

- Шан! - сказала Риэль, - Прекрати это! Является ли Ганам миром? Далзул - это бог?

Он уставился на нее. Пара проходивших мимо женщин посмотрели на них, и одна кивнула в знак приветствия: - Ха, Фойес! Ха, да!

- Ха, Тасасап! - сказала ей Форест, в то время как Риэль с горящими глазами смотрела на Шана: - Ганам - это маленький город-государство на большой планете, которую гаманы называют Анам, а люди в соседней долине называют совсем по-другому. Мы видели один крошечный уголок этого. Нам потребуются годы, чтобы что-нибудь узнать об этом. Далзул, потому что он сумасшедший, или потому что чартенирование сделало его сумасшедшим, или сделало нас всех сумасшедшими, я не знаю, что именно, сейчас мне все равно - Далзул ворвался и запутался в священных вещах и, возможно, создает некоторые проблемы и неразбериху. Но эти люди живут здесь. Это их место. Один человек не может уничтожить их, и один человек не может спасти их! У них есть своя собственная история, и они ее рассказывают! Как мы будем в этом фигурировать, я не знаю - может быть, как какие-нибудь идиоты, которые однажды свалились с неба!

Форест миролюбиво обняла Риэль за плечи. - Когда она волнуется, она становится действительно взволнованной. Давай, Шан. Акета, конечно же, не планирует убивать домочадцев Виаки. Не думаю, что эти люди позволят нам что-то серьезно испортить. Они все контролируют. Мы пройдем через эту церемонию. Вероятно, в этом нет ничего особенного, кроме как в сознании Далзула. И как только все закончится и его разум успокоится, попроси его отвезти нас домой. Он сделает это. Он... - Она сделала паузу. - Он похож на отца, - сказала она без сарказма.

Они больше не видели Далзула до самого дня церемонии. Он остался отсиживаться в своем дворце, и Виака строго-настрого запретил им входить. Акета, очевидно, не имел ни власти вмешиваться в чужую священную юрисдикцию, ни желания этого делать. - Тезиеме, - сказал он, что означало что-то вроде "все происходит так, как и должно происходить". Он не выглядел довольным этим, но вмешиваться не собирался.

Утром в день церемонии вручения скипетра на рынке не было ни покупок, ни продаж. Люди выходили в своих лучших килтах и великолепных жилетах; все мужчины из числа священнослужителей носили высокие головные уборы с перьями и массивные золотые серьги. Головы младенцев и детворы натирали красной охрой. Но это не было праздником, подобным церемонии Восхода звезд несколькими днями ранее; никто не танцевал, никто не готовил типу-хлеб, не было музыки. Только большая, довольно сдержанная толпа продолжала собираться на рыночной площади. Наконец двери дома Акеты - на самом деле дома Кет, напомнила им Риэль, - распахнулись, и оттуда вышла процессия, идущая под сложный, волнующий, мрачный бой барабанов. Барабанщики ждали на улицах за домом и вышли вперед, чтобы идти позади процессии. Казалось, весь город сотрясался в такт размеренным, тяжелым ритмам.

Шан никогда не видел Кет, кроме как на корабельной ленте первого прибытия Далзула, но он сразу узнал ее в процессии: строгая, великолепная женщина. На ней был головной убор, менее вычурный, чем у большинства мужчин, но богато украшенный золотом, и она гордо балансировала им при ходьбе. Рядом с ней шел Акета, над его плетеной короной развевались красные перья, а слева от нее еще один мужчина, - Кеткета, второй муж, - пробормотала Риэль. - Это их дочь. - Девочке было четыре или пять лет, она с большим достоинством вышагивала рядом с родителями, ее темные волосы были растрепаны и покраснели от охры. - Все жрецы вулканической линии Кет находятся здесь, - продолжала Риэль. - А вот и вращатель Земли. Тот старик - это священник календаря. Многих из них я не знаю. Это большая церемония... - Ее шепот был немного дрожащим.

Процессия свернула с рыночной площади налево и двинулась дальше под тяжелый бой барабанов, пока Кет не поравнялась с главным входом в беспорядочно выстроенный дом Виаки с желтыми стенами. Там, без видимого сигнала, все сразу остановились. Барабаны продолжали отбивать тяжелый, сложный ритм, но один за другим они затихали, пока один из них не забился в одиночестве, как сердце, а затем остановился, оставив после себя ужасающую тишину.

Мужчина в высоком головном уборе из сплетенных перьев выступил вперед и выкрикнул призыв: - Сем айатан! Сем Дазу!

Дверь медленно открылась. Далзул стоял в обрамлении освещенного солнцем дверного проема, за его спиной была темнота. На нем была его черно-серебристая униформа. Его волосы отливали серебром.

В абсолютной тишине толпы Кет вышла вперед, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Она опустилась на оба колена, склонила голову и сказала: - Дазу, сототию!

- Далзул, ты сделал выбор, - прошептала Риэль.

Далзул улыбнулся. Он шагнул вперед и протянул руки, чтобы поднять Кет на ноги.

По толпе, словно ветер, пронесся шепот, шипение, или вздох изумления. Отягощенная золотом голова Кет испуганно вскинулась, затем она вскочила на ноги, яростно выпрямившись, уперев руки в бока. - Сототию! - сказала она, повернулась и зашагала обратно к своим мужьям.

Барабаны заиграли мягким стуком, похожим на звук дождя.

Прямо перед дверью дома в процессии образовался просвет. Спокойный и владеющий собой, шагая с большим достоинством, Далзул вышел вперед и занял оставленное для него свободное место. Барабанный бой дождя становился громче, превращаясь в раскат грома, раскаты которого были близкими и далекими, громкими и тихими. С совершенным единодушием косяка рыб или стаи птиц процессия двинулась вперед.

Жители города последовали за ним, в том числе Шан, Риэль и Форест.

- Куда они направляются? - спросила Форест, когда они свернули с последней улицы и выбрались на узкую дорогу между фруктовыми садами.

- Эта дорога ведет вверх по Иянанаму, - сказал Шан.

- На вулкан? Может быть, именно там и будет проходить ритуал.

Били барабаны, сиял солнечный свет, билось сердце Шана, его ноги ступали по дорожной пыли, и все это в едином огромном ритме. Захваченный врасплох. Мысль и речь теряются в едином великом ритме, ритме, ритме.

Процессия остановилась. Преследователи останавливались. Трое землян продолжали идти, пока не поравнялись с самой процессией. Она перестраивалась, барабанщики отошли в сторону, несколько из них негромко наигрывали раскат грома. Некоторые из толпы, люди с детьми, начали спускаться обратно по крутой тропе вдоль горного ручья. Никто не проронил ни слова, и шум водопада, доносившийся от них вверх по склону, и шумный поток неподалеку почти заглушали барабаны.

Они находились примерно в сотне шагов вниз по склону от маленького каменного здания, в котором размещалась динамо-машина. Жрецы в перьях, Кет, ее мужья и домочадцы - все отошли в сторону, освобождая путь к берегу ручья. Каменные ступени спускались прямо к воде, а у их подножия лежала вымощенная светлым камнем терраса, по которой сверху быстро текла прозрачная вода, омывая неглубокое дно. Среди блеска и движения воды стоял алтарь или низкий пьедестал, ослепительно яркий в лучах полуденного солнца: позолоченный или из чистого золота, вырезанный в виде замысловатых и фантастических фигур коронованных особ, танцующих мужчин, мужчин с бриллиантовыми глазами. На пьедестале лежал жезл, не золотой, без украшений, из темного дерева или потускневшего металла.

Далзул направился к пьедесталу.

Акета внезапно шагнул вперед и встал на верхней площадке каменных ступеней, преграждая Далзулу путь. Он произнес звенящим голосом несколько слов. Риэль покачала головой, не понимая. Далзул стоял молча, неподвижно и ничего не ответил. Когда Акета замолчал, Далзул шагнул прямо вперед, словно хотел пройти сквозь него.

Акета стоял на своем. Он указал на ноги Далзула. - Тедиад! - резко сказал он. - Туфли, - пробормотала Риэль. Акета и все гаманы в процессии были босиком. Через мгновение, не теряя достоинства, Далзул опустился на колени, снял ботинки и носки, отложил их в сторону и встал, босой, в своей черной униформе.

- А теперь отойди в сторону, - тихо сказал он, и, словно поняв его, Акета отступил назад, к наблюдателям.

- Ай Дазу, - сказал он, когда Далзул проходил мимо него, и Кет тихо сказала: - Ай Дазу! - Тихое журчание сопровождало Далзула, когда он спускался по ступенькам и выходил на террасу, шагая по мелководью, которое яркими каплями разбивалось о его лодыжки. Не колеблясь, он подошел к пьедесталу и обошел его так, чтобы оказаться лицом к процессии и наблюдающим за ней людям. Он улыбнулся, протянул руку и схватил скипетр.

- Нет, - сказал Шан. - Нет, у нас не было с собой "соглядатая". Да, он умер мгновенно. Нет, я понятия не имею, какое напряжение. Подземные провода от генератора, как мы предполагаем. Да, конечно, это было преднамеренно, преднамеренно подстроено. Они думали, что он сам выбрал эту смерть. Он выбрал это, когда решил заняться сексом с Кет, с Жрицей Земли, с самой Землей. Они думали, что он знает; откуда они могли знать, что это ему неизвестно? Если ты возляжешь на Землю, то умрешь от удара молнии. Люди проделывают долгий путь в Ганам ради этой смерти. Далзул проделал очень долгий путь. Нет, никто из нас не понял. Нет, я не знаю, имело ли это какое-то отношение к чартен-эффекту, к диссонансу восприятия, к хаосу. Мы стали смотреть на вещи по-другому, но кто из нас знал правду? Он знал, что должен снова стать богом.


Copyright Н.П. Фурзиков. Перевод. 2023.