# Фуршет на лётном поле

Юрий Далилевич Хабибулин

Дорога домой вынужденного переселенца из Грузии. Отрывок из романа "Патриоты и негодяи". Опубликован в 12 номере журнала "Звонница", март, 2010. Опубликован в журнале "Молодая гвардия" 4-2012, опубликован в журнале "Роман-журнал 21 век" 2-2012. Рассказ занял 1-е место в Литературном конкурсе МВД РФ "Доброе слово-2014" http://www.ormvd.ru/news/today-10-01-2-held-its-final-meeting-of-the-jury-of-the-literary-competition-of-the-ministry-of-inte/

Фуршет на лётном поле


По щербатым бетонным плитам тбилисского аэропорта, взмётывая в воздух высохшие жёлтые листья, гулял холодный ноябрьский ветер.

Вдоль края пустынного лётного поля, к одиноко стоящему с приставленным трапом ЯК-40, брела группа людей. Она растянулась длинной вереницей и состояла, в основном, из женщин, детей и стариков, одетых в поношенные куртки и пальто тёмных цветов. Почти у каждого из взрослых руки были заняты сумками, чемоданами, какими-то узлами.

Впереди, о чём-то разговаривая между собой, быстро шли двое мужчин в синей лётной форме. Следом за ними, поспевая, тянулись пассажиры рейса Тбилиси - Минводы.

На тусклом электрическом табло в здании авиавокзала для оставшихся там провожающих светились дата и время вылета - 7-е ноября 1993 года, 12 часов местного времени. Когда-то это был праздничный день, сегодня - нет.

Затянутое серой пеленой, сумрачное небо, не давало особых надежд на отправку борта по расписанию. Но, если люди не улетят сегодня, они придут завтра, послезавтра, послепослезавтра. И так до тех пор, пока будет оставаться хоть малейшая возможность убраться из этого страшного бандитского и голодного города. Города, который ещё совсем недавно каждый из унылой цепочки эмигрантов считал частью своей Родины - Советского Союза, а день 7-го ноября - её великим праздником.

Теперь понятие 'Родина' резко изменилось. Для сотен тысяч жителей Грузии она неожиданно оказалась очень далеко. Все негрузины вдруг стали изгоями - оккупантами, гостями, нахлебниками, несмотря на то, что десятки лет работали на этой земле, отдавая ей все свои силы, знания и умения.

Позади остались мучительные раздумья - 'уехать или остаться, может, всё ещё образуется?'

Что ничего хорошего не образуется, и ждать позитивных сдвигов не стоит, после пары лет искусственного суверенитета республики стало видно даже законченным оптимистам. Ночью в городе постоянно гремели выстрелы, слышались взрывы, хозяйничали бандиты и мародёры.

'Патриоты'-боевики из так называемого 'Народного фронта', с чёрными банданами на узких лбах, бесцеремонными манерами и наглыми глазами, быстро довели до понимания граждан второго сорта, кто в солнечной Грузии истинные хозяева, а кто бесправные и незваные 'гости'.

Исторические примеры, как поступать с нежелательными инородцами и кого считать 'настоящими арийцами' давно известны, так что велосипедов изобретать не пришлось.

Отгремели уже события в Сумгаите, Баку, Фергане, Южной Осетии, Абхазии...

После девятого апреля 1989 года резко изменилась жизнь и настроения внутри республики.

Изо всех щелей полезли с националистическими лозунгами невесть откуда взявшиеся 'борцы за свободу' - десятки и сотни мелких политических партий, представляющие интересы отдельных влиятельных людей, семейных кланов и просто криминальных группировок.

После выборов начались разгул бандитизма, голод, гражданская война, разруха.

За какие-то год-полтора побывали в 'вождях' народа Звиад Гамсахурдиа, Джаба Иоселиани, Тенгиз Китовани.

Страна вошла в пике и летела в пропасть.

В 92-м Президентом Грузии стал непотопляемый 'Белый лис' - Эдуард Шеварднадзе.

Приняли его в стране со слезами радости и с надеждой на лучшую жизнь.

Как оказалось, надеялись зря. Накопленные проблемы не решались, становилось всё хуже, всё голоднее, беспросветнее.

Для славян и их детей не осталось никаких перспектив на будущее. Русские школы постепенно закрывались, русский язык изгонялся из обращения, русскоязычные работники увольнялись отовсюду, где только можно было обойтись без них и взять 'национальные кадры'.

'Неарийцы', да и умные, дальновидные, порядочные люди из титульной нации, по мере 'просветления', уезжали сотнями и тысячами на новую старую родину, в Россию...


Сергей шёл на посадку самым последним в процессии.

Ручки на видавших виды старых хозяйственных сумках протёрлись и грозили вот-вот порваться. Огромный узел с детской одеждой и какими-то тряпками первой необходимости, которые на скорую руку напихала жена, всё время развязывался. Приходилось идти медленно, часто останавливаться, чтобы поправить узел и поудобнее устроить его на плече. Больно, очень больно было прощаться с этой землёй, где он, его родители, бабушки и дедушки прожили всю свою жизнь, а могилки их теперь останутся неухоженными...

Ещё совсем недавно у него была работа, было ощущение собственной нужности людям и гордости за свою профессию. Сергей работал старшим оперуполномоченным Глданского райотдела милиции до того времени, пока неизвестные в камуфляже не атаковали его ночью, забросали бутылками с зажигательной смесью, расстреляли дежурных и забрали всё оружие, какое нашли.

После девяносто первого года и боёв звиадистов с гвардейцами Китовани, 'мхедрионцами' Джабы Иоселиани в центре Тбилиси на проспекте Руставели, подобные нападения неизвестных вооружённых людей на милицейские патрули и даже отделения милиции в городе и районах, стали нередкими.

Сергея, после разгрома места службы, перевели сначала в другое отделение, а потом и вовсе сократили. Милиция потеряла своё былое влияние и востребованность, теперь граждане и новоявленные 'бизнесмены' больше шли под 'крышу' к местным 'крёстным отцам'.

Лишившийся работы русский мент выпал из зоны интересов министерства внутренних дел грузинского государства и дальнейшая судьба старшего лейтенанта Сергея Астафьева никого в органах правопорядка не интересовала. Свою жизнь, выброшенные за ненадобностью люди с неподходящей историческому моменту национальностью, должны были устраивать сами, как им заблагорассудится.

А у Сергея выбора особого и не было. Варианты идти к какому-нибудь тбилисскому 'Дону Карлеоне' передавать свой оперативный опыт и служить холуём в его свите или 'пушечным мясом', добровольцем к гвардейцам Китовани для непрекращающихся военных стычек в Абхазии или Южной Осетии, грабежей местного населения, Сергей даже не рассматривал. Это было бы предательством всего того, во что он верил, ради чего пошёл работать в органы.

Оставалось только одно - уехать туда, где свои, где он будет нужен и будет таким, как все. Где дети получат возможность учиться на родном языке, стать полноправными гражданами страны, добиться чего-то в жизни по своим способностям, а не по праву рождения.

Вот потому он сегодня здесь, на лётном поле.


Сергей сильно отстал, попутчики ушли далеко вперёд и даже их вялых разговоров, и покрикиваний на детей не стало слышно.

Вереница людей в сопровождении двух лётчиков брела по окраине аэродрома, мимо каких-то старых полуразрушенных строений, высоких зарослей кустов, свалок мусора.

Автобусы для авиапассажиров давно уже не ходили. В аэропорту, как и везде в стране, наблюдались дефицит бензина и полный бардак во всех службах.

Лётное поле практически не охранялось. Редкие группы счастливцев, раздобывших билеты на случайные чартерные или контрабандные рейсы непонятно каких авиакомпаний, втягивая голову в плечи, добегали до своих самолётов быстро и тихо, как мыши, ежеминутно опасающиеся нападения кошки.

Грабили всех и везде. Грабили чиновники, военные, бандиты и даже просто оголодавшие сограждане. Отбирали последнее, не гнушаясь чемоданом с пожитками, старым пальто или талонами на хлеб. Каждый стремился выжить любыми способами, и своя жизнь, свои дети были дороже, чем чужие...

Продавали награбленное на множестве стихийно образовавшихся рынках. Там никто никого не ловил и не проверял документов на товары. Вооружённые 'смотрящие' рынков просто обчищали продавцов и брали с них долю. Когда деньгами, когда товаром. Смотря что кому было нужнее.

Правда, даже в этом угрюмом, опасном и неуправляемом городе не всякий мог перейти последний барьер. Тот самый, который отделяет честного человека от преступника.

Но когда дети плачут от голода и просят есть, а заработать на хлеб честными способами становится невозможно, преграда, удерживающая людей от того, чтобы отнять кусок хлеба для своего ребёнка у ребёнка соседа, становится всё слабее и слабее...

Иногда, для некоторых, она исчезает совсем.


Сергей поставил сумки на землю, сбросил с плеча узел и в очередной раз постарался затянуть покрепче его развязавшиеся концы.

Пальцы замёрзли и плохо слушались.

Сергей завозился и не заметил, как из-за стены полуразвалившегося длинного строения с открытыми настежь, обгорелыми рамами, вышел человек. Он настороженно посмотрел вслед ушедшим далеко вперёд пассажирам, а потом перекрыл дорогу отставшему мужчине.

- Э, закурить нэ найдётся?

Вопрос был задан по-русски.

Сергей поднял голову и увидел поджарого крепкого парня, лет тридцати, без верхней одежды, высокого, в военном камуфляже без знаков различия.

В такой униформе ходили многие. Гвардейцы грузинской армии, ополченцы, 'мхедрионцы', да и просто уличная шпана, причисляющая себя к 'патриотам'.

У личности, неожиданно появившейся на пути Сергея, было узкое небритое лицо с беспокойными глазами, светившимися какой-то мрачной решимостью. Человек в камуфляже пытался выглядеть угрожающе, но это ему не очень удавалось. Что-то в его облике не соответствовало взятой роли. Не похож он был на отморозка, которым пытался выглядеть.

Оружия в руках парня не было видно, но... это ещё ничего не значило.

Сергей боковым зрением заметил шевеление кустов возле стены строения и сделал выводы.

Сюрприз был неприятный. Можно было легко догадаться, что вскоре последует.

Оперативный опыт подсказывал - вменяемые грабители, в меру своего интеллекта, обычно сначала стараются 'прощупать' случайную жертву. Иногда можно нарваться на родственника или знакомого какого-нибудь влиятельного человека, с которым лучше не связываться. Этого опасались.

В случае, если жертва беспомощна, некоторым новоиспечённым 'абрекам' требовалось для смелости себя распалить, заставить забыть о жалости, совести, вызвать презрение и ненависть к попавшему в засаду несчастному. Тогда бить его и отбирать убогое имущество легче.

Сергей понял, что сейчас начнётся увертюра к банальному грабежу. Прямо на лётном поле.

Все деньги семьи были спрятаны у жены. В сумках ничего ценного не везли. Разве что зимние детские вещи, которые скоро понадобятся сыну и дочке. Без свитеров, тёплых носочков, белья они могут просто замерзнуть по дороге. А путь неблизкий. Самолётом до Минвод, оттуда неизвестно когда удастся сесть на проходящий поезд и затем сутки - двое трястись в общем холодном вагоне до города первого салюта - Белгорода. А от него потом ещё добираться пятнадцать километров до маленькой деревушки где-то за Болховцом.

В микроскопической хатёнке старая печь, как помнил Сергей, сыпалась и дышала на ладан. Там выживать тоже будет непросто.

На дорогу денег наскребли с огромным трудом. Доехать должно было хватить, но вот если придётся ещё покупать детям тёплую одежду...

Сергей мгновенно представил себе ставки в этой ситуации.

Нападение произошло в самый последний момент, когда уже ничего не переиграешь. Если семья пропустит этот рейс, за который заплачено последними деньгами, то, уехать в Россию не сможет. Квартира в Тбилиси уже продана за копейки, жить негде...

Вот попал!

Мозг заработал вразнос, просчитывая возможные выходы из капкана. Как ни крути, а их всего два - или придётся попытаться как-то убедить грабителей, что связываться с ним не стоит. Или драться.

Даже не новые детские вещи в нынешнее тревожное время - тоже ценность, их можно продать на рынке и купить еды.

Сидящие в кустах, в засаде, стрелять, скорее всего, не будут. Если нападут, то постараются пырнуть ножом или забить арматурными прутами - самым распространённым сейчас оружием.

Скорее всего, притаившиеся бандиты видели лётчиков, а у тех вполне могут быть пистолеты, да и какую-никакую, но охрану аэропорта могут вызвать по радио с готового к вылету самолёта. Так что, стрелять нападающим опасно.

С другой стороны, за что сейчас можно поручиться? Да и сколько человек в кустах, неизвестно.

Расклад сил пока неясен.

Запросто могут убить или сделать инвалидом.

В любом случае, семья окажется в тяжелейшем положении.

Милицейский опыт, вынесенный с болью и кровью из оперативных мероприятий и задержаний, однозначно говорил, что линию поведения придётся строить на ходу, в зависимости от развития ситуации.

Сергей неторопливо поднялся, расстегнул куртку и повёл плечами, разминаясь. Заметил, что крепкий парень был в кедах. Видно подготовился для того, чтобы легче было справиться с отставшим мужчиной на глазах у своих подельников.

Понятно, что это было бы полезно для укрепления авторитета вожака. Судя по слегка приплюснутому носу, он, скорее всего, когда-то занимался боксом.

Сергей подумал, что парень не зря начал говорить по-русски. Если жертва простодушно ответит на том же языке, то пол-увертюры пройдено - чужих грабить легче.

Не нужно упрощать бандитам жизнь.

Сергей приветливо улыбнулся парню и ответил по-грузински

- Гамарджобат, батоно (здравствуй, уважаемый). Курева нет, извини. Вот, бегу на самолёт, а сумки старые, рвутся. Хурджин развязывается.

Небритый вожак, пытаясь нащупать выигрышную линию поведения и обрести внутреннюю уверенность, настороженно спросил

- Навэрна, в Россию лэтишь, да?

- Да, - легко согласился Сергей, врать не было смысла. Все сейчас уезжали в Россию. Даже грузины.

- А что тэбе здэсь не нравится? - стараясь найти почву для конфликта, - продолжил по-русски гопник.

- Работы нет, детям есть нечего.

- Всэ так говорят, когда отвечать за свои дела приходится.

- Какие дела? - искренне изумился Сергей, - что я сделал?

- Ты же русский?

- Русский.

- Вот и должэн атвечать за то, что ваш Елцын надэлал.

- За то, что Ельцин сделал Грузию независимой? - Сергей старался говорить спокойно.

Парень в кедах, наоборот, пытался себя распалить и нёс первое, что приходило на ум

- Нэт, за то, что русские захватили Грузию и командовали тут.

- Командовали? Воевали вместе. Берлин брали, помнишь? Да и знаешь, дорогой, сколько грузин в России живёт?

- Эта всё прэдатели родины. А воевали вместе давно. Тэперь Россия абхазов защищает. И осетинов. Очэнь плоха. Ты тоже, навэрна, за абхазов, да?

- Я помню, как Россия когда-то грузин от турок защищала, - Сергей улыбнулся, - тогда в Грузии всего восемьдесят тысяч человек оставалось. Как сейчас, абхазов.

- Э, что-то ты многа знаэшь. Очэнь умный, да?

Сергей отвечал доброжелательно, и это сбивало попытки, видимо, ещё не совсем огрубевшего душой главаря, разжечь долгожданный конфликт и отобрать у подвернувшегося лоха ручную кладь.

Сергею пришла мысль, что этот парень в первый раз вышел на дело и ещё не потерял остатков совести. Он старался разозлить себя, преодолеть глубоко засевшее внутри табу на насилие, судороги совести, заставить поверить в то, что пойманный русский - подонок, не достойный жалости. Его можно и нужно ограбить и это будет справедливо.

Какой-нибудь матёрый бандит давно бы уже нашёл предлог придраться, а то и не стал бы искать его вовсе.

Вполне вероятно, что этого худого небритого парня дома ждут голодные дети, и он не знает, как их накормить. Он пытается перейти воздвигнутый всей прошлой жизнью барьер 'не укради', 'не убий' и пока не может. Не хватает куража, решимости, криминального опыта. Мешает какой-то подкожный стыд...

Из-за кустов и стен развалин выглянули недовольные лица. Двое. В руках арматурные пруты. Одеты в грязные спортивные костюмы и старые дутые куртки. Обоим лет по семнадцать-двадцать. Ещё совсем мальчишки.

Кореша устали ждать.

Когда же, наконец, старший подаст знак, и они нападут на этого, отставшего от своих, неудачника?

Побьют и отберут сумки.

А потом продадут шмотки на базаре и принесут в дом деньги со словами 'Вот, я заработал'.

И никто не спросит: 'Как?'

Это неважно.

Главное, что можно будет поесть...

И почувствовать себя кормильцем семьи.


Лишнего времени не было ни у одной из сторон.

Напряжённость росла, и тишина начинала оглушительно звенеть в ушах. Сердца четырёх мужчин, внешне пытающихся выглядеть спокойными, неистово стучали и толчками прокачивали кровь в жилах.

Мышцы напряглись.

Вот-вот банда бросится на русского, даст волю накопившейся ненависти, безудержному желанию наказать хоть кого-то, отыграться за своё бессилие, голод, неудавшуюся жизнь.

Надо же найти виноватого! Козла отпущения, который за всё ответит!

Здесь и сейчас можно безнаказанно и всласть избить этого, не очень крупного с виду мужика, железными прутами, а потом, может, и прирезать его финкой, припрятанной у 'упроса' (старшего), отомстить за разруху в стране, голод, за ошибки своих недальновидных руководителей, за всё, что было плохо.

Парни сжимали арматуру в руках, и в их глазах явственно было видно желание пустить прутья в ход и бить, бить наотмашь по живому человеческому телу, жестоко, изо всех сил, пока жертва не перестанет шевелиться, и не замрёт в нелепой и безжизненной позе на грязном бетоне.

Но старший почему-то не подавал сигнала к нападению.

Может, он знает этого мужчину?


Замешательство команды незадачливых грабителей не могло продолжаться долго, и Сергей решил взять инициативу в свои руки.

- Рагварихар, генацвале? (как тебя зовут) - обращаясь к старшему спросил Сергей.

Небритый помялся

- Зачэм тэбе знать?

- Видишь самолёт? Там меня ждут. Жена, дети. Я хочу, чтобы ты с ребятами, - Сергей небрежно кивнул в сторону уже не скрывающихся подельников, - выпили за то, чтобы мои дети хорошо долетели. За счастливую дорогу. Дома выпить не пришлось, торопились. У меня с собой вино есть. Киндзмараули. Настоящее. Мы ведь с тобой не враги? Верно?

Старший помолчал, отвёл глаза в сторону, выдавил

- Пока нэт.

- Вот видишь, - развил маленькую победу Сергей, - так, что и по грузинскому обычаю, и по русскому, давай выпьем на дорогу. И ещё... - взгляд у Сергея стал твёрдым и испытующим, - ты же понимаешь, что без меня моя семья не улетит, а если со мной что случится, то пропадёт?

Важный сигнал был послан.

Небритый через силу кивнул. Такой простой факт не нуждался в комментариях. Да и, судя по всему, старший сам понял, что, во-первых, он ещё не готов цинично и жестоко грабить и убивать незнакомых и неповинных ни в чём людей, а во-вторых, встреченный мужчина если что-то и отдаст, то добровольно, не теряя чувства собственного достоинства. И если отдаст, то только то, с чем сможет расстаться без фатального ущерба для своей семьи.

Или будет драться насмерть. Иного выхода у него нет.

Старший не хотел драться насмерть.

Он не был к этому готов, да и изнутри жёг стыд. Не говоря уже о том, что соседские мальчишки, Мишико и Рамаз, которые подбили его на эту, кажущуюся вначале такой беспроигрышной, авантюру, могли сильно пострадать.

Жизненный опыт старшего, по огоньку, блестевшему в глазах русского, по его крепкой спортивной фигуре под курткой, по ленивой тигриной грации движений, подсказывал, что с этим человеком нужно быть осторожным.

Сумки с домашними пожитками и тряпками не стоят кровавой драки и чьей-нибудь возможной смерти. Не те ставки. Да и у русского тут рядом семья, дети...

Главарь колебался.

Думал.

Он покосился в сторону, куда ушли пассажиры. Те уже дошли до самолёта и собрались вокруг трапа.

Лётчики поднялись по лестнице и скрылись внутри воздушного судна. С минуты на минуту там могут обратить внимание на то, что одного человека не хватает. Жена может поднять шум, сообщить лётчикам. А те вызовут охрану или, чего доброго, сами прибегут сюда, разбираться.

А с лётчиками ссориться нельзя. Мало того, что они могут быть вооружены, но, кроме того, ранив лётчика и сорвав этим рейс, легко можно задеть интересы крупных игроков - хозяев самолётов, авиакомпаний. Им нельзя наносить ущерб. Найдут и отомстят.

Неудачно всё складывается!

Надо разруливать ситуацию, давать задний ход. И при этом сохранить лицо.


Мужчину с багажом, неизвестно почему остановившегося посреди дороги, и человека в камуфляже, загородившего ему путь, на голом лётном поле было прекрасно видно от самолёта.


Старший сделал вид, что принимает трудное решение, потёр подошвой кеда об асфальт, сплюнул, задумчиво пнул камешек и медленно сказал

- Харашо! Раз такое дэло... Раз ты с семьёй... Давай, выпьем. Меня Дато зовут. А их, - старший махнул рукой корешам, - Мишико и Рамаз.

- Эй, бичебо - моди ак (Парни, идите сюда)!

Мишико и Рамаз, крупные и здоровые ребята, с довольно-таки глупым видом выбрались из засады, и подошли к беседующим мужчинам. Они только что собирались грабить русского. Что же случилось?

Дато повернулся к парням и выдал единственно возможное в этой ситуации объяснение

- Эта знакомий аднаго маего друга. Сичас мы випьем с ним, потом пуст идёт. А то на самолот апаздает.

- Сергей, - представился русский и полез в сумку. Как он кстати захватил с собой большую пластиковую бутыль с вином. И ведь не хотел брать!

Чтобы незадачливым грабителям было не очень обидно от неожиданного финала, Сергей решил показать, что в сумках у него нет ничего ценного.

А вот выпивка и еда будут.

- У меня тут только детские вещи - Сергей открыл одну сумку, выложил на землю несколько прозрачных целлофановых пакетов с одеждой.

Бутыли с вином не нашёл и сложил пакеты обратно.

Вино в двухлитровой бутыли и свёрток с едой нашлись в другой сумке.

Насколько Сергей помнил, в свёртке было немного варёной картошки, буханка хлеба, несколько варёных яиц и десятка два пирожков с капустой и с яблочным повидлом из остатков ещё советских консервов.

Русский развернул газету и разложил еду.

Она сразу же привлекла голодные взгляды парней.

Сергею вдруг стало жалко горе-налётчиков. И не только их, но и всех тех несчастных, которых, играя на патриотических чувствах, одурачили лживыми лозунгами о свободе, независимости, демократии. Довели целый народ до нищенского существования, свободы грабить, быть ограбленными и умереть от голода и безысходности, как крысы в бочке.

Сергей достал из сумки несколько больших пластиковых стаканчиков, откупорил бутыль и, присев на корточки, разлил вино. Сделал приглашающий жест замершему в неловкой позе старшему, не знающему, как себя вести в этой ушедшей из-под его контроля ситуации, и сказал

- Дато, сделай мне уважение, как гостю. Я же здесь гость, не так ли? Уезжающий. Давай выпьем за то, чтобы мои дети хорошо долетели. И закусим немного.

Несколько секунд Дато мялся, для порядка выдерживая паузу, как будто делал большое одолжение русскому, принимая приглашение.

Мишико и Рамаз расслабились, их лица помягчели.

Недавняя ненависть куда-то исчезла, испарилась. Вернулись полузабытые воспоминания из мирной жизни, когда вот так вот, за хорошим столом, вместе собирались друзья, родственники, просто случайные знакомые. И когда было совсем неважно кто они - русские, грузины, азербайджанцы.

Старший взял стаканчик с вином и присел на корточки рядом с русским. К импровизированному столу пристроились и 'кунаки'. Прутья они отложили.

Дато прочистил горло, поднял стакан и глухо сказал:

- Давай, кацо! За то, чтоб тваи дэти харашо далетели! - потом он провёл ладонью по лицу, будто делая над собой усилие, пытаясь стереть выступившую некстати краску. После этого неуверенно протянул стакан и чокнулся с русским.

Четверо мужчин, сидевших на корточках на краю почти пустого огромного поля, вокруг разложенной на земле газетки с едой, беззвучно чокнулись и выпили. Неторопливо, без спешки, закусили.

Со стороны, странная пирушка, наверное, напоминала сюжет одной из картин Пиросмани - встретились после разлуки старые добрые друзья, и присели тут же отметить это важное событие без долгих приготовлений и официоза.

Неужели что-то такое, отдалённо похожее, но извращённое временем и обстоятельствами, в этой аналогии было?

Сергей опять наполнил стаканы

- Теперь за вас, ребята! За ваших детей, родственников, ваших родителей! Дай им Бог здоровья и долгих лет!

За такие пожелания пить полагается всегда. Троица несостоявшихся грабителей протянула стаканы к Сергею.

Выпили.

Степенно закусили.

Выражение глаз абреков постепенно изменилось. Остатки настороженности, недоверия, скрытой агрессии куда-то исчезли. Взгляды потеплели.

Вино согрело замёрзшие тела и души.


Ноги постепенно устали, и парни уселись прямо на холодный бетон. Сергей порылся в сумках и дал каждому по целлофановому пакету с тёплыми вещами. Подложить под себя.

Дружеский жест оценили. Атмосфера за столом ещё более разрядилась.

Сотрапезники будто забыли о причине, сведшей их вместе на этом пятачке земли.

Завязался разговор о наболевшем.

Налётчики заговорили по-русски

- Када тока это всё кончится? - посмотрев в серое небо, сказал Мишико. В животе у него сыто бурчало.

- Ты что имеешь в виду? - на всякий случай решил уточнить Сергей.

- Как что? Вот эта, жрать нэту, работа нэту, дэнег нэту. Жизни вабще нэту! Амис дедаватери!

- Мы с тобой в этом не виноваты, Мишико.

В разговор вступил старший

- Э-э, кто виноват, все знают! Никто не знает, что надо дэлать!

- Точно, Дато! Мы хоть и маленькие люди, но все это понимаем, да? - Сергей взглянул на Рамаза, тот кивнул

- Понимать понимаем, - и тут же, разминая застывшие на холоде пальцы, добавил, - но кушать каждый день хотим.

- Очень трудное время сейчас. Я не знаю, что сказать. У меня нет хороших советов. Наверное, важно только всегда стараться оставаться человеком.

Помолчали.

Старший замёрз. Встал и сходил к стене, за которой сначала прятались друзья. Вернулся оттуда в поношенном армейском бушлате и опять пристроился к столу.

Сергей в третий раз наполнил стаканы.

- А в России, навэрное, кушать многа есть? - не выдержал Мишико, - ты сейчас приедешь туда и будэшь жить, как человек. Всё будет, да?

- Там всё с нуля начинать придётся. Но там моя родина. Мой дом. А дома даже стены помогают.

Рамаз завистливо протянул

- И-эх! Если б не эти наши долбаные 'патриоты', у нас сэйчас всё па-другому было бы.


Простые и ясные истины людям обычно приходят на сытый желудок. И когда они в благодушном настроении.


Разговор в другое время мог продолжаться дольше и быть интересным, но... самолёт ждать не будет.

Сергей посмотрел на порозовевшие лица парней, потом на пластиковую бутыль. Вина в ней почти не осталось.

Он встал и поднял руку со стаканом

- А теперь я хочу сказать последний тост. Важный. Для всех нас.

Парни поднялись, почувствовали, что пришло время заканчивать это приятное времяпрепровождение.

Сергей продолжил

- Давайте выпьем за Родину. У нас, у каждого она есть. И дай Бог, чтобы с ней всегда всё было хорошо! И чтобы мы, как её дети, всё для этого сделали! Не потеряли бы, не продали, не разрушили. Гаумарджос!

Дато, Мишико и Рамаз переглянулись

- Самшобло! (за Родину!) Правильно говоришь!

Выпили.

Появилось ощущение, что они все давно знакомы, просто забыли об этом. Случай свёл их вместе, в душе проснулись воспоминания о прошлых праздниках, застольях, дружеских встречах. С тех добрых времен прошло всего несколько лет, а, казалось, что прошла целая вечность...


Где-то далеко раздался резкий хлопок. Сергей посмотрел туда, откуда прилетел звук и увидел бежавших к нему от самолёта двух мужчин в синей форме.

Выходит, пистолеты у лётчиков всё-таки были.

Сергея, наконец, хватились. А когда заметили его, окружённого тремя неизвестными, сразу догадались, в чём дело.

Возможно, лётчики были людьми не робкого десятка, а, может быть, они уже вызвали по рации автоматчиков из аэропорта. В любом случае абрекам пора было исчезать.

Сергей повесил через плечо узел, махнул рукой недавним врагам, подхватил сумки и с облегчением тяжело затрусил навстречу лётчикам.

Те, поняв, что он свободен, остановились.

Обернувшись назад, Сергей увидел, что несостоявшиеся грабители, забрав газету с остатками еды, бежали к шоссе в город.

На сегодня их охота закончена.

Может быть, после неожиданного застолья вместо задуманного грабежа, парни задумаются о том, что они чуть не совершили? И не будут больше пытаться перейти Рубикон? Останутся людьми?

Поравнявшись с лётчиками, Сергей с благодарностью пожал им руки

- Спасибо, мужики, что поддержали!

- Ты, видно, в рубашке родился! Слава Богу, что всё обошлось! Тут каждый день что-нибудь случается. Нельзя отставать от группы!

- Больше не буду!

Те засмеялись.

- Ну, больше, думаем, и не понадобится!

Сергей был смущён. Чтобы вот так, вдвоём, броситься выручать незнакомого человека, окружённого грабителями, требуется немалое мужество. И даже пистолеты не всегда могут помочь...


Родина для Сергея началась с приветливой улыбки пожилого майора МВД на таможенном контроле в аэропорту Минвод. От каждого встречающего и сотрудника там веяло сопереживанием и радостью за бледных соотечественников, вырвавшихся из удушающих объятий чужой страны.

Длинная очередь бывших пассажиров тбилисского рейса выстроилась у терминала, перекрывающего выход в город.

Проверка документов. Профессионально цепкий взгляд немолодого пограничника, сверяющего фотографии с их живыми оригиналами.

Свежая российская прописка в паспорте Сергея, его по детски счастливое и, одновременно, измученное лицо, как у марафонца, добравшегося, наконец, до финиша, привлекли внимание офицера.

Он внимательно посмотрел Сергею в глаза, на несколько секунд задержал в руках красную книжечку с двуглавым орлом на обложке. Затем, улыбнувшись, вдруг неожиданно спросил

- Вы теперь наш? Россиянин?

В этом взгляде было столько теплоты, сочувствия и поддержки, что Сергею захотелось обнять этого совершенно незнакомого ему человека, прижать к груди и рассказать, как родному обо всех своих жутких мытарствах за последние годы.

О ледяном дыхании смерти в затылок каждый день. О том, как приходилось доставать еду для детей. О проблемах, которые пришлось преодолеть на многотрудном пути домой.

Сколько их было...

Гражданам России в Грузии запрещали продавать свои квартиры, дома, и для того, чтобы суметь это сделать, нужно было будто бы потерять паспорт и умудриться получить новый. На каждом шагу давать взятки.

За то, чтобы отправить домашние вещи контейнером, вместо полагающихся ста рублей в кассу, нужно было заплатить семьсот долларов 'нужному человеку'.

За то, чтобы получить справку о выписке на русском языке, надо было...

И так далее, и так далее...


Но Сергей ничего рассказывать не стал.

Он пожал протянутую ему руку и непослушными губами, сдерживая подступившие к глазам слёзы, с трудом выговорил:

- Да. Я теперь дома!


Потом был проходящий поезд 'Кисловодск - Москва', в котором проводники уступили жене и детям своё двухместное купе.

Затем, поздно вечером, попутка от Белгорода до далёкой деревеньки, в которой не светилось ни одного окна.


В наступившей темноте неожиданно повалил первый снег.

Крупные искристые хлопья быстро засыпали дорогу, хаты, и сделали почти неузнаваемой местность.

Машина шла медленно, упираясь светом фар в белую, почти непрозрачную стену из плотной круговерти снежинок.

Ориентировались с трудом. Еле узнали свои ворота.

Ржавый ключ со скрипом повернулся в замке, и Сергей с семьёй, наконец, оказались в пустом, маленьком и холодном, но в своём собственном доме, на своей земле, на которой они больше не были гостями.

Скоро в русской печи весело запылал огонь, стало тепло.

На две старые скрипучие кровати собрали покрывала, куртки, занавески, - всё, что могло хоть как-то согреть, и улеглись спать.

Дети долго вертелись, не могли заснуть. Несмотря на усталость, что-то им мешало.

Через некоторое время Сергей понял, что именно. Вокруг стояла абсолютная, ватная тишина.

Не слышалось стрельбы, взрывов, истерических воплей пьяных 'патриотов', как каждую ночь в Тбилиси.

И это было очень непривычно.


Начиналась новая жизнь. На Родине.


Через неделю после прибытия и приведения домика в относительный порядок, Сергей пришёл в отдел кадров белгородского УВД на собеседование. Через полчаса был принят на службу в родное ведомство на должность старшего оперуполномоченного уголовного розыска.

Домой, к детям, ехал непривычно расслабленным и счастливым. Теперь всё будет хорошо! Теперь у него есть и его работа! Теперь можно жить и дышать полной грудью. Воздухом Родины!