# Фантазматические прогулки по Третьему рейху, цветные и монохромные

Константин Костенко

Константин Костенко


Фантазматические прогулки по Третьему рейху, цветные и монохромные


Часть первая


Открытие Алексея Мудракова


## Глава 1


В документах сказано, что он Каспер Готтлиб Шульце. Но это не так. Настоящее его имя Йохан Зорский, 32 года. Живет в Берлине в рамках секретной программы "Бэрхен": сострадательные берлинцы, рискуя свободой и жизнью, укрывают оставшихся в городе евреев, помогая им сменить документы и предоставляя кров.

1940 год, время 8 утра. На днях немецкие войска с помпой вошли в Париж. Мелкая блоха, фюрер, успел лично туда прокатиться. Мнит себя триумфатором. "Дешевый комедиант! Желаю тебе поскорее сдохнуть!" - с брезгливостью думает Каспер. Скрипя ржавыми пружинами, он поворачивается на тахте, высвобождает руку из-под шерстяного пледа, прожженного в нескольких местах раскаленным пеплом, и тянется к пачке сигарет "Юнона". Рядом на тумбочке пара талонов: на мыло и кофе. Пора обновить их, иначе иссякнет срок действия. Каспер закуривает. Змеятся и плывут к потолку облака. По рельсам эс-бана за окном простучали колеса поезда. Его квартира находится на Фроэн-штрассе, по сути это тесная конура, но он благодарен судьбе. Всё могло быть хуже. К кирпичной кладке за пыльным окном, к свалявшейся жгутиком паутине пристал сухой лист. Ветер треплет его из стороны в сторону. Несколько дней подряд Каспер следит за конвульсивными метаниями листа и все ждет, что он, наконец, оторвется и улетит. Но этого не происходит.

Тайная жизнь еврея, выдающего себя за арийца, это далеко не всё, что мог бы рассказать о себе Каспер. В последние дни его одолевает одна мысль: он кто-то другой. Его звали Алексей Мудраков, жил в Советском Союзе, покончил с собой в 1983 году. Что его к этому подтолкнуло, неизвестно. Всё, что удается воспроизвести памяти - отчетливая, в виде вспышки картина: стремительно бегущая разделительная полоса за лобовым стеклом, поворот руля, бетонный столб... Что было до этого, и уж тем более после, он не знает. На картографическом плане памяти эта область покрыта обширным белым пятном.

Но как он оказался в теле другого человека? И почему здесь, в Третьем рейхе? Что за насмешливая гримаса реинкарнации? Впрочем, Каспер Шульце еще не решил, как к этому относиться. С одной стороны, это похоже на правду (иначе откуда этому вообще взяться?), но с другой - всё легко может сойти за фантазию, что-то вроде не слишком серьезного психического нарушения: результат нервного перенапряжения. Он все больше склоняется к тому, что это фантазия. Ему так удобнее.

Раздавив сигарету в блюдце, Каспер опускает босые ноги на пол. Бреется. Вытянутый, благородных очертаний подбородок в трапеции зеркального осколка. Бритва оставляет в слое пены ровные полосы. Там же отражается мартовская голубизна глаз и ниспадающие на лоб белокурые пряди. "Черт возьми! Ариец! Зигфрид!" - думает он, в который раз благодаря судьбу и покойную мать (урожденная Вейс), лицо которой, как эталон арийской женщины, вполне могло бы украшать нацистские печатные издания. Голубые глаза, рост и благородная осанка позволяют ему беспрепятственно проходить мимо патруля. Только раз у него потребовали документы. Ночью на Унтер-ден-Линден. Он возвращался из одной забегаловки на Александер-платц, где ему подали гарнир из кислой капусты, стоивший целых 2 марки, а после две костлявые фрейлейн, бесстыдно оголяя ноги в дырявых чулках, пели дуэтом что-то заунывное. Патрульный осветил фонариком страницы kennkarte, затем перевел луч на его лицо. Он старался не жмуриться. Он знал: бирюзовая радужная оболочка действует на нацистов магически. "Хайль Гитрлер!" - выкрикнул патрульный, вскидывая руку. "Зиг хайль", - без особого энтузиазма ответил Каспер, взял удостоверение и отправился восвояси.

Около 10-ти он выходит из дома. Нужно размять кости. Заодно не мешало бы получить кофе по карточке. Конечно, это только название: "кофе". Эрзац на основе цикория. Но все же лучше, чем хлебать пустой кипяток. Он собирается пройтись до излюбленного магазинчика в тихом переулке близ Потсдамер-платц. Отличная погодка! Ряд домов. Таблички на фасадах: "Иммиграционное управление", "Союз ветеранов", "Германское охотничье общество"... И почти на каждом мало-мальски значимом учреждении алый шелк со свастикой. Как они надоели со своими крестами! Чертовы дикари!

На Потсдамер-штрассе он задерживается возле киоска "Тото-лото". Думает: купить лотерейный билет или ну его к черту? Размышления прерывает трамвай. Он бежит, прыгает на его подножку. С плаката на стене смотрит белозубая домохозяйка в платье в спелый горошек. Держа в вытянутой руке прохудившуюся ночную рубашку и туфельку с истрепанным ремешком, она призывает: "Не выбрасывайте старые вещи и обувь!" А сколько было разговоров об особой немецкой моде, свободной от разлагающего влияния еврейских кутюрье! Полудурки! В результате они не ушли дальше дирндля и трахта. Это всё, что смог родить ожиревший баварский ум фашистских ублюдков, полагающих, что они запросто могут управлять не только культурой, но и модой. Имперское женское управление в последние дни, насколько ему известно, зазывает всех желающих на курсы. Пожилые фрау учат курсанток перекраивать старые мужнины пиджаки на юбки с жакетами и заготавливать из отслуживших свое кальсон гигиенические прокладки.

Каспер знает, что такое мир моды. В лучшие времена его родители держали магазин фешенебельного платья недалеко от отеля Эксцельсиор. Товар выписывался из Франции. У них был особняк в Груневальде, в так называемой "колонии миллионеров". Казалось, это будет длиться вечно. Но в 1932-м умер отец, за ним последовала мать... Какое счастье, что они не были свидетелями того, что было после!

Встав у двери и держась за поручень, Каспер собирается соскочить с подножки. Булыжники мостовой неумолимо несутся, лицо обдувает теплый ветер. "И все-таки, кто такой Алексей Мудраков?" - думает он, спрыгивая на повороте.


## Глава 2


В соответствии с законом о всеобщей трудовой и воинской повинности Каспер Шульце должен либо где-то трудится, либо получить воинское звание. Ни того, ни другого делать не хочется. Работать во славу Третьего рейха? Боже упаси! Его тайные покровители, католики, держат тайник с драгоценностями семьи Зорских. Время от времени ему передают какую-нибудь инкрустированную рубинами вещицу, и он меняет ее на черном рынке на карточки или продукты. Иногда удается выручить деньги. Для учетных служб и для полицайдинст наряду с kennkarte у него имеется справка о том, что он находится на должности младшего клерка в Реестре немецкой национальности. Хорошо, если вскоре всё закончится. У него хватит средств, чтобы продержаться еще года 2-3. Но если это растянется на десятилетия? Ощущение, что этому скоро придет конец, не оставляет его с 1933 года. Но жизнь идет. Вся же остальная гнусность остается на месте и только приобретает более глумливые и уродливые черты. Он подумывает о том, что, возможно, на самом деле придется куда-нибудь устроиться. В какой-нибудь подотдел Административно-хозяйственного управления СС правой рукой младшего помощника гебитскомиссара. Но устроится с одной целью: вредить. Всеми способами: путать и уничтожать документы, подделывать записи, передавать секретные сведения тем, кто точно так же заинтересован в смерти этого гигантского репрессивного монстра. Когда государство становится пожирателем невинной человеческой плоти, нет ничего зазорного в том, чтобы способствовать его скорейшему уничтожению. Это время перевернутых понятий, господа. Для того чтобы видеть некоторые вещи в ясном и правдивом свете, приходится жить, стоя на голове.

Вечером того же дня Каспер за столиком в "Романском кафе". Говорят, именно здесь дадаист и выпивоха Георг Гросс произнес свои знаменитые слова перед эмиграцией. "Куда уезжаете, герр Гросс?" - спросили его. "Туда, где не будет править плюгавый засранец в габардиновом пальто с мелкими усиками", - ответил он.

Каспер пьет пиво. На блюдце филе селедки и чипсы, пожаренные в прогорклом масле (помнится, когда-то у них был совершенно другой вкус). Кто-то в конце зала включил патефон. Руди Шурике поет "Komm zuruck". Эта незатейливая песенка в последнее время сделалась шлягером. Ее напевают жены и матери, отправившие сыновей с мужьями на фронт.

В зал входит Ханна. Увидев Каспера, тут же подсаживается, ласкает его преданным взглядом.

- Ты давно здесь?

- Не очень. Тебе заказать пива?

- Да, пожалуйста. Что это, селедка?

- Увы, в последнее время меню в этом заведении не блещет оригинальностью. Если хочешь, попрошу, чтобы тебе принесли жареный миндаль.

- Спасибо, - говорит Ханна и хрустит чипсами.

Подозвав официанта с глубокими залысинами, Каспер просит принести пива для дамы и немного жареного миндаля. Официант уходит. Ханна беззаботно говорит о чем-то, старательно и стыдливо пряча свежий шов на старенькой шелковой перчатке. На мочках ушей серьги-клипсы с искусственным розовым жемчугом. Она сказала, что они из Будапешта. Глядя в ее глаза, Каспер вдумчиво кивает. На самом деле он не слышит ни одного ее слова. Он думает о том, что его жизнь лишается смысла. Изо дня в день ждать, что всё будет только хуже, и все равно, как игрушечный акробат, влачить существование, что может быть бессмысленней? Почему бы не перерезать вены в комнате на Фроэн-штрассе? Алексей Мудраков. По-моему, именно так он и поступил. Что ж, у него, видимо, тоже были причины. Интересно, если я осмелюсь воспользоваться бритвой, что произойдет? Стану тем, кто будет вспоминать, что он когда-то был Йоханом Зорским?

- Каспер, ты меня не слушаешь, - обиженно хмурится Ханна.

- Ошибаешься, я всё слышу. Продолжай, пожалуйста. Ты очень интересно рассказываешь.

Официант приносит заказ.

- Ну, так вот, - взахлеб, будто боясь потерять мысль, продолжает подружка Каспера, - тогда я говорю Фриде: "Смотри, ты положила сюда три пустые катушки. Значит, ты их израсходовала. Тогда где еще две? Ты же понимаешь: с нас спросят".

Каспер кивает, глядя на то, как, пригубив из бокала, Ханна аккуратно промокает краем платка полоску пены на губе. "Не слишком ли это просто: убить себя? - думает он. - Хорошо бы прихватить с собой какую-нибудь фашистскую падаль. Лучше парочку или с десяток". И тут, пока он подбирает способы своего триумфального ухода из опостылевшей реальности, ему приходит в голову простая и дерзкая мысль. Убить Гитлера! Выкорчевать корень! Вряд ли, конечно, удастся. Многие помнят, как в прошлом году мюнхенский столяр (об этом много шептались, хотя газеты сохраняли молчание) заложил бомбу в зале, где выступал фюрер. Бомба сработала, но фюрера там уже не было, пострадали случайные люди. Хорошо, даже если ничего не выйдет... Почему бы, по крайней мере, не попытаться? Итак, решено: чтобы хоть чем-то наполнить бессмысленно текущие дни, он будет разрабатывать план покушения на плюгавого засранца. К столику подходит Алмарих Мотке. Каспер помнит его по учебе в университете. Кажется, он был зачислен на факультет сельского хозяйства и садоводства. Он стал одутловат и все время потеет, вытирая шею несвежим платком. На лице Алмариха радостное удивление.

- Йохан, неужели?! Это ты?!

Каспера привычно растягивает губы в вежливо-прохладной улыбке.

- Простите, мне кажется, вы меня с кем-то спутали.

- Не может быть, - не унимается Алмарих. - Йохан Зорский! Одно и то же лицо! Я не мог ошибиться.

- Нет, нет, - качает головой Каспер, - уверяю вас, мне не известно, кто такой господин Зорский. Вы действительно ошиблись.

- Простите, - разочарованно произносит давний знакомый.

Кажется, он сейчас уйдет. Тем не менее, будто под гипнозом, он продолжает торчать на месте и вглядываться в его лицо. "Вот болван! - думает Каспер. - Не хватало еще, чтобы он привлек внимание гестаповских крыс. Они потянутся на фамилию Зорский, как на запах сала". Каспер дает понять, что хорошо бы оставить их с Ханной в покое:

- Всего доброго. Приятного вечера, - вежливо говорит он.

Продолжая оглядываться в их сторону, Алмарих идет в глубь зала и усаживается за стол с букетиком бумажных эдельвейсов в вазе.

- Кто это был? - спрашивает Ханна.

- Понятия не имею, - пожимает плечами Каспер. - Доедай свои орешки и идем отсюда.

- Как, уже?

- Время позднее. Тебе, насколько знаю, завтра на фабрику.

- Да, ты прав. Нужно выспаться. Как думаешь, я могу взять орешки с собой? - шепчет она.

- Бери. Никто не станет возражать, за них уплачено.

Ханна воровато наполняет миндалем платок, сворачивает его и прячет в сумочку, после чего жадными глотками опустошает бокал с пивом.

Они идут под руку в узком переулке. Карман пиджака оттягивает брусок эрзац-мыла. Ярко светит витрина какой-то забегаловки. Надпись на стекле курсивом: "Кафе "Алжир"", рядом верблюд и пальма. Сверху краской от руки: "Judenfrei" и перечеркнутый могендовид. Два мужчины в старых пиджаках поднимают на грузовик пузатый бочонок. Соленая сельдь, ясно по запаху. За стеклами кафе пять ублюдков из СА с выбритыми затылками. Сидя за столом и размахивая пивными кружками, они что-то хором распевают. Каспер думает: куда они будут бежать со своими песнями, когда главный элемент их величественного бреда, Адольф Гитлер, раствориться в воздухе? Пойте, сволочи! Но не забывайте: всё когда-нибудь заканчивается. Навстречу идет офицер вермахта. Судя по его виду, он навеселе. Ведет под руку женщину. Ее усталое лицо густо оштукатурено: смесь помады и пшеничной муки. На лодыжках в огнях витрины заметен коричнево-телесный крем. Такой сейчас рекламируют: тем, у кого нет возможности приобрести чулки, предлагают красить ноги специальным кремом. Проходя мимо, бравый офицер чуть заметно подмигивает. Он уверен: Каспер тоже ведет шлюху.

3 часа ночи. Каспер ползет по тесному туннелю. Скользкие стены, как живые, смыкаются, сдавливая плечи и вызывая удушливую панику. Каспер чувствует себя червем. Страх достигает такой силы, что, сделав нечеловеческое усилие, он просыпается. Ханна продолжает сопеть, уткнувшись в его плечо прохладным лбом.

Квартирка Ханны еще теснее, чем у него. На стене афиша с Царой Леандер. Швейная машинка Зингера на столе, кипа бумажных выкроек, остатки миндаля. Каспер берет сигареты и осторожно поднимается. Открыв оконную створку, пускает дым в теплую темноту ночи. Он понимает: никакого покушения на Гитлера с его стороны не будет. Это самообман. Точно так же он никогда не убьет себя. Он старается найти в своем нынешнем положении светлые моменты. Он жив, сильно не бедствует, никто не трогает его. Не многие евреи могли бы этим похвастаться. Все чаще поговаривают о каких-то специальных лагерях. Судя по слухам, там творятся ужасные вещи. Почему он не эмигрировал? Несколько лет назад это еще можно было сделать, отдав какому-нибудь продажному чиновнику 50 процентов своих капиталов и 50, при помощи того же чиновника, отправить переводом в иностранный банк. Теперь поздно.

Светя фарами, к дому подкатывает автомобиль. Потушив сигарету и отстранившись от окна, Каспер опасливо наблюдает. Черные автомобили, разъезжающие среди ночи, вызывают в нем тревогу. Дверцы машины открываются, появляются двое в шляпах и кожаных пальто, заходят в парадное. Каспер не может справиться с отвратительным предчувствием. Вспоминаются паника и удушье недавнего сна. Но что он сделал? Его нигде не задержали. Никто не мог его ни в чем заподозрить. Черт! Алмарих Мотке! Что если он его выдал? Но как его обнаружили? Когда они с Ханной шли, за ними никого не было, он точно помнит.

Тяжелые шаги в коридоре, стук в дверь и властный голос:

- Откройте, это приказ! Немедленно открыть!

Ханна просыпается, на лице страх и растерянность.

- Что это?! - шепчет она. - Кто стучит?!

Не отвечая, Каспер натягивает брюки. Дверь высаживают ударом ноги. Пронзительный луч скользит по стенам, лицам. Глаза слезятся, но Каспер старается держать их открытыми.

- Каспер Шульце?

- Да, это я. А в чем, собственно, дело?

- Собирайтесь, вы идете с нами.

Луч упирается в Ханну.

- Кто вы?

- Ханна Беккер, рабочая на фабрике военного обмундирования.

- Оставайтесь на месте и молчите. Никому ничего не говорить, вам ясно? Ясно, я спрашиваю?

Ханна усиленно кивает, натягивая край одеяла до переносицы, так что видны одни глаза и выщипанные, перекошенные от испуга брови. Каспер мнет в руках шляпу и вдруг срывается с места. Толкнув одного из вошедших - того, что у входа, - он бежит.

Несясь по коридору, он думает: "Зачем?! Глупо! Всё могло благополучно закончится. Kennkarte сработана безупречно, справка о трудовой занятости на месте. Но теперь, когда я побежал... Впрочем, еще можно сослаться на безотчетный страх". За спиной топот. Коридор делает поворот, дальше лестница. Сбежать по ней - дело пяти секунд. Каспер сворачивает за угол и с разбега натыкается на выставленный вперед, обитый медью конец трости, который попадает в дыхательную ямку. Ощущение такое, будто вырвали трахею. Хрип, обильная слюна, слезы. Он сгибается перед мужчиной плотного сложения, совершенно седым, в безупречном костюме в тонкую полоску и начищенных до зеркального глянца туфлях. Поигрывая в пальцах тростью с гладким костяным набалдашником и резным чешуйчатым гадом, обвивающим лакированный ствол, он участливо спрашивает (чувствуется не до конца преодоленный тюрингский говор):

- Куда-то торопитесь, господин Зорский? Извините, но прежде придется побеседовать со мной.

Голос у незнакомца сиплый, как у заядлого курильщика, дыхание шумное, тяжелое. Такое ощущение, словно в груди кипящий чайник. Подбегают преследователи Каспера.

- В машину его, - распоряжается человек с тростью и спускается по скрипучей деревянной лестнице.

Они подходят к машине. Мерседес 540. Точно таким же пользуется министр пропаганды. Каспера толкают в заднюю дверцу, он роняет шляпу на землю, хочет поднять, но, усаживаясь рядом, его бесцеремонно теснит фигура в черной хрустящей коже. Фары вспыхивают. Машина едет, мягко покачиваясь на рессорах. Томительное, сводящее с ума молчание.


## Глава 3


Просторное помещение с камином и письменным дубовым столом, над которым портрет Гитлера в полный рост. В неглубокой нише между двумя пилястрами, увенчанными кудрявыми капителями, бронзовая доска с рельефным изображением меча, обвитого полосатой лентой. Пол из мраморных плит. Звуки шагов сопровождаются музейным эхом. На краю стола - "Майн кампф" (издание 1926 года) и "Творческая эволюция" Анри Бергсона на французском, из страниц выглядывает матерчатая закладка.

- Присаживайтесь, пожалуйста, герр Шульце, - указывает седой незнакомец на одно из кресел в стиле ар-деко, расположенном вместе с круглым столом недалеко от камина. - Вы не против, если я буду называть вас вашим вторым именем? Думаю, для вас это более привычно. Сколько вы живете по поддельным документам? Год и восемь месяцев?

- Не помню, не считал.

Присев рядом, незнакомец кладет на стол тяжелую хрустальную пепельницу и пачку сигарет "Ланде". В его лице обнаруживается маленький нервный тик: едва уловимо, как пульс, у крыла носа под сухой кожей вздрагивает мышца. Он достает из кожаного чехольчика зажигалку "Ронсон" с золотистой крышкой, извлекает огонь и, глядя на Каспера ничего не выражающим взглядом, выдувает через край губ густую дымную струю.

- У вас синяк. Какая досада!

- Где?

- Извините, это всё моя трость. Но мне пришлось применить ее только потому, что вы хотели сбежать. Допустить этого я не мог. Вы для нас важный человек, герр Шульце.

Собеседник Каспера подходит к атласному шнурку сонетки, дергает несколько раз. Каспер за ним наблюдает. Судя по всему, он старше его лет на 20. Возможно, на все 30. Кустистые бакенбарды, спускающиеся к мочкам ушей, складчатые отеки под глазами и особый, свекольного цвета румянец. Этот учтивый фашистский мерзавец, по всей видимости, балует себя спиртным. Как бы подтверждая его догадку, седой произносит:

- Позвольте предложить вам коньяк.

Он достает из шкафчика с гнутыми латунными ножками бутылку "Хеннеси" и пару бокалов.

- Трофейный. Пятилетняя выдержка.

Наполняет бокалы на четверть. Входит один из тех, кто был в доме Ханны. На этот раз в пиджаке. В глаза бросаются тщательно отутюженные стрелки на брюках. Взгляд ледяной, равнодушный, но ничего ужасного, казалось бы, в этом человеке нет. Похож на чемпиона по волейболу, пришедшего на званый ужин.

- Принеси колотый лед и свежий платок, - говорит ему седой, и "волейболист" уходит. - Пейте, - оборачивается седой к Касперу и подвигает бокал.

Каспер отпивает немного. В горле всё вспыхивает, будто коньяк плеснули на открытую рану. Незнакомец спокойно наблюдает за ним.

- Ничего, сейчас пройдет, - говорит он. - Простите, я так и не представился. Лабберт Кристоф фон Форбек, оберштурмбаннфюрер.

- Зачем я здесь?

- Всему свое время. Я не привык торопиться. Вы должны получше узнать меня, я вас. Мы мило беседуем, герр Шульце. Постепенно мы подойдем к основному предмету нашего разговора, обещаю вам.

Входит тот, что с отглаженными брюками, ставит на стол металлическую вазу с витыми ручками. Внутри кусочки льда. Рядом кладется сложенный платок, отделанный кружевом.

- Спасибо, - говорит фон Форбек. - И, пожалуйста, распорядись, чтобы через полчаса нам подали ужин.

Словно не слыша обращенных к нему слов, "волейболист" с тем же невозмутимым видом скрывается за дверью.

- Опрометчиво, наверное, было назвать это ужином. Скорее, завтрак. Близится утро.

Форбек заворачивает в платок несколько ледышек.

- Приложите к ушибу.

- Я все жду, когда мы подойдем к основному. Согласитесь, довольно странно: тебя хватают среди ночи, но оказывается, дело ни в твоих поддельных документах, ни в твоей национальности... Тогда в чем же, господин фон Форбек?

- Хорошо, раз уж вам привычнее спешка... Так и быть, перейдем к делу. Скажите, вам знакомо такое имя: Алексей Павлович Мудраков? Что же вы молчите? Удивлены?

Лицо сидящего перед ним человека, стены и потолок с разлапистой люстрой искажаются, плывут.

- Что с вами? Вам плохо?

- Нет, нет, всё в порядке, - отвечает Каспер, чувствуя, как головокружение отступает. - Откуда вы знаете это имя?

- Это моя работа, герр Шульце. Знать всё: явное и тайное. Вы, наверное, снова удивитесь, но мне известны даже ваши недавние планы.

- Какие?

- Покушение на фюрера. Не вы ли усмотрели в этом человеке основной корень проблемы?

- Вы ничего не докажете!

- Спокойно, у меня нет желания ничего доказывать. Подобные мысли роятся в головах двадцати процентов жителей рейха. Не стану же я всех их немедленно арестовывать. Мысль беззуба, герр Шульце, пока она не стала намерением.

- Но как вы всё узнаете?

- Дорогой мой, вы слышали что-нибудь о нашей организации? "Аненербе", Общество по изучению германской истории и наследия предков. Наш духовный отец и щедрый покровитель - герр Гиммлер, и, возможно, когда-нибудь, если вы ответите согласием на мое предложение, вы сможете увидеться с ним лично.

- Не хотелось бы.

- Не спешите говорить "нет". А сейчас, если позволите, я вернусь к тому, с чего мы начали. Итак, Алексей Павлович Мудраков, гражданин СССР, младший сотрудник секретной научной лаборатории. Был уволен оттуда по состоянию здоровья. Хотя дело, я думаю, было не в здоровье. Это, конечно, не верно - говорить о будущем в прошедшем времени, но оставим пока так. Одиннадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят третьего года Алексей Павлович ушел из жизни. Дорожное происшествие в районе села Абрамцево. Многие посчитали, что он не справился с управлением. Но были те, кто догадывался: Алексей Павлович сделал это преднамеренно. Причина самоубийства так и осталась невыясненной. Даже вы, герр Шульце, насколько знаю, теряетесь в догадках. Хотя между вами и этим человеком существует непосредственная связь.

- Неужели?

- Да, она проходит через астрал серебристой нитью.

- Господин фон Форбек, простите, но вам не кажется...

- Что?

- По-моему, всё это напоминает бред.

- Терпение, герр Шульце. Пройдет время, и вы будете воспринимать такие вещи более естественно. Хотите еще коньяку? В качестве аперитива, перед ужином.

- Что за связь между мной и этим человеком?

- Самая прямая. Вы были им. Это вы совершили самоубийство в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.

- Что это, переселение душ?

- Если хотите, да. Метемпсихоз.

- Все равно не могу поверить.

- И не нужно. Воспринимайте факты такими, какие они есть.

- Какой интерес я представляю для вашей организации?

- А вот это уже требует разговора более детального. Предлагаю перейти к нему сразу после ужина.

Форбек снова подходит к шнуру в стене и дергает за него, как кондуктор, сообщающий вагоновожатому об окончании посадки.

- Сегодня нам обещали изумительное блюдо: устрицы в сметанном соусе. Вы останетесь довольны, герр Шульце. Кстати, как вы относитесь к шампанским винам?


## Глава 4


Тот же Мерседес 540 привозит его на Фроэн-штрассе. Каспер выходит из салона. Мерседес трогается с места.

Пошатываясь от сытного завтрака и излишка шампанского, он поднимается по лестнице. В желудке и голове ленивое, приятное тепло. В кармане - выписанный пропуск. Завтра в 4 пополудни он должен явиться в район Далем, на Брудер-штрассе. Там, в штаб-квартире Общества наследия предков его будут ждать.

Он входит в свою конуру. Запахи хламья и не выброшенных окурков кажутся особенно резкими после проветренных комнат особняка, где совсем недавно его принимал дьявол-искуситель. Не хочется ни о чем думать. Одно желание: спать. Всё, что кажется важным, лучше оставить на завтра. За тонкой стеной в соседней квартире кто-то громко полощет горло, сплевывая воду в таз. Не раздеваясь и не снимая обуви, Каспер падает на тахту и почти мгновенно проваливается в вязкую толщу сна. Звуки полоскания кажутся сначала извержением гейзера, затем шумом морского прибоя... После этого наступает полное забытье.

6 июля 1940 года. Над Берлином лазурное небо с полосками перистых облаков. Свежая древесная листва, отражая солнце, слепит глаза. От вокзала до Рейхсканцелярии, вдоль проезжей части выстроились тысячи ликующих горожан с бумажными флажками. Они встречают автомобильный кортеж. Адольф Гитлер в кабриолете возвращается с только что завоеванных территорий: Дания, Норвегия, Бельгия... Он держит перед собой руку в приветственном жесте. Ладонь затянута в лайковую перчатку на пуговице. Видно, как он питается восторженной энергией масс. Под его усиками сытая улыбка крокодила и вместе с тем это улыбка стыдливой отроковицы, впервые испытавшей экстаз. В несмолкающей толпе снуют газетные репортеры, сотрудники радио проталкиваются с микрофонами ближе к трассе. Мужчина с кадыкастой шеей и вдохновленным взглядом запевает баритоном: "Nun danken dem Gott". Затесавшись в последние ряды, Каспер смотрит на всё это с недоумением. "Что с этими людьми? Они сошли с ума?" - можно прочесть на его лице. Старик с несвежим дыханием и мутной катарактой в одном глазу, перекрикивая толпу и приближая лицо, отвечает на его немой вопрос:

- Понимаете ли, молодой человек. Третий рейх теперь по всей Европе. Мы стали хозяевами! Вы можете это понять?! А это означает, что очень скоро настанет мир. Жизнь войдет в привычное русло. Всё могло быть хуже, если бы Англия с Америкой решили нас остановить. Но они сохраняют нейтралитет. И слава Богу! Войне конец! Берлин станет прежним. Не станет больше унизительных продовольственных карточек. Мы сможем пить обычный, горячий кофе. Признайтесь, вы ведь тоже соскучились по настоящему, горячему кофе с молоком. И всё это, благодаря фюреру! Хайль Гитлер! - неожиданно гаркает он, поворачивая лицо в сторону кортежа.

Глаза старика наполняются слезами. Встряхивая остатками седых прядей на глянцевитом черепе, он поет вместе со всеми: "Восхвалите же господа!.. Восхвалите господа!.." Спина Гитлера и его стриженый затылок на короткой шее проезжают мимо. Теряя интерес к происходящему, Каспер уходит.

4 часа дня, Брудер-штрассе. Двухэтажный особняк с пристроенным крылом и застекленной террасой. Каспер нажимает кнопку звонка. Открывает крепкого сложения блондин в строгом костюме, боксерский нос с горбинкой, просит подождать в холле.

Затейливый узор на потолке, в котором угадывается свастика. На стенах широкие шпалеры со сценами из "Нибелунгов". Касаясь ладонью мраморных перил, по лестнице спускается человек в белом врачебном халате. Его пенсне радостно поблескивает, а оттопыренные уши на короткостриженом черепе напоминают ручки кастрюли.

- Господин Шульце? - скаля редкие прокуренные зубы, говорит он повизгивающим гимназическим фальцетом и, услышав ответ, предлагает: - Прошу вас, пройдемте со мной.

Они поднимаются по укутанным красной ковровой дорожкой ступеням.

Человек в халате приводит Каспера в небольшую комнату, площадью примерно 3 на 5 метров. Окна на улицу отсутствуют. Белые стены, потолок, овальное смотровое окошко в двери. Кровать, табурет, тумба с графином. Строгий аскетизм обстановки нарушает лишь небольших размеров офорт над кроватью с островерхой крышей крепости Альтенбург.

- Господин фон Форбек сказал, что вы знаете об эксперименте.

- Да, я всё знаю. Я дал свое согласие.

- Очень хорошо. Потому что последующие несколько недель и даже, возможно, месяцев большую часть своего времени вам придется провести в этой комнате. Обстановка довольно скромная, признаю, но вы ведь не рассчитывали на излишества, господин Шульце?

- Нет, нисколько. Меня всё устраивает.

- В таком случае сядьте и внимательно ознакомьтесь с инструкцией, - говорит ушастый весельчак и достает из тумбочки картонную папку.

Каспер читает на обложке: "Техника вхождения в астрал".

- Сколько вам понадобится времени на чтение?

Развязав тесемки, Каспер смотрит на стопку листов с отпечатанным на машинке текстом.

- Часа три, не меньше.

- Не буду вам мешать. Читайте внимательно, вникайте, готовьтесь. В семь часов подадут ужин.

Человек в халате собирается уйти. Каспер его окликает:

- Постойте. Как мне к вам обращаться?

- Удо Шефер, доктор психиатрии и магистр парапсихологии, - растягивая губы особенно усиленно, отчего уши вздымаются к вискам, отвечает собеседник, после чего уходит, унося в пенсне уменьшенные копии Каспера.

Усевшись на табурет, Каспер читает.

Глава I. Что такое астральная проекция и как временно можно покинуть тело.

Всем нам известно состояние сна. Мы спим, но наше ментальное "я" в этот момент испытывает самые разнообразные приключения. Мы можем охотится на буйволов в саванне Восточной Африки, можем сражаться с сарацинами при войске Карла Великого... Возможности не ограничены. Но вольны ли мы выбирать то, что нам привидится в следующую ночь? Нет, большинство людей не способны заказывать образы сновидений. Сон увлекает нас, как неуправляемый водный поток.

Теперь перейдем к следующему вопросу. Можно ли назвать сон и астральную проекцию явлениями одного порядка? Можно, но с большой натяжкой. Астральная проекция отличается от сна тем, что при помощи воли и концентрации мы подчиняем себе беспорядочный поток видений.


## Глава 5


В папке оказалось 72 страницы. Здесь была предыстория, уходящая в седую древность, рассказывалось о йогинах Индии и Тибета, об орфических ритуалах и средневековых мистиках. Далее перечислялись и разъяснялись различные способы входа в астрал. Подробно разбиралась методика "выкатывания" из тела, вращение, визуализация.

Свою квартиру на Фроэн-штрассе Каспер оставил. Он теперь жил здесь, в штаб-квартире Общества, в комнате с белыми стенами. Чаще всего его запирали снаружи, принося завтрак, обед и ужин. Иногда, просыпаясь, он видел в дверном окошке блеск пенсне Удо Шефера. Ему нельзя было просыпаться окончательно. В полудреме, на границе сна и бодрствования, он должен был применить прочитанные в инструкции методики. Стараясь не напрягать мышц, оставаясь неподвижным, он представлял, как поднимает одну руку, затем другую. Он раскачивал ими, постепенно увеличивая амплитуду. Пытался напрячь мозг, чтобы почувствовать усиленные вибрации по всему телу, которые, согласно инструкции, должны были выбить эфирную начинку из телесной оболочки.

Ничего не выходило. Он был близок к отчаянию. Зачем он на это согласился? Конечно же, ради безопасности. Форбек вежливо намекнул: если он отказывается, он идет тернистым путем Йохана Зорского. Если соглашается, ему вручают более надежные документы, он, так же, как остальные члены Аненербе, обеспечивается деньгами, продовольствием, и кроме того, если всё пойдет, как надо, его принимают ("чистая формальность, герр Шульце!") в ряды СС и присваивают воинское звание.

Мысль, что он работает на СС, даже в таком странном качестве, штатным сновидцем, отравляла относительный покой и сытость последних дней. Каспер убеждал себя, что он не принимает участия в погромах, его, слава богу, не вынуждают заниматься грязным доносительством. Мерзость, которую творят фашисты, не на его совести. И все же какой-то участок души противился внушениям. Он чувствовал себя запачканным. Может быть, как раз это и мешало сосредоточиться на технике и окончательно освоить выходы в другое измерение?

Он вспомнил слова Форбека: "Дорогой герр Шульце, всё, что вы видите вокруг - колонны военной техники, тысячи людей в мундирах, наш глубокоуважаемый фюрер и алые стяги, - всё это, так сказать, антураж, нудная, но неизбежная бутафория нашего общего сна. Я ведь говорил вам, я пробыл в горах Тибета около пяти лет. Всё это, между прочим, при денежной поддержке нелюбимых вами фашистов. В отдаленных тибетских монастырях мне посчастливилось говорить с мудрыми людьми. Я запомнил одно: что бы с тобой не происходило, знай: это лишь сон. Он может быть страшным, неприятным, раздражающим. Но это только сон, не более того. Поэтому отбросьте как можно скорее моральные предрассудки. Партия нацистов обеспечивает наши исследования, эти люди не чужды мистики, и меня это полностью устраивает. Всё остальное - их игры в войну, преследование евреев, полное пренебрежение законами экономики, - это, конечно же, глупость и безумие, но мы с вами умные люди, герр Шульце, поэтому мы будем стоять в стороне и заниматься тем, что нас больше всего интересует".

Это был лишь начальный пункт. После того, как он научится входить в астрал, он должен совершить самоубийство. Суицид во сне. Причем сделать это нужно целенаправленно, четко фиксируя в уме каждое свое действие и детали окружающей обстановки. По словам Форбека это и было новшеством, которое открыл Алексей Мудраков. Проработавший долгие годы в секретной лаборатории под управление профессора Гончарова, Мудраков понял, как стереть зыбкую грань между сном и так называемой реальностью. Нужно заставить эфирное тело совершить суицид. Это действие, значимое и разрушительное в рамках физического мира, в условиях астрала имеет, скорее, символическое значение. Вы как бы нарушаете целостность своей оболочки и своих пределов, после чего всецело смешиваетесь с нематериальной стихией сна. Та, в свою очередь, безбрежно растекаясь, растворяет, как концентрированная щелочь, кости и хрящи привычного нам, бренного мира. После этого сон и явь делаются неотличимы. Вы живете, забыв о существующих между ними границах.

Но и это действие - т.е. астральный суицид - было не окончательным. Это был переход к чему-то более важному. К чему, Касперу не сказали. "Терпение, герр Шульце, - улыбаясь одной стороной тонких анемичных губ, говорил Форбек, - придет время, и вы всё узнаете".


## Глава 6


Прошло около месяца. За это сравнительно небольшое время ему удалось научиться многому. Первой далась техника ощупывания воображаемого объекта. Не открывая глаз, он представлял у себя в ладони спичечный коробок. Обыкновенные спички с фюрером на наклейке и надписью: "Deutsche Streichholzer". Острые грани и углы легонько впивались в изгибы пальцев, подушечка большого пальца поглаживала лицевую сторону коробка, чувствуя края наклейки. Затем он поворачивался набок и, переваливаясь через край кровати, выкатывался, как учили, из неподвижно лежащего тела. Оказавшись на полу, он поднимался и шел по комнате. Касался рукой прохладной стенки графина на тумбочке, выглядывал сквозь дверное оконце в коридор. Всё это в состоянии полудремы: ни сон, ни явь. Фиксировал возникающие ощущения, настроения. Восторг, чувство невесомости, усиленное сердцебиение, покалывание в ногах.

В дальнейшем под руководством Удо Шефера он пытался просочиться сквозь запертую дверь или стену. Нужно было оказаться в коридоре, пройтись по нему и увидеть, что за предмет положил доктор Шефер на подоконник. Он находил там то вилку, то пригоршню земли, то открытку с актрисой Кати де Наге. Кое-что из этого действительно существовало, но многое рождалось в голове Каспера.

6 августа 1940 года. Ночью был налет британских ВВС. Трясло даже в особняке на Брудерштрассе, хотя бомбы разрывались гораздо дальше. Больше всего пострадал район Крейцберг. Здесь в основном ютится рабочий люд. Особенно большие разрушения возле Котбусских ворот. Люди выносят из развалин домов покореженные кровати, кухонный скарб, обгоревшие матрасы. На лицах усталость, озлобленность. Рядом, в непострадавшем доме, из раскрытого окна надрывается радио. "Глотка Геббельса" - так берлинцы называют свои радиоприемники. Голос министра пропаганды клеймит ставленников мирового еврейства: западную буржуазию. Это они виновны во вчерашней бомбежке! Им не дает покоя великая Германия, обретающая, наконец, силы! При этом цена хлебной буханки на черном рынке, изготовленной в фермерской пекарне (не тот, что выдают по карточкам, рыхлый и водянистый, цветущий плесенью уже на следующий день), взлетела до пятидесяти рейхспфеннигов. Простаивая ежедневно по 12 часов у станка, рабочий концерна Фарбена получает 20-30 рейхсмарок в месяц. Много ли на это купишь?

Два полицейских из Охранного управления, вооруженные автоматами, ведут мужчину лет сорока. Поверх невыглаженного пиджака могендовид с обтрепанными углами. Глаза Каспера и того, кого ведут, встречаются. Каспер отводит взгляд, ему стыдно. Он чувствует себя на этом скорбном фоне чем-то неуместным. Сшитый на днях в ателье костюм-тройка с серым отливом, новая, из мягкого фетра шляпа модели Борсалино, нагрудный значок Вивельсбурга на лацкане с изображением черепа и эсэсовских молний... Фашистский щеголь! Он спешит свернуть в ближайший переулок.

На бульваре Курфюрстендамм, в доме ╧ 4, квартира 12, его должны ждать. Он жмет кнопку звонка над медной табличкой: "фрау М. Петерс". Открывает ребенок, девочка. Тугие косы стянуты на концах резинками.

- Добрый день, я могу видеть господина Петерса? - спрашивает Каспер.

Ничего не отвечая, девочка открывает дверь шире и грызет ноготь. Каспер входит в темную прихожу. Вешалка с одеждой, лыжи в углу, жестяная ванна, повешенная на крюк.

- Куда мне пройти?

Палец девочки указывает на длинный коридор. Каспер идет, по бокам ряд дверей. Одна приоткрыта. Двое мужчин с испариной на лбу и в промокших майках с предельной серьезностью идиотов переворачивают на полу толстые железные листы. Делают они это, не прерываясь ни на секунду. Перевернут на одну сторону, затем на другую. От этого в коридор проникает мерный металлический лязг. Каспер идет дальше, останавливается перед дверью с серо-грязным пятном вокруг дверной ручки. На двери размашистая надпись мелом: "Господин Шульце, вам сюда".

Каспер входит. Гобеленовые шторы задернуты, полумрак. Поверх старого комода ажурная салфетка с фарфоровой статуэткой в виде размалеванной красотки с пышной юбкой и зонтом и шкатулка с эмалевыми бегониями на крышке. Каспер чувствует, как пол под ним раскачивается. Что это? Снова бомбят? Вряд ли, где же взрывы? Стараясь отделаться от посторонних мыслей, он открывает в комоде верхний ящик. Несколько пфеннигов, брошенных россыпью, небольшое фото в резной деревянной раме с молодым человеком в нательной рубахе и пилотке унтер-офицера, стоящего где-то на берегу реки. Каспер выдвигает ящик дальше, смотрит, что там, в глубине. Что-то завернутое в испорченную молью шаль. Он разворачивает шаль, находит пистолет "Вальтер", 6.35 миллиметров, здесь же обойма с патронами. Лязг железа за стеной не прекращается. Вставив обойму в пистолет, Каспер переводит рычажок предохранителя в боевую готовность. Приближается к зеркалу над комодом и мягко проводит ребром ладони по стеклу, стирая пыль. Открывает рот. Трепещут скользкие миндалины. Просовывает в рот прохладный, кисловатый ствол. Задумывается: "Что я делаю? Зачем? Ведь если я выстрелю... Это всё, конец!" Тут же понимает: он спит, всё не взаправду. Зеркало и комод тают, в руке, сжимающей рифленую рукоять, разочаровывающая пустота. Он дергает головой, окончательно просыпается. Пустой вагон эс-бана. За окном пробегают берлинские улицы. Лязг колес, убаюкивающее покачивание. Снова ничего не вышло! Он трясется за целостность своей телесной оболочки даже во сне! Ничего, он будет стараться. Никто его не торопит. Хотя, надо признать, покрываясь стыдливым румянцем до самых ушей, доктор Шефер время от времени робко напоминает: "Простите, господин Шульце, но господин фон Форбек интересуется, какие у нас с вами результаты". - "Ничего, подождете, - мысленно отвечает ему Каспер. - Не вы ли при каждом удобном случае напоминаете мне о терпении?"


## Глава 7


Он сделал это в конце сентября.

Ночь. Холодный проливной дождь проникает струйками за воротник. Каспер взбирается на крышу многоэтажного здания недалеко от Ноллендорф-плац, приближается к краю. Внизу освещенная фонарями улица. Пенные потоки воды исчезают в решетках канализации. Это задняя часть дома. Почти вплотную к стене теснится железная решетка с заостренными прутьями. Ему не нужно совершать никаких акробатических трюков: если он прыгнет, то неминуемо налетит на решетку. Прутья прошьют его, как вертела. Он не решается сделать роковой шаг, медлит. За спиной шорох. Он оборачивается. Странная фигура, похожая на изломанную тень, притаилась на другом краю крыши. "Кто это?" - думает Каспер. И тут же длинная, быстро растущая рука молнией пролетает в воздухе. В руке трость, перевитая змеей. Точно такая же у Форбека. Трость толкает Каспера в грудь, обрубая тем самым всякие сомнения. Кувыркаясь, как тряпичная кукла, он летит вниз. В последний момент дает волю страху. Задержавшись в воздухе, плавно, словно обрывок папиросной бумаги, парит. Успевает взглянуть наверх. Кто-то стоит на краю крыши, наблюдает. Он решает, что всё должно закончиться прямо сейчас. Бесконечные суицидальные попытки делаются утомительными. Вновь обретя вес, он продолжает падение. Удар, боль. Сокрушив коренные зубы, одно из четырехгранных копий проходит сквозь обе щеки. Он трепещет, как лишенная головы куропатка. Кровь, смешиваясь с дождевыми каплями, бледнеет.


Часть вторая


Освоение новых территорий


## Глава 1


Он просыпается, но не может открыть глаза. Интересно, почему? Поет хор. Звуки отдаются под потолком величественным эхом. Из этого он заключает: всё происходит в обширном помещении. Хор поет на церковно-славянском. Откуда-то он знает: это 118-й псалом, его исполняют во время поминальных служб. Что происходит? Где он? Удушливо пахнет ладаном. Басовитый голос нараспев произносит строки малой ектении. Рядом проходят люди. Он слышит шепот и осторожное шарканье, будто боятся кого-то потревожить. Сдавленный женский всхлип... Кто-то касается его рук, сложенных на груди, сухими губами. Плечи стиснуты перегородками... До него вдруг доходит: он в гробу! Да, это гроб, его отпевают! Кто-то наклоняется совсем низко, он чувствует запах одеколона "4711". Он знает: такой делают в Кёльне.

- Герр Шульце... - слышит он сиплый свистящий шепот. - Проснитесь, откройте глаза. Это я, Лабберт фон Форбек.

- Где я? - так же шепотом спрашивает он.

- Храм святителя Николая в Старом Ваганькове. Он, правда, сейчас на реставрации, но это не важно. Это Россия, герр Шульце, Москва.

- Я умер?

- Не вы, ваш предшественник. Откройте глаза. Проснитесь окончательно, это не сложно. Просто дайте своему телу приказ.

Он делает усилие, глаза действительно открываются. Горящее золотом паникадило, строгие лики икон, тусклый свет и потрескивание свечей. Служба продолжается.

- Сейчас начнется паника, - шепчет он. - Мне лучше лежать и не двигаться.

- Дорогой герр Шульце, вы никак не поймете. Вокруг вас не люди, это призраки. Поднимайтесь, мы должны уйти. Не бойтесь, никто не обратит на нас ни малейшего внимания.

- Значит, мы в России?

Форбек подносит к его лицу оправленное пластмассой зеркальце. Там отражается кто-то незнакомый: брюнет с нелепой, вздыбленной прической, напоминающей классический бобрик, над пухлыми инфантильными губами тупой угол усов, испачканных у кромки тональным кремом.

- Кто это?

- Вы. Точнее, ваше второе "я". Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят третий год, герр Шульце. Поднимайтесь, мы не можем здесь больше задерживаться.

Он осторожно приподнимает голову, затем садится. Всё происходит точно так, как сказал Форбек: никто не замечает его чудесного воскресения. Он покидает гроб, стряхивает с пиджака несколько георгиновых лепестков. Он и Форбек направляются к выходу. Перед тем, как выйти, он успевает бросить взгляд назад. Размахивая дымным кадилом над пустым гробом и строго сводя к переносице брови, священник зычно произносит:

- Разреши, Господи, раба твоего Алексия нестерпимыя сея болезни и содержащие его горькия не-е-емощи...


## Глава 2


Они идут по мостовой. Под ноги падают порыжевшие кленовые листья. Он замечает табличку на старом доме с флигелем: "Староваганьковский пер. 17". С каких пор он умеет читать по-русски? Форбек протягивает трость перед проезжающим такси. Они усаживаются в салон. Его спутник сразу же закуривает и открывает окно.

- Куда? - спрашивает водитель.

- Сивцев Вражек, дом шесть дробь два.

Водитель включает счетчик. Такси трогается.

- Мы вернемся назад?

- Куда?

- В Германию тысяча девятьсот сорокового.

- Спешите там оказаться?

- Не совсем, но мне интересно, сколько это продлится. То есть всё это. То, что вокруг. Как долго я буду ожившим покойником?

- Не торопитесь, герр Шульце, нас ждут увлекательные события. Хотя, не скрою, всё может развиваться в совершенно неожиданном направлении. И потом, разве вы не чувствуете? Мы в Германии.

- Не понимаю.

- В Германии, герр Шульце, в Третьем рейхе. Москва - это лишь верхний слой. Пена в кофейной чашке. Или слой облаков. Представьте: мы - гиганты, наши ноги на твердой почве, то есть в Германии, а голова в плотном слое атмосферных испарений, в котором угадываются контуры Москвы, точнее нашего с вами представления о ней. Вот что нам предстоит сделать. Сейчас мы войдем в дом Алексея Павловича. Там у него мать, премилая старушка. Нужно отыскать топографическую карту сна.

- Карту сна?

- Именно. Сон - это отдельная реальность. Если хотите, отдельная планета. Ее ландшафт причудлив и может меняться по неизвестной нам прихоти, но он существует. В последние свои годы, насколько знаю, покойник начал набрасывать карту сновидческих континентов, островов, отлогостей и предгорий. Карта далеко не полная, всего лишь отдельные зарисовки. Но мы с вами должны ее заполучить.

- Она спрятана?

- Да, это закрытая информация, не для посторонних глаз.

- Это нужно Третьему рейху?

- Это нужно нашей организации, герр Шульце. В конечном итоге я и вы тоже должны быть в этом заинтересованы. От этого зависит наша с вами работа. Точнее дальнейшее ее финансирование. Поэтому я прошу вас: помочь мне раздобыть карту любыми путями. Я могу на вас рассчитывать? Что же вы умолкли? Не хотите рисковать?

- Вы вполне можете на меня рассчитывать, господин оберштурмбаннфюрер.

- Ну вот, гораздо лучше! - говорит Форбек, выдвигает в дверце пепельницу, переполненную смрадными окурками, и тут же подносит огонь зажигалки с к следующей сигарете.

Стоило ему только на миг отвернуться, как тут же Форбек исчез. О нем напоминал только рассеянный по салону дым.

- Извините, куда девался господин, который только что был здесь? - с беспокойством спрашивает он таксиста.

- Какой господин? Я никого не видел.

Тесная прихожая с тумбочкой, телефоном и вазой в которой покоится расческа. На стене отрывной календарь с бельевой резинкой, удерживающей верхние листы. С кухни доносятся звуки радиоприемника: передача "Мелодии прошлых лет". Узкая ковровая дорожка с проплешинами ведет к застекленной двери. Это комната Алексея.

На стене плакат, приклеенный кусочками изоляционной ленты. Фильм "Ностальгия" Тарковского, в главной роли изрядно постаревший Иоахим Готтшалк. Полка с книгами: Декарт, Платон, собрание сочинений Жюля Верна... Отодвинув от стены кровать, он поддевает лежащим на подоконнике кухонным ножом с потемневшим, обломанным на конце лезвием половицу. Просовывает руку в темное отверстие. Пальцы обклеивает паутина. Рука нащупывает покатый бок тубуса с шершавым кожаным покрытием. Он извлекает его наружу. Внутри, свернутая в рулон, плотная ватманская бумага. Карта сна! Он внимательно рассматривает карандашный рисунок, далеко не завершенный, заполнена только четверть листа. Очертания материков, исчерченных венозной системой рек, названия затейливым шрифтом: Цвург, Валавия, Дрейфующая Забавная Котлета... Острова: Трехрукого Стропальщика, Лайо-Лайо-Лайо (примечание: имеет свойство менять очертания, превращаясь в полуостров; в этом случае его название Шух)... Океаны и моря: Кипящий, Гладкое, святого Леонида Натальевича (примечание: иногда просачивается сквозь узкую скважину на дне диаметром 8.3 см, оставляя после себя глубокий котлован; через некоторое время может вновь появиться через эту же скважину; когда море уходит, сквозь скважину, на расстоянии примерно 1.2 км можно разглядеть дополнительный материк, я дал ему название Макадия).

- Как ты мог это сделать?! Как ты мог?! Дрянь! Ничтожество!

Говоря это злобным шепотом, плохо причесанная старуха, одетая в две кофты, бьет его сухими ладонями по щекам и теснит в угол комнаты. Ее губы пляшут, как от паркинсоновой болезни, то презрительно сжимаясь куриной гузкой, то растягиваясь и выворачиваясь наизнанку, обнажая нежно-розовое основание челюстных протезов. Он не знает, как от нее отделаться.

- Ты всю жизнь был нашим позором! Я не говорила, но это ты свел в могилу отца! Ты! Казалось бы, нашел хорошую должность, так сиди и делай, что говорят. Нет! Нам скучно! Подайте нашему дефективному сыночку на задницу приключений! Мелкая ничтожная дрянь! Навозный жук! Ты всегда был готов предать дело настоящих, закаленных боями и невзгодами ленинцев!

Снова удары и теплые брызги слюны.

- Ты отдашь мне эту карту! Слышишь?! Отдашь или положишь на место! Думаешь, тебе удастся ею воспользоваться?! Черта с два, Лешенька! Я позвонила, куда надо, сейчас за тобой приедут! Жди!

Птичьими пальцами старуха вцепляется в тубус. Он тянет его к себе, отталкивая старуху в другой конец комнаты. Довольно ловко для своего преклонного возраста она тут же вскакивает и бежит к нему с силой и решимостью взбесившейся верблюдицы. Он вытягивает вперед трость и тычет ее концом в дыхательную ямку старухи. То же самое когда-то проделал Форбек. Удивительно, но в его руке точно такая же трость, брюки в тонкую серую полоску, элегантные туфли. Он собирается найти зеркало, чтобы посмотреть: кто он? Время не терпит. Старуха кажется неукротимой. Он бьет ее костяным набалдашником. Она становится гладильной доской в форме крокодила, он находит ножницы и начинает торопливо вспарывать мягкую обивку в цветочек. На миг его охватывают сомнения. "Что я делаю?! - ужасается он. - Это моя мать!" Он понимает, что это нелепо и абсурдно, но чувство вины, пока он кромсает обивку деревянного крокодила, не отпускает.

Во дворе перед домом, по наваленным возле стен сугробам со следами собачьих экскрементов и заледеневшей мочи он бежит, спасаясь от преследователей. Он знает: это агенты КГБ, им нужна карта. Он дергает на себя ржавую решетку перед входом в бетонную коробку бомбоубежища, расписанную примитивными каракулями оскорбительного характера и матерными словами. На ступенях осколки бутылок, поношенная обувь, труп голубя. Он сбегает вниз. Последняя ступенька. Ноги по щиколотку тонут в студеной воде. Он идет дальше, ничего не разбирая в темноте, и внезапно проваливается по грудь. Дыхание перехватывает от жгучего холода. Сзади вкрадчивые и зловещие голоса:

- Леша, куда бежишь? Все равно ведь найдем.

- Алексей Павлович, идите к нам.

- Мы ничего вам не сделаем. Честное слово.

- Вернитесь, Алексей. Отдайте нам то, что вы взяли.

По стене ползет пятно фонаря. Еще немного, и оно упрется в его лицо. Он идет дальше, вода подбирается к шее... Набрав в грудь воздуха, подгоняемый страхом, он ныряет в ледяную глубину.

Особняк на Брудерштрассе. Каспер идет по коридору. Потоки теплого солнечного света широко и обильно льют сквозь окна, оставляя на стенах и полу ослепительные параллелограммы. Это весьма кстати: Каспер греется в лучах, он все еще ощущает в костях холод подвальной воды. Издали его встречают бодрые огоньки в пенсне доктора Шефера:

- Проснулись, господин Шульце? Прекрасно! Двенадцать часов крепкого здорового сна! Пройдите, пожалуйста, в комнату переговоров. Вас дожидается господин фон Форбек. Я пока распоряжусь подать кофе.


## Глава 3


Им приносят кофе и подогретые булочки с брусками солоноватого масла. Не притронувшись к булочке и не положив в кофе сахар, фон Форбек плескает себе сливок, подносит чашку к губам.

- Значит, вас со мной не было?

- Это исключено, герр Шульце. Последние две недели я находился в Прибалтике с экспедицией в составе Германской архивной комиссии. Еще раз повторяю, отныне вы живете в совершенно ином мире, со своими законами и логикой. Привыкайте.

Неожиданно рядом за столом появляется Большой Дрозд рябинник в бархатной жилетке с зелеными пуговицами. Каспер быстро оценивает ситуацию и понимает, что Дрозда видит только он. Дрозд бесцеремонно вклинивается в разговор.

Форбек продолжает:

- Сон и явь будут мешаться в вашем восприятии так же основательно, как кофе и сливки.

Дрозд:

- Вне всяких сомнений, герр Шульце.

Форбек:

- Вы перестанете отличать одно от другого. Поэтому оставьте навсегда, как использованные вещи, все ваши привычные моральные оценки. Сдайте их в утиль.

Дрозд:

- Отличный совет!

Форбек:

- Это отнюдь не повредит, поверьте. Вас по-прежнему будут мучить и волновать многие вещи, вы по привычке будете возмущаться, искать справедливость в порядке вещей и так далее, но всё это может оказаться иллюзией, герр Шульце.

Дрозд:

- Иллюзией! Слышите?!

Форбек:

- Не растрачивайте понапрасну пыл, не боритесь с ветряными мельницами. Просто работайте, терпеливо и хладнокровно. Вы нашли карту сна?

Дрозд:

- Действительно. Важнейший момент.

Каспер:

- Да, она была при мне, но я не уверен...

- Если вы захватили ее с собой во время побега из Москвы, значит, она где-то здесь, рядом.

Дрозд с ехидствующей интонацией, потирая концы крыл:

- Ищите, герр Шульце! Это было вашим заданием.

Каспер:

- Я постараюсь ее найти.

Дрозд раздражает Каспера, но он не решается открыть его незримое присутствие Форбеку, не хочется лишних разговоров.

- Потрудитесь, - говорит Форбек. - В крайнем случае, вы всегда сможете вспомнить всё по деталям и нарисовать карту заново. Я надеюсь, для вас это не составит труда?

- Что скажете, проказник?

- Я попытаюсь.

- Но сначала вы все же ее поищите. Дождитесь этого незаметного перехода - из яви в сон. Я уверен, она будет там. Даю вам на ее поиски ровно два дня.

- Слышали?! Два дня!

- Седьмого числа в одиннадцать утра вы должны быть готовы. Машина отвезет вас в Ульм. Там мы встретимся. Я буду в замке Оберайхльберг, там у нас библиотека. Придется копаться в фолиантах, я сейчас провожу одно серьезное исследование. Желаю удачи, герр Шульце!

С этими словами Форбек поднимается. Дрозд вытягивает крыло параллельно полу. Каспер спешит вскинуть руку вслед за Дроздом. Условный рефлекс.

- Герр Шульце, оставьте это, умоляю вас, - лаская пламенем зажигалки кончик сигареты, скучающим тоном говорит Форбек. - Живите более широкими взглядами, у вас теперь есть такая возможность.

Дверь за Форбеком закрывается. Каспер оборачивается к Дрозду, намереваясь излить на него негодование, но пернатый бесследно исчез. Рука, которая только что, лягушачьей лапкой, дернулась в нацистском приветствии, кажется Касперу чужой. Отвратительно и стыдно. Впрочем, он тут же вспоминает слова Форбека о моральных оценках и совершенно успокаивается. Подумаешь, мелочь! Нужно мыслить шире. Подойдя к круглому столику в углу, он откидывает крышку патефона и опускает иглу на пластинку. Кружится название марша ("Эрика") и имя автора (Х. Ниль). Гаркнули трубы и турецкий барабан, мужской хор чеканит слова песни и девичье имя. Удивительно, но это поднимает Касперу настроение. Усевшись в кресло и дирижируя масляным ножом, он не спеша доедает булочку и допивает кофе.

Он обнаружил карту в этот же день, вечером. До этого ему пришлось долго вспоминать, где она может быть. Он поднимал матрас, понимая, что это, скорее всего, безуспешно, двигал шкаф и спускался в подвал с облицованной камнем печью, при помощи которой отапливался дом. Карта оказалась в неожиданном месте. Он спустился в холл и увидел знакомый тубус на одном из гобеленов, под ногами Зигфрида, которого пронзал копьем злобный Хаген. Ему пришлось сесть в кресло и закрыть глаза, думая, как выйти из ситуации. Он представил, как подходит к гобеленовому коврику, протягивает руку, погружая ее в воображаемое пространство эпоса, и, пока вытканный нитью Зигфрид с кряхтением умирает, осторожно берет тубус двумя пальцами. Футляр обретает кожаную шершавость, разрастается до обычных размеров, он открывает глаза, снимает крышку и с облегчением обнаруживает внутри свернутый лист.

На карте многое отсутствовало. Почти треть из того, что видел Каспер, куда-то исчезло, будто для рисунка использовались симпатические чернила. Вооружившись карандашом и ластиком, он по памяти набросал отсутствующие детали. Он провозился до полуночи, одолела усталость. Выпив стакан молока и почистив зубы, он улегся в постель.

Ему приснились собаки. Умные, злобные. Они подхватывали зубами узлы из старых рубах и пиджаков, внутри которых были стеклянные баночки с мясным пюре, и бросали их на асфальт. Они добивались того, чтобы банки разбились. После этого они подбегали и высасывали, вылизывали мясное пюре сочившееся сквозь материю. Они окружали Каспера стаей, а он, отдавая должное их уму, но при этом ненавидя и боясь, старался задобрить их и как можно скорее убраться. Наверное, стоило это записать.

Он проснулся, чувствуя себя измятым. Прохладная вода, которой он умылся по пояс, и свежесть одеколона несколько взбодрили. До встречи с Форбеком оставалось почти двое суток, в его распоряжении было свободное время. Сегодняшний день он решил посвятить прогулке по Берлину.

Черт его дернул отправиться в кино! Это был фильм "Еврей Зюсс". Около полутора часов помпезной музыки, сложные интриги, которые плел ловкий семит, и в особенности дрыгающиеся ступни повешенного у основания клетки под непрерывно падающим снегом в самом финале, - всё это порядком утомило и вызвало головную боль. Выходя из зала, он пропустил вперед взвод эсэсовцев. По всей видимости, их пригнали сюда в общеобразовательных целях. С самого начала можно было понять, что фильм окажется напыщенным и слабым. Если он пришелся по душе министру пропаганды (об этом наперебой трещали газеты), можно было сразу сделать необходимые выводы.

Вечер, загораются фонари. Каспер идет по Кудамму. Он заглядывает в кафе, вешает плащ на спинку стула и усаживается за стол, просматривая оставленную кем-то газету. Умопомрачительные успехи Люфтваффе! Лондон постигла кара в виде удачной бомбежки! Подходит кельнер с рябым лицом и нависшими над губой моржовыми усами. Каспер замечает татуировку, идущую дугой по краю ушной раковины: "Ешьте, пейте, веселитесь, в мертвяков все превратитесь!"

- Что прикажете подать? - спрашивает кельнер.

Каспер собирается заказать кофе, но тут же решает, что лучше выпить его в кафе "Мокка Эфти" на углу Фридрих-штрассе. Тем более, что графин добротного кофе там стоит сущие гроши: 31 пфенниг. Он просит кельнера принести чашку чаю с молоком и пару сахарных кренделей.

Через полчаса он снова идет по бульвару. Мимо с той же непринужденной медлительностью, с любопытством взирая на незнакомцев и раскланиваясь с приятелями, идут берлинцы, дамы и господа, молодые и не очень. Огни фонарей чуть приглушены. Это необходимая мера на случай авианалета. Таинственный полумрак и причудливая игра теней в совершенно гофмановском стиле. Прилавки продуктовых магазинов за стеклами витрин ломятся от ветчины с розовым срезом и сальными кольцами, головы копченой семги взирают в никуда бирюзовыми глазами, колбасы всех сортов свисают рождественскими гирляндами, кофейные зерна с негроидными боками громоздятся холмом... Но ценники! Обитатель какой-нибудь жалкой конуры на Фроэн-штрассе вряд ли сюда заглянет. Здесь отовариваются в основном жены партийных боссов и звезды второго плана из киностудии УФА. Каспер сворачивает в один из таких магазинов, берет пакет франкфуртских колбасок, пива и плитку шоколада "Stollwerck". Всё это хозяин магазина чутко упаковывает в пергаментную бумагу и перематывает бечевкой. Каспер извлекает из портмоне с кожаным тиснением пару новеньких купюр по 5 рейхсмарок, расплачивается. Глаза хозяина источают умиление и восторг. Точно такое же выражение глаз Каспер наблюдал у зрителей Берлинской оперы, когда давали Вагнера. Любезность хозяина магазина граничит с подобострастием, он отворяет перед покупателем дверь и желает доброго пути.

Он идет дальше. Дамы и господа все также фланируют. Впервые он ловит себя на странном, новом чувстве. За то время, пока он путешествовал от сна к реальности, произошло очень многое. Германия и Англия вошли в открытое противостояние, недавним государственным указом немецким женщинам было запрещено работать в домах зажиточных евреев, между Италией, Германией и Японией подписан тройственный пакт о военно-экономическом сотрудничестве. Казалось бы, сбываются самые мрачные прогнозы, никакого просвета. Но, странно, он не испытывает ни малейшего беспокойства. Более того, он находит в себе полное равнодушие к судьбам немцев, к Германии, да и вообще ко всему прочему. С чего бы? Как и раньше, он понимает, что всё это - военная шумиха, внушения доктора Геббельса, людские толпы, готовые отдать фюреру сердца и умы - рано или поздно ждет неминуемый позорный крах. Просто потому что это противоречит здравому смыслу. Но что если подлинная природа людей - безумие? Он все меньше в этом сомневается. И потом, он действительно стал теряться: что перед ним: подлинная жизнь или все-таки иллюзия. Люди, которые проходят мимо день за днем - дамы и господа, кельнеры, продавцы, парикмахеры - кажутся ему случайными тенями. Вместе с масштабными событиями вроде ночных бомбардировок, с антисемитским разгулом и кадрами военной хроники эти плоские призрачные фигуры вставлены в грандиозную кошмарную фреску на бесконечной белой стене.

Он сворачивает за угол. Тесный, неосвещенный переулок. Запахи прелой древесины и плесени. На земле у стены матрас с прорехами. Кто-то лежит. Каспер прислушивается. Тот, кто на матрасе, что-то бормочет. Согнувшись, он пытается разглядеть незнакомца. Старик. Впалые щеки, узловатые пальцы. Грызет кусок отвалившейся штукатурки и произносит какую-то абракадабру, тихо, сумасшедше посмеиваясь. Сняв шляпу, Каспер ложится рядом. Вместо подушки кладет под голову упакованное пиво и колбаски. Далеко оттягиваясь и прорывая плащевую ткань, кожа врастает в старика, в матрас, в землю. Это пугает, хочется подняться и уйти, но он тут же понимает: это символ: всё одно, ничто друг от друга неотделимо.

- Простите, господин Шульце, - шепчет Удо Шефер, - я на минуту. Вы забыли выключить свет. Спите, не обращайте на меня внимания.

Оставив на тумбочке толстую тетрадь и заправленную чернилами ручку, доктор выключает лампу, уходит.


## Глава 4


Утро. Каспер просыпается, находит взглядом тетрадь. На матерчатой обложке надпись: "Дневник снов и яви". Доктор Удо сделал то, что обещал. Каспер пожаловался: порой ему кажется, что он сходит с ума. Ощерив редкие зубы, доктор Удо ответил: "Господин Шульце, вы действительно сошли с ума. Но это не то, что зачастую подразумевается. Вы свернули с протоптанной тропинки, которой следует обычный человеческий ум, на более широкий путь. Вы не сошли с ума. Ваш ум перешел в новое качество. К этому нужно привыкнуть".

Удо Шефер посоветовал для начала завести дневник, где можно разделять сон и явь. Создать ощущение контроля. Позже можно будет отпустить процесс. Пусть всё развивается спонтанно.

Каспер листает тетрадь. Доктор Шефер или кто-то из его помощников разбили страницы на два столбца: "Сон" и "Явь". Каспер садится, записывает в графе "Сон":

6 октября 1940 года.

Стою на улице, делаю фуэте. Раскручиваюсь сильнее и сильнее, пока не превращаюсь в подобие сверла. Буравлю асфальт, ухожу вглубь, под землю. Стремительно петляю замысловатыми изгибами под Берлином. Вскоре понимаю: мои петли - это письмо. Послание фюреру, где в самых деликатных выражениях я прошу его остановиться, пока не поздно. Оказываюсь в тесной квартире с тусклой лампой под потолком, обстановка говорит о крайней нужде. Я - подлый муж, безработный, истратил недавнюю зарплату жены. Объясняю ей, доверчивой и влюбленной, как корова, свои мотивы. Они лукавы и фальшивы, но жена верит. Это не радует, это удручает. Вместо души - заплеванная пепельница.

Явь. 10 октября 1940 года.

Пришел фон Форбек. Привел аккуратного господина, благоухающего одеколоном. Дитмар Пштецки. Онемеченный поляк? Господин Пштецки принес сложенную треногу и чемодан. Форбек называет его мастером картографии и топографии. Пштецки держит спину на удивление прямо, его ноги при ходьбе не сгибаются в коленях. Странное, неживое впечатление. Кажется, что он передвигается на штативах. Пштецки извлекает из чемодана содержимое. Мензула и кипрегель. Так он говорит. В следующий обещает раз принести нивелир с теодолитом. Форбек говорит, что мне придется взять у господина Дитмара несколько уроков. "Зачем?" - интересуюсь. Мой покровитель отвечает: это новый этап работы: я должен осваивать неизведанные территории сна, вести мензуальную съемку и набрасывать на уже существующую карту топографические планы остальной местности. В этом заинтересованно высшее руководство. Германии нужно как можно больше территорий, включая те, что во сне.

Форбек предупреждает: на днях у меня ответственная встреча. Шеф СС, Генрих Гиммлер, желает лично со мной познакомиться. Пытаюсь вежливо отказаться, но Форбек дает понять, что мое желание в данном случае мало что значит.

Сон. 10 октября 1940 года.

Во время разговора с Форбеком и Пштецки происходят странные вещи. Даже не знаю, к чему это отнести: ко сну или яви. В то время, как Форбек говорит о предстоящей встрече с Гиммлером, Дитмар Пштецки сливается с креслом, на котором терпеливо дожидается. Его кожа приобретает фактуру и цвет кресельной обивки. Он и кресло становятся единым целым. Неожиданно и странно. Не может же кресло обучать меня топографии. С одной стороны, это бред, и такого никогда не могло случиться, но с другой, я всё это ясно вижу. Не было никакого помутнения в голове, как перед непроизвольным засыпанием, это не похоже на галлюцинацию. Не знаю, стоит ли в дальнейшем заниматься этим разделением: извлекать причудливые видения из реальности и помещать их в другую графу? Может быть, пора позволить процессу развиваться спонтанно?

2 ноября 1940 года.

Время около полудня. Я и Форбек на сельскохозяйственной ферме близ Мюнхена. Солнечно, тепло. Пуская пар, на жердях изгороди, с изнанки, подтаивают остатки утреннего инея. По двору среди разбросанного сена и каких-то кузнечных принадлежностей у амбара бегают стаи цыплят. Хозяин фермы Генрих Гиммлер. Давно хотелось поглядеть этому шмоку в глаза. Насколько знаю, он имеет прямое отношение к антисемитской политике. Он появляется. Поношенная двубортная суконная куртка, шляпа a la Tyrol, гетры толстой вязки. Чем-то он напоминает доктора Удо: такая же непропорциональная голова, плечи, круглые стекла очков. Силюсь обнаружить в себе ненависть, но ее нет. К тому же, шеф СС оказывается неплохим собеседником: доверительно смотрит в глаза, увлекательно рассказывает, вставляет шутки, не лишенные оригинальности. Симпатии, впрочем, тоже нет.

Гиммлер упрямо называет меня господином Мудраковым. Говорит, что знает о моем еврейском происхождении. Считает это досадным недоразумением: моя душа, дескать, заплутала, вселившись не в то тело. Намекает на то, что сам является реинкарнацией Генриха Птицелова. Говорит о своей исторической миссии. Этот ублюдок пропитан мистикой до самого мозжечка.

Сидим за грубо сколоченным столом. Простота обстановки в доме Гиммлеров, честно говоря, поражает. Обед подает фрау Маргарет, жена. Обнаженные веснушчатые руки, сморщенные пятачки локтей. Перезревшая бабенка, не отличающаяся красотой. Гиммлер относится к ней с подчеркнутым уважением. Черт возьми, этот очкастый человечек со скованными и неуверенными движениями, не заболей Германия психически, мог бы быть почтенным членом городского совета или казначеем в церкви. Но случилось, то что случилось. Нас кормят айнтопфом из капусты, на второе рыба, фарш из баранины с тыквой, лимонный сок. Пьем кофе. Гиммлер раздает всем по сигаре. Интересуюсь: "Герр Гиммлер, вы просите, чтобы я осваивал территории сна для Германии. Но вы ведь понимаете: сны - иллюзия. Следовательно, земли, которые я открою, тоже иллюзорны. Германия собирается покорять миражи?" Радушный хозяин, попыхивая сигарой, доходчиво объясняет: "Поймите, мы завоевывает не столько территории, сколько умы. Представьте. До тех пор, пока на территории Франции не расселились племена галлов и франков, это был лишь кусок земной поверхности с дикорастущей флорой и заснеженными горными вершинами. Но после того, как французы стали заполнять эту территорию представителями своей расы, своим бытом и культурой, это стало восприниматься как Франция. Прошли тысячелетия, и теперь никто даже и не подозревает, что могло быть по-другому. Это мнение укрепилось в умах. Задача германской расы, сделать так, чтобы умы засомневались. Это первый этап. Второй: мы должны это мнение расшатать, разрушить и построить новое. Например, мы хотим видеть в территории Франции продолжение великого рейха. Остальные тоже должны это увидеть. Нам нужно искоренить всякие сомнения на этот счет. Всё это вполне осуществимо, дайте время. Король Генрих не сразу пошел на Восток и не сразу его завоевал. Но он это сделал! Честь ему и хвала. Ну, а что касается снов... Сны - важная часть человеческого сознания. Представьте. Третий рейх всюду. Он простирается от Северного полюса до южных морей и далее. Умы с этим свыклись. Но при этом территории сна остаются неосвоенными. Что это? Источник вечного противоречия и сомнений, вот что это такое. Умы так или иначе будут чувствовать: есть места, неосвоенные рейхом. Значит, что? Значит, рейх лишен подлинного могущества, он не вечен и зыбок. Именно такая идея будет закрадываться в умы. Этого допустить нельзя. Поэтому территории снов должны быть завоеваны. Везде должна быть Германия, господин Мудраков, и я надеюсь, с вашей помощью мы этого добьемся. Кстати, вы не против, если на днях вас примут в ряды Schutzstaffel? Для начала вам дадут звание унтерштурмфюрера, я распоряжусь". Отвечаю с улыбкой: "Герр Гиммлер, для меня это слишком большая честь. Боюсь не оправдать вашего доверия. Позвольте мне оставаться гражданским лицом". Фон Форбек подает предостерегающие мимические знаки. Гиммлер дружески треплет меня по плечу: "Господин Мудраков, я ценю вашу скромность, но некоторые мои распоряжения не обсуждаются. Уясните это".

И тут происходит неожиданное. Отложив остатки сигары, хозяин фермы достает из кармана овальную капсулу из зеркального стекла и какое-то время разглядывает на ее боках вытянутое лицо и очки. Вслед за этим тут же глотает капсулу. Через пару секунд он на полу. Нога конвульсивно дрыгается, отлетает в сторону протез на ремешке (вот уж не думал, что он безногий!), губы в розовой пене. Из невозмутимого поведения Форбека заключаю: явь перешла в сон. Гиммлер меж тем издыхает. Гляжу на это равнодушно.

16 декабря 1940 года.

Иду по заснеженному полю. Ветер играет подземкой. Где я, не имею ни малейшего понятия. Останавливаюсь, гляжу назад. Мои следы теряются у линии горизонта. Примерно в километре от меня, среди редких деревьев, домики деревушки с чахлым дымком над трубами. Определяю точку А, устанавливаю треногу, закрепляю мензулу и кипрегель. Нахожу на планшете линию ab и ориентирую ее на точку B на другом конце поля. Всё так, как учил господин Дитмар. Смотрю в зрительную трубу. Гипсовая фигура обнаженного атлета по щиколотку в снегу держит рейку с делениями. Сгущается тьма, наступает ночь. Снова причуды сна! Летит синий нож. Ловлю его, хлопнув ладонями. Пытаюсь вернуться к геодезической съемке. Нахожу треногу, снова подношу глаз к зрительной трубе. Домики деревни исчезли, гипсовый атлет тоже. Не удивительно, ведь их породило мое воображение. Нет, видимо, без настоящих помощников не обойтись. Помимо прочего, это должны быть талантливые сновидцы. Но где таких найти? Не знаю, не моя забота, пусть об этом думает Общество наследия. В крайнем случае, я всегда могу показать письменное распоряжение рейхсфюрера СС, где сказано, что я работаю на благо Германии, и все мои требования должны немедленно выполняться.


Часть третья


Смерть из жалости на Тиргартен-штрассе


## Глава 1


Рождество 1941-го. Берлин встречает эти праздничные дни в приподнятом настроении. Газеты и радио после небольшого периода неопределенности и затишья снова трубят о скорой победе немецких войск. Повод - неожиданные успехи на море. Линкор "Граф Шпее" - легкий и быстроходный, имеющий на борту лучшее вооружение - в течение нескольких дней пускает ко дну 9 грузовых судов противника, а затем наносит существенный урон британским крейсерам в Атлантике. И берлинцы в который раз уже надеются на то, что жизнь вот-вот войдет в привычную мирную колею. Фотографии "Графа Шпее" в газетах, на почтовых открытках. Кондитерские выставляют в витринах хлебные батоны и булки в форме линкора. Геббельс раздувает ажиотаж. Радиоприемники передают его выступления, в которых он обещает грядущее изобилие и справедливое распределение продуктов.

Впрочем, газеты умалчивают о том, что "Граф Шпее", внезапно исчезнувший из поля зрения атакованных британцев, через несколько дней, в результате чистого недоразумения, был потоплен своими же, немецкими судами. Никто из берлинцев также не догадывается, что еще 18 декабря Гитлером подписан план "Барбаросса", что означает начало новых военных действий.

В доме Кёстеров в углу гостиной - болезненного вида, ощипанная елка. Вольфгангу Кёстеру, рабочему-литейщику, недавно специальным приказом переведенному на один из заводов Германа Геринга, удалось купить ее, как он говорит, за бесценок. Он и его жена Зельма - бездетная пара, обоим за 30. В эти дни им тоже хочется праздника. Ворох ваты у подножия тонкого елового ствола, несколько старых стеклянных игрушек и, конечно же, картонная модель "Графа Шпее" со специальной петелькой для ветви. Такие сейчас покупают все. Кёстеры не отстают: они патриоты, и всецело поддерживают политику фюрера. Зельма подает на стол праздничный ужин: айнтопф в фаянсовом горшочке с одиноко плавающим свиным ребрышком (Зельма отдаст его мужу), мини-рулеты из слоеного теста с гусиным паштетом, горчичный картофель, дрезденский пирог, в котором не достает изюма и мускатного ореха (Зельма заменила их небольшим количеством цукатов, которые удалось купить на рынке) и бутылка не слишком дорогого вина от Петера Мертеса.

Супруги Кёстеры за столом, но праздника не получается, настроение сумрачное. Они вспоминают об еще одном человеке, живущем в доме. Это племянница Зельмы, Хильда, 18 лет. Она живет в бывшей кладовой. Хильда нетрудоспособна, у нее тяжелая форма кататонической шизофрении.

- Отнесешь ей кусочек пирога? - обгладывая свиное ребрышко, прерывает молчание Вольфганг.

- Я уже всё отнесла. Пару рулетиков с картошкой и пирог.

- Значит, она поела?

- Ты же знаешь, мне приходится кормить ее с ложки. Кончено, она поела.

- Ей хуже?

- Да, немного.

Вольфганг вытирает опустошенную тарелку кусочком хлеба. Вытирает начисто, после чего отправляет хлеб в рот. Пригубил немного вина. В повисшей тишине отчетливо слышно, как хлеб с вином проходят из горла в пищевод.

- Значит, она просто сидит там? - спрашивает он.

- Как каменная глыба, в одной позе. Жуткое впечатление.

Держа тарелку и дожидаясь, пока супруга положит ему рулетов, Вольфганг снова молчит.

- Значит, свет ей больше не нужен? - орудуя ножом и вилкой, спрашивает он через минуту. - Электричество в последние дни здорово подорожало. Зачем ей свет, если она просто сидит и ничего не делает?

- Пойду уложу ее и выключу лампу, - поднимается Зельма.

- Подожди. Так, значит, мы с тобой решили?

Зельма опускает глаза.

- Не знаю, Вольфганг. Хорошо ли это будет?

- Зельма, я не могу прокормить три рта. Я не железный.

- Хорошо, Вольфганг. Мы сделаем так, как ты хочешь.

- Я не хочу, чтобы это было только моим решением. Ты тоже должна дать согласие. Ты ведь понимаешь: Хильда - обуза для нашей семьи.

- Ты прав, Вольфганг.

- Фюрер говорит, что каждый должен быть полезен для нации. А чем могут быть полезны такие, как Хильда? Подожди, посмотри еще раз.

Вольфганг приближается к комоду, берет из-под шкатулки со швейными принадлежностями сложенный лист. Развернув, показывает жене листовку, выпущенную года два назад национал-социалистической партией. На ней в форме рисунка показано, как трудоспособное население вынуждено нести на себе бремя содержания физически и умственно неполноценных: калек с рождения и т.д., и т.п. Листовка показывает, как из года в год количество неполноценных и иждивенцев будет расти.

- Гляди, Зельма, - говорит Вольфганг. - Общество не может содержать лишних людей. Такие, как Хильда, - балласт. От них нужно скорее избавляться. Они, конечно, не евреи. Но один лишний рот может прогрызть в семейном бюджете огромную дыру. Зельма, ты меня знаешь, - строго предупреждает Вольфганг, - я могу не выдержать. Когда-нибудь я взбешусь, и тогда точно будет плохо - и тебе, и Хильде, и, в конечном счете, мне.


## Глава 2


Хильда Рюстов росла странным, замкнутым в себе ребенком. С ровесниками ее можно было застать редко. Чаще она сидела где-нибудь одна и подолгу смотрела на пейзаж за окном или на городскую толчею сквозь витрину кофейни, куда ее приводили родители. Свен и Ирма, родители Хильды, чувствовали некоторое беспокойство и старались понять, что у дочери на уме. Они пытались ее как-то развлечь, окунуть в гущу жизни, устраивали семейные праздники, приглашая ровесниц Хильды, но дочь упрямо находила уединенный уголок и снова предавалась мечтам. Между собой и ребенком Свен и Ирма ощущали тонкую прозрачную стену. Попытки найти в ней дверцу ни к чему не привели. Вскоре они решили, что Хильда - ребенок своеобразный, интровертного типа, возможно, у нее богатый внутренний мир, поэтому, видимо, не стоит ей слишком докучать, со временем она сама во всем разберется.

Шли годы. С приходом к власти нацистов в Германии стала сгущаться атмосфера страха и всеобщего недоверия. В "кухонных" разговорах с женой преподаватель Мюнхенского университета Свен Рюстов называл кинорежиссера Фрица Ланга, бежавшего к тому времени во Францию, великим провидцем. Благодаря кое-каким личным связям на киностудии Nero-Film, Свену посчастливилось посмотреть последний фильм Ланга: "Завещание доктора Мабузе". Это была большая удача, т.к. уже через пару дней фильм оказался под строжайшим запретом. Это было личное распоряжение министра пропаганды. Свен Рюстов поражался: как точно в фильме передана суть нацистского режима: тотальная и наглая ложь, поощрение самых бесчеловечных преступлений, сеяние паники и хаоса... Всё с одной целью: узурпация власти.

В дальнейшем он предпочитал дистанцироваться от каких-либо связей с установившимся режимом, говорил, что это так же позорно, как иметь дело с преступниками и их пособниками. Свен и Ирма взяли себе за правило: сохранять внутренний нейтралитет. Добросовестно выполнять работу, оставаться людьми, но при этом вежливо и тактично отклонять всякие предложения сотрудничества с нацистами. Им казалось, что это скоро закончится. Неминуемо и окончательно, как затянувшийся кошмар. Они сохраняли нейтралитет до марта 1938 года. В эти дни состоялся аншлюс с Австрией. Именно тогда супругам Рюстов стало понятно: это всерьез и надолго.

Их дочь Хильда меж тем продолжала предаваться бесплодным мечтам. Она никогда не вызывала в себе видений намеренно, они возникали сами. Величественные пустые города, похожие на огромные кладбища, в пустых комнатах на предметах и на полу толстый слой пыли, в которую мягко погружается стопа... Дикие сады со вспененными яблоневым цветом кронами, полет сухопарого кузнечика над полевой травой... Безлюдные морские пляжи, изломы скал, подкрашенные закатом и уходящие далеко ввысь... Всё это грезилось ей в более нежном возрасте. Позже, когда она поступила в гимназию, и строгая удушающая муштра поспешила придавить ее шею ногой к полу, видения Хильды начали менять окраску. Это были все те же опустошенные города и побережья, но с этих пор в них что-то такое поселилось. Что-то ужасное и невидимое, выглядывающее, казалось, из-за каждого угла и каменного выступа. Это было время становления Гитлерюгенд и Бунд дойчер медель (БДМ). Строгая школьная дисциплина, подобно губке, быстро впитала в себя нацистскую заразу вместе с крикливым патриотизмом и ненавистью ко всему остальному. Атмосфера гимназии делалась невыносимой, и однажды Хильда почувствовала: внутри нее зреет какая-то непонятная болезнь. Она была напугана, но по сложившейся привычке никому ничего не сказала.

16 июля 1938 года, читая лекцию перед студентами (среди которых, между прочим, находились Ханс и София Шолль, брат с сестрой, 5 лет спустя обезглавленные за распространение антигитлеровской листовки), Свен Рюстов с кафедры заявил:

- Меня недавно спросили: не желаю ли я заняться краниометрией и поступить на службу к нацистам? Я спросил: "Для чего?" Мне ответили: "Господин Рюстов, ваши обширные познания в анатомии помогут нам. Вы сможете отделять евреев и дегенератов от представителей высшей германской расы". И тогда я сказал: "Господа, вот вам для начала краткий список нравственных и умственных деградантов. Думаю, без этих особей германский народ сможет вернуть себе былую чистоту. Слушайте и запоминайте. Первый: Адольф Гитлер. Ярко выраженный психопат и клоун с замашками диктатора. Второй: урод и вырожденец, как в моральном, так и физическом смысле, министр народного просвещения и печати Йозеф Геббельс. Третий: откормленная свинья Герман Геринг. На почве параноидального бреда величия вообразил себя римским консулом, живет в лукулловой роскоши и сибаритстве. И последний экземпляр: Генрих Гиммлер, застенчивый палач и полное ничтожество. Избавьтесь от них, господа, и Германия, наконец, вздохнет свободно, уверяю вас".

В этот же день в Мюнхенский университет нагрянуло гестапо. Супругов Рюстов, Свена и Ирму, увезли. Больше их никто не видел. Поползли слухи, что за ними давно была установлена слежка. Стало известно об их связи с подпольной организацией "Белая роза", в которую входили студенты университета. Свен и Ирма не были членами организации, но сочувствовали ее участникам и оказывали им посильную помощь.


## Глава 3


Хильду пришлось перевезти в Берлин, к родственникам. Зельма Кёстер была сестрой Ирмы. Муж Зельмы Вольфганг опасался: не будет ли это истолковано неправильно людьми из спецслужб? Ведь они берут к себе в дом дочь врагов народа. Не поймут ли это так, что они сочувствуют Ирме и Свену? Зельма сама думала об этом, но долг перед нацией в то время еще не превысил в ней родственных чувств.

Хильду отправили в обычную школу. Само собой, здесь было намного хуже, чем в мюнхенской гимназии. Больше Гитлерюгенд, больше Бунд дойче медель. Нисколько не смущаясь, учителя заставляли детей вступать в эти организации. Кто отказывался или медлил, попадал в особые списки. На уроках преподаватели просили подслушивать разговоры родителей и докладывать, если в этих разговорах будут мелькать "пораженческие настроения" или критика руководства рейха.

Хильду сразу невзлюбили. Ни учителя, ни ученики. Более того, учителя тайком, а порой и совершенно открыто науськивали детей на Хильду. Учитель биологии Айзенберг как-то назвал ее при всех "предательским отродьем". Так и повелось: ученики перестали звать ее по имени, со всех сторон неслось презрительное: предательское отродье!

Директор школы Якоб Зауэр вызвал ее в свой кабинет. В его лице было сочувствие. Он сказал, что всё понимает: Хильда не может отвечать за родителей. Но она должна показать всем, что у нее с ними ничего общего. Якоб Зауэр предложил ей немедленно вступить в БДМ.

Придя домой, Хильда сказала, что ей нужна форма для девочек: коричневая куртка военного образца, юбка и белая рубашка с галстуком. Дядя Вольфганг подумал, что их ждут лишние расходы, но в целом одобрил решение племянницы. А тетя Зельма помогла ей заплести тугие косы.

Хильда училась маршировать вместе с другими девочками. Учитель строевой подготовки орал на нее, когда она путала ноги. Напряжение росло, иногда казалось, что от этого напряжения и вечного страха, что на тебя наорут, станут при всех унижать и т.д., лопнут внутренности, кровь хлынет из ушей и глаз, и она умрет. Да еще дома дядя Вольфганг постоянно ворчал, намекая на то, что работает он один, а едят трое. И вот однажды на уроке биологии, когда учитель Айзенберг говорил о превосходстве арийской расы, внутри Хильды будто что-то сломалось - лопнула пружина или соскочила шестеренка, - и она встала и пошла по рядам парт с вытянутой рукой, выкрикивая: "Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!.." Дойдя до первой парты, она рухнула на пол и закорчилась. Била дрожь, она колотилась затылком об пол, а на губах вздулись пузыри. "Кто-нибудь разожмите ей челюсти и вставьте карандаш! - не выходя из-за стола, кричал ученикам Айзенберг. - Живее, олухи, чего застыли?! Это эпилепсия!"

Хильда в этом момент видела странные вещи. Она шла по просторному залу с мраморными колоннами. Затем, остановившись, взглянула вверх и замерла. Устремляясь к центру, с разных сторон под потолком текли вязкие, как конфеты-тянучки, сверкающие потоки. Каждый поток имел свой цвет. Хильда сначала не могла понять, что это, но потом до нее дошло: это расплавленное стекло. Сходясь, потоки переплетались замысловатыми узлами, краски смешивались, и в результате образовывались самые неожиданные формы: спирали, цветы, слоистые нагромождения, в которых угадывались неведомые звери. Всё это застывало и твердело с натужным фарфоровым хрустом. Хильда поняла: это не просто потоки стекла, это ее мыли. И это не зал, это ее ум. Потом вдруг потолок умчался ввысь, и оттуда, сверху плавно полетело что-то белое. Кусок материи, похожий на простыню. Материя развернулась, и Хильда различила нарисованное лицо женщины. Женщина улыбалась, с помощью дополнительных штрихов были подчеркнуты ямочки на щеках. Материя упала Хильде на голову, накрыла плечи, руки, ноги. Она попыталась сбросить это с себя, но, как оказалось, материя была насквозь пропитана густым клеем. Он стал мгновенно сохнуть и не дал телу пошевелиться. Хильда захотела крикнуть, но как только она набрала в легкие воздуха, липкая материя с нарисованной бровью ворвалась в ее рот и, одеревенев, сковала язык.


## Глава 4


Супруги Кёстеры пытались узнать, к кому обратиться, чтобы Хильду, наконец, увезли из дома. Они ходили по госучреждениям, задавали свой вопрос, но никто из чиновников не слышал о программе эвтаназии. Впрочем, было впечатление, что все они что-то недоговаривают. Вольфганг и Зельма отчаялись. Но однажды в узком коридоре городской управы их догнал тощий, похожий на туберкулезника господин, с которым они только что беседовали в тесном кабинете с несколькими столами и восседающими за ними мелкими чиновниками. Он сунул в руку Вольфганга свернутую записку. Вольфганг прочел: "Обратитесь по адресу Тиргартен-штрассе 4, там вам должны помочь".

На следующий день Вольфганг отправился туда. Это был престижный район с огромным парком и роскошными особняками, где по соседству с посольствами дружественных стран - Италии и Японии - ютились сливки берлинского общества.

По лестнице и коридорам его провели в наполненный светом кабинет. За столом сидел мужчина лет сорока с воспаленными до малинового цвета, как при хроническом насморке, крыльями носа и гнусавым, но мягким и располагающим голосом. Во время разговора он беспрерывно мял кисти рук. Он выслушал просьбу Вольфганга и его недоуменные замечания по поводу того, что "многие говорят о программе, но как только дело касается чиновников, они почему-то как в рот воды набрали". После этого он ответил:

- Господин Кёстер, программа действительно существует, и она одобрена высшим руководством. Но, увы, всё это не оформлено законодательно. Вот вы - сознательный немец: пришли и рассказали о вашем случае. Но не все так мыслят. У большинства людей слабая воля, они в плену предубеждений. Многие держатся за своих калек до последнего. И если возникает такая необходимость - подвергнуть родственников дезинфекции, они сопротивляются и поднимают шум. Я, разумеется, надеюсь: наша акция "Смерть из жалости" в недалеком будущем станет легальной. Ведь фюрер пообещал нам: война отвлечет население от мелочей. Вот тогда-то, господин Кёстер, чиновники начнут говорить об этом открыто и не стыдясь!

- Когда вы заберете Хильду? - постарался перейти к делу Вольфганг.

- Сейчас я напишу адрес клиники и фамилию врача, к которому нужно обратиться. Отведете вашу племянницу туда. Но учтите: мы не собираемся ее умерщвлять, мы будем ее лечить.

Вольфгангу захотелось сплюнуть с досады.

- Значит, она вернется?

- Господин Кёстер, вы не поняли, - тиская сложенные пучком пальцы особенно интенсивно, прогнусавил мужчина. - Программы, как таковой, не существует. То есть, даже если она есть, никто об этом не должен знать - ни ваши знакомые, ни соседи. Мы будем лечить Хильду. Так всем и говорите.

- А-а, теперь понятно! - широко осклабился Вольфганг и стал с трепетом наблюдать, как собеседник берет бумажный лист, отвинчивает колпачок на ручке и пишет.

2 ноября 1941 года Хильду Рюстов доставили в клинику Шарите. В приемном покое ее раздели, измерили рост, вес, сделали несколько снимков в анфас и профиль и повели в докторский кабинет.

Профессор психиатрии Мориц Клее нашел у нее фазу "восковой гибкости", мутизм и состояние онейроида (это угадывалось по беспокойным и беспорядочным движениям глазных яблок). Хильду отправили в палату. Мориц Клее достал свежий лист со штампом клиники и принялся писать. Этот убеленный сединами и уважаемый всеми человек уже 2 года как принимал тайное участие в программе Т-4. Педант и пытливый ученый, к больным он всегда относился как к материалу, его интерес к ним был чисто научным. Он верил фюреру и его глашатаям и ждал, как многие другие, грядущего величия Германии. Поэтому, когда фюрер сказал, что для окончательного триумфа потребуется сбросить за борт "лишних", профессор воспринял это с полным пониманием. 2 года назад, когда всё только начиналось, доктору Клее приходилось избавляться от безнадежно больных незатейливым способом: передозировка анестетика или воздушная эмболия. Но спустя какое-то время задача существенно упростилась. Больных больше не нужно было умерщвлять в клинике. Их отправляли в пересылочные пункты, после чего они попадали в специальные заведения, где их травили газом и сжигали в крематории. Так было намного удобнее. Сейчас Мориц Клее писал специальное прошение в экспертную комиссию. В нем он рассказывал о поступившей в клинику Хильде Рюстов, перечислял симптомы, говорил, что прилагает к письму фотокарточки (фотографу обычно хватало 2-3 часов, после чего готовые снимки ложились на профессорский стол) и высказывал мнение, что ждать существенных улучшений в ее состоянии не приходится. В заключении он просил назвать дату и время, когда Хильду можно будет отправить на пересылочный пункт.

Настала ночь. Лежа под одеялом, которым ее накрыла медсестра, Хильда ничего вокруг не замечала. Она так и не поняла, что из бывшей кладовой Кёстеров переместилась в Шарите. Койки по соседству занимали другие больные. Слышен был чей-то трескучий храп, тихое и беспрерывное бормотание. Согбенный старик с нестрижеными волосами, закинутыми с некоторой элегантностью назад, часто поднимался с койки и начинал быстро и нервно расхаживать в проходе между металлическими спинками. Появлялись санитары, укладывали его, но через минуту его босые ступни снова шаркали по половым доскам. Не поднимая шума, санитары отвесили ему тумаков и привязали к койке. До самого утра слышно было, как под матрасом скрипят поржавевшие болты и пружины: беспокойный старик ворочался, силясь подняться.

Утром слуга принес Хильде кофе и газету. Она попросила развести камин, уселась ближе к огню и, помешивая в чашке сахар, развернула свежий номер "Дойче альгемайне цайтунг". Сразу перешла к странице объявлений. "Молодой унтер-офицер, участник боев, инвалид, ариец, желает познакомиться с женщиной, которая бы разделила его политические взгляды и стала доброй супругой". "Продам спальный гарнитур в стиле Людовика XVI. Небольшой брак: маленькое пятнышко на обивке спинки, почти незаметное. Торг уместен". Дальше всё в том же роде. Но предпоследний абзац привлек внимание. "Безумные затеи, эксцентрические выходки, мрачные и загадочные приключения! Всё для вас! Агентство трансцендентальных туров и парапсихологических опытов "Ансельм" приглашает всех желающих принять участие в Дне открытых дверей. Ждем вас сегодня в 18 часов по адресу: Берлин, Карлсхорст, Тор-штрассе 21".


## Глава 5


Дверь открыл лакей в ливрее и парике с буклями. Она вошла в широкий холл. Внимание привлек водяной плеск, сопровождаемый эхом. Повернув голову, она увидела круглый бассейн с бортиками из шероховатого камня, сквозь прозрачную воду просматривалось выложенное мозаикой дно. Грациозно выгибая шеи, широко расправляя крылья и встряхивая ими, отчего в воду летел пух, в бассейне плавали три белых лебедя. Лакей указал на лестницу, ведущую к площадке верхнего этажа, и сказал, что Хильде туда.

Она пошла, по детской привычке считая ступени. Где-то за закрытыми дверьми слышались звуки симфонического оркестра. Вальс Штрауса. Человек в венецианской полумаске пристроился сбоку. Хильда поглядела на него с немым вопросом. Под маской расплылась язвительная улыбка Арлекина. Выйдя на следующую площадку, застланную коврами, Хильда остановилась, не зная, что делать. Венецианская маска подошла к двери, за которой играла музыка, и распахнула ее. Хильда сделала несмелый шаг и очутилась в зале с множеством зеркал. На отделенной площадке расположился оркестр. Рядом вальсировали многочисленные пары. Шелестели края корсетных платьев, взлетали хвостатые фалды фраков. Хильду неприятно поразила одна вещь. Сквозь звуки оркестра доносился чей-то занудный, монотонный голос. Он говорил о том, что евреи - хамелеоны, и что нужно быть немножко "еврологом", чтобы раскусить их. Она узнала это словечко: "евролог". Это был Геббельс. Она нашла глазами черную мембрану динамика. Геббельс вещал оттуда. "В чем дело? Неужели никто этого не замечает? - думала Хильда. - Почему никто не подойдет и не выключил радио?" Но все продолжали невозмутимо танцевать. Хильда не знала - уйти ей или дождаться окончания вальса. Приблизился господин в белом фраке. Солидное брюшко, пухлые пальцы с вычищенными ногтями, волосы расчесаны на прямой пробор, как у маркёра, под носом багрово-розовая полоса давно зажившего шрама. "Заячья губа", - подумала Хильда.

- Добрый вечер! Хильда Рюстов? - с учтивым видом спросил подошедший.

- Да, это я.

- Пришли на День открытых дверей?

- Надеюсь, я попала туда, куда нужно.

- О! Даже не сомневайтесь! - улыбнулся господин (шрам побледнел). - Прошу вас, пройдете со мной.

Выйдя из зала и поджидая Хильду, он придержал створку двери. Они стали подниматься по витой лестнице.

- Вы уже подумали, что выберете для ознакомления? - преодолевая с легкой отдышкой ступени, спросил незнакомец. - Конечно, что-нибудь безумное, бурлескное! Шалость, умопомрачительная шутка! Я угадал?

- В объявлении было сказано о мрачном загадочном приключении...

- То есть вам это больше по душе?

- Да, мне это ближе.

В этом момент они оказались на площадке четвертого этажа. Окон здесь не было, площадку и коридоры освещали настенные бра с плафонами-вазочками. На дне одного из них Хильда заметила трупик насекомого.

- Тогда нам сюда, - указал господин направо.

Бесшумно ступая по пыльной ковровой дорожке из плюша, они добрались по коридору до дубовой двери с резьбой на филенке в виде стеблей и бутонов. Вошли внутрь комнаты, наполненной полумраком. Хильда различила что-то огромное, стоящее по центру. Господин щелкнул выключателем, под потолком вспыхнула люстра, и Хильда увидела, что почти всю комнату занимает макет головы около четырех метров в высоту. Голову было видно с затылка. Была видна шея с двумя жилами по бокам, ровная кромка стриженных волос и ухо в человеческий рост.

- Будьте добры, подойдите сюда, - сказал незнакомец, обвернув голову и встав напротив лица.

Хильда подошла. Квадратик усов, челка, тонкие, непримиримо сжатые губы... Гитлер!

- Да, это он, - как бы читая мысли девушки, произнес незнакомец и добавил с улыбкой: - Ну, так что?! Вперед, к приключениям?!

Он подозвал ее к затылку, выдвинул из шеи складную лесенку и сказал:

- Поднимайтесь.

Хильда взошла по ступеням.

- Там должна быть дверь. Толкните ее.

Хильда притронулась к деревянной шее чуть ниже затылочного мыщелка. Толкнула. Покрытая краской, сливаясь с шеей и границей волос, в этом месте действительно оказалась дверь. Она поддалась, раскрылась. Хильда оглянулась на господина во фраке.

- Не бойтесь, входите. Но учтите, как только вы окажетесь там, я буду вынужден закрыть вас на ключ. Таково условие. Смелее, вас это не должно пугать! Всего лишь аттракцион! Входите!

Хильда шагнула внутрь. Дверь захлопнулась, повернулся ключ. Она оказалась в кромешной тьме.

Она шла на ощупь, придерживаясь рукой за дощатую стену. Пальцы касались стыков между досками, холодных шляпок гвоздей... Попав лицом в паутину, она стала брезгливо отряхиваться. Споткнулась о ступени, ведущие к верхней площадке, ушибла колено. Все та же непроглядная темень!

Наконец рука нащупала на стене стеклянный бок керосиновой лампы. На полке рядом обнаружились спички. Она поднесла спичку к фитилю, вытянула руку с зажженной лампой. Коридор, ведущий неизвестно куда. Сколько еще идти? Что если повернуть назад? Нет, нужно пройти до конца. Ведь она за этим сюда пришла.

Коридор несколько раз сворачивал. Но за поворотами не ждало ничего нового. Темнота, паутина и сплошные дощатые стены. Преодолев еще около 20-ти метров, она наконец увидела дверь. Доски на двери были прибиты неплотно, между ними сочился слабый свет. Хильда приблизила лицо. Освещенная свечой комната. Накрытый скатертью стол, массивный комод, сундук с навесным замком в углу и кровать с пирамидой подушек. У дальней стены, повернувшись спиной к двери, сидела женщина с распущенными волосами, которых, по всей видимости, давно не касалась расческа. Ее согнутую спину и горестно опущенные плечи покрывала старая шерстяная шаль с обтрепанной бахромой. Убрав лицо от двери, Хильда подняла взгляд. Над дверью висело фото в раме. Хильда поднесла фонарь. Фотосалон. На фоне задника с изображенным кое-как каменистым водопадом, держа в опущенных руках дамскую сумочку, с плечами, покрытыми той же шалью, но более свежей, с аккуратно уложенными при помощи заколок волосами, стояла женщина лет 30-ти. Рано постаревшее лицо, скорбные складки у губ, в глазах глубоко въевшиеся горе и страх. У ног мужчина. Полностью обнаженный, с закрытыми глазами. Лежит. То ли пьян, то ли мертв. Скорее, мертв: в позе и мимике с полураскрытым ртом безнадежная окаменелость. В руках мужчины, поднесенных к груди, еще одно фото. Что-то непонятное. Хильда приподнялась на цыпочках. Спутанные, узорчатые разводы. Хильда вгляделась лучше. Похоже на густую плесень на ровной поверхности, быть может, на стене. Сбоку отметина: крестик. Схема лабиринта! Внутри головы лабиринт, а крестиком отмечено то место, куда Хильда должна попасть. Но что если не так? Хильда еще раз приблизила глаз к щели. Словно разбитая параличом, женщина сидела все в той же позе. Хильда подумала: может быть, войти, узнать про лабиринт? Нет, вряд ли ей ответят. Сняв с гвоздя фото, она отправилась по коридору дальше.

Руками, обезображенными артритом, на которых неуместно смотрелся перстень с крупным аметистом, старая женщина намазала маслом хлеб и подала Хильде.

- Берите, это сахарин, - подвинула она вазочку. - Положите в чай сколько вам нужно.

Помимо них за столом сидел старик в шлафроке с бархатным воротником, на котором образовались залысины. Подпоясан он был обычной веревкой. Не имея препятствий в виде зубов, губы старика запали внутрь. Отламывая куски хлеба, он окунал их в кружку с чаем и шумно высасывал теплую влагу. Отерев масляное лезвие о край бутерброда, фрау Копф наконец заговорила с экзальтированностью подростка:

- Адик был светлым, жизнерадостным ребенком! Если б вы знали, госпожа Хильда, как он любил маленьких котят! Прижимал к своим щечкам и терся, терся об их мягкие шкурки. - Изломав строго бровь, она прикрикнула: - Густав! Густав, в чем дело?!

Старик ел масло с ножа.

- Прекрати сейчас же!

- Это был не он, - посасывая таявшее масло, ответил старик.

- Кто, не он?

- Не Адольф. Ты говоришь о другом человеке.

- Не запутывай меня, пожалуйста. Ешь, но только аккуратно. Не забывай: у нас гости.

- Адольф мучил животных. Выворачивал и ломал им лапы, я видел.

Фрау Копф вновь повернулась к Хильде, обнажая в любезной улыбке фарфор крупных, как у пони, зубов.

- А если б вы видели, какие письма писал он маме из Лейпцига! Он ведь учился в консерватории. Да, да, мечтал стать великим композитором, как Вагнер. Адик был невероятно способным, мы все им гордились.

- Курт рассказывал, что он учил его в туалете браниться, курить и дергать кожаный стручок, - упрямо вставил старик.

Фрау Копф, казалось, не замечала его.

- Хотите, покажу вам его письма? - улыбнулась она гостье. - Сейчас, потерпите.

Найдя очки, она стала рыться в верхнем ящике комода.

- Вот! - воскликнула она. - Здесь все письма, собранные за двенадцать лет его покойной матерью.

В руке ее была тощая пачка писем и фотоснимков, стянутая атласной лентой. Вернувшись к столу, фрау Копф положила перед Хильдой несколько фотографий, вытянула из пачки первый попавшийся конверт и принялась читать:

- Дорогая, любимая мамочка! Сегодня весь день накрапывал дождь и стояла сырая погода. Кажется, я заболеваю. Вернулся мой злой мучитель: ревматизм. Ты всегда была ко мне ангельски добра, поэтому пришли на этот раз пару вязаных носков и немного денег. Двадцать или тридцать марок будет вполне достаточно.

Пока она читала, Хильда рассматривала пожелтевшие снимки. Упитанный ребенок лет 5-ти в шортах, с крупными ляжками, светловолосый. Следующий снимок. Этот же бутуз в более раннем возрасте, в распашонке с отложным воротничком и тесемками у горла.

- Но это действительно не тот человек, о котором я хотела с вами поговорить.

- Как не тот? Тот!

- Мне нужен человек, в голове которого мы сейчас находимся.

- Мы в голове?!

- Фрау Копф, я вас сразу предупредила: вы и ваш муж живете в чужой голове. Ваша квартира, ваш дом, - всё находится там.

- Шутите?

- Нет. Это голова Адольфа.

- Адика?! - при упоминании знакомого имени глаза старухи наполнились эйфорической дымкой, которая, впрочем, тут же исчезла, она стала строга. - Что же вы тогда мне говорите? Я вам про Адика и рассказываю. Милочка, зачем вы меня все время путаете?

- Гитлер. Адольф Гитлер, понимаете? Вот, о ком я хотела узнать.

Не обращая внимания на спор, старик упер ладони в столешницу, с шумом отодвинул стул и поднялся. Отбросив носком стертой тапочки полосатый половик, он потянул за металлическое кольцо, вбитое в пол. Поднялась крышка. На огромной глубине слышно было журчание. Встав на колени, старик прислушался. Следя за действиями мужа, фрау Копф невольно замерла.

- Там у нас что-то вроде погреба, - сказала она через полминуты. - Точнее, погреба давно нет, он провалился. Сейчас там огромная дыра. Думаю, в глубину не меньше двухсот метров. Что там, мы с Густавом не знаем. Но мне кажется, это подземная река. Хотите послушать, как она шумит? Нужно слушать долго, лучше закрыть глаза. Тогда можно услышать голоса, ребячий смех... - Она смахнула слезу. - Мне иногда кажется, что там резвится Адик. Идите, послушайте.

Хильда подошла к зияющему отверстию. Старик уступил ей место. Она склонилась. Повеяло прохладой, запахами сырости и земли.

- Ты не должна удивляться, - невозмутимо ответил Роберт, вытирая пальцы салфеткой и отпивая немного вина, - всё это действительно находится в голове. Скажу тебе больше: с некоторых пор в голове у Гитлера расположилась вся Германия.

Он прервался, наполняя опустошенный бокал рейнвейном. Они сидели в шезлонгах на покрытой цветущим клевером лужайке, которая переходила в отлогий песчаный берег. Между ними был стол для пикников с откидными ножками. Как только они здесь очутились, Роберт достал из походного несессера сверток с жареным цыпленком, полголовки сыра, вино и фрукты. Солнце только недавно поднялось над горизонтом, над землей еще курился прохладный туман. Пейзаж в духе Каспара Фридриха. Таинственность, отрешенность. Они закутали ноги пледами, которые предусмотрительно захватили. Перед ними несла свои желтоватые воды широкая река. Слышен был плеск и журчание.

- Только не говори мне, что ты этого не замечала, - взяв покрытое масляно-золотой корочкой куриное крылышко и раздавив над ней лимонную дольку, продолжил Роберт. - Германия стремительно сходит с ума. Почему? Можешь ответить?

- Если б я знала.

- Всё дело в этом. Мы находимся в голове. И это голова сумасшедшего. Давай проследим, как это вышло. Мы все прекрасно видели, как Гитлер рвался к власти. Он достиг ее. После этого он незамедлительно сосредоточил в своих руках все рычаги государственного управления. Его власть, по сути, стала единоличной. Он подчинил себе печать, радиовещание. С утра до ночи он подписывает сумасшедшие указы, формирует внутреннюю и внешнюю политику. То есть он получил возможность распространять свои галлюцинации в самом широком масштабе. Германия погрязла в густом дыме паранойи. Нам режет глаза, мы перестали многое замечать. Пройдись по Берлину, вглядись в лица, фасады. Приди, наконец, домой, включи радио и послушай, что несет этот наглый рахитик, возомнивший себя министром. Разве это та Германия, которую мы знали? Нет, это бредовая карикатура. Всё это должно было оставаться в законсервированном виде в голове всем нам известного человека, и пусть бы он с этим жил, пусть бы разъедал себя злобной желчью, пописывая бездарные книжонки где-нибудь на чердаке в провинции, но беда в том, что эта мелкая злобная дрянь стала руководителем государства, и его бредовые фантазии приобрели масштаб и начали оживать. Конечно, всё это неминуемо рухнет. Это совершенно неизбежно, потому как истерика и психопата, если он не желает лечиться, но, напротив, упорствует в своей убогой жизненной тактике, ждет неминуемое фиаско. Повторюсь: весь ужас в том, что отныне мы все у этого психа в голове. И нас, как многочисленные мозговые нейроны, точно также ждет деградация и крах. Веселенькие перспективы, не правда ли?

Срезая ножом ленту яблочной кожуры, Хильда обернулась к Роберту. Его глаза, которыми он созерцал медлительный речной поток, лучились макабрической усмешкой. "Странно, чему он радуется?" - подумала она.

Это был чулан. Темный и пыльный. На стенах пилы, слесарные клещи, патронташ, охотничьи ружья. На полках гвозди в конфетных жестяных коробках, дробь в стеклянной банке, пустая вместительная бутыль с надписью "Керосин". При этом ужасная, гнилостная вонь. Поставив свечу на стол с тисками, Роберт вынул из кармана пару плотных марлевых повязок.

- Надень, - сказал он, протягивая одну из них Хильде.

Поднеся руки к затылку, Хильда стала завязывать тесемки. Роберт помог ей. Марля пахла чем-то приятным: смесь аптеки и парфюмерной лавки. Это немного перебило удушливый запах.

- И все же, - спросила Хильда, - откуда так воняет?

У стены стояло несколько наполненных мешков. Подойдя к одному из них, Роберт развязал веревку, стягивающую края мешка, взял свечу и сказал:

- Подойди.

Хильда приблизилась. Роберт опустил свечу ниже. Голова фазана, пустая глазница косули, мертвый котенок с противоестественно вывернутой лапой, кубики с алфавитом, деревянный паровоз с отломанными колесами... И на всем этом анемичное мерцание трупных червей. Хильда отшатнулась.

- Что это?!

- Всё это было разбросано на полу, когда хозяева сюда въехали. Они сложили это в мешки, но до сих пор не могут вынести. Теперь иди сюда, взгляни.

Роберт открыл дверцу стенного шкафа. На его задней стенке был укреплен прибор с пластмассовым чехлом, бегущим вверх проводом и красной лампой, мигающей через равные промежутки времени. Внутри, под чехлом что-то едва уловимо потрескивало.

- Основной элемент. Мы добрались до него. С помощью электромагнитных волн эта штука распространяет паранойю. Это центр его личности.

- Кого, Гитлера?

- Мы ведь в его голове.

Глядя на мигающую лампу, Хильда вдруг возбужденно заговорила:

- Давай ее сломаем! Разобьем сейчас же! Роберт, ты слышишь?! Подожди, я где-то видела молоток.

Она стала нетерпеливо оглядываться и уже было отправилась на поиски необходимого инструмента, но Роберт ее остановил.

- Пустая трата сил. Это нужно было делать лет десять-пятнадцать назад, тогда еще можно было что-то исправить. Но сейчас точно такие же штуки в голове каждого второго. Что ты станешь делать? Проникать в другие головы? Но их миллионы. И потом, пока ты будешь с этим бороться, волны будут распространяться и аппараты в головах множится. Оставь, пустая затея.

Тяжелая тоска опустилась на плечи. Голос Хильды дрогнул:

- Что же мне делать? Я думала, что хоть чем-то смогу помочь.

- Убей себя.

Хильда растерянно взглянула на Роберта. Его лицо было серьезным.

- Уйди из этой жизни, Хильда. Подумай, что ты теряешь? Ты всего лишь один из многочисленных фантомов в спутанном сознании злобного диктатора, так поступи же правильно, исчезни раз и навсегда.

Он сгреб что-то со стола и протянул ей. Это был поясок халата с приставшей древесной стружкой.


## Глава 6


Вольфганг и Зельма Кёстеры в кинотеатре. Перед началом фильма крутят военную хронику. Действия германских войск в России. Война с Россией началась около 4-х месяцев назад, руководство рейха предрекает скорую победу, и многие, в том числе Кёстеры, охотно этому верят. На экране припорошенное снегом поле и петляющая дорогая - сплошная жидкая грязь, в которой утопают колеса телег, везущих провиант. Бодрый голос диктора комментирует: состояние дорог в России ужасно, но наши войска наполнены боевым духом и всё с легкостью преодолевают! Столпившиеся у костра солдаты протягивают руки к огню, на лицах улыбки. Кто-то бреется перед походным зеркальцем. Среди ночи полыхает бревенчатый дом. Диктор объясняет: это деревня, подожженная большевиками, жители остались без крова, бой идет при ярком, почти дневном освещении. "Наконец, - продолжает диктор, - силами нашего батальона деревня взята. Небольшими группами из самых неожиданных мест появляются большевики. Они сдаются нашим солдатам". В свете утра из чахлого березового леска бегут красноармейцы, путаясь ногами в длиннополых шинелях. Несколько бойцов Красной армии выходят с поднятыми руками из сарая, вывернутые пилотки натянуты на озябшие уши. Камера выхватывает монголоидные, откровенно олигофренические лица, жадно пожирающие хлебные корки. Общий смех в зале: из того же сарая выбегает жирная свинья. Диктор: "А вот и еще один, добровольно сдавшийся!" Вольфганг корчится от смеха. Не желая отставать, Зельма тоже звонко смеется, но смех ее принужденный. Ее точит беспокойство. Оно не отпускает уже давно, около полугода. Они избавились от племянницы, но, несмотря на это, по-прежнему приходится вести счет каждому пфеннигу. Вольфганг требует сытного ужина и ежедневной порции мяса. Его можно понять: он работает. Зельма ухищряется, как может, и в порциях Вольфганга, когда он возвращается с завода, всегда плавает или рубленное свиное ребро или кусочек куриного бедрышка. Но цены на рынке растут ежедневно. Зельма не знает, что будет дальше и что она в конце концов будет вынуждена сказать Вольфгангу.

Фильм назывался "Штуки". Под торжественные аккорды оркестра доблестные Юнкерсы 87-е "Stukas" (фильм - в какой-то мере реклама германского авиапрома) лихо бомбили вражеские города, толпы французов и англичан, бросив раскуроченные зенитные установки, бежали без оглядки, а в конце, когда главные герои прошли через фронтовые будни и госпитали, где их выхаживали после ранения, счастливые фашистские пилоты обнималась и поздравляла друг друга с блестящими победами Третьего рейха, ожидая впереди долгую жизнь, полную светлых надежд.

Выйдя из кинотеатра, по пути домой Зельма и Вольфганг решили получить по карточкам причитающуюся им порцию хлеба.

- Хорошо тем, у кого родственники воюют, - сказала Зельма, держа под руку мужа. - Им дают дополнительные пайковые карточки.

- Но у нас нет таких родственников.

- То-то и плохо, - вздохнула Зельма.

- Я чувствую, тебе было бы легче, если бы меня забрали на фронт.

- Что ты, о чем ты говоришь?! - запротестовала Зельма. - Ты нужен мне целым и живым.

- Рабочий класс - хребет рейха. Так говорит фюрер. В тылу от меня гораздо больше пользы. Слушай, а не завести ли нам маленький огородик? Хоффманы так и сделали. Весной напротив Немецкого собора рядом с площадью Академии вскопали небольшой участок и посадили картошку с салатом. Они едят эту картошку до сих пор. Очень выгодно. Давай над этим подумаем.

- Я с удовольствием, это сэкономило бы нам деньги.

- Недавно услышал, сколько получают в гестапо.

- Сколько же?

- Восемьсот марок в месяц! Представляешь?!

- С ума сойти! Почему бы так не жить?! На рынке сейчас можно найти всё, что угодно. Были б деньги. Офицеры везут из Франции полные сумки. Сыр, окорок, вино... Покупают задешево, продают втридорога. Вот уж, кто ловчит!

- К сожалению, я так не умею, - проворчал Вольфганг.

- А если б тебя позвали в гестапо, пошел бы?

- Чертовы шпики! Восемьсот марок в месяц за то, чтобы валять дурака! Солдат, идущий на фронт, вызывает, по крайней мере, уважение. А эти тыловые крысы!.. Чем они занимаются?! Стучат не только на евреев, но порой и на своих. Курта Ноймана из гальванического цеха забрали неделю назад. За что? Я знал его: честный малый. Кто-то нарочно на него нашептал, я уверен. Хотя, - признается через некоторое время Вольфганг, - если бы меня позвали, я бы, пожалуй, подумал. Но меня никто не зовет, Зельма, так что оставим этот разговор.

- Хорошо, как скажешь, милый.

- Это всё чертовы евреи с большевиками! Я слушал по радио министра. Он сказал, что это они бомбят Берлин. Ничего, скоро фюрер даст им всем прикурить!

- Что там с Хильдой? - немного помолчав, спросила Зельма.

- Мне ведь сказали: ее будут лечить. Может быть, действительно вылечат. Приедет здоровая, сможет работать. Отправим ее в сельскую местность вместе с другими девушками из добровольческих отрядов. Там хорошо: простор, воздух, свежие продукты. Не думай о ней.

- Я не думаю, просто спросила.

В районе Кудамма завыла сирена. Снова воздушный налет. Вольфганг стал вглядываться в небо, как при наступлении дождя.

- Чертовы евреи! - с ненавистью прошептал он.

Послышался отдаленный гул моторов. Вольфганг и Зельма поспешили найти ближайшее бомбоубежище. Вольфгангу вдруг вспомнились кадры из только что просмотренного фильма. В душе затеплилась надежда: прилетят стремительные Люфтваффе и метким пулеметным огнем расстреляют вражеские бомбардировщики.


## Глава 7


На следующий день они получили письменное уведомление с печатью. Департамент здравоохранения сообщал: их родственница Хильда Рюстов 1902 года рождения скончалась от воспаления придатка слепой кишки. К уведомлению прилагалась посылка. Внутри было две погребальные урны.

Допущено было сразу три нелепости. Во-первых, год рождения Хильды, во-вторых, причина ее смерти (Хильде удалили аппендикс в 11 лет) и, в-третьих, лишняя погребальная урна. Зельма собиралась пойти в департамент и выяснить: в какой именно урне находится прах ее племянницы. Но Вольфганг сказал, что это лишнее. Он просто, без лишних слов высыпал содержимое обеих урн в старую коробку от обуви, смешал всё растопыренной пятерней и сказал, что теперь можно наполнить этим любую из имеющихся урн.

На самом деле произошло вот что. Утром профессору Морицу Клее доложили: поступившая день назад Хильда Рюстов найдена в уборной, она повесилась на поясе больничного халата. Как такое могло случиться, профессор не понимал. Девушка казалась полностью невменяемой и обездвиженной. Разве что среди ночи у нее было частичное просветление. Но почему она использовала этот момент для сведения счетов с жизнью? Старый заслуженный врач Мориц Клее никак не мог этого понять. Тем не менее, он поспешил уведомить о случившемся специальную комиссию, в которую совсем недавно отправил сведения о Хильде. В этот же день приехала машина. Санитары погрузили тело Хильды на носилки и увезли.


Часть четвертая


Зазу навечно


## Глава 1


В августе 1942-го Марселю Газенклеверу (Максу) было 25. В 1940-м он приехал в Берлин. До этого жил в Дюссельдорфе, где около двух лет учился в Медицинской академии, но потом что-то пошло не так, он забросил учебу, стал ходить по клубам с особой репутацией или выжидать с наигранно-скучающим видом добычу на улице. Заработки были случайными. Макс работал в местной газете, разбирая многочисленную корреспонденцию и редактируя отдел писем, пристраивался кельнером в винный клуб, где снова ловил шанс, быстрым и опытным взглядом выискивая среди посетителей людей своего круга. Сделать это было не сложно. В те времена - период с 1935-го по 1937-й - их можно было распознать по длинному, заботливо выращенному ногтю на левом мизинце. Это был знак для посвященных. Позже, когда об этом стало известно шпикам из Имперского бюро по борьбе с гомосексуальностью и абортами, ноготь на мизинце многим подпортил существование, причем весьма основательно. И тогда Макс и такие, как он, вернулись к привычным способам поиска себе подобных. Например, зашифрованные объявления. "Молодой человек 27 лет познакомиться со зрелой дамой в возрасте 35-40, которая станет подругой и заменит ему рано ушедшую из жизни матушку". Или: "Куплю торшер с абажуром цвета средиземноморской волны, старый не предлагать". Еще можно было, как раньше, пройтись туда-сюда с раскрытым зонтом дождливой ночью по Маркт-платц под неусыпным взором каменного всадника, и тогда, примерно через полчаса появлялся одетый в пальто с поднятым воротником незнакомец, сморкался в платок, после чего небрежным движением клал платок в наружный карман, причем так, чтобы выглядывал краешек. После этого, едва заметно стрельнув глазом на обладателя зонта, незнакомец уходил. Макс шел за белым батистовым маячком, предчувствуя с колотящимся сердцем новое захватывающее приключение. Платок нырял в темную подворотню. Макс входил туда с некоторой опаской и тут же попадал в горячие объятия, пропахшие хвойными запахами одеколона.

Он был уроженцем Эльзаса. Мать - француженка, отец - мозельский немец. Детство Макса прошло в Агно. В момент, когда ему исполнилось 9, скопивший деньги отец решил перебраться в Страсбург. Они поселились в доме в три этажа в районе Крутенау недалеко от городских бань. На первом этаже отец открыл рыбную лавку с вывеской у входа, рядом с которой на двух цепях покачивался сосновый карп весь в волнистой резьбе. Казалось, всё в доме - вплоть до третьего этажа с чердаком, где Макс любил проводить свободные часы - пропахло болотистыми запахами щуки и жереха.

Он старался как можно реже бывать дома. Вечерние прогулки по старому городу - когда, петляя в переулках, он шел мимо замшелых у самой земли стен - стали для него привычным делом. Тогда, в 11-12 лет он еще не понимал, что гнетет его. Желания, рвущиеся изнутри, были расплывчаты, неопределенны, и порой казалось, что он не вынесет этого и совершит что-нибудь ужасное, только чтобы заглушить неясную, мучительную истому. Но потом священник из собора Нотр-Дам, который частенько останавливался у них в лавке и, покупая кусочек окуня, подолгу разговаривал с отцом, предложил Марселю попробовать себя в церковном хоре. Он оказался среди отроков в белых одеждах, аккуратно стриженных, с голыми вытянутыми шеями. Похожие на ангелов, они нежными голосами выводивших слова хорала. Тогда-то ему всё стало ясно.

В 1932-м, в день, когда ему исполнилось 15, отец, как взрослому, подарил ему золотую булавку с миниатюрной счастливой подковкой. Он носил ее с горделивым видом, вдев в узел галстука. С этой же булавкой он отправился в кондитерскую с уютным кафе на втором этаже. Там, под широкими плафонами, рассеивающими по вечерам матовый электрический свет, стояло несколько круглых столов и обтянутый бордовым сукном бильярд. Там завязывались знакомства, назначались свидания. В основном здесь просиживали такие, как он, - юные неопытные гомики с тремя су в кармане, день напролет потягивающие остывающий кофе и зачастую тщетно пытающиеся избежать в этот вечер одиночества. Захаживала публика и посолиднее. Какой-нибудь безупречно одетый господин со сложенными кожаными перчатками и лакированной тростью в руке томно-ленивым взглядом окидывал помещение, быстро намечал жертву, происходил тихий доверительный разговор, и вот уже эти двое спускались по лестничным ступеням вниз, и было видно, как рука с дорогим перстнем нахлобучивает на голову шляпу. Молодежь бросалась к окну. В свете фонаря у входа в кондитерскую личный шофер открывал поблескивающую дверцу "Форд Седана", и только что ушедшие скрывались в салоне автомобиля.

В тот вечер он познакомился с юношей, по виду чуть старше его. Он предложил угостить его кофе. Тот назвался Жаном. Не сказать, чтобы Макс был от него в восторге. Крупный веснушчатый нос, вихрастая голова под восьмиклинным кепи и, что особенно смущало, большой назревший прыщ с засохшей желтоватой коркой в районе виска.

Было темно, они шли в сторону моста Корбо, как вдруг, ловким движением выхватив из его галстука булавку, Жан бросился бежать.

- Стой! - кричал ему вслед Макс. - Отдай! Это подарок!

Он понимал: его жестоко обманули. От этого было обидно вдвойне, и он никак не мог сдержать слез. Придя домой, сославшись на усталость, он отказался от ужина. Готовясь ко сну, он боялся, что в комнату войдет отец и спросит про булавку.

На следующий день он отправился в полицейский комиссариат и заявил о краже. Узнав, где произошла встреча с воришкой, комиссар сменил тон: он стал циничен и брезгливо-насмешлив. Макс понял: кафе давно под присмотром полиции. Он слышал, что в комиссариате составляются тайные списки городских гомиков. С горечью он подумал: отныне там будет и его имя. Комиссар пообещал пока ничего не говорить отцу, но на будущее посоветовал выбирать места для знакомств, а также друзей более обдуманно.

У него была одна особенность. Когда его одолевали кошмары, он мог избежать крайней опасности простейшим способом: нужно было как можно скорее отыскать зеркало и посмотреться в него. Проползая по стене, во мраке узкого коридора надвигалась искривленная тень. Холодело сердце, каменели бедра, охватывал паралич. Но тут же включалась спасительная мысль: зеркало! Он вынуждал себя ринуться к ближайшей двери, точно зная, что там на стене в латунной оправе он найдет то, что нужно. Сметая пыль, ладонь скользила по прохладной поверхности, он приближал лицо... Дальше всё менялось. Начинался другой сон. Плохой, хороший, - это вопрос отдельный. Но другой. Кошмар исчезал.

В ночь после похода в комиссариат ему снилось, как он бежит по пустым улицам Страсбурга. Он пытался настичь ускользающего Жана, зажавшего в потном кулаке украденную вещицу. В конце концов эта нескончаемая погоня стала его пугать. Казалось, он бежит не за Жаном, а за самим собой. И в самом деле, за спиной, отражаясь эхом от стен, звонко стучали каблуки, и он понимал, что это бежит он, но как бы быстро он не бежал, он никогда себя не догонит, это теоретически невозможно, его будет преследовать только стук башмаков по булыжной мостовой, который способен свести с ума. Он вспомнил о зеркале. Забежал в приоткрытую дверь незнакомого дома, пронесся по скрипучим ступеням на верхний этаж. В конце коридора поблескивал стеклянный прямоугольник. Остановившись перед ним, он увидел странное отражение: лицо, сшитое из цветных матерчатых лоскутов... Кошмар оставил его.


## Глава 2


1934-м он познакомился с Пьером Леви. Пьер носил широкие клетчатые штаны и ярко расшитую золотыми нитями жилетку под приталенным длиннополым пиджаком с обилием карманов. Пьер сказал, что придерживается особого стиля: он "зазу". Макс прекрасно знал, кто такие зазу, но никогда не думал, что столкнется с ними близко. Пьер посоветовал портного, который мог сшить точно такие же брюки и пиджак, походил с Максом по залам парижского филиала "Мод де Пари", где на плечиках висели жилетки с яркой вышивкой по невероятной цене, помог приколотить к туфлям толстые деревянные подметки с каблуком и резиновыми набойками, чтобы не цокать по мостовой, как лошадь. Надевая такие туфли, можно было казаться значительно выше. Под осуждающими и недоуменными взглядами они ходили по улицам особой раскачивающейся походкой, опираясь на острия длинных зонтов (британский министр Энтони Иден, бывший для них образцом современного денди, носил точно такой же), их волосы, отпущенные до плеч и завитые на затылках косичками, были густо смазаны помадой "Тино Росси", отчего их головы в погожие дни сверкали, как речная гладь. Одним словом, Макс примкнул к зазу, и ему это нравилось. Нравилось хоть чем-то отличаться от серой невзрачной публики, которая глазела на них, как в зоопарке. Это был вызов всему общепринятому. Они как бы говорили своими походками и манерой одеваться: "Ваш мир и ваша мораль убоги, мы хотим другого!"

Они все реже посещали кондитерскую с кафе на втором этаже. Это потеряло всякий смысл: ведь теперь у Макса был Пьер. Наполняя до рези в глазах комнату табачным дымом, они просиживали на "кондо" (обычно это была комната в доме родителей Пьера) и слушали до одурения исцарапанную патефонной иглой пластинку с песней Кэба Коллоуэя "Zaz Zuh". Иногда кто-нибудь включал записи двупалого джазового гитариста Рейнхардта Джанго.

Менялись времена, менялась атмосфера в городе. С той стороны Рейна подул ветер, пропитанный бациллами безумия и подозрительности. В пивных и на улицах все чаще можно было услышать громкие - на грани ругани - разговоры, в которых без всякого стеснения вставлялись словечки типа "жиды", "пейсатые", а кто-то мог еще со злорадством добавить: "Так им и нужно, горбоносым вонючкам!" Было понятно: эти мужчины из рабочих кварталов с угрюмыми взглядами исподлобья обсуждают еврейские погромы в Германии.

Пьер из протеста нашил на пиджак желтую звезду с надписью "Zazou". Макс последовал его примеру. Теперь в их полностью аполитичный стиль циничных прожигателей жизни влилась новая нотка.

Как-то вечером на Соборной площади они увидели группу ровесников в куртках военного образца и тяжелых армейских ботинках. Все, как на подбор, мускулистые, стриженные под машинку. По нашитым на рукавах эмблемам Макс и Пьер поняли: это придурки из "Огненного креста", борцы за традиционную мораль и "старую добрую" Францию. Они попытались незаметно уйти, но было поздно. С криками: "Снимай скальп с зазу! Брей педиков!" парни в куртках бросились за ними.

Макс видел, как Пьера повалили на землю. Его голову крепко стиснули между коленями и стали скоблить длинной складной бритвой, срезая волосы до окровавленной кожи. Потом их усердно пинали, повторяя, что это их город, и они не позволят разгуливать здесь всякой швали!

Стоматолог долго копался у него щипцами во рту, доставая осколки раскрошенного зуба, а после зашивал кривой иглой рассеченную десну. Макса привела в клинику мать. Все это время он думал о Пьере: как он, что с ним?

Зайдя к нему следующим утром, он узнал: Пьер и его семья уехали. Куда - неизвестно. Он не обиделся, он всё понял. Но чувство заброшенности и острого одиночества вновь стали грызть его долгими туманными вечерами, а чуть позже он собрал чемодан, погладил клетчатые брюки и объявил отцу с матерью: он едет в Дюссельдорф поступать в Медицинскую академию. "Но почему туда?" - удивилась мать. Он сказал первое, что пришло на ум: "Мне всегда хотелось лечить зубы".

Вечером перед отъездом он думал: в самом деле, почему именно Дюссельдорф? Там погромы. Ну, может быть, не всё так страшно. Германия большая.

Выйдя из вокзала с накинутым на запястье крюком зонта, с чемоданом, снабженным металлическими пластинами на углах, он остановился. Дюссельдорф показался живым современным городом. В сравнении с ним Страсбург выглядел сонным болотом. Сновали машины, толпы людей смешивались и вновь расходились. Мужчина лет 35-ти с коричневатой проседью в усах и сигаретой в углу рта, щуря глаз с трагично опущенной бровью, приблизился к нему.

- Француз? - спросил он.

- Наполовину, - сияя, как ему показалось, идиотской улыбкой, ответил по-немецки Макс. - Я из Эльзаса.

Случайный собеседник одним движением сгреб с его пиджака желтую звезду, которую он все еще носил в память о Пьере. Треснули нитки. Покосившись слезящимся глазом на проходившего в метрах трех эсэсовца, мужчина запихал сорванную тряпицу в ладонь Макса и сказал с тихой и холодной доброжелательностью:

- Носи это в кармане. Слышал меня?

Не дожидаясь ответа, он пошел дальше. Считая себя обязанным хоть что-то сказать, Макс крикнул ему в спину по-юношески неуверенно и смятенно:

- Спасибо!

Со временем ему пришлось расстаться с брюками в клетку и с длиннополым пиджаком, которые он сменил на двубортный чесучовый костюм (родители аккуратно высылали деньги, пока он числился студентом). Накрыв его до шеи пеньюаром, парикмахер молниеносным движением ножниц отсек косичку на затылке, и он вышел на улицу с прической "undercut". Он стал похож на помощника нотариуса. Преуспевающего нотариуса, надо сказать: страсть к щегольству и шику в нем осталась. Но он твердо знал: глубоко в душе он - зазу. До скончания века. Это было опять же данью памяти внезапно исчезнувшему другу.

А в ноябре 1940-го, когда начались бомбежки, которые только усиливались и снесли почти половину города, он снова собрал чемодан, надел пальто, перчатки и в одно тихое пасмурное утро отправился на вокзал. Он шел пешком, т.к. трамвайные пути были повреждены, и видел, как трудовые отряды сгребают лопатами с улиц горы битого кирпича и штукатурки, смешанные с фрагментами человеческих тел. Макс Газенклевер решил обосноваться в столице.


## Глава 3


Наступил август 1942-го. В воздухе Берлина вместе со свежим ароматом липовой листвы разливалось воодушевление. Этот экстаз, эта тонкая эфирная дрожь, пробегающая по нежной и пупырчатой коже гражданского чувства, передавалась от человека к человеку, и началом всему была госпропаганда. Радио, газеты, киножурналы, - всё трубило о недавнем сокрушительном поражении союзных войск в Дьеппе. Геббельс ликовал и проповедовал непобедимость рейха. На газетных снимках и в документальных кадрах перед началом фильмов мелькали покореженные башни танков, заваленные на бок баржи в водах Ла-Манша, трупы британских и канадских солдат в неудобных позах на пляжном песке. После многих месяцев напряженного ожидания, после гневных и пустых, как грохот бензиновых бочек, обещаний с высоких трибун и из радиодинамиков Германия наконец-то почувствовала: сила немецкого оружия несокрушима! Скоро, очень скоро рейх распространиться по всем материкам, и Берлин станет центром мира!

Военные заводы, расположенные вокруг Берлина, работали на полную мощь. Депортированные рабочие из Польши, Чехии, Бельгии, как рабы древнего Рима, обслуживали хозяев. Девушки из Югославии и Украины гнули спины на полях аграрного сектора. Тем, кому повезло больше, удавалось пристроиться домработницами в зажиточные дома в престижных районах Груневальда и Шваненвердера. Эти Марии и Татьяны отличались исполнительностью и покладистостью и готовы были работать за трехразовое питание - бутерброд с маргарином и эрзац-кофе, - чем сразу же заслужили отличную репутацию у хозяев и вызвали недовольство и зависть домработниц немецкого происхождения, т.к. бывшие работодатели в них больше не нуждались.

Это был год изобилия. Освещенные электрическим светом магазинные прилавки на Кудамме или полки обычных лавчонок, которые появлялись в то время, как последождевые опята, ломились от русской осетровой икры, карпатской кабанины, скандинавской aqua vitae, греческих маслин, перигорских паштетов и арденнской ветчины. Рестораны по вечерам не могли вместить шумные толпы чревоугодников. А с Запада и Востока всё шли и шли грузовые поезда, наполненные зерном, мясом, чаем, тканями и французской парфюмерией. По личному распоряжению Геббельса малоимущим берлинцам прямо здесь же, на вокзале бесплатно отсыпали пшеницу и рожь. Министр пропаганды объяснял это тем, что нацистская партия долго обещала этим мужественным и терпеливым людям лучшие времена, и вот, когда они наступили, стоит, наконец, о них хоть как-то позаботиться. Немцы выглядели счастливыми. Ночами, как после венецианского карнавала, устраивались массовые гуляния в народных костюмах, девушки и парни, взявшись под руки, пели незатейливые шлягеры. В темноте за столиками уличных кафе можно было услышать отдельные тирады, полные несгибаемой уверенности, из которых следовало, что по силе и масштабу мышления фюрер давно уже сравнялся с Цезарем и Наполеоном. Никто этого не отрицал.

Макс устроился в редакцию "Штурмовика". Начав с должности корректора и верстальщика, постепенно он вырос до зама главного редактора. У его шефа, Юлиуса Штрейхера, был отвратительный, можно даже сказать, невозможный характер. Сотрудники страдали от его неожиданных окриков, в порыве бешенства он, как ядовитый гад, брызгал по сторонам слюной (новый челюстной протез вызывал обильное слюноотделение), он мог длительное время садистически измываться над какой-нибудь мелкой сошкой из отдела корректуры, доводя беднягу чуть не до самоубийства, и всё это без рукоприкладства, лишь психологическое давление, но случалось и такое, что этот старый убежденный нацист терял контроль, и тогда в ход шли кулаки и конский хлыст, который он частенько носил при себе еще с тех времен, когда тиранствовал в Нюрнберге, будучи гауляйтером. Всем было давно известно: Штрейхер - прожженная седая скотина, он паталогически ненавидит евреев и одержим сатириазом; причем поговаривали, что он не брезгует самыми гнусными развлечениями, самостоятельно, на тайных квартирах подкрашивая купленной по дешевке косметикой личико какой-нибудь 12-летней куколки, при этом дома у него чахла от длительного недуга жена, с которой они прожили около 30-ти лет (надо заметить, он никогда не говорил о жене в дурном тоне, только самые нежные и почтительные выражения), но при всем этом ему многое сходило с рук. И не мудрено: ведь он был соратником и личным другом Адольфа Гитлера.

Макса порой удивляло: как ему удалось найти подход к этому неуживчивому мерзавцу? Однако это оказалось не таким уж сложным делом. Он сошелся со Штрейхером на почве похоти. Зная, что тот большой ценитель определенного рода фотоснимков, он стал обмениваться с ним наборами порнографических открыток, намеренно скупая их у подозрительного вида типов на углах улиц и в кафе за дальними столиками, он выслушивал длительные откровения шефа в его рабочем кабинете, в которых мелькали грязные подробности интимной жизни, в ответ выдумывая что-то свое, похожее на фрагменты декадентской книги, и тогда перед очарованным Штрейхером рождались душные фантазии, пропитанные запахами старых альковов, серых от грязи простыней и разбросанных женских чулок, усеянных дырами. Юлиус Штрейхер считал своего зама отъявленным повесой и компанейским парнем, а Максу не раз приходилось покрываться потной испариной, от которой к спине липла сорочка, при одной только мысли: что будет, если этот подряхлевший Мефистофель узнает, где он на самом деле проводит свои вечера?

"Немецкое еженедельное издание в борьбе за правду". С таким подзаголовком выходил каждый номер газеты. Максу Газенклеверу была хорошо известна цена этой правды. Кто еще, как не он, выдумывал "подлинные" истории об изнасиловании шайкой евреев в окрестностях Гамбурга добропорядочной немецкой хозяйки, матери 3-х детей. Его же рукой были написаны письма-воспоминания в редакцию от имени несуществующих рабочих и мелких служащих, которых когда-то за долги еврейские пиявки якобы лишили честно нажитого имущества, но всё для них переменилось с приходом к власти фюрера, храни его Господь! Он редактировал "Протоколы Сионских мудрецов", которые "Штурмовик" печатал в ряде номеров с продолжением, он же подбирал к тексту иллюстрации из средневековых фолиантов, в которых был изображен разгул иудейских оргий: окружившие изрезанного ножом младенца, бородатые раввины сосали свежую христианскую кровь длинными соломинками. С болью выворачивая кишечник, Макс готов был выблевать эту правду! Хотелось порой вскочить из-за редакторского стола, сдернуть нервным движением шелковые нарукавники (он стал носить их по примеру шефа, оберегая дорогой пиджак от трения о столешницу), после этого хотелось вбежать в кабинет главного редактора и крикнуть: "Грязная фашистская сволочь! Запомни: настанет день, и ты сдохнешь вместе со своей гнусной газетенкой!", а затем, эффектно хлопнув дверью, уйти. Но он этого не делал. Он вспоминал свои первые недели в Берлине. Муторный голод, заботливо разломанные на части сигареты, которые нужно было курить в строго отведенные часы, придерживая их "пинцетом" из обгорелых спичек, тщетные поиски работы, ночные походы сквозь дыру в заборе на окраину сталелитейного завода и кража угля с постоянным опасением, что сейчас тебя схватят люди в черном, и ты отправишься, как kohlenklau, туда, откуда не возвращаются... А сейчас у него 100 рейхсмарок в месяц, плюс дополнительные талоны на сахар, мыло и маргарин, которые зачастую менялись на деньги (в самом деле, зачем давиться маргарином, если есть возможность покупать масло?), он может позволить себе дорогие лаковые туфли из комбинированной кожи и приличный одеколон, пары которого создают ореол уверенности и шика, под звуки фокстрота твердой походкой он входит в ярко освещенные залы кинотеатров и ресторанов и с удовольствием и некоторой вальяжностью раскланивается с парой-тройкой знакомых лиц. Как можно было от этого отказаться? Но при всем этом день и ночь из туманного фона памяти вырисовывалась долговязая фигурка зазу с желтой звездой на груди. Ум Макса Газенклевера рвался с треском, как больничная марля: с одной стороны бдительно стоял Пьер Леви, взявший на себя функции совести, с другой была газета "Штурмовик" и ее главный редактор.

Идя после работы по центральным берлинским улицам, он видел толпящихся у входа в кинотеатр со вкусом одетых мужчин, угощающих друг друга сигаретами, видел идущие под руку мимо ярко горящих витрин и занятых милыми разговорами влюбленные парочки, и было такое ощущение, будто он попал в страну слепцов. Они не видели (или не хотели видеть) ужаса, который притаился за их спинами. Макс думал: а ведь я живу точно так же, я намеренно себя ослепил. Всё это время он старательно внушал себе, что ничего страшного нет, что стоит только отвернуться от бреда и произвола, которые вошли в жизнь, благодаря фашистам, закрыть глаза, и - вот тебе пожалуйста, всё в порядке! Но в то же время он понимал: своим благодушным молчанием и нежеланием думать всерьез он как бы легализует власть мерзавцев. В попытке придать себе человеческий вид, политический режим прикрывал свои гнойники и трупные пятна миллионами таких благодушных лиц. "Мы все работаем на них, прямо или косвенно", - в отчаянии думал Макс.

И вот однажды он позволил себе неслыханную дерзость. Накипело! Очередной номер был сверстан. Макс должен был отвезти его в типографию. Но перед тем как туда отправиться, (и это было неожиданно даже для него) он вычеркнул чернилами жирный готический шрифт нижней строки на первой полосе. Это была цитата из Трейчке, ставшая лозунгом "Штурмовика": "Евреи - это наше несчастье". Ниже от руки он написал: "Ваше несчастье - это ваши больные головы" и поехал в типографию. Там ему долго пришлось доказывать, что это исправление сделано рукой самого Штрейхера, и он лично настаивал, чтобы номер был сдан в печать именно в таком виде. Он уверял, что звонить шефу в данный момент бесполезно, т.к. по заданию партии он срочно улетел на Мадагаскар, присматривать будущие колонии для евреев и коммунистов.

Итак, дело было сделано. Назавтра должен был выйти почти миллионный тираж газеты. Люди будут останавливаться перед уличными стендами, куда ее поместят, проводники вместе с чаем будут подавать ее пассажирам купейных вагонов, идя в лекционные залы, студенты смогут прихватить свежий номер в фойе университета на специальной полке под табличкой "Der Stürmer". И все вдруг увидят, что дело отнюдь не в евреях. Макс Газенклевер представил, что ожидает его. Да, он совершил геройский поступок. Хоть небольшой, но все же. Да, это возымеет какой-то резонанс. Но что ждет лично его? Он знал, какие методы у гестапо и как они проводят допросы. Среди гомосексуалов такие слухи распространялись мгновенно. Нет, он совсем не хотел, чтобы его лицо превратили в сырой фарш! Нужно было немедленно вернуться в отдел допечатной продукции и сказать: он ошибся, газета должна выйти в своем изначальном виде! Он побежал, по пути встретился метранпаж. От него он узнал, что газета ушла в печать. В качестве доказательства метранпаж отвел его в цех и показал типографский станок, по которому ползла длинная бумажная лента с отпечатанным текстом и карикатурным изображением горбоносых персонажей. Он с ужасом разглядел на месте слов Трейчке собственное выражение: "Ihr Ungluck ist ihre kranken Kopf". Всё, конец! - подумал он, и его пятки похолодели. Далее он бежал длинным, бесконечным, казалось, коридором, который вдруг стал подниматься вверх, будто уходил в гору. Туфли скользили на отполированных плитах пола. Пришлось их снять. От носков тоже пришлось избавиться. В конце концов он попробовал передвигаться ползком, но это не дало результатов. Он понял: всему виной одежда, и, если он будет голым, кожа не позволит соскальзывать ему раз за разом. Он сбросил всё и пополз на животе. Сзади послышался неприятный гнусавый голос: "Господин Газенклевер! Господин Газенклевер, куда же вы? Вернитесь, вы подвергаете себя опасности!" Он не стал оборачиваться, т.к. прекрасно знал: голос принадлежит не человеку, с ним говорило странное существо, телесный обрубок: лишенные торса ноги и таз, оканчивающийся, как кактус, острыми костяными иглами. Он сделал усилие и пополз быстрее, извиваясь, как уж. Он знал: если он остановится, этот унтерменш обязательно догонит его и начнет колоть шипами его обнаженную спину, бедра. Куда он бежит? Страсбург, Париж, Африка? Черт возьми, его везде найдут! Проклятые фашисты повсюду! Зеркало! Скорее! Где зеркало?! Оказавшись на вершине "холма", он свободно съехал по каменному полу вниз. Стены здесь были в зеркалах. Он поглядел в одно из них...


## Глава 4


Вальтер Хьюбер - 31 год, штабс-фельдфебель 68-й пехотной дивизии, снабженческая часть - в сентябре 1942 года оказался в Берлине. В его распоряжении было 2 месяца. За это время он должен был поправить здоровье и вернуться на фронт. Его часть располагалась в районе Тернополя. 17 августа ночью они попали под артиллерийский огонь. Снаряды рвались совсем рядом, за бруствером, их встряхивало и дергало вместе с землей, на которой они лежали. Накрывшись краем шинели, Вальтер вместе с другими влип в дно окопа, и ему было досадно, что он не успел выбрать места более подходящего. Здесь было углубление и всегда скапливалась дождевая вода, которая не просыхала даже в жаркую погоду. Как только полетели снаряды, Вальтер, у которого не было времени подумать о чем-либо другом, шлепнулся в самую грязь и там остался. Он ждал хотя бы секундного затишья, чтобы можно было перебраться туда, где суше. Там, правда, всё было занято, но при желании можно было втиснуться в скрюченные тела, никто бы не стал слишком долго возмущаться. Влага из грязной жижи пропитала шинель и неприятно холодила бок, поэтому, как только взрывы на миг утихли, он поднялся на четвереньки и побежал, совершенно не думая о том, что похож на перепуганную собаку. Сбоку грохнуло, он инстинктивно обернулся, голова дернулась, как от удара кулаком с вложенной свинчаткой.

В санитарной палатке он узнал: это был небольшой камень. Он лишил Вальтера правого глаза. Обрабатывая рану, фельдшер заметил: будь на месте камня стальной осколок, всё могло бы закончится хуже. "Вам повезло, фельдфебель!" - не выпуская из губ сигареты, улыбнулся он и бросил в стоящее под операционным столом ведро кровавую вату.

Он ехал в вагоне для раненных, затем лежал в чистой постели в столичном госпитале с марлевым тампоном в пол-лица и все время в уме повторял: "Мне повезло, могло быть хуже". До какого-то момента это утешало. Но потом он завел карманный календарь и начал вычеркивать дни. Двухмесячный отпуск жестоко таял. Впереди ждали фронт, грязь, смерть. Как всякий гомосексуал, в мирное время Вальтер успел пристраститься к красивой беззаботной жизни. Трудно было привыкнуть к траншейному быту со снующими по телу вереницами насекомых, с жидким супом, съедаемым наспех из котелка с мятыми боками, но выбора не было. В начале 30-хх, в это золотое время, когда пышно разодетый, с нарумяненными щеками труп Веймарской республики еще выглядел, как живой, всё было по-иному: Вальтер знал толк в развлечениях. Но потом была провозглашена политика пушек вместо масла, гомосексуалы с евреями превратились в людей третьего сорта, и он принял решение: уйти во внутренне подполье. Он знал: он выдержит. Ежедневные холодные обливания и пятичасовой режим сна развили в нем силу воли. Он сжег записные книжки с телефонными номерами, порвал в клочья визитки, которыми был набит бумажник, и переехал в Мюнхен. Там он первым делом нашел местное отделение НСДАП и попросил включить его в их ряды. Он долго опасался появления знакомых лиц на улице. Страшно было подумать, что кто-то из прежней жизни вдруг отделиться от городской толчеи и начнет навязываться с "приятными" разговорами. А вдруг этот человек под тайным надзором полиции? В конце концов на него могли просто накатать донос: "Вальтер Хьюбер - гомосексуал, просим обратить на это внимание". Нервы были натянуты, мысли жгли черепную коробку, поэтому в 1940-м, когда фюрер двинул войска на Запад, Вальтер поспешил записаться добровольцем на фронт. В 41-м его часть перебросили на Восток, а в 42-м, лишенный глаза, он вернулся в Германию.

С Максом Газенклевером они познакомились в конце октября. Вальтер уже предчувствовал налипшую на сапоги, тяжелую и вязкую траншейную грязь, поэтому жил в состоянии какого-то безразличия и брезгливой апатии, как приговоренный к смерти узник. Это случилось в ресторане "Keusche Braut" на Фридрихсграхт в районе Девичьего моста. Он сидел за столом в компании с другими офицерами из госпиталя. Кто-то, подобно ему, залечив ранение, ждал отправки на фронт. Но были и такие, кто оставался здесь, в тылу. Правда, заплатить им за это пришлось своими телами: у некоторых были по локоть отрезаны руки, рядом с другими покоились костыли, и обрубки ног с распухшими от бинтовых повязок коленями предательски выглядывали из-под края накрахмаленной скатерти. Тем не менее, за столом царило веселье. Пили за здоровье фюрера и скорую окончательную победу. Из почтения к воякам через метрдотеля соседние столы посылали им бутылки с шампанским и омаров. Хлопали пробки, брызгала пена. Вскоре за здоровье фюрера пил весь ресторан. И вдруг из-за дальнего стола поднялся шатен с бледным худощавым лицом. Он подошел с наполненным фужером к столу с фронтовиками и отчетливо произнес: "Я тоже выпью за здоровье нашего уважаемого фюрера. Ну, а он, господа, с удовольствием закусит вашими конечностями". Залпом опорожнив фужер, он тут же направился к выходу. В зале повисло молчание: переваривался смысл сказанного. Затем от стола к столу пополз легкий сварливый ропот. Кто-то из офицеров рядом с Вальтером, пошатываясь, вскочил, выдернул из кобуры "маузер" и крикнул в спину уходящего: "Стой! Швайнехунд! Повтори то, что ты сейчас сказал!" Вытянув руку, офицер прицелился, и показалось, что он вот-вот нажмет курок, но Вальтер с силой усадил его, сказав, что не нужно стрельбы, он сам во всем разберется.

Он вышел на улицу. Обернувшись через плечо, шатен ускорил шаг. "Чего боишься, осел? - хотелось сказать ему вдогонку. - То, что ты сказал, было верно и остроумно". Они прошли еще около 20-ти метров. Незнакомец все время оборачивался, а потом вдруг кинулся бежать.

Вальтер настиг его в темном переулке под пожарной лестницей, крепившейся к стене. "Не убивай! Не надо!" - зашептал незнакомец, видя перед собой единственный глаз, другой был скрыт темной повязкой, но опьяненный шампанским, азартом погони и каким-то диким отчаянием, Вальтер вдруг сделал то, чего не позволял себе уже длительное время. Он впился ртом в прохладные губы этого худощавого парня, такого отважного и такого робкого, и было удивительно, что человек, которого он сжимает крепкой хваткой, не вырывается, не протестует, но, напротив, живо, с возрастающей страстью отвечает на поцелуи.

Вальтеру почему-то казалось, что в Германию он больше не вернется: фронтовая мясорубка выплюнет его, смешав с окопной жижей. Но Макс уверял, что это не так, они обязательно встретятся. Где-то в глубине души Вальтер понимал: он красуется перед новым знакомым, ему приятно было видеть себя в мрачном свете, этаким обреченным, которому всё ни по чем.

Они делали с Максом глупости. Рискованные, ненужные глупости, которые холодили нервы. Параграф 175 Имперского уголовного кодекса, с которым, хотя бы отчасти, был знаком каждый немецкий педик, был отредактирован нацистами 28 июня 1935 года. Список запретных деяний, включенных в документ, был значительно расширен, а некоторые формулировки намеренно размыты. Например, в ранних редакциях указывалось, что законом преследуется "противоестественный разврат между мужчинами", сейчас же там значилось: закон карает "разврат с другим мужчиной". Казалось бы, мелочь, но именно такая зыбкая формулировка позволяла следствию и судам выносить обвинительные приговоры со всей возможной широтой: наказанию отныне подвергались не только те, кто имел непосредственный физический контакт, но и те, кто сумел ограничиться всего лишь двумя-тремя сахарными репликами, которые подслушало чье-то бдительное ухо. Был запрещен даже обмен взглядами "с целью соблазнить". Раздобыв где-то потрепанный штафгезетцбух, Вальтер, идя на встречу с Максом, стал опускать его в карман. Сидя на парковой скамье, они с надутым видом воображаемых законодателей по очереди читали вслух параграфы 175, 175а и 175b и, не выдержав, давились хохотом. Они усаживались по разным углам кафе и начинали обмениваться взглядами "с целью соблазнить", так, чтобы это бросалось в глаза другим посетителям. Это выглядело комично, и они снова прыскали, после чего уходили, оставляя за дверью настороженные обывательские рожи, которые с такой точностью вывел в своих карандашных набросках Георг Гросс. Ночью в пустом вагоне метро, где, прижимая к себе матерчатую сумку с поредевшим бисерным узором, кроме них, раскачивалась на сиденье какая-нибудь дебелая фрау, они, глядя попутчице в глаза, с невозмутимым видом запускали руки друг другу в штаны.

Так проходили дни. Месяцы сентябрь и октябрь в календаре Вальтера были исчерканы крестиками, оставалось несколько первых чисел ноября, после чего Вальтер должен был уехать. Макс сказал, что попробует узнать через своего работодателя, у которого всюду нужные связи: нельзя ли Вальтера комиссовать. Он скажет, что Вальтер - его дальний родственник. И, действительно, вскоре он пришел с вестями. Наведя справки, главный редактор "Штурмовика" ответил ему, что, поскольку у его родственника выбит "доминантный орган зрения", который он использовал при стрельбе, то при благоприятных обстоятельствах врачебная комиссия могла бы пойти на уступки. Сделать это, правда, будет нелегко, т.к., по сути, не имеет практически никакого значения, каким глазом целиться, но напирать на лишение "доминантного органа" все же стоит. Для этого, конечно, придется кое-кому заплатить, но всё в пределах разумного. Денежные расходы Макс взял на себя. Бланк вызова с орлиной печатью и назначенной датой был у них на руках. До врачебной комиссии оставалось три дня. Но через два дня всё рухнуло.


## Глава 5


Странное, томительное беспокойство овладело Максом с самого утра. Во-первых, не прозвенел будильник, который всегда служил исправно, во-вторых, когда он поджидал Вальтера у ипподрома, он заметил стайку голубей, которые рвали друг у друга клювами пыльный, в следах потемневшей крови рыбий пузырь. Это оставило смутные, неприятные впечатления. Ему пришлось прождать Вальтера лишние 15 минут, но он знал: его другу приходится добираться из пригорода, именно там располагался Белиц-Хайльштеттен, военный госпиталь.

Боже, зачем Вальтер это сделал?! Какого черта?! Они еще вчера договорились сходить в кино. Выбрали "УФА-Паласт", где шла "Дорога в Занзибар". Кто-то из знакомых сказал Максу, что это вполне приличная комедия, есть масса смешных моментов. По пути Вальтеру понадобилось зайти в табачную лавку. Он попросил подать пачку "Империума" и коробку спичек. Опустив всё это в карман, он неожиданно направился к выходу.

- Молодой человек, - не совсем уверенно произнес продавец, - постойте!

- В чем дело? - обернулся Вальтер. - Вам что-то нужно?

- Но... вы не заплатили.

- Да, не заплатил. И что? Вас что-то удивляет?

- Но как же... - жалко и растерянно сказал продавец, и его седеющие усы и брови трагично съехали вниз.

- Не беспокойтесь, - попытался выровнять ситуацию Макс, - я заплачу сам.

Он полез было за бумажником, но Вальтер строго пронзил его глазом.

- Нет! Не вздумай! Я хочу, чтобы эта старая жаба отдала мне курево и спички бесплатно. Ты понял меня?! - Подойдя к прилавку, Вальтер глянул на несчастного продавца так, что тот, трепеща, прилип к полке с трубочным табаком. - Я сейчас пойду в кино, буду смотреть комедию и смеяться, - продолжал Вальтер. - А после выйду и закурю твои сигареты. Бесплатно! Слышал?! Бесплатно!

- Всё хорошо, господа! Всё хорошо! - выставляя вперед ладони знак мира и согласия, быстро заговорил продавец. - Как участнику боевых действий... От благодарного берлинца... Для героев фронта мне ничего не жаль, господин фельдфебель, поверьте! Берите, пожалуйста, угощайтесь!

- Я не герой фронта, кретин. Я обычный педик, которому выбило глаз по чистой случайности. А это мой партнер по любовным утехам. Ты даришь сигареты гомосексуалу, ясно тебе, старая ты жопа? Ладно, дай мне пачку "Армады", и на этом я, пожалуй, оставлю тебя в покое.

В темноте перед началом фильма Макс не отставал от Вальтера:

- Зачем ты это сделал?! - шептал он. - Для чего нужно было всё откровенно выбалтывать?!

- Просто мне так захотелось, - отвечал Вальтер. - Это всё та же игра, Макс. Забавно вышло, не правда ли?

- Нет, не правда, - сухо буркнул Макс.

Экран осветился, зазвучали фанфары.

- Давай лучше смотреть фильм, - сказал Вальтер и, сплетя его руку со своей, откинулся на спинку кресла.

Макс осторожно высвободил руку и покосился по сторонам. Озаренные отсветами экрана лица были устремлены вперед. Кажется, никто ничего не заметил.

Кросби и Хоуп перебрасывались остроумными репликами за столиком варьете, на сцене, разворачивая в воздухе длинные ленты, танцевали девушки. В этот момент в зал кинотеатра вошли трое. Один был в двугорбой шляпе, двое других в военной форме. У Макса сжалось сердце. Вошедшие включили фонарь. По лицам заскользил желтоватый луч, пронизанный вздымавшейся пылью, послышались тихие возмущенные голоса. Макс почувствовал на щеке дыхание Вальтера.

- Бежим? - прошептал он.

- Куда?! - спросил Макс. В его словах был горчайший упрек. Было похоже, что на самом деле он сказал: "Какая же ты сволочь, Вальтер!"

Луч фонаря остановился на них. Макс узнал гестаповскую форму.

- Это они, господин унтерштурмфюрер! - с радостным возбуждением зашептал знакомый голос продавца из табачной лавки. - Они! Я узнал их!

- Встать! - прозвучал приказ.


## Глава 6


Их развели по разным кабинетам. Макса втолкнули в комнату с задернутыми шторами. В сумраке он различил стены, выкрашенные в салатовый цвет, в углу - тронутая копотью, пузатая металлическая печь, пол под ней был обит жестью. Рядом была брошена кипа исписанных бумаг. Допрос вели двое, - те, что взяли их в кинотеатре. Точнее, допрашивал один, другой, если можно так сказать, ассистировал. Усевшись за стол, первый снял фуражку, пригладил потные волосы и стал быстрыми, как лапки арахниды, пальцами перебирать гроздь ключей на широком стальном кольце. При этом он задавал вопросы. Задавал он их с видом глубочайшей брезгливости и усталости. Другой взял со стола метровую деревянную линейку и передвину ею по просьбе первого кольца штор на карнизе. В комнату ворвался свет. Макса усадили на табурет с горизонтальным отверстием в крышке, благодаря чему табурет можно было легко переносить.

- Имя?

- Чье, мое? Макс Газенклевер. Точнее, Марсель.

- Знаю. Где жили до этого?

- Эльзас, Страсбург. Затем Дюссельдорф.

- С какой целью приехали в Берлин?

- С обычной, господин унтерштрумфюрер. Как все. Найти работу, улучшить условия жизни. В Дюссельдорфе стало невыносимо, его все время бомбили.

- Руки на стол.

- Что, простите?

- Руки на стол, чертов швайнехунд! Тыльной стороной вверх! Быстро! Растопырить пальцы!

Размахнувшись, второй ударил ребром линейки по пальцам Макса. Прожгла боль.

- Имя?!

- Марсель Август Газенклевер.

- Место рождения?!

- Эльзас, Агно.

- Что тебе нужно было в Берлине?! Отвечай! Не молчи! Ну!

- Я уже сказал. Ничего особенно. Приехал за лучшей жизнью.

- Не ври, ты готовил заговор!

- Какой?! Где?! Господин унтерштурмфюрер...

- Руки на стол! Растопырить пальцы!

Линейка со свистом рассекла воздух.

- Еще раз спрашиваю: твое настоящее имя?!

- Марсель Август Газенклевер. Мой отец - немец. Дома меня звали Максом.

- Имена сообщников?! Быстро!

- Каких сообщников?!

- Всех, кто помогал тебе готовить заговор!

- Но я не готовил заговор!

- Где вы встречались?!

- С кем?!

- С твоими дружками, гомосеками! Где они собираются?! Отвечать, не молчать!

- У меня нет таких друзей! Клянусь вам!

- Врешь! Где вы встретились с Вальтером Хьюбером?!

- Случайно, на улице.

- Он должен был принести взрывчатку?! Отвечай!

- Господин унтер...

- Встать!

Макс поднялся. Выйдя из-за стола, первый зажал в кулаке ключи и ударил Макса в губы. Он услышал глухой хруст. Судя по всему, под десной треснули корни зубов. Макса отбросило на пол.

- Встать! Имя?!

- Макс Август Газенклевер. Место рождения Эльзас, город Агно. Приехал в Берлин в тысяча девятьсот сороково году. Место работы - еженедельное издание "Штурмовик". Юлиус Штрейхер, мой шеф, - личный друг фюрера! Позвоните ему, господин унтерштурмфюрер, он скажет обо мне только хорошее!

- Снять брюки!

- Но зачем?!

- Брюки, сволочь! Снять! Быстро! Полностью оголить пах и ягодицы!

Дрожащими руками Макс начал расстегивать ремень.

- Скорее! Ну!

Макс заметил на стене зеркало. В его стекле отразились его распухшие, кровоточащие губы. Рядом кнопкой была приколота фотография счастливой Марики Рёкк с глазами суслика и нитями бровей. Макс закрыл глаза, надеясь на чудо. Из темноты донесся тот же окрик:

- Спустить брюки до колен!

Макс повиновался.

- На табурет!

- Что?!

- Лечь на табурет, сволочь! Животом! Лицом вниз!

Макс лег, переломившись, невольно касаясь теменем прохладных половых досок. Перед глазами был высохший, грязный узорчатый след. Он почувствовал, как сзади что-то раздирает. Взвыв от боли, он обернулся. "Ассистент" усердно, будто сантехник, проталкивает в его анальное отверстие линейку. Первый с участливым видом наклонился над Максом.

- Ты будешь мучиться, грязная свинья, - сказал он, - до тех пор, пока я не узнаю все имена. Говори: тебе больно?

- Да!!!

- Это хорошо. Это развяжет тебе язык. А теперь - имена и адреса?! Всё, что знаешь! Быстро! Ну! Отвечать!

- Я ничего не знаю!

- Отвечать, я сказал! Где находится притон гомосексуалистов, которые готовили заговор?!

- Я не знаю ни о каком заговоре!

Первый кивнул второму, и тот, подавшись вперед правым плечом, надавил на линейку, как на поршень. Макс почувствовал, как в животе что-то рвется. На пол заструилась кровь.


Часть пятая


К чему снятся псы?


## Глава 1


В тюрьме от охранника он узнал, что Вальтер согласился на участие в недавно утвержденной Гиммлером программе кастрации для гомосексуалов и вскоре будет отправлен в роту штрафников под Сталинград. Охранник сказал об этом сам, с сытой ухмылкой, Макс ничего из него не вытягивал. Видимо, он надеялся доставить осужденному дополнительную душевную боль, но способности души у Макса на тот момент притупились, всё было направлено на выживание. Узнав, по какой статье он осужден, сокамерники выделили ему в камере самое позорное место: в углу, у стены, по кирпичной кладке которой беспрерывно стекала вода. Лежа ночами на полу, Макс сжимал бедрами окоченевшие кисти рук, а из незаживающей раны, как только он делал неосторожное движение, сочилась теплая струйка, пропитывая брюки, которые от высохшей крови давно схватились коркой. В помутневшей от голода голове настойчиво крутилась мысль: что это, дурной сон?

Его привезли в Дахау. Был воскресный день, на небе не было ни облачка, с окрестных полей дул пронизывающий холодный ветер. Среди тех, с кем его везли, было несколько гомосексуалов, но они не общались, каждый держался сам по себе: негласное правило арестанта. Они прошли дезинфекцию, их побрили. Заключенный, бривший Макса, шутки ради выстриг у него на затылке свастику. Свое произведение он показал присматривающему за порядком эсэсовцу и на ломаном немецком с итальянской певучестью залопотал, перемежая сиплый смех простуженным кашлем: "Глядите, комендаторе! Гут! Хорошая заключенная с крестом!" Видно было, что выданные им куртки и штаны прошли через множество тел, всё было застирано и залатано. Подойдя к лысому крепышу с повязкой на рукаве, по которой шла надпись "oberkapo", Макс пожаловался, что выданные ему ботинки больше размером. Ничего не отвечая, оберкапо запустил ботинком Максу в лицо.

В этот же день, после того, как староста блока выдал ему иглу с ниткой и с пренебрежением швырнул розовый треугольник, повелев немедленно пришить его к робе, и после того, как, заливая болтающиеся на ногах ботинки пахучей жидкостью, он вынес наполненную до краев парашу, всем заключенным был отдан приказ: собраться на аппельплаце. Состоялось общее построение. Кого-то ждали. С вышки лилась музыка. Кто-то сбоку от Макса с восторгом ценителя прошептал: "Бетховен! "Пасторальная"!" Ноябрьский ветер пронизывал ветхое нательное белье. Ждали около часа. Разбрасывая из-под колес щебеночное покрытие, к рядам заключенных подлетел пыльный "Адлер" с открытым верхом. С сиденья подле шофера, бодро, как игрушечный попрыгунчик, соскочил человек в парадной эсесовской шинели с лишенными ресниц глазами французского бульдога. Вид он имел вполне благодушный: в бледном лице с выбритыми студенистыми щечками, покрытыми кратерами от гнойничковой сыпи, не было ничего свирепого. Казалось, перед вами оперный певец, исполняющий эпизодическую роль офицера СС. Руки у него были в кожаных перчатках. Одной из них он бодро размахивал при ходьбе и чуть позже, когда держал речь, театрально жестикулировал, другая же, как разбитая параличом сестра, оставалась окостенелой. Позднее Макс узнал, что это Бруно Закс, один из адъютантов коменданта лагеря. Этот прирожденный краснобай, патологический лжец и позер взял на себя обязанность проводить с заключенными что-то вроде политико-воспитательной работы. Наличие у себя протеза он любил объяснять тем, что лишился руки на фронте. В действительности же всё было намного банальнее. Бруно Закс подхватил заражение крови в обычной городской клинике, в кабинете не слишком добросовестного хирурга, к которому обратился с раздутым чирьем на запястье. Работая в государственном банке на мелкой должности и уличенный в растрате, в начале 30-хх Бруно Закс оказался на улице. Ни работы, ни средств к существованию. Кто-то из его дружков сделал головокружительную карьеру в набиравшей тогда силу национал-социалистической партии. Бруно видел дружка, выходящим из "Хорьха" со склабящейся хромированной решеткой радиатора и выпученными фарами. Он был в кожаном пальто с алой нарукавной повязкой, в начищенных до блеска сапогах, в которых отражалось небо, и с портфелем под мышкой из мягкой свиной кожи. "Вот, кто трескает по вечерам ветчину с яичницей и запивает шато-лафитом!" - с восторгом и завистью подумал Бруно Закс и в ту же секунду решил: надо идти тем же путем. За проявленную лояльность к начальству, за расчетливую подлость и холодный цинизм вскоре он был произведен в гауптшарфюреры СС. Двумя годами позже был переведен в службу управления концентрационными лагерями, где снова себя зарекомендовал, и из унтер-офицерского состава сразу же, резким головокружительным прыжком, очутился в чине оберштрумфюрера.

Горделиво выпятив обтянутый ремнем, пухлый, как диванная подушка, животик, переходящий в узкую грудную клетку и бабьи плечи, оберштурмфюрер обратился к заключенным звонким баритональным тенором:

- Добрый день, отбросы общества! Вы отвратительны. Вы это знали, нет? Знайте. Гляжу, у нас появились новые лица. Ну-ка, кто у нас здесь? - Цокая в повисшей тишине по бетонным плитам стальными подковками, Бруно Закс шел вдоль первого ряда и вглядывался в нашивки на полосатых куртках. - Так, так... Поляки, евреи... Мрак и мерзость. Бибельфоршеры, гомосексуалы, асоциальные элементы... О, Господи! И с этим мне приходится работать! Вы - грязный, вонючий сброд. Но вас это не должно расстраивать. Всё поправимо. Запомните: то, что вы оказались здесь, не есть наказание. Это есть большая удача, подарок судьбы. Не думайте, пожалуйста, что я шучу. В нашем благоустроенном лагере вас ожидает полное перевоспитание. Вы должны понять: сейчас вы дикий, неприрученный скот. Но, к счастью, есть мы - ваши пастухи и дрессировщики. И мы обязательно всё исправим. Каждодневный усердный труд, суровый спартанский быт, связанный с тягостными, но необходимыми лишениями, физическая и моральная боль... Вот наши безотказные лекарства. Возможно, когда-нибудь придет время, и вы сможете сказать о себе: слава богу, я человек! Но сейчас, извините, я буду обращаться с вами, как со скотом. Большего вы не заслужили. А теперь всем смотреть сюда! - неожиданно и истерично взвизгнул он, вскидывая над головой одеревеневшую конечность. - Все видят эту руку?! Точнее, это то, что от нее осталось. Я отдал ее на полях сражений! Отдал фюреру и великому рейху! А что сделали вы, свиньи и отбросы?! - Подойдя к одному из заключенных и перечисляя провинности, Бруно Закс принялся стучать своей деревяшкой по его голове, как по пюпитру, отбивая такт. - Вы подрывали основы государства, вы занимались противоестественным блудом и извращали религию! Вот, что вы делали, когда многие из нас гибли в сражениях за лучшее будущее! Отбросы! Вас нужно было расстрелять сразу же, не доводя до лагеря! Но... - И он снова понизил тон, обезоруживающе улыбаясь и невинно моргая влажно поблескивающими глазками навыкате. - Но... наш фюрер милосерден. Он - лучший из людей. Далеко не чета вам, свиньям и дегенератам. Он милосерден не только к людям, но и к сотообразным созданиям. А сейчас - внимание! - небольшая воспитательная работа. Смотрите, делайте выводы, исправляйтесь.

Сделав знак двум поджидавшим эсэсовцам, которые тут же убежали исполнять какое-то поручение, Бруно Закс уселся в машину. Шофер подал ему сверток. Там оказалась вареная курица, нарезанный пластиками сыр и листы салата. Ловко сооружая одной рукой бутерброды, Бруно принялся за еду, кидая обглоданные кости на аппельплац. Вскоре два эсэсовца приволокли заключенного. Третий, вытянув руки, вел на струнах поводков двух лохматых овчарок, которые перхали от впивающихся в горло ошейников. Бруно распорядился привязать заключенного к пыточному столбу и сорвать с него одежду. Только сейчас Макс узнал в доставленном заключенном, в его высушенном лице, по которому можно было изучать анатомию черепа в Дюссельдорфской академии, своего давнего друга Пьера Леви. Почему он здесь?! Как это произошло?! Макс был уверен, что он, его родители, его братья с сестры давно скрылись за океаном. В чем он провинился?! Зачем его привязали?! Бруно что-то шепнул шоферу, и тот достал из багажника цинковое ведро. Он передал его эсэсовцам. Те, в свою очередь, натянули его на голову Пьера. Натравили овчарок. Сначала был искусан живот и половые органы. Затем одна из животин, особенно крепко впившись пониже пупка, рванула клок мяса. Вывалились и закачались кишки. После этого псы озверели. Макс понял, для чего нужно было ведро. Оно усиливало предсмертные крики Пьера. Их не заглушала даже Третья, "Героическая" симфония Людвига ван Бетховена. С невинностью младенца наблюдая за казнью, Бруно Закс не спеша покончил с обедом, вытер губы салфеткой, сделал знак шоферу, и, взревев мотором, "Адлер" умчался по усыпанной щебнем дорожке, скрываясь за ближайшим бараком.


## Глава 2


Доктор Зигмунд Рашер пользовался особым расположением рейхсфюрера СС. Всё дело было в супруге Рашера, перезрелой даме, которая была на шестнадцать лет старше мужа и (как выяснилось позднее) похищала (не без одобрения мужа) младенцев из Бухенвальда, выдавая их за своих. Рейхсфюрер был сентиментален. Культ материнства был для него так же высок, как чистота нации, избавленной от примеси еврейской крови, поэтому, когда 50-летняя фрау Диль (супруга доктора), как курица-несушка, начала выбрасывать из своего чрева одного за другим детенышей, рейхсфюрер невероятно воодушевился. Выступая перед коллегами по партии, он неустанно славил эту феноменальную семейную чету. Он говорил, что все традиционные научные данные, считающие 50-летнюю роженицу мифом, можно смело отправлять в утиль: женщина преклонного возраста способна рожать! И не одного пухлого и розовощекого немчика, а трех или даже четырех, как это сделала фрау Диль! Личным приказом рейхсфюрера супругам было назначено денежное пособие по уходу за детьми: 165 рейхсмарок в месяц. По тем временам сумма весьма недурственная. Плюс к этому каждую неделю по-спортивному подтянутый и деликатный эсэсовец приносил в прихожую фару Диль пергаментные пакеты, в которых были плитки шоколада, свежие и консервированные фрукты, баночки паюсной икры, а также открытки с добрыми пожеланиями и личной подписью рейхсфюрера. Рейхсфюрер считал, что кормящей матери необходимо питаться только высококачественными продуктами. Он был на редкость доверчивым и сентиментальным человеком, этот рейхсфюрер. Но всё изменилось в мае 1944-го, когда на мюнхенском вокзале Каролина Диль была схвачена при попытке похищения младенца у ничего не подозревающей, ожидавшей поезда молодой пары. Фрау Каролина, по всей видимости, намеревалась выдать малютку за своего пятого ребенка. Ей так хотелось сохранить искреннее расположение рейхсфюрера! А ее супругу, доктору Рашеру, кроме расположения требовались деньги. Он утверждал, что проводит исследования в области гинекологии. В докладных записках к рейхсфюреру он заявлял, что уже достиг кое-каких результатов, и совсем недалеко то время, когда все 50-летние женщины Германии, не боясь климактерия, смогут обильно рожать, обеспечивая нацию свежим человеческим материалом. Там же, в записках доктор Рашер просил выделить ему дополнительное финансирование. Рейхсфюрер чаще всего шел навстречу.

Итак, судьба доктора Рашера и его почтенной супруги круто изменится двумя годами позднее. Сейчас же, в декабре 1942-го по приказу Люфтваффе и организации Аненербе (членом которой доктор, кстати, является) доктор Рашер трудится в лагере Дахау, изучая воздействие низких температур на заключенных.

Заключенных замораживали ночами в снежных сугробах и в чанах с ледяной водой. Люди гибли пачками, но доктор Рашер не отчаивался. Он докладывал рейсфюреру, что, по его мнению, смерть наступает гораздо чаще в тех случаях, когда в ледяную воду погружен продолговатый мозг и мозжечок, когда же голова приподнята над поверхностью, выжить возможно даже при температуре тела 29 градусов по Цельсию. Лучшим средством отогрева по мнению доктора была горячая ванна, хотя в одном из своих ответов рейхсфюрер скромно посоветовал испробовать "душевное тепло", а именно отогревание при помощи тел других заключенных. Из лагеря Равенсбрюк по распоряжению доктора в Дахау была доставлена партия женщин. Под наблюдением доктора они прижимались обнаженными телами к отходящим после ледяной воды заключенным, но результаты были нулевые. Тогда доктор, на всякий случай, чтобы не обидеть рейхсфюрера, решил проверить, не будет ли способствовать лучшему результату сексуальный контакт. Заключенные женщины и мужчины сношались под присмотром доктора, как дворовые собаки, результаты немного улучшились, но, конечно же, это ни шло ни в какое сравнение с целительностью горячих ванн. В очередной докладной записке доктор Рашер писал:

"Уважаемый господин рейхсфюрер СС! С прискорбием сообщаю вам, что "душевное тепло" не слишком способствует отогреву. Но зато старый добрый коитус в иных случаях творит чудеса!"

Для чего всё это делалось? Конечно же, для величия рейха и усиления его мощи. Руководству Люфтваффе и Кригсмарине необходимо было посылать солдат в северные территории - в Норвегию и Финляндию, - случаи обморожения были не так уж редки, поэтому нужно было знать, какие минимальные температуры способно выдерживать человеческое тело и какими способами лучше всего отогреваться. Но кроме этого особым, тайным приказом, который исходил от Общества наследия предков, доктору Рашеру было поручено вывести породу сверхлюдей, температура тела которых способна опускаться до 29 градусов по Цельсию и ниже. Само собой, всё, что исходило от Общества наследия предков, исходило также и от рейхсфюрера: ведь он был президентом Общества. Требовались бесстрашные, морозоустойчивые солдаты, которые, не взирая на оледеневшую в жилах кровь, смогли бы завоевать и освоить Арктику с ее обильными залежами нефти и газа. Таких, не боящихся лютых холодов супервоинов можно было бы запускать в воды Ледовитого океана в качестве ныряльщиков: они бы минировали вражеские крейсеры и субмарины. Всё это входило в планы фюрера. Он грезил этим в своих счастливых наитиях и мечтах, которые, как ему мнилось, исходили откуда-то свыше. После этого он снимал телефонную трубку и делился своими соображениями с рейхсфюрером. Тот, в свою очередь, давал поручение научному куратору Общества наследия, и только потом мозговой импульс фюрера в виде шифрованной телеграммы добирался до отдела здравоохранения в лагере Дахау и до лаборатории доктора Рашера.

Но доктор Рашер не думал на этом останавливаться. Он прекрасно понимал: всё это делается с одобрения не только рейхсфюрера, но и того, кто выше. Доктору хотелось выслужиться, поэтому он сразу решил: после того, как он произведет морозоустойчивую породу людей, ему нужно позаботиться о том, чтобы из его лаборатории вышли другие сверхсущества. Например: ему хотелось получить людей с пятью руками. Зачем? Совершенно же понятно: пятирукий солдат намного эффективнее обычного, двурукого. И в рукопашной схватке, и при стрельбе, - со всех сторон одни преимущества. В трех руках, допустим, по "парабеллуму", а в двух оставшихся - винтовка и автомат. Далее: человек с двойной парой глаз. Дополнительная пара на затылке. Разве можно напасть на такого сзади? Плюс к этому доктор писал рейхсфюреру, что со временем ему понадобятся карлики и гиганты вместе с их спермой, и хорошо бы руководству Аушвица, Бухенвальда и других концлагерей уже сейчас присматривать таковых среди заключенных. Он пояснял: путем всеобщего искусственного осеменения он хотел бы добиться того, чтобы население завоеванных территорий постепенно приобрело вид лилипутов, не способных на какое-либо серьезное сопротивление, население же Германии, напротив, должно сделаться внушительными исполинами, одним щелчком пальцев сметающими целые армии таких недомерков. Но и на этом фантазии доктора не останавливались. Вот что он писал рейхсфюреру.

"Уважаемый господин рейхсляйтер, рейхсминистр и рейхсфюрер СС! Вчера ночью, после очередных и успешных опытов по гипотермии у меня вдруг возникла потрясающая идея! Позвольте, я ею с Вами поделюсь? Думаю, она покажется Вам не менее интересной.

Представьте: в определенный день и час (что это будет за час и что за день, судить пока не берусь) в мою лабораторию из Конго или Анголы поступает посылка. Внутри герметичный контейнер со льдом, в нем гипофиз и гипоталамус, извлеченный из черепа Macroglossus sobrinus, т.е. большого длинноязыкого крылана. Что я делаю дальше, господин рейхсфюрер. Беру свежего подопытного, произвожу костнопластическую трепанацию, и в разрез основания мозга вживляю доставленные мне из Африки гипоталамус и гипофиз. Проходит неделя, другая. Терпеливо жду. И вот... Только представьте, господин рейхсфюрер! Из спины моего подопытного начинает пробиваться костный каркас с натянутой перепончатой кожицей. Подопытный обретает крылья! Через какое-то время эта новая часть тела разрастается. Под моим присмотром подопытный учится совершать первые полеты. Я приковываю к его ногам цепь, он парит в нескольких метрах от земли, я делаю наблюдения и вношу их в мой медицинский дневник.

То есть я хочу сказать, господин рейхсфюрер, что после того, как мной будет изучен способ выведения крылатых людей, мы могли бы наладить их массовое производство. Не берусь навязывать свое мнение, но мне кажется, что в вермахте можно было бы создать особый род войск: крылатые стрелки. Или, если выражаться более образно и поэтически, батальон "Высшее возмездие". Как вам такое?! Представьте: идет бой, у противника явный перевес, наши войска (хотя это, конечно, нонсенс!) готовы отступить, но вдруг - шелест в небе. Что это? Противник вздымает глаза к небу и - о майн Гот! - видит, как солнце потемнело! Потемнело от множества распростертых крыл! Не успевает противник ничего сообразить, как вдруг с неба - автоматные очереди. Трах-тах-тах! И что же? Противник повержен!

Ну, не потрясающая ли идея, господин рейхсфюрер?! Не хотелось бы докучать Вам советами (Вы и сами знаете, что нужно делать), но, если Вы поделитесь этой мыслью с фюрером, буду Вам крайне признателен. Можете даже, если возникнет такая необходимость, выдать эту идею за свою. Мне будет приятно, честное слово!

А вот еще, господин рейхсфюрер, как бы в дополнение к вышеизложенному. Воины-кроты. Почти та же процедура, что и с большим крыланом: вживление гипофиза. Тоже отдельное воинское подразделение. Солдаты с лопатообразными передними конечностями и крепкими утолщенными когтями. Усердно роют длинные подземные ходы, ведущие на территорию противника. Снова представим: идет бой, наша войсковая часть (не дай Бог, конечно!) попала в окружение, и вдруг за спинами противника разверзается земля, и оттуда выходят существа с коническими черепами, тонкими скуловыми дугами и носом в виде небольшого подвижного хоботка. Солдаты-кроты и солдаты-землеройки. За ними следуют обычные пехотные стрелки. Или, если позволит ширина прорытых каналов, можно пустить следом мотоциклетные и танковые части. Бьют в спину противника градом пуль и снарядов! Трах, бабах! От противника остается мокрое место.

Вам нравится? Что вы на это скажете? Простите, господин рейхсфюрер, но раз уж я сел Вам писать, не могу не высказать одну небольшую просьбу. Нельзя ли выделить моей лаборатории еще немного денег? Самую малость, что-то около 50000 или 60000 рейхсмарок. Всё дело в губчатом защитном комбинезоне, который я на данный момент разрабатываю. Это касается опытов по замораживанию. Мне кажется, такой костюм смог бы удерживать необходимое телу тепло в условиях низкой температуры. Костюм, как я уже сказал, на стадии разработки, я подбираю необходимый материал для поверхностного покрытия, нужную толщину и плотность пористой ткани для подкладки... Одним словом, очень нужны деньги, господин рейхсфюрер!

За сим спешу откланяться.

Искренне Ваш З.Р.

Хайль Гитлер!"


## Глава 3


Неизвестно почему, но в своих последующих письменных ответах рейхсфюрер СС никак не отзывался об идеях доктора. Он молчал так, словно об этом никогда не было речи. Доктор Рашер терялся в догадках. Может, эти идеи показались рейхсфюреру слишком сложными, и он решил отложить их рассмотрение на более поздний срок? Тогда нужно набраться терпения и ждать, рано или поздно рейхсфюрер что-нибудь да ответит. Но что если рейхсфюрер посчитал эти идеи неосуществимыми? Хорошо, если только "неосуществимыми", он ведь мог принять их за бред сумасшедшего. Нет, нужно срочно доказать ему, что это не так. Иначе - подорванное доверие, сворачивание экспериментов, а следовательно и прекращение финансирования. Но и это было бы не самым страшным. Самое страшное будет тогда, когда слухи о Зигмунде Рашере, докторе-параноике и пустом фантазере, достигнут горных высей Кельштайнхауса. Возможно, это было бы не так плохо, если бы главный обитатель Кельштайнхауса, с его широтой мысли и полетом фантазии, узнал об идеях доктора Рашера. Но можно не сомневаться, искаженные слухами, они наверняка будут поданы ему в виде чудовищных карикатур. Вот что отвратительно.

И доктор Рашер взялся за серию новых опытов, которые пока решил держать в тайне.

5 января 1943 года в 4 часа пополудни, прибыв поездом из Мюнхена, у стен станции в городке Дахау доктор заметил рыже-полосатого кота с некоторой наглецой в зеленых глазах и усами торчком. Присев на корточки, доктор протянул одетую в перчатку руку, потер большим и указательным пальцами и ласково позвал: "Митц-митц-митц!" Кот подошел и тут же неумолимо был схвачен за шкирку.

Кошачий гипофиз был вшит в голову заключенного ╧ 120501. Через каждые 5 часов измерялась температура тела и прямой кишки, ежедневно проверялось состояние клыков и делались замеры копчиковой части позвоночника. По-мальчишески упрямо доктор все еще надеялся, что из копчика подопытного вот-вот начнет пробиваться полосатый хвост. Но, как он и подозревал, изменений не произошло. А через полторы недели, не приходя в сознание, заключенный ╧ 120501 тихо скончался.

Тогда, оставив опыты с гипофизом, доктор решил перейти к трансплантации конечностей. И тут же со всей ясностью осознал: его идеи, которые он так опрометчиво нахваливал, ни к черту не годятся. Он что, собирался обмануть Бога? К каким частям скелета он намеревался пришлепать дополнительные руки своих суперсолдат? Плечевых суставов всего два, а не пять. Можно было, конечно, удалить голени и вставить в коленные суставы отрезанные по локоть руки, но разве о таких уродцах он мечтал?

Чтобы хоть как-то себя утешить и оправдать, доктор Рашер решил, что из стен его лаборатории выйдет, по крайней мере, человек с двумя сердцами. Одно прострелят, второе будет биться. Он поместил вырезанное у мертвого заключенного сердце в правую часть грудной клетки подопытного и, как прилежная, но туповатая белошвейка, аккуратными стежками прилепил к легочному артериальному стволу небольшое ответвление. Затем это ответвление было подведено к правому желудочку, полые вены присоединились к предсердию, а еще через три минуты доктора охватил ступор. Остановившимся немигающим взглядом он взирал на вены, наливающиеся темно-лиловым цветом, на тонкие нити капилляров, переплетенные и спутанные, как корабельные снасти во время шторма, и не было ни одной мысли о том, что же делать дальше. Ему вдруг представилось, что вся его жизнь была ничтожным пустяком, бездарным фарсом, и события его прошлого и настоящего спутались в роковом беспорядке точно так же, как эти кровеносные сосуды. На что он рассчитывал? На прыжки выше головы? На то, что сможет смеяться в лицо ангелам, подлетая на батуте донельзя растянутых амбиций? Ясно же было с самого начала, что возможности его лаборатории, инструментария, да и его собственная квалификация никогда не позволят ему создать человека с двумя сердцами, не говоря уже о чем-то более сложном. В ночной дали воображения, омываемое матовым светом луны, плавно заколыхалось доброе лицо рейхсфюрера с поблескивающими очками и проницательной улыбкой сатира. Это лицо словно бы говорило: "Потерпите, гауптштрумфюрер, всё наладится, обещаю вам". - "Яволь, герр рейхсфюрер! Большое вам спасибо!" - еле слышно отвечал этому лунному фантому доктор, и его губы были искажены жалкой и некрасивой, но в то же время полной самой трепетной признательности улыбкой.


## Глава 4


Итак, мечты были забыты. Доктору Рашеру пришлось вновь спуститься на усыпанную щебнем, грешную территорию лагеря Дахау. Он решил, что отныне будет делать только то, что прикажут, ничего сверх этого. Люфтваффе и руководство СС требуют от него отчетов о гипотермических опытах? Что ж, прекрасно! Этим он и будет заниматься.

Чутко отслеживая всякое публичное выступление, а также высказывания на страницах печати обожаемого им рейхсфюрера, доктор прекрасно знал, как тот относится к лицам с гомосексуальной наклонностью. Однажды, выступая перед коллегами по партии, рейхсфюрер назвал этих людей раковой опухолью. И доктор был с ним целиком согласен, поэтому для серии новых опытов по заморозке им было выбрано несколько человек из числа "розовых треугольников".

Глядя далекое в звездное небо, погруженный в глубокий сугроб, нарушая покой лагерной охраны вместе с обитателями бараков, у которых был особенно чуткий сон, заключенный ╧ 232600 уже больше часа орал благим матом. Неистовый холод пронзал обнаженное тело, мышцы, казалось, превращались в ледяные куски. Зима в этом году выдалась на редкость холодной. Шкала термометра порой опускалась до 26 градусов Цельсия. Завлабораторией считал, это удачным стечением обстоятельств, подопытные были другого мнения. Раздев ╧ 232600 донага, пара лаборантов уложили его на землю, набросали сверху лопатами холмик снега и полили при помощи шланга студеной водой. Чуть позже подошел завлабораторией, сунул градусник сначала в рот Макса, затем воткнул этот же градусник в сугроб, что-то записал в блокноте и исчез. Макс даже не успел спросить: когда всё это закончится? Потекли минуты, часы. Холод усиливался. Подопытный сначала молчал, крепился, а затем, помимо воли, его коченеющее тело стало издавать крики. Сперва он звал на помощь, а потом просто вопил, т.к. леденящую боль невозможно было держать внутри. Он пытался подняться, но вода, которой его облили, сделала свое дело: он был покрыт ледяным панцирем. Через три с половиной часа он уже мечтал о смерти, хотел уснуть, чтобы хоть как-то забыться, но холод все время возвращал его назад, к удручающей действительности. Наконец, мелкая россыпь звезд в черном небе стала мутнеть, тело утратило очертания и формы и, сливаясь с гигантской волной холода, мягко куда-то поплыло, дальше и дальше, до тех пределов, где трескучий температурный минус переходит в свою противоположность.


Поход к архипелагу Шпицберген по следам Фритьофа Нансена, предпринятый Марселем Августом Газенклевером, профессором психиатрии, в 1896 году


От мыса Челюскин по морю Лаптевых попутное судно доставило его до 69-го градуса северной широты. Далее хода не было, начиналось сплошное ледовое поле. С борта были спущены нарты, о которых он заблаговременно позаботился, необходимый провиант и несколько ездовых собак, которых он купил на одном из юкагирских стойбищ на берегу Индигирки.

Из Страсбургского университета, где он спокойно все это время преподавал, его вызвали письмом, вложенным в пергаментный конверт с сургучной печатью. Письмо было из Санкт-Петербурга. Российское правительство просило его срочно приехать, требовалась квалифицированная медицинская помощь. Дело в том, что в 1893 году 20 сентября исследовательская шхуна "Фрам" под управлением Фритьофа Нансена была скована льдами Северного океана примерно в 750 километрах южнее мыса Флигели. Загнанный роковыми обстоятельствами в тесные каюты и вынужденный ежедневно наблюдать бескрайнюю ледяную пустыню, однообразие которой нарушали лишь покосившиеся пирамиды торосов, экипаж судна впал в хандру. Начались мелкие ссоры. Был замечен также ряд крупных конфликтов, которые, впрочем, вовремя удалось погасить. Но самым неприятным было то, что руководитель экспедиции, он же по совместительству судовой кок, Фритьоф Нансен впал в глубочайшую депрессию. Он все время говорил о жене, которую оставил дома, о детях, ушедших из жизни в раннем возрасте... Всё это стало известно русскому географическому обществу, благодаря услугам соотечественника, ясновидца и прорицателя Федора Ивановича Баландина. Представитель России, который обращался к профессору Газенклеверу письменно, высказывал опасение: если вовремя не помочь отважившемуся покорить Северный полюс норвежцу, он неминуемо сойдет с ума. "Просим Вас, господин профессор, немедленно приехать. Все необходимые расходы, связанные с Вашей вынужденной поездкой и походом к северным широтам, российское правительство берет на себя". Так заканчивалось письмо.

На следы стоянки он наткнулся 10 апреля. Далее, по всей видимости, выпущенный льдами "Фрам" ушел в дрейф. Марсель Гезенклевер настиг дрейфующее судно в водах Карского моря. Для этого ему пришлось воспользовался заготовленным каяком. Сопровождавший его по Таймыру остяк Николка уверял, что без каяка - никак. Он оказался прав. Здесь, на шхуне профессор осмотрел команду, провел необходимые консультации и выдал особо нуждающимся успокоительные капли с порошками. Но все же основная цель его похода, Фритьоф Нансен, как стало известно, покинул судно в марте 1895-го. Вместе с Ялмаром Йохансеном, одним из членов команды, на санных упряжках они направились к Северному полюсу. Профессор понял: он вынужден будет двинуться следом. При личной встрече с председателем русского географического общества Петром Петровичем Семеновым-Тян-Шанским он со всей убедительностью обещал, что не допустит, чтобы пучина душевного недуга поглотила Нансена. Профессор не привык бросаться обещаниями впустую, так что выбора у него не было.

Воспользовавшись тем же каяком, 12 числа он покинул борт шхуны близ островов Земли Франца-Иосифа. Далее последовали три недели изнурительных переходов, преодоление разводий и расстояний между островами на утлом суденышке, суровые ночевки под брезентом a-frame tent поверх лыж в спальном мешке, который уже через 20 минут сплошь промокал изнутри, когда одежда профессора начинала оттаивать, в результате чего он просыпался, будто в стеклянном коконе, потрескивающим и ломающимся, как только профессор начинал шевелиться. И все эти дни - холод, холод, холод. А также утомительная, выматывающая борьба с ним.

Наконец, поиски увенчались успехом. Он наткнулся на покинутую землянку из моренового камня и моржовых шкур, а также следы недавнего пребывания здесь человека. Видимо, это было временным обиталищем Нансена и его напарника. Вряд ли здесь мог быть кто-то другой, Арктика - не место для увеселительных прогулок. Всё указывало на то, что землянку покинули буквально на днях. Профессор мог бы отравиться дальше, по свежим следам, но близились сумерки, и он решил устроиться на ночлег.

Осматривая близлежащую территорию, недалеко от землянки он нашел склад со съестными припасами. К сожалению, все было испорчено сыростью и грибком. Рядом с землянкой обнаружились кости и медвежья голова. Судя по всему, два затерянных во льдах человека вынуждены были перебиваться охотой. Внутри землянки он нашел сделанную из санных полозьев жировую лампу, пришедшую в негодность, несколько моржовых клыков, импровизированный очаг. Но самая интересная находка ждала профессора у стены землянки, под камнем. Здесь, по всей видимости, один из исследователей располагался на ночлег: отчетливые вмятины от лыжных полозьев, небольшая прогалина в утрамбованном снегу с человеческими контурами. Под камнем оказалось несколько исписанных страницы, вырванных из дневника. Познакомившись с записями, профессор окончательно убедился: здесь был Нансен. Из этих записей профессор узнал, что норвежский исследователь вынужден был отказаться от похода к Северному полюсу. Нансен указывал причины, не давшие осуществиться планам: обморожения рук, дичайший голод, из-за которого пришлось съесть всех ездовых собак... Всё это было вполне понятно и легко поддавалось объяснению, но то, что профессор прочел на последних страницах, повергло его, логика и скептика, в некоторую растерянность.


Отрывки из дневника Нансена


7 мая 1896 года. Ночью снова прибегала стая песцов. Эти пушистые твари ужасно докучают. Недавно разворошили весь склад, унеся совершенно ненужный им линь и испортив термометр.

11 мая. Мы с Ялмаром договорились: на днях двигаемся дальше, к Шпицбергену. Оставаться здесь более невозможно. Съели последнее медвежье мясо. Ворвань тоже заканчивается. Необходимо двигаться вперед, иначе снова начнут одолевать мысли о Еве и мертвых малышах. О, мое безжалостное чудовище! Вечное чувство вины!

19 мая 1896 года. А сейчас я обращаюсь к человеку, который, о чем мне доподлинно известно, идет по моим следам. Профессор Газенклевер, если Вы обнаружили это стойбище и читаете мои дневниковые записи, знайте, я ждал Вас. Ждал давно. Я знал, что, услышав о постигшей меня депрессии, Вы сделаете всё, чтобы спасти меня. Но, уверяю Вас, причина того, что Вы здесь отнюдь не в моем болезненном состоянии. Вы должны были отправиться в этот поход с другой, тайной целью, о которой Вы, без всякого сомнения, не могли подозревать. Наверняка это Вас удивит, но хочу сказать: я и Вы на самом деле живем совсем в другом, более позднем времени, в 1943 году. Там, если можно так выразиться, находятся наши тела, здесь же, в 1896-м, пребывают наши воображаемые двойники.

Но прейду к делу. Мой долг сказать всё до конца. Профессор, я работаю на нацистскую партию Германии. Я имею в виду будущее, 1943 год. Прискорбно об этом сообщать, ведь моя родина, Норвегия, в данный момент оккупирована немецкими войсками, но сейчас Вы поймете, почему я вызывался сотрудничать с теми, кто должен считаться врагом. Меня привлекли идеи Аненербе, могущественной организации, опекаемой нацистами. Социал-дарвинизм, который занимал меня одно время, порядком наскучил, и я вновь обратился к увлечениям юности. Оккультизм и парапсихология на твердом основании естественных наук, - вот что привлекло меня в институте Аненербе. Пришлось примкнуть к этим людям. Причина одна: меня всегда интересовала возможность выхода в иные миры.

Сидя в одном из библиотечных филиалов, принадлежащим Институту, я наткнулся на пожелтевший свиток, усеянный пиктограммами. Не сложно было выяснить: текст на шумерском языке. Не составило также труда найти специалиста, который всё это перевел. Вот что говорилось в свитке. Где-то на Северном полюсе существует портал, дыра в пространстве-времени, сквозь которую можно проникнуть в другой мир. Что там и что ждет того, кто осмелиться туда заглянуть, доподлинно неизвестно. Описывая эту запредельную реальность, древний текст прибегает к усложненным метафорам: что-то про замерзшие воду и воздух, которые будут следить за вами тысячью глаз.

Думаете, для чего я организовал поход на "Фраме", для чего предпринял попытку добраться до Полюса на собачьих упряжках? Всё ради поиска портала. Конечно же, я об этом не распространялся. Газетные репортеры и люди, финансировавшие экспедицию, ничего не знали о моих истинных целях. Увы, не сложилось. Дойти до Полюса, используя привычное пространственное измерение, оказалось не так-то просто, и я вместе с моим верным товарищем Йохансеном вынужден был повернуть назад.

Еще раз напомню: Вы добрались до Арктики совсем не для того, чтобы меня лечить. Вы шли осуществить мечту. Не только мою, Вашу. Поверьте, истинные Ваши стремления всегда были скрыты от Вас ворохом повседневных забот и мыслей, но говорю со всей определенностью: Вы тот человек, который доберется до Северного полюса. Вы можете это сделать, профессор. Должны.

Вам уже хорошо известно, что мы с Вами жители двух исторических периодов. Скажу откровенно, Ваша судьба, в отличие от моей, в будущем сложилась не столь удачно. Извините меня, но Вы, во-первых, мужеложец, а, во-вторых, узник так называемого лагеря смерти. Это своеобразное изобретение нацистов. Не хочу вдаваться в подробности, скажу лишь, что в лагере Вас подвергают невероятным мучениям, и порой Вы ожидаете смерти, как благословенного дара.

Теперь к главному. Существует еще один способ достичь Северного полюса. Самый быстрый. При этом весьма необычный. Из свитка мне удалось узнать состав неких пилюль, приняв которые, можно совершить мгновенный прыжок к Полюсу, опираясь лишь на силу воображения. Слова не должны Вас смущать. "Воображение" в данном случае всего лишь приблизительное обозначение альтернативного и верного способа перемещения, значительно сокращающего привычные нам пространственные расстояния. При помощи снадобья, о котором идет речь, вы оказываетесь там, где нужно, и преспокойно входите в портал. Но существует одно затруднение. Пилюли эти - яд. Приняв их, вы наверняка умрете. Но умрете здесь, в 1896 году, в то время, как есть вероятность возродиться в мире ином.

Пилюли были изготовлены мной еще до отправки в экспедицию. Держа их про запас, я всё никак не решался их принять, надеясь дойти до цели привычными способами. Но сейчас я уже нисколько не сомневаюсь. Будь, что будет! Вы должны знать: около двух минут назад я, Фритьоф Ведель-Ярлсберг Нансен, и мой напарник Ялмар Йохансен приняли по одной пилюле. Мы знаем, нас ждет смерть, но в то же время есть вдохновляющее предощущение чего-то великого! Мы лежим и ждем, что будет дальше. Сознание понемногу мутится, рука, которая выводит эти строки, немеет и с трудом повинуется. Каким-то дополнительным чувством я предвижу, что будет дальше. Мы с Ялмаром отправимся, как и предполагали, в сторону Шпицбергена, по пути, у мыса Флора, нас заметит английский полярник Фредерик Джексон, с большим триумфом мы вернемся на родину, и я наконец смогу обнять мою любимую жену... Но всё это произойдет не со мной, профессор. Это будут наши призраки, мой и Ялмара. Наши подлинные существа отправятся туда, куда мы всей душой стремимся, на 90-й градус северной широты.

Знаю, Вам покажется, что моя депрессия перешла в нечто большее, и мой ум ослаб и сбился с пути, но не спешите с выводами, прошу Вас. Пилюли, о которых я говорю, находятся недалеко от того места, где Вы обнаружили эти страницы. Под соседним камнем, слева. Примите их, профессор, прошу Вас, и проследуйте за мной путем воображения к точке, обозначенной на карте нашего мира как Северный полюс. Там Вы сможете убедиться, что я нахожусь в здравом рассудке, и мы вместе пройдем сквозь портал, полностью умирая для этого века. Сей факт нисколько не должен Вас беспокоить, ведь мы и без того лишь тени, и подлинное наше существование протекает в 1943 году. Хотя и его сложно назвать подлинным. Здесь, в 1896 году, после того, как Вы выпьете предложенное мной снадобье, произойдет следующее. (Заметьте, под действием пилюль я делаюсь провидцем! Не чудо ли?!) Итак, Ваш энергетический двойник благополучно доберется до Норвегии, там, в Кристиании наши, уверенные в своей подлинности копии пожмут друг другу руки, после чего, через Швецию, Вы вернетесь к себе в Страсбург. Год 1943 для Вас менее благоприятен. В лагере Дахау на Вас в данный момент проводят нечеловеческие опыты, и Вы молите своих истязателей о смерти. Так что эти пилюли для Вас, в некотором смысле, не только средство передвижения, но и механизм, при помощи которого будет положен конец Вашим страданиям. Решайтесь, профессор. Жду Вас на Полюсе, у дверей в иной мир.


Северный полюс, или необычная смерть среди ледяных зеркал


Он стоял перед огромной ледяной стеной. Глядя ввысь, он пытался разглядеть, где же она заканчивается. Стена терялась в бездонном небе. Негреющее солнце слепило, отражаясь от гладкой поверхности.

Он заскользил на лыжах вдоль стены. Ничего похожего на "портал" не было в помине. Его охватила паника. Как он доберется назад? Не лучше ли ему быть сейчас на месте "энергетического двойника", которому Нансен предрекал благополучное возвращение в родные пенаты?

Пройдя около полутора километров, он вдруг почувствовал смертельную усталость, сопровождаемую частой отдышкой. Вспомнилось, что он принял яд. Боже, какой глупец!

Наконец, впереди показалось что-то похожее на вход в пещеру. Приблизившись, он увидел: вход достаточно широк. От края до края около пяти метров. Он напоминал арку с неровными краями. Оттуда шли легкие испарения. Поднеся руку, профессор почувствовал тепло. Кроме этого, изнутри доносились странные звуки, сливающиеся в подобие музыки. Музыка эта была слишком вычурной и непривычной для человеческого уха, будто играли на ледяных инструментах незнакомой конструкции. Поблизости всё было истоптано, следы ног беспорядочно наползали один на другой. Кто здесь побывал? Нансен и Йохансен? Почувствовав внезапное головокружение и тошноту, он еще раз вспомнил о коварном действии пилюль, и его мгновенно вырвало. Кусочки консервированной фасоли, которой он позавтракал накануне. Понимая, что медлить больше нельзя, он шагнул внутрь портала, навстречу неизвестности.

В широких водах океана под теплым южным солнцем плавали киты и морские котики. На песчаном берегу с небольшими островками рыхлого снега, который и не думал таять, росли пальмы и строгие высокие ели. Но существовала одна особенность: всё, что видел профессор, как бы двоилось. У всякого предмета, зверя, растения, камня и даже тени, была своя точная копия. Устремив взгляд на океанскую гладь, профессор наблюдал за парой дельфинов, которые синхронно выныривали из воды и падали обратно, вздымая симметрично разлетающиеся брызги.

Вскоре почувствовалось чье-то присутствие. Он обернулся. Перед ним был двойник. Застыв в той же изумленной позе, он не двигался. Профессор попытался изобразить на лице уверенную строгость. Мимика пришла в движение. На лице двойника произошла та же игра мышц. Профессор сделал несколько скованных движений рукой, и уже не столь сильно удивился тому, что двойник всё зеркально повторяет.

- Простите, где капитан Нансен? Вы не видели его? - нарушил молчание профессор.

- Простите, где капитан Нансен? Вы не видели его?

Сказано было в унисон. И снова молчание и непонятная, повторяющаяся, как по мановению шарманщика, мелодия на ледяных свистульках и кларнетах, идущая неизвестно откуда.

Ради эксперимента профессор проделал еще несколько движений головой и ногами, всякий раз убеждаясь в том, что двойник не отстает. Но в какой-то момент отражение перестало повиноваться. Словно оборвались невидимые нити, связывающие его и профессора. Что-то сломалось в механизме тончайшей работы. Профессор улыбался, двойник хмурился, профессор делал взмахи руками, двойник падал на землю и зачем-то перекатывался с боку на бок. По позвоночнику, вверх до затылочной ложбинки, пронесся холодок ужаса.

- Почему ты не делаешь то же, что я?! - закричал профессор, чувствуя вновь подступающую к гортани тошноту. - Так не должно быть! Ты - мой двойник! Давай, повторяй за мной!

И он принялся довольно энергично выполнять комплекс какой-то несуразной, выдуманной на ходу гимнастики. Двойник не шевелился. И тогда со всей отчетливостью он понял: это смерть, он умирает.


Часть шестая


Метаморфозы Хильды


## Глава 1


18 февраля 1943 года, Берлинский дворец спорта. Недавно стало известно: части вермахта разбиты под Сталинградом, союзнические войска в Африке теснят армию Роммеля. Казалось бы, всё летит к чертям. Но Дворец спорта сегодня полон. Партер, бельэтаж и верхний балконный ярус забиты до отказа, ни одного свободного места. Выискивая особенно интересные ракурсы и лица, в проходе меж рядами, сгорбившись и щелкая камерами, снуют фоторепортеры. Над украшенной свастикой трибуной широкая полоса материи и надпись: "Тотальная война - наикратчайшая война". Министр пропаганды выступает сегодня под этим лозунгом. Затянутое в мундир и принимающее величественные позы, его тщедушное тельце гримасничает и встряхивает сухонькими кулачками. Покалеченные на фронте вояки (им выделены почетные места в первом ряду), поседевшие ветераны с железными крестами у горла, рабочие в тесных пиджаках и с узловатыми кистями рук, медсестры в крылатых накрахмаленных чепчиках, - все, затаив дыхание, слушают речь выступающего. Геббельс призывает теснее сплотится вокруг фюрера и, если понадобится, сгореть в священном огне решающей битвы. Что творится с людьми! Вскочив с мест, они в дружном порыве вытягивают руки, и громовой хор голосов выкрикивает: "Зиг хайль! Зиг хайль!" Женщины смахивают пальцами взволнованные слезы, горделивые и растроганные улыбки блуждают по лицам стариков. Присоединяясь к оглушительным аплодисментам, за неимением второй ладони, безрукий солдат хлопает себя по колену, после чего, выбросив вперед оставшуюся конечность, подхватывает вслед за остальными: "Зиг хайль!" С яростной категоричностью размахивая указательным пальцем перед микрофонами, министр пропаганды продолжает напрягать голосовые связки: "Враги рейха хотят устроить всемирную еврейскую революцию! Но у них ничего не выйдет! Потому что на их пути встанет немецкий народ, то есть вы! Фюрер ждет от вас решительных действий! Вы готовы к ним?! Я спрашиваю вас, вы готовы, вспомнив о долге, принести себя в священную жертву?!" И снова общее ликование. Партер и галерка горланят: "Одна страна, один фюрер, один народ!"

Каспер Шульце сидит в левом бенуаре, в самом краю. Он не участвует во всеобщем помешательстве: не поднимается с места и не аплодирует. Он понимает: его странное в данном случае поведение может быть расценено не так, как нужно. Но такое ощущение, будто он сделался пустым местом. Его не замечают, все объяты пафосом и неистовством.

Он выходит на улицу. В висках стучат мягкие рояльные молоточки: провозвестники мигрени. Он направляется к ближайшей аптеке. Под ногами скрипит свежий снег. "Зиг хайль, зиг хайль", - слышится в молоточках и снежном скрипе.

Время 8, вечер. В баре отеля "Адлон Кемпински" на удивление немноголюдно. Пара офицеров вермахта (один с забинтованной головой) за столиком у стены и смешливая компания, расположившаяся недалеко от барной стойки, свингующая молодежь, отпрыски берлинской знати. Каспер заглядывает сюда время от времени выпить бокал шампанского или заказать свой любимый коктейль "Негрони", который по-настоящему умеют готовить только здесь. Говорят, здесь меньше всего переодетых гестаповцев, и можно без опаски делится новостями и самыми разными мнениями.

Перед ним в округлом свете ночной лампы под абажуром свежий номер "Берлинер цайтунг", коробочка метамизола и пара стаканов: один с водой, в другом - кружок лимона и розовый, цвета заката лед. Кстати, что с тем заключенным ╧ 232600? Не пора ли этому французу появиться? Вспомнив о некоторых печальных обстоятельствах, Каспер кривит в усмешке губы: он теперь, в некотором роде, импотент. Он смог протащить в этого несчастного малого сквозь слой сна, но позволит ли это увидеться им здесь, наяву? Теперь это под большим вопросом. Он чувствует на себе чей-то взгляд. Пожилая дама в пальто с облезлым лисьим воротником и тюрбаном, сооруженным из старого шарфа, который она украсила брошью из граненного стекла (скудное ухищрение). Сидя у окна, она пьет кофе, не снимая митенок, и смотрит в его сторону. Странно, обычно здесь собирается более приличная публика. Как прошла сюда эта потрепанная бабища? На всякий случай он вежливо ей улыбается. Лицо дамы бесстрастно. Он догадывается: она смотрит сквозь него. По всей видимости, следит за двумя военными. К ним только что подошел третий. Бросает на дно фуражки стянутые с рук перчатки. Унтер-офицерские погоны, свежий шрам, разрезавший щеку с верхней губой. Каспер про себя отмечает: военные (особенно младшие чины) при встрече все реже выбрасывают руку. Никакого тебе "хайль Гитлер", обычное человеческое приветствие. Неужели в этих подстреленных головах что-то меняется?

Из-за спины неслышно подходит метрдотель, интересуется, чуть сломавшись в пояснице: не угодно ли еще чего? Чипсы, жареный миндаль? Каспер с улыбкой качает головой: нет, спасибо. Откинувшись на спинку стула, он чиркает зажигалкой, подносит огонь к сигарете и переворачивает газетную страницу. Списки погибших на фронте. Теперь их печатают нонпарелью. Не удивительно: с каждым днем списки разбухают, газета не справляется с обилием мертвецов. Вот уже две недели он не видит снов. Ни днем, ни ночью. Они оставили его. Неужели навсегда? Нет, не хочется в это верить. Две недели ему с успехом удается морочить голову кураторам. Форбек уверен: он и его помощница терпеливо осваивают недавно открытую горную гряду имени Генриха Гиммлера с расположенным в долине подземным поселением автохтонов. Только Касперу известно: никакой помощницы нет. Хильда бесследно исчезла. Он потерял ее, когда отстреливался от назойливого пьяного эсэсовца, который приставал к нему и Хильде в ресторане. Пистолет был особой конструкции, что-то похожее на шприц: нужно было колоть им тело противника при каждом выстреле, резким движением выбрасывая слишком вялые пули. Когда с фаянсовым грохотом рухнул официант, они неизвестно как переместились в дачный домик на берегу смрадного озера. Он забаррикадировал дверь, а когда обернулся, то вместо Хильды увидел на стене масштабный портрет фюрера. Облаченный в свой знаменитый "политический мундир", тот лежал на диване в роскошной позе шлюхи, намеренно или нет копируя знаменитую картину Мане. С тех пор Хильда не появлялась. Куда она делась? Осталась во сне или скрывается где-то здесь, в Берлине? Но почему она не найдет его? За год знакомства у них, помнится, не было ни ссор, ни слишком крупных разногласий. Напротив, самые дружественные отношения. Странный случай: с потерей помощницы он утратил способность видеть сны. Точно так же, как три года назад, он бродит по улицам, посещает по долгу службы собрания и торжества, а перед глазами все та же обрыдлая фашистская действительность, от которой не уйти. Он утешает себя тем, что это скелет его снов, трамплин, с которого он в любой момент может прыгнуть в запредельное. Но самовнушения не работают: он разучился совершать парящие прыжки с трамплина "в любой момент". На душе скверно. Что будет дальше? Ведь рано или поздно до кураторов и начальства может дойти, что их дурачат, как простаков. Как отреагирует Форбек, неизвестно, но Гиммлер, по всей видимости, в простаках оставаться не привык. "Постой, постой! - растирая пальцами виски, думает Каспер. - Как они поймут, что я их дурачу? Невозможно! Путешествия по снам - исключительно моя прерогатива. Я по-прежнему веду дневник и могу хоть до конца дней дополнять карту вымышленными островами и отрогами. Кто сможет сказать, что я перестал видеть сны? Форбек! Вот кого следует опасаться! Этот старый хорь способен на такое, о чем я даже не подозреваю. Он уже это доказал". Положив таблетки в карман и оставив на столе купюру в 5 марок, Каспер идет к выходу. Глова старухи в тюрбане медленно поворачивается. Значит, все-таки следила за ним. Что ей нужно?


## Глава 2


Время 10, свет фонарей едва теплится. Он переходит улицу. Эсэсовский патруль задерживает проезжающую машину, требуют показать документы. Эпидемия подозрительности. За стеклом усталое лицо водителя, он долго роется во внутреннем кармане пальто. Рука эсэсовца исполняет на кромке дверцы фортепьянный этюд. Останавливается трамвай. Каспер пристраивается позади небольшой очереди у подножки, и тут огромный бутуз, которого в наказание лишили лакомства, нависнув над черепицей крыш, старательно выдавливает из себя плач. Трамвай пустеет, фонари гаснут, улицу накрывает тьма. Придерживая холщовую сумку с выручкой и билетами, последним на землю спрыгивает кондуктор. Глядя вверх, народ устремляется в одном направлении. Кто-то переходит на бег. Слышны вопросы: "Не знаете, где бомбоубежище? Куда можно спрятаться?" Тревожный рев в небе нарастает. Знакомый истошный вой, взрывы. Пока что далеко, бомбы летят на пригород. Из обрывков разговоров Каспер узнает: бомбят, судя по всему, заводы Круппа. Звук самолетных двигателей ближе, бомбы рвутся в соседнем районе. Шарлоттенбург? Возможно. Асфальт дрожит. Паника, возгласы. Последней мимо Каспера бежит женщина с болтающейся в руке сумочкой, другой рукой она тянет ребенка. Улица пустеет. Нет, еще один. Прижимая к себе бьющий по ляжке ружейный приклад, из темноты выскакивает вахмистр лет 20-ти из шупо, охранной полиции. Увидев Каспера, резко тормозит и отчитывает его с отеческой строгостью:

- Какого черта вы здесь стоите?! Жить надоело?! Сейчас же в бомбоубежище!

- Где оно?

- Лейбниц-штрассе 21, сразу за поворотом! Торопитесь! Слыхали? Горит Берлинский собор.

- В самом деле?

- Англичашки скоты! Они ответят за всё! - грозит юноша кулаком небу. - Если хотите, - вновь обращается он к Касперу, - можете идти за мной. Я на Лейбниц-штрассе.

- Нет, спасибо. Я позже.

Свист бомб и несколько взрывов. Рядом, через улицу. Сломавшись пополам, будто от кишечного спазма, вахмистр зажмуривается и втыкает пальцы в уши. Земля бьется в конвульсиях. Удерживая равновесие, Каспер упирается рукой в фасад кондитерской фрау Зауэр (так написано на витрине) и поправляет съехавшую набекрень шляпу.

- Так вы со мной или нет? - спрашивает полицейский и тут же, с досадой махнув рукой, мчится дальше.

Бомбы на этот раз рвутся в восточной части города. Александер-плац? Опера? Кафедральный собор? Это возмездие, герр вахмистр. Утихнувшая было на время, мигрень вновь стучится в изнанку черепа. Почему он не ушел вместе со всеми? Геройствует? Или по привычке думает, что он во сне? Витрина заведения фрау Зуэр украшена трехъярусной подставкой с аппетитным муляжом торта шварцвальд. Каспер толкает дверь. Та неожиданно поддается, звякнув колокольчиком.

Темно, пусто.

- Фрау Зауэр... Фрау Зауэр, вы здесь?

Глупо. Фрау Зауэр наверняка теснится в подвале на Лейбниц-штрассе среди чужих запахов и кашля. Огонь зажигалки высвечивает прилавок. В плетеных вазочках, выложенных изнутри салфетками, ванильные рожки и печенье хайдезанд. Взяв рожок, Каспер кладет на его место купюру. Адское пламя и грохот выносят витрину с фамилией хозяйки. Осколки летят дождем. Он успевает прикрыться рукой, зажигалка гаснет, взрывная волна бросает его на пол.

На улице запах гари. Пыль штукатурки витает в воздухе и поскрипывает на зубах. Похожий на обгоревшую лягушку, трамвай вдавлен в свежую воронку. Завиваясь кольцами, уныло свисает оборванная линия электропередачи. Восточную часть города по-прежнему бомбят.

- Господин Шульце, - слышит он за спиной. - Можно вас на минутку?

В дверях разгромленной кондитерской силуэт. Приблизившись, он узнает старуху в нелепом тюрбане с брошью.

- Фрау Зауэр?

- Я ее дальняя родственница.

- Это вы были в баре "Кемпински"? Что вам от меня нужно? Вы следите за мной?

- Не хотите пройтись вверх по улице?

- Куда и зачем?

- До церкви кайзера Вильгельма. Там сейчас идет занимательная лекция.

- В такой час?!

- Выступает профессор психиатрии из Страсбургского университета. Помнится, вас всегда интересовали вопросы душевного здоровья и патологии. Ну так что, пройдемся?

- Вы знаете мое имя. Кто вам его сказал?

Сложившись в лукавую улыбку, тонкие сухие губы кокетливо прячутся за свалявшимся мехом рыжей лисицы. Подряхлевшая Джоконда. В облике этой дамы - в особенности взгляд - что-то мучительно знакомое.

- Хильда, ты?! Но как?! Каким образом?!

Они идут по пустому городу, залитому ярким светом луны. Его спутница на этот раз в образе божественной Цары. Поверх плеч манто из чернобурки, на лоб выпущен изящный завиток, в небрежно откинутой руке в тонкой шелковой перчатке с топазовым перстнем чадит сигарета. По краям улицы взрываются бомбы, оседают и рушатся дома, но это не только не причиняет им вреда, но даже не вызывает особого беспокойства, словно это безжизненный фон для комбинированной киносъемки.

- Значит, всё это - продолжение моего сна?

- Ну, конечно, мой милый. Тебе снилось, что ты в Берлине, что кругом вся эта фашистская шваль... Ты все еще спишь. Понимаешь?

- Но всё было предельно реально.

- Что именно? Ощущения? Головная боль, кровь от стеклянного осколка?

- Да, и это тоже.

- Сон, мой миленький, только сон.

- Извини, но у меня тоже имеется некоторый опыт. Я научился отличать одно от другого. Действительность более косна, изменения здесь происходят по своим законам.

Хильда презрительно фыркает.

- Действительность!.. Ты так серьезно об этом говоришь, словно она - чугунная тумба. Такая же твердая и неподвижная. Ты ведь сказал: она меняется.

- Медленно, по определенным законам.

- Значит, ты видел медленный сон. Ты, кажется, был сегодня во Дворце спорта.

- Лучше бы я там не был.

- Но сейчас, когда прошло время, можешь сказать определенно: это было или нет?

- Было.

- А я говорю, нет. Кто из нас прав?

- Ты не была там, поэтому ты можешь так говорить.

- А я говорю, что твоя мигрень заставила тебя видеть кошмар с Геббельсом. Ты сам сказал: всё, что там происходило, было похоже на безумие. Такое может произойти в действительности?

- Может. Я убедился.

- Но и во сне тоже может. Правильно?

- Хильда, не пытайся меня запутать. В действительности люди умирают. Окончательно, навсегда. Этим всё сказано.

- Ты не можешь этого утверждать, мой миленький. Будь скромнее.

- Почему же я не могу этого утверждать?

- Потому что когда ты умрешь в своей так называемой действительности, тогда и будем говорить: окончательно это или нет. Вспомни: в последний раз ты был Йоханом Зорским. Имей совесть, дорогуша. Тебя давно нет. Может быть, ты умер, откуда ты знаешь.

- Я бы это почувствовал.

- Ты чувствовал это, и не раз. Не нужно врать.

- Это было во сне.

Хильда вскидывает аккуратно выщипанную бровь, в голосе ирония:

- Правда?

- Хильда, всё это пустые, ненужные разговоры.

- Зачем же ты их затеял?

- Но как же ощущение, что я перестал видеть сны?

- Думай лучше.

- Хорошо, согласен. А теперь оставим это.

- Сон, мой милый, всего лишь сон. Кошмарный и легкий, сказочный и ужасный...

- Но тогда что же такое действительность? Можно ведь сказать, что она вовсе не существует.

- Она существует лишь настолько, насколько ты позволяешь ей существовать. Когда-нибудь мы обязательно проснемся, мой сладенький.

- Достаточно. Так можно спорить до бесконечности.

- Разве это был спор? По-моему, мы беззаботно болтаем. Легкое непринужденное воркование.

- Хильда, послушай, я хотел сказать...

- Я слушаю тебя.

- Ты никогда больше не должна меня покидать.

- Я тебя этим расстраиваю?

- Нельзя делать это так неожиданно. Нужно всегда предупреждать. Смешно прозвучит, но мы на работе. Мы не имеем права делать то, что нам вздумается.

Откинув голову, Хильда смеется. Жеманно, снисходительно.

- Послушай, миленький, а ты уверен, что я - это я? К кому ты, вообще, обращаешься?

Каспер растерянно умолкает. Хильда меж тем, томно и лукаво заглядывая ему в глаза, слабеньким и невыразительным, но вполне задушевным голосом госпожи Леандер начинает петь на фоне разрушающегося Берлина "Kann den Liebe Sünde sein".


## Глава 3


- Да, да, я помню, мне это снилось, - вдумчиво выпячивая сложенные трубочкой губы с щеткой седых усов и встряхивая складчатой кожей на шее поверх белого воротничка, говорит профессор Газенклевер. - Как раз перед поездкой в Берлин по просьбе моих коллег из мюнхенского института... Действительно, мне снилось это странное путешествие. Норвежец Нансен, Северный полюс... Так вы, значит, утверждаете, что это вы проникли в мой сон?

- Да, мои слова и мое присутствие предстали перед вами в виде дневниковых записей.

- Аненербе? Не слышал, не слышал. Нужно будет поинтересоваться.

- Зачем интересоваться, профессор? Я вам всё расскажу.

- Скажи ему, что он до сих пор спит. Он французский гомик и зазу. Никакой не профессор.

- О чем она говорит?

- Хильда, прошу тебя... Профессор, это действительно так. Ваша преподавательская и научная деятельность - мираж. Вы были заключенным концлагеря.

- Концлагерь?

- Туда отправляют уголовных и политических преступников.

- Что за бред? Я уважаемый человек. У меня благодарственные письма от рейхсминистра. И не одно. Кто и за что мог отправить меня в ваш чертов лагерь? Не несите, пожалуйста, чепухи!

- Но вас отправили. Как опасный и неблагонадежный элемент.

- Послушайте, молодые люди, если вы пришли на мою лекцию, то сядьте и дожидайтесь, когда соберется публика. Если же нет...

- Господин Газенклевер, город пустой. Люди сидят в бомбоубежищах, пережидая воздушный налет.

- Папаша, вам не кажется это странным? Лекция о диагнозе и прогнозе деменции прекокс на заре психиатрии в протестантском соборе ночью во время усиленной бомбежки. Вы считаете это нормальным?

- Она права. Всё указывает на необычность ситуации. Вы спите.

- Уходите! Сейчас же! Я не желаю видеть вас на моем выступлении!

- Так вы будете с нами работать или нет? Иначе навсегда застрянете и потеряетесь в запутанных лабиринтах. Я мог бы вам помочь.

- Вон! Вы слышали?!

- Идем, миленький. Старый дуралей когда-нибудь всё поймет. Правда, будет поздно.

- Думайте, господин Газенклевер, наблюдайте, делайте выводы... Мы еще обязательно увидимся.

- Сомневаюсь. Честь имею, молодые люди!

Стоя на фоне трехметрового Христа из газетного папье-маше, профессор, вздувая ноздри, провожает Каспера и Хильду надменным взглядом. Отблеск сотни свечей колеблется и трепещет на буграх его вспотевшего лба.

- Марсель, а ведь они сказали правду. Почему ты им не поверил?

- Кто здесь? - испуганно озирается он.

- Это я, Иисус. Ты спишь, Марсель, но ты мог бы проснуться.

- Зачем? Если даже вся моя жизнь была сном, я об этом нисколько не жалею. Меня уважали, мой вклад в науку высоко оценен...

- Но когда-нибудь всё развеется, как пар. Возможно, скоро. Вспомни: ноябрь сорок второго года...

- Что тогда было?

- ...кабинет гестапо, идет допрос...

В плывущем тумане, размывающем очертания, профессор различает выкрашенные в салатовый цвет стены. Два человека в черных мундирах застыли в угрожающих позах.

- Твое имя?!

- Марсель Август Газенклевер.

- Место рождения?!

- Эльзас, Агно.

- Что тебе нужно было в Берлине?! Отвечай! Не молчи!

- Я сказал. Ничего особенно. Приехал за лучшей жизнью.

- Не ври, ты готовил заговор!

- Какой?! Где?! Господин унтерштурмфюрер...

- Руки на стол! Растопырить пальцы!

В ужасе он смотрит на лицо из скомканной бумаги. От переносицы до угла челюсти жирным готическим шрифтом тянется слово "Vernichtung" (истребление).

- Что это было?! Дорогой Иисус, свет спасения моего!.. Что это и откуда?! Почему мне кажется это таким знакомым?!

- Посмотри еще раз. Сейчас ты всё поймешь.

- Нет! Не надо! Хватит!

- Макс, погляди на это и убедись, что ты не прав. Профессора Газенклевера в Страсбургском университете не существует. Зазу навсегда. Помнишь? Пьер Леви. Его разорвали собаки.

- Встать! Имя?!

- Макс Август Газенклевер. Место рождения Эльзас, город Агно. Приехал в Берлин в тысяча девятьсот сороковом году. Место работы - еженедельное издание "Штурмовик".

- Снять брюки!

- Но зачем?!

- Брюки, сволочь! Снять! Быстро! Полностью оголить пах и ягодицы!

Упав на колени, он складывает молитвенно руки.

- Хватит, прошу тебя, Господи!

- Просыпайся, Макс, просыпайся!

- Нет!!!

- Макс, что такое? Ты куда-то уходишь?

- Да!

- Но твоя лекция?

- Скажи всем, что я не дождался. Меня ждут студенты. Я вспомнил: у меня неотложные дела в университете.

- Но ты не попадешь в университет, ты перейдешь в другой сон. Не стоит надеяться, что там будет лучше, Макс.

- Молчи! Я работаю на Страсбургский университет! Меня ценят и ждут! Всё, прощайте!

- Марсель, Марсель!.. Очень прискорбно, что ты мне так и не поверил.

Чуть заметно пошатываясь, как банковский клерк, принявший пару рюмок ликера в честь приближающихся выходных, профессор идет к двери с металлическим кольцом вместо ручки, толкает тяжелую створку.


Сон ╧ 3801535


Попасть в дом семьи Гранжэ было непросто. Парадный вход был намертво заколочен. Приходилось обходить дом по пристроенной каменной площадке, огибавшей здание. Нужно было успеть до начала прилива, пока морская вода не затопила большую часть площадки.

Держа в вытянутой руке туфли с положенными внутрь полосатыми носками и подкатав штаны, криминалассистент 5-го управления Имперской безопасности господин Газенклевер, шел по колено в воде. Сегодня он немного припозднился. Путаясь в густых скользких водорослях, которые всякий раз упорно приносило море, Газенклевер шел по каменной площадке и думал: как так случилось, что семья Клотильды оказалась заражена страшной болезнью? Какой дальний предок наградил их этим роковым подарком? Криминалассистент всегда знал членов семьи Гранжэ как добропорядочных, гостеприимных хозяев. Отец Клотильды и ее мать, госпожа Гранжэ, были ласковы к нему и, казалось, давно свыклись с мыслью, что когда-нибудь он войдет в их дом в качестве зятя. Но потом что-то произошло. Газенклевер вовремя понял: наследственная болезнь подтачивает почтенное семейство. Зачем же они это скрывали? И ведь до сих пор скрывают! Но он-то не слепой!

Выйдя, наконец, на сухой участок, Газенклевер не спеша обулся. Свесившись за перила, окаймлявшие площадку, поглядел вниз. Оживленная улица с торговыми рядами. Прямо под ним - полки торговца мухами. Нарядная жестяная коробка из-под карамели кишела ползучими тварями. Сияя радугой, в другой коробке лежали оборванные мушиные крылья, которые продавались по 300 франков за грамм.

На второй этаж, где семейство уже обедало, он попал, как обычно, при помощи ряда гимнастических ухищрений. Схватившись за край подвешенного на канатах металлического щита, он вскарабкался на него, после чего, растолкав его, как качели, рискуя свалиться и свернуть шею, ловко прыгнул в зияющий в стене (примерно в 7-ми метрах от пола) дверной проем.

На первое был луковый суп с фрикадельками из сыра и свинины. Его уже съели. Подали спаржу с тушеной лососиной под острой винной подливкой. Орудуя ножом и вилкой, Газенклевер украдкой наблюдал за присутствующими. Заглянув с противоположного края стола в его тарелку (одним глазом, как курица), госпожа Гранжэ сказала:

- Вы почти всё съели. Положить вам еще?

- Нет, не надо. Я совсем не голоден, уверяю вас, - ответил он, почтительно растягивая губы.

Ну вот! Он заразился. Он улыбается, хотя точно знает, что под его формальной улыбкой совсем другое: страх, озлобленность, недоверие. В этом доме всё пропитано лицемерной двойственностью. Даже стены с матерчатыми обоями, в которых, казалось бы, празднично и беззаботно сплелись левкои и незабудки, - даже они лишь обманчивый поверхностный слой. Газенклевер нисколько не сомневался: под этими стенами всепроникающая фальшь и мертвенное разложение.

- Господин Газенклевер, - кокетливо стреляя глазками, промолвила, пережевывая спаржу, Клотильда, - расскажите нам о своей операции на почке. Сколько, вы говорите, камней из вас вытащили?

Подлая притворщица! Можно подумать, ее интересуют результаты его недавней операции. Нет же. Она имеет в виду другое. Гнусная животная похоть сквозит в каждом слове, жесте, взгляде. И ведь не постеснялась: не просто спрашивает, жует. Правильно, Клотильда, веди себя, как самка тигровой акулы. Набивай кишечник и опорожняйся фекалиями. Нет, нам ни за что не быть мужем и женой. Ты больна, Клотильда, больна! Тем не менее, промокнув лежащей сбоку салфеткой губы, криминалассисент невозмутимо ответил:

- У меня было всего два камня, Клотильда. - Отрезав крохотный кусочек лососины, он наткнул его на вилку и поднял на уровень лица. - Один был такого размера, другой чуть поменьше.

- Где же они? Вы не догадались их сохранить? - по-старчески сипло спросил глава семейства.

- Зачем хранить свои болезни, господин Гранжэ?

- Вы могли бы принести их сюда. Я бы с удовольствием на них посмотрел. Госпожа Гранжэ, думаю, тоже не отказалась бы.

- Совершенно верно, папусенька. С большой охотой полюбовалась бы на почечные камни господина Газенклевера, - подтвердила госпожа Гранжэ.

После кофе он поднялся этажом выше. Сделав несколько шагов по темному коридору, толкнул дверь у самой стены. Труп все так же лежал на столе, крышку которого он предусмотрительно застелил полиэтиленовой пленкой. Он не появлялся в этой тайной комнате примерно месяц. За это время кожа на трупе вздулась зеленоватыми пузырями. Ему было интересно наблюдать за тем, как распадаются привычные формы. Когда-то он знал это лицо и это тело. Всё казалось вечным и незыблемым. Но сейчас это было нечто другое. "Навязчивая иллюзия! Подлый, дешевый обман! Всюду, везде!" - думал он в отчаянии, расхаживая в тесном пространстве. Он замер перед старым зеркалом с полопавшейся амальгамой. К зеркальной поверхности был приклеен лоскут кожи с вздувшимся, почерневшим соском, на вершине которого янтарной смолой застыла желтая капля. Всё было больным. Всё гнило и разлагалось.


Сон ╧ 3801536


"Июнь в этом году будет жарким. Жди мух и комаров", - сказал не слишком старый мужчина с порванным на локте рукавом, из которого вместе с кишками ниток свисала ватная набивка. Все почему-то звали его Гансом. "И змей", - добавил учитель, аккуратно выводя на школьной доске мелом: "Дорогой наш..." Дописав "ш", он задумался и написал еще раз: "Дорогой наш..." Его рука замерла. Он словно не знал, что еще добавить.


Сон ╧ 3801538


Последний сон застрял где-то в отдаленных участках мозга. Он засел там, как кусочек пищи в зубах. О нем не осталось ясных воспоминаний, но он то и дело давал о себе знать, задевая мозговую оболочку кривыми краями. По этой кривизне, используя лишь осязание, профессор и пытался определить: что это был за сон. Из темноты робко показывались какие-то смутные фрагменты, но содержание целого настойчиво пряталось. Ах, если бы можно было, ухватившись за эти крысиные хвостики, вытянуть жирное тело сна, разглядеть его, изучить! Профессор смог бы тогда вздохнуть спокойно. Но томительная мука длилась уже несколько часов кряду, с самого пробуждения, и не было ей ни конца, ни края. Мельчайшая деталь повседневности, случайная возникшая мысль, - всё служило ассоциативным крючком, всё шло в дело, и потаенный сон вновь и вновь всплывал на кратчайший миг, показывая размытый контур, и тут же, раздразнив интерес, опускался в мутные глубины. Это было похоже на дежавю, но более сложный, изнуряющий вариант.

На улице вовсю светило солнце. Профессор хотел бы отдаться солнечному настроению всей душой, но окружающая обстановка мало этому способствовала. Участок Берлина, по которому он шел, был основательно разрушен вчерашней бомбежкой. Люди с хмурыми лицами стояли в очереди перед котлом походной кухни. У каждого второго при себе узел, чемодан или раскладушка: всё, что осталось от домашней утвари. Представители Армии спасения раздавали миски и наполняли их супом. Девушки славянской внешности в кирзовых сапогах и косынках лопатами раскидывали завалы. Среди руин, которые еще вчера были многоквартирным домом, откопали какого-то бедолагу. Слава богу, жив. Мужчины помогают ему вылезти из-под обрушенной балки и груды кирпичей. Всклокоченные волосы набиты штукатуркой, пустая глазница кровоточит, оторванная рука под рубашкой, удерживаясь, вероятно, только за счет сухожилия, при каждом движении, как маятник, свободно раскачивается. Пока его вздрагивающие в нервном ознобе плечи укутывают одеялом, он, как на съезде НСДАП, воодушевленно выкрикивает: "Германия повержена, но мы не сдаемся! За нами Данциг, мы не отдадим его! Хайль Гитлер!" Его, как умалишенного, тихо успокаивают и ведут за руку через битый кирпич.

Профессор шел дальше. Мысли не оставляли его. Он думал: а ведь, если основательно покопаться, можно в самом деле решить, что всё это было сном. Например, почему он оказался в Берлине? Приехал по приглашению мюнхенских коллег, это совершенно ясно. Но как же так получилось, что лекция должна была состояться в церкви? Значит, не было другого, более подходящего места. Ничего сверхобычного. Но почему ночью? Самое удобное время, в конце трудового дня. Но, черт возьми, он разговаривал с Иисусом! Стоп, стоп. А вот это уже было сном. Каким, к черту, сном?! Он уснул прямо в церкви?! Но это невозможно! Хотя - стоп - почему нет? Ведь если сделать кое-какие допущения...

- Не мучьте себя напрасно, господин Газенклевер. Рано или поздно вам придется со всем смириться. Так вы готовы со мной поговорить или нет?

- А-а, снова вы! Как вы меня нашли?

- Готовы к разговору?

- Нет, не думаю.

- Предпочитаете хаос?

- А у вас, значит, есть против этого средство. Кто вы? Маг, чародей? Или дешевый исполнитель трюков из кафешантана? Нет, молодой человек, вам меня не провести.

- Черт! Вы упрямы, как старый боров! Даже с Хильдой у меня не было таких хлопот, когда я протащил ее сквозь сон.

- Протащили сквозь сон? То есть, хотите сказать, я фантом? Объект вашего сна?

- Вы - Макс Газенклевер, двадцать шесть лет, осужден германским правительством за гомосексуальность. Ваша прошлая жизнь умерла вместе с вами, теперь вы находитесь на грани сна и действительности, и я, хочется вам в это верить или нет, мог бы дать вам безотказное средство.

- Средство от чего?

- От ложных представлений. Упорно держась за них, вы все время путаетесь. Не заметили? Вы могли бы свободно лавировать туда и обратно, меняя ипостаси и не застревая на чем-то одном. Вы не профессор.

- Чушь!

- То есть я бы сказал так: вы и профессор, и бывший редактор паршивой газетенки, и еще много чего. Но как сделать так, чтобы вы не растерялись в этом многообразии? Спросите об этом меня.

- Всё сказали?

- Нет, это только начало разговора. Мы можем продолжить его в более уютной обстановке. Хотите?

- Нет.

- Готовы подумать?

- Оставьте меня, пожалуйста.

- Возьмите, по крайней мере, визитку, она вам пригодится. Наша встреча и наш несостоявшийся разговор неизбежны, поверьте мне.

- Знаете что, Каспер Готтлиб Шульце... Идите-ка вы в задницу! Ауфвидерзейн!

Профессор увидел этого человека в уличной толчее недалеко от Бранденбургских ворот. На нем был эстрадный костюм с блестками и золоченным позументом, а на пальцах руки, которую он вытягивал перед собой, висели восковые свечи с вделанными в них тесемчатыми петельками. Он проделал следующий трюк: поднес к каждой свече спичку (они висели остриями вниз) и зажег фитили. Пролились восковые слезы. Расталкивая скопление любопытствующих, он медленно и сосредоточено двигался вперед и делал рукой такие движения, будто гладил воздух. Примерно через 5 минут на брусчатке появилась крапчатая надпись: "Готовьтесь, он идет! Он спешит к вам! Будьте готовы!" В толпе, которая за этим наблюдала, пробежала волна испуганного шепота. И тут совершенно неожиданно профессору вспомнился его забытый сон. Точнее он его не вспомнил, он его увидел.


## Глава 4


Ночь, 2 часа. Апартаменты Каспера, спальня.

- Давай смотаемся отсюда. Навсегда. Чтобы больше никогда не появляться в этом душном болоте, - обдавая его щеку горячим дыханием, шепчет Хильда. - Почему ты молчишь? Уснул?

Ночная лампа погашена, он не различает, что за облик у нее на этот раз, он чувствует только ее тело под одеялом, гладкое, упругое, с прохладными узкими ступнями.

- Я не могу, Хильда.

- Почему? Что тебе мешает?

- Ты знаешь: я должен доделать карту сна.

- Господи, что за глупость!

- Точнее, мы должны. Я и ты. Останемся. Уйти всегда успеем.

- Я понимаю, дядюшка Генрих глуп, как валух, но ты-то должен понимать: территорию сна зарисовать невозможно. Она меняется каждую секунду. Только твои и мои усилия могут удерживать всё в неизменном виде. Да и то на короткое время.

- Для этого, если помнишь, к основной карте решили прилагать дополнения.

- Каспер, к черту всё! Карты, Аненербе, твоего друга фон-барона!..

- Форбек - друг?! Не смеши.

- Неужели тебе не надоело? Уйдем навсегда. Кто нас отыщет? Я присмотрела местечко. Помнишь, море Светящихся рыб? Там небольшая лагуна. Я представила, что у нас там уютный домик... Терраса, сад... Всё ожило, Каспер, всё появилось! Мой воображаемый домик ждет нас!

- Нет, я должен остаться.

- Господи! Зачем?!

- Хочу увидеть всё своими глазами.

- Чего ты здесь еще не видел?

- Страх на его паскудной морде.

- Кого ты имеешь в виду?

- Перед тем, как всё обрушится, обязательно настанет момент, когда он наконец почувствует страх. Настоящий, звериный. Этого момента я и хочу дождаться. Хочу видеть, как его подленькая самодовольная улыбочка вмиг исчезнет. А после ужас в глубине свинячьих глазок. Вот что меня здесь удерживает.

- Боже мой! Да плюнь ты на него! Он всего лишь злобный бездарный клоун.

- Но цирк находится под его руководством.

- Мы запросто можем представить, что он давно сдох. Каспер, его нет. К черту всё, слышишь?

- Нет, я не хочу прибегать к чарам. В это могу поверить я, можешь поверить ты, но не он. Его личный сон протекает в другой плоскости. Если не поверит, не испугается. А я хочу, чтобы в свинячьих глазках заплясал страх! Сумасшедшая, дикая пляска, от которой ему станет не по себе! Он долго пугал других, Хильда, пора бы и ему покрыться холодным потом.

- Да пойми ты, на этом всё не кончится. Даже если он загнется от язвы слепой кишки, появится кто-то другой. В "гитлерюгенд" полно свежей поросли. Эта страна обречена, Каспер.

- Я бы так не сказал. Среди немцев полно здравых голов. Со временем их станет больше.

- Концлагерей! Вот чего станет больше! Все здравые головы в конце концов окажутся там, остальным добрый дядюшка Йозеф расскажет свои сказки. Нужно бежать. Сколько можно всматриваться в эти уродливые карикатуры? В них никакого проблеска, Каспер. Уйдем. Увидишь, через неделю всё забудется.

Нащупав ее руку, он берет тонкие пальцы в горсть, легонько стискивает. Утомленно закрывает глаза, думает: "Может, в самом деле. Пусть всё катится кубарем с высокой горы. Ну, что мне за дело до того, что где-то там есть какой-то фюрер? Он меняет по утрам нечистые кальсоны, гладит любимую овчарку, лечит кариес... Хильда права: рано или поздно, намочив простыни, он позорно сдохнет. Через миллион лет от него не остается даже горстки пыли. Так чего ждать? Уйти из этой жалкой реальности, исчезнуть. А то, что будет после... Пусть те, кто останутся, сами пожинают ими же посеянное. Да, но ведь существует не только фюрер и его рейхсминистры. Есть народ, что будет с ним? Подожди, а не этот ли самый народ встречал своего кумира бурными овациями? Не они ли были готовы вести тотальную войну, уничтожая вокруг всё живое? Нет, пусть пожинают плоды и пробуют их на вкус. Если они окажутся горькими, то чья в том вина? Уж точно не моя".

Они выбрали остров Лайо-Лайо среди Кипящего океана. Контуры острова, как живые, менялись каждую ночь, но это нисколько не мешало им беззаботно проводить дни в прохладном бунгало с тростниковыми стенами или гулять до полудня под ласкающим солнцем. Они взбирались на галитовые скалы и смотрели сквозь подзорную трубу на проплывающие у линии горизонта, ощетиненные пушками галеоны под флагами неизвестных стран, на многопалубные пассажирские лайнеры с оркестром на баке, отдаленные звуки которого, скользя по пузырящейся, как суп, водной глади, долетали до них.

Как-то утром пришла посылка. В наполнителе из древесной стружки он обнаружил запаянную колбу. Внутри что-то темное, студенистое. Здесь же было письмо, на штампе свастика и орел. Неужели их нашли? - подумал Каспер. Прочтя письмо, он сказал, что в колбе частица мозга. "Мозг? Чей?" - спросила Хильда, изрядно постаревшая за эту сотню лет, которые, тем не менее, пролетели со скоростью горящей спички. "Нет подписи, - ответил он. - Но тот, кто пишет, уверяет, что он наш друг. Приготовь мне, пожалуйста, из этого жаркое". Он посмотрел на Хильду. Кажется, не поняла. "Я думаю, здесь послание, - постарался объяснить он. - Наш друг не мог писать обо всем открыто. Видимо, пришлось поместить важную информацию в одной из точек мозга, вырезать ее и отправить нам. Это был единственный выход. Поджарь мне это, Хильда, прошу тебя, я должен всё узнать".

После полудня уселись за стол. Хильда наблюдала за тем, как он нанизывает на вилку вместе с капустой кусочки пропитанного маслом серого вещества. Спустя минуту, его лицо исказилось. Отбросив тарелку, он закричал: "Ложись!" Было поздно. Снаружи затарахтели автоматные очереди, трубчатые стены покрылись дырочками, и вслед за свистом пуль блаженную тень столовой пронзили тонкие солнечные лучики.


Часть седьмая


Сон ╧ 3801537


## Глава 1


В 1940-м, после того, как автомобильная фирма братьев Мазерати была продана семье Орси, новое руководство решило: штаб-квартиру нужно перенести в Модену. Инженеру-конструктору Гуидо Ладжента, 36 лет, было предложено перебраться вслед за руководством. При этом обещали повышение оклада и помощь в обустройстве на новом месте. Предложение исходило лично от синьора Омера Орси, правда, передано было через секретаря. Гуидо понял: это большая честь. Жену долго упрашивать не пришлось, поэтому вскоре всё семейство - мать Гуидо, дочери Агата и Лючия, 9 и 7 лет, а также жена Карла, - нагруженное чемоданами и коробками, отправилось на центральный вокзал Болоньи.

После ряда совещаний, в которых принимал участие Гуидо, пришли к соглашению: название марки и эмблема остаются в первозданном виде, но отныне "Мазерати" выпускает только спортивные авто. Летом 41-го, после того, как Италия объявила Америке и СССР войну, многое пришлось изменить. Основные силы были брошены на производство машин для армии. Одновременно с этим поступил престижный заказ: требовалось спроектировать и создать автомобиль для самого дуче. Конкурентами были немцы: завод "Фольксваген" во главе со своим неизменным руководителем Фединандом Порше. Все знали: он уже успел соорудить нечто подобное: 8-цилиндровый "Мерседес Бенц" с бронированными стенами для Адольфа Гитлера. Никто не сомневался: немцы будут тянуть заказ на себя, команде "Мазерати" придется изрядно попотеть. Тут же была создана проектировочная группа, в ее состав вошел Гуидо Ладжента.

Кто бы мог подумать тогда, в середине 41-го, что Гуидо Ладжента, талантливый специалист с жалованьем в 23 тысячи лир, давно и всерьез сочувствует коммунистическим идеями? Будучи студентом Миланского технического университета, в 1924 году он, вихрастый и застенчивый парень с утиной походкой из-за плоскостопия и вечно обгрызенными под корень ногтями, зачитывался статьями Грамши и Тольятти на потрепанных страницах "Ордине Нуово". Внутри супружеского ложа семьи Ладжента - под матрасом и отдельной доской, которую пристроил Гуидо - кропотливо копилась и росла невидимая домашняя библиотека. Здесь были и Маркс, и Ленин с Троцким, и много чего еще, и если бы жена Карла узнала, что обе их дочери зачаты поверх книг ее тезки и других авторов, чтение которых было занятием весьма рискованным - особенно после 26-го года, когда личным указом дуче компартия была запрещена, - то эта почтенная дама, пожалуй, жутко бы расстроилась. Но Гуидо не посвящал в свои увлечения близких. Он понимал, что вынужден вести двойную жизнь, иногда это тяготило, но он любил мечтать. Он мечтал он о всемирном братстве, о справедливом распределении национальных доходов, об отсутствии нищеты и насилия... Почти каждую ночь ему виделись светлые утопические сны. Подобно выдуманному мореходу Томаса Моора, он открывал на своей шхуне туманные острова, заселенные высокоорганизованным и просвещенным обществом. Сказочные города, полные чистой и строгой симметрии, приводили его в экстаз. В увлечении Гуидо марксизмом было нечто юношески-романтическое. Чтению запретных книг он предавался впопыхах, тайком от матери и супруги, напоминая в такие моменты перезрелую синьору, которая под храп мужа листает под одеялом затертый до дыр любовный роман, никак не желая расстаться с грезами девичьей поры.

Однако осенью 43-го, после смещения Муссолини и объявленной капитуляции, Гуидо стал действовать более открыто. В разговорах с друзьями или дома за ужином, он стал осторожно намекать на то, что долг каждого честного итальянца примкнуть к Комитету освобождения, созданному недавно в Риме, и всеми способами бороться с фашистами, засевшими на севере страны. Друзья волей-неволей соглашались, но жена Карла почему-то вела себя при этом самым возмутительным образом: бледнела и шепотом приказывала мужу молчать. Лючия с Агатой, не понимая, чем дело, в испуге плакали, а глухая мать Гуидо, которая была здесь же за столом, невозмутимо хлебала минестроне из овощных обрезков, пуская по седовласому подбородку мутные капли. Странно, ведь Карла прекрасно знала, что Джузеппе-печатник на днях ушел в партизаны, и никто из соседей его за это не осудил, даже наоборот. А тут стоило только заикнуться о борьбе, и на тебе!.. Тем не менее, не взирая на непонимание жены и на расхаживающие вечерами по городу немецкие патрули, Гуидо возвращался после трудового дня из конторы и подбирал с земли сорванные чьей-то рукой и скомканные листовки с призывами компартии. Бережно разгладив, Гуидо уносил их за пазухой, надеясь приклеить в другом, более подходящем, как ему казалось, месте. Но однажды настал миг, когда Гуидо обо всем пожалел.


## Глава 2


Как всегда, вечером по дороге домой он заглянул в мясную лавку. В нечистом переднике, о который он все время вытирал руки, за прилавком стоял Данте Кальвани, сицилиец. Гуидо всегда недолюбливал этого типа: сам себе на уме, ехиден, груб, заносчив. Впрочем, сицилиец, судя по всему, тоже не питал к Гуидо особого расположения. Гуидо казалось, что он его презирает. За что, трудно было понять.

- Добрый вечер, синьор Ладжента! Пришли купить мясца? - встретил его продавец своей обычной ухмыляющейся физиономией. Один глаз у него косил, поэтому было непонятно, куда он смотрит: то ли в лицо Гуидо, то ли ему за спину. То же самое с его улыбкой: резко, гармошкой она перекашивала упитанную и небритую рожу Данте с одного бока, и в этом было что-то хамское и издевательское, с другой же стороны лица угол губ оттягивался самую малость и, казалось, выражал почтительность и доброжелательство. Двойственное, противоречивое впечатление. Это всегда вводило Гуидо в замешательство, и он начинал по-юношески, непроизвольно краснеть и путаться в словах.

- Мне, пожалуйста, немного печени. Хочу попросить жену сделать ризотто, - смущаясь, ответил он.

- Какой печени, синьор Ладжента? Куриной, говяжьей?

- Дайте говядину.

- Один момент. Берем мой волшебный ножичек... Берем печень... Один взмах, и все ваши желания будут исполнены, как в "Тысяча и одной ночи"! Будет у вас на ужин чудное ризотто! Сколько вам? Так сойдет?

- Меньше, пожалуйста.

- Синьор Гуидо, вы меня извините, но что можно приготовить из такого мизерного кусочка? Только приманку для мышеловки. Возьмите больше. Если вы в финансовом затруднении, ничего, Данте Кальвани всегда готов уступить в долг. После расплатитесь.

- Хорошо, режьте больше.

Данте не резал, он рубил. Не "ножичком", тесаком. Взлет широкого лезвия, удар, дрожанье печени, и вот уже Данте умелыми движениями заворачивает сочный кусок в старый номер фашисткой газеты "Popolo d"Italia". Когда Данте опускал нож, Гуидо вздрогнул. Сицилиец представился ему в виде палача. От желудка к горлу приторной тошнотой поднялось нехорошее предчувствие. Расплачиваясь, Гуидо не сдержался.

- Не хотите почитать листовку, синьор Кальвани? - спросил он.

- Какую?

- Их распространяет Комитет национального освобождения.

- Извините, но я не лезу в политику. Я честно веду торговлю, больше мне ничего не нужно.

- Вам не стыдно, синьор Кальвани? Вы что же, не итальянец?

Гуидо чувствовал, что сейчас наконец он может говорить с мясником не так, как прежде. В его взгляде и голосе появились строгость, превосходство. Кальвани, как всегда, двойственно улыбался и, подобно представителям ракообразных, лукаво косил глазами.

- Синьор Ладжента, вы должны знать, мы, сицилийцы, прямые потомки викингов. Когда-то эти отважные люди заселили остров. Итальянцы - совсем другая порода. Так уж получилось, синьор Ладжента. Что-нибудь еще? Свиная шейка, бычьи тестикулы? Кстати, из них готовится отличное испанское блюдо: "криадильяс". Не желаете попробовать? Могу подсказать рецепт.

Гуидо держал печень, чувствуя, как кровь, проступив сквозь бумагу, стекает между пальцами. Тошнота в районе горла росла, ее усиливали отвратительные змеиные ужимки продавца и пресные запахи освежеванной плоти. Гуидо старался сохранить на лице учительскую строгость.

- Нельзя жить одним днем, синьор Кальвани. Нужно думать о будущем, - сказал он.

- О нем я и думаю, синьор Гуидо, можете не сомневаться.

- Я говорю не о личном будущем. Есть еще страна, всё человечество. Все же, синьор Данте, я оставлю вам листовку. Почитайте. Здесь много правильного.

Достав из кармана сложенный вчетверо лист, Гуидо положил его на засаленный прилавок и попытался развернуть одной рукой. Никак не удавалось. Возникла томительная пауза, во время которой сицилиец с жестоким скепсисом наблюдал за действиями инженера-конструктора. В конце концов он сказал:

- Не трудитесь, синьор Гуидо, я всё прочту. Оставьте вашу бумагу и идите. Вас ждет супруга.

- Спасибо, - вновь ощущая смущение и пряча взгляд, ответил Гуидо. - И запомните: сицилийцы - не отдельная нация. Вы - итальянец, синьор Кальвани, как бы вы этого не отрицали.

За ужином молчали. Карла пыталась втянуть его в разговор, задавая пустые, как ему казалось, вопросы. Он отвечал уклончиво, давая понять, что не настроен на бессмысленную болтовню, и вскоре она обиженно замолкла. Впрочем, минуту спустя, молчание было нарушено.

- Что с тобой, Гуидо? - с тихим отчаянием спросила Карла.

- Ничего. Дурновато себя чувствую.

- Сделать тебе грелку?

- Нет, спасибо, это не поможет. Просто устал.

После этого молчание воцарилось окончательно. Ели горячее ризотто. Звучно чавкая, мать Гуидо извлекала пальцами застревающие в зубах жилы и складывала их на край тарелки.

Среди ночи раздался шум. Проснувшись, Гуидо не сразу сообразил, что стучат в дверь. Стучали кулаком, грубо, требовательно. По-звериному широко зевая, Карла набросила на пухлую спину халат и, шаркая стоптанными шлепанцами, поспешила к двери.

Это был немецкий патруль. Их привел сицилиец. Косоглазый мерзавец, казалось, не видел в своем поступке ничего предосудительного. Он лично принимал участие в обыске и несколько раз даже обращался к Гуидо с извинениями: "Извините, синьор Ладжента, но я всего лишь выполняю долг. Я говорил вам, что не занимаюсь политикой? Но здесь другое. Если слыхали, дуче на данный момент свободен. Значит, скоро вернется. Всё будет по-старому, синьор Ладжента. Ох, зря вы связались с этой красной сволочью, которая хочет всё поделить". Дети, жена и мать Гуидо, которую усадили на стул, находились здесь же. В скорбном молчании они наблюдала за тем, как посторонние люди выгребают из ящиков белье, двигают мебель, царапая краску пола... Гуидо то и дело ловил на себе полные укора взгляды Карлы. Он делал вид, что не замечает этого. Ему и без того было горько и стыдно. Мама заворочалась. "Гуидо, - громко и отчетливо, как все глухие, произнесла она, - кажется, мне надо в туалет". Гуидо сказал, что ему необходимо отлучиться: маму нужно проводить в уборную. На ломанном немецком сицилиец передал просьбу унтер-офицеру. "Nein. Hier stehen", - вскользь ответил тот, постукивая костяшкой пальца по заднику только что отодвинутого от стены комода и чутко, как настройщик пианино, вслушиваясь. Гуидо объяснял: у мамы цистит, тяжелая стадия, она не может долго терпеть. Никто не слушал. Мама меж тем не замолкала: "Гуидо, почему ты не ведешь меня в туалет? Что случилось, почему здесь все эти люди? Я больше не могу терпеть, Гуидо! Ты хочешь моего позора, мелкий засранец?!" Гуидо, как мог, утешал старую женщину, взгляды Карлы делались всё угрюмее, а после того, как из-под мамы с журчанием потекло, Карлу прорвало, и она, прижимая к себе девочек, с дрожью в гортани закричала: "Это всё ты! Ты, подлая душа! Вспомни, разве я не предупреждала: твои опасные разговоры доведут нас до беды! Но разве ты думал о семье! Скотина, жалкий кусок дерьма!" Лючия с Агатой вслед за матерью ударились слезы. В этот момент с изяществом фокусника Кальвани отогнул угол матраса. В глаза тут же бросилась алая обложка: "История русской революции, том I". Сколько раз Гуидо обещал себе, что накроет библиотеку дополнительной доской, как это было в старой квартире. Не успел. "Какую же гадость вы читали, синьор Гуидо! Святая Мадонна! - беспорядочно вращая зрачками, заговорил сицилиец. - Пришли бы ко мне, я дал бы вам книгу о Рокамболе. Замечательная литература, я вам скажу!" Доставая по одной книги из кровати и бегло просматривая обложки, немецкий унтер небрежным движением отбрасывал их на пол. На паркет смачно шлепались Ленин, Бакунин, первый номер "Ордине Нуово" с размашистым автографом Террачини, к которому Гуидо удалось пробиться после его выступления в палате депутатов... Приблизившись и выдержав кульминационную паузу, Карла залепила мужу пощечину. В мелодичном звоне Гуидо увидел за ее плечом ухмыляющегося сицилийца, мама, свесив голову, мирно спала, немец, касаясь пальцем кончика языка, листал "Нищету философии"... Гуидо чувствовал себя надтреснутым, как старая сахарница. Предательство и обман! Отчаянное одиночество!


## Глава 3


После того как Италия объявила о выходе из войны, а Муссолини, который практически ни на что уже не влиял, создал игрушечный фашистский мирок с центром в городе Сало, наслаждаясь зыбким покоем близ чудного озера, в Германии всё забурлило. Начались зачистки. По требованию властей закрывались итальянские рестораны, закусочные, ателье модной одежды с итальянскими портными, магазины со средиземноморскими деликатесами и т.п. Людей с итальянскими фамилиями хватали на улицах, вокзалах, допрашивали и выдворяли на родину. То был период национального оскорбления. Нацисты отыгрывались на отдельных представителях некогда дружественного государства, как могли. С охотой посещаемый до этих пор ресторан "Прекрасная неаполитанка" в Берлине разом опустел. Не обязательно было его закрывать. Люди - кто из страха, кто из поруганных гражданских чувств - просто перестали туда заходить, ресторан "прогорел", и его владелец исчез в неизвестном направлении.

С юга потянулись поезда с новой рабочей силой, на этот раз с Апеннинского полуострова. В одном из таких поездов, в товарном вагоне с узеньким вентиляционным оконцем у самого потолка ехал Гуидо Ладжента. Сдавленный с боков и со спины телами других арестантов, он сидел на пыльном полу и с видом человека, недавно впавшего в идиотизм, разглядывал обшарканные туфли с порванными шнурками, под которыми прели несвежие носки. После того, как в июле прошлого года он по настоянию супруги приобрел новые лакированные ботинки, туфли эти он собирался выбросить. Но он не сделал этого. Карла убедила: пригодятся. И в самом деле, пригодились. За то время, пока они тряслись в вагоне, Гуидо успел свыкнуться со многим: со спертым воздухом, с ссорами, которые то и дело вспыхивали (в основном из-за места в тесном пространстве), с перловкой пополам с мышиным пометом, которой кормили на пересадочных пунктах в Милане и Цюрихе, но он никак не мог смириться с тем, что пережил несколько дней назад. Подлое поведение жены, отупелое равнодушие матери. Девочки тоже, казалось, плакали при расставании только в силу привычки. Глядя на их нежные лица, искривленные, как трагедийные маски, Гуидо почему-то думал, что они успокоятся сейчас же, как только причина их расстройства - т.е. он - будет благополучно устранена. Карле придется работать. Казалось, ее совсем не заботили трудности, которые выпадут на ее долю. Почему она не цеплялась за его одежду слабеющими руками, почему не просила тех, кто его уводил, отпустить, сжалиться? Почему? Где причина? Ей есть на что надеется? Любовник? Проклятие! В своем желании всех осчастливить, сам он остался глубоко несчастным, всеми покинутым рогоносцем. Что ж, спасибо вам, мои родные! Забудьте же о бедном Гуидо раз и навсегда. Теперь у вас нет ни мужа, ни сына, ни отца. Я умер для вас.

И еще: пока поезд мчался на север, не покидало ощущение чего-то нереального. Будто он был помещен злой волей в спутанный фантазм душевнобольного. Всё, что произошло, было таким неожиданным, поспешным и вместе с тем нелепым, что никак не получалось всё это осмыслить. В голове хранилось сумбурное нагромождение лиц, слов, жестов... Может, он спит и вот-вот проснется? Но нет, сон слишком затянулся, такого не бывает. Взобравшись на плечи товарища, кто-то из арестантов выглянул в вентиляционное отверстие. По вагону пробежала весть: "Берлин! Подъезжаем!" Недалеко от Гуидо поднялся мужчина, по виду южанин, с неестественно длинной, как у птеродактиля, шеей и угловатым кадыком и, откинув назад строптивую челку, сочным баритональным тенором запел. Кто-то с жаром заговорил: правильно, так и нужно! Пускай немчура видит, что они не сдались! Поем, синьоры, поем! Не совсем уверенно, вслед за остальными Гуидо подхватил: "O sole, o sole mio..."

По решению Имперской службы труда он был направлен на завод Даймлер Бенц, точнее, на то, что от него осталось после усиленных бомбардировок. Из Грюнвальдского леса, где до этих пор располагались заводские цеха и бараки остарбайтеров, уцелевшее оборудование было перемещено в тихий провинциальный Фалькензее, в 50-ти минутах ходьбы от столицы.

Гуидо прикрепили к пуансонному прессу. Станок грохотал у самого уха и, как прожорливая глотка, яростным шипением клапанов просил новых и новых железных пластин, которые Гуидо выхватывал из подъехавшей вагонетки и скармливал ненасытной машине. "Береги руки, - на зачаточном немецком сказал кто-то из остарбайтеров. - Эта штуковина оттяпала уже не одну ладонь". С тех пор Гуидо стал бояться. Пуансон бил по наковальне через равные промежутки времени, но Гуидо не был машиной. Для того чтобы подложить пластину и вовремя убрать штампованную деталь, волей-неволей приходилось подсовывать под пресс руку, и стоило только Гуидо замечтаться или уплыть на волнах воспоминаний... Работа в цеху превратилась в противостояние. 12 напряженных часов боролись две воли: его, человеческая, и механическая, железная. В пуансонном прессе он стал видеть Германию. Она и он играли в рискованную игру. Причем рисковал он. С Германией же, с этой железной дурой, которая требовательно стучала по наковальне, ничего случится не могло. Она была вечна только в силу того, что была лишена жизни.

Конечно же, это было заблуждением. При всем желании тех, кто ею руководил, она не могла омертветь всецело. На выходных, получив в конторке рядом с домом лагерфюрера ausweis, Гуидо добирался до берлинского пригорода. Не спеша прогуливался в безлюдном парке средь узловатых дубов. Выходил на берег Шпрее, любуясь умиротворяющим широким потоком. Здесь он видел другую Германию. Первозданную, чистую, высоко стоящую над историческими предпосылками и экономическим детерминизмом. Возможно, такой ее видели Гете, Шиллер. Может быть, даже Гегель с Марксом, когда не витали в своих абстракциях. Затем Гуидо вспоминал об отпущенном ему времени, глядел на солнце, которое уже клонилось к закату, и шел назад, в Фалькензее.


## Глава 4


В этот раз он чуть не опоздал. По пути вместе со ефрейтором ему пришлось толкать "фольксваген", застрявший в рытвине. В машине были водитель и штабс-офицер с кожаной папкой на коленях. "Двадцать пять лошадок! Шикарная вещь!" - сказал он, похлопывая с видом знатока ладонью по пыльному капоту, когда машину удалось вытолкать. "Разбираешься в автомобилях?" - спросил офицер. "Немного, господин оберст. Работал на заводе Шкода в Пльзене. Помните танк ЛТ тридцать пять?" - "Кажется, входил в состав Панцерваффе в сорок первом году". - "Грех хвалиться, но я был одним разработчиков". Офицер произнес удивленное "о-о". "Двенадцати-скоростная коробка передач с пневматическим приводом. Моя работа, господин оберст". Пожав ему руку холодными пальцами, офицер толкнул спину водителя. Машина тронулась.

Поставив во вкладыше аусвайса отметку о прибытии, Вацлав направился к бараку. В честь воскресенья на ужин должны были дать "тюремную картошку". Так рабочие называли консервированное мясо с гарниром из овощей. От мяса, правда, здесь было только название. Лагерный повар сдабривал эту бурду подслащенным уксусом, качество "деликатеса" сильно не улучшался, но на фоне бесконечной солодовой похлебки, которой пичкали по будням, в этом было хоть какое-то разнообразие.

Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Вацлав вынул из дырочки в матрасе припрятанные сбережения. 11 марок. Не густо, но в следующие выходные, если удастся еще что-нибудь отложить, можно будет купить в лагерном киоске плитку шоколада или баночку шпрот. "Сделаю себе маленький праздник!" - подумал он, растягиваясь поверх заправленной койки. Порывшись в кармане, рядом с аусвайсом он нащупал фотокарточку. "Прага, фотомастерская господина Новака, 1942 год". Жена и дочки. Прошел год, а такое ощущение, будто минуло столетие. В который раз захотелось изорвать фото на мелкие клочки. Но прошлое... Разве его изорвешь? Он сказал себе, что оставит карточку, но только из-за девочек. А что касается жены... Позже, если не забудет, он аккуратно вырежет ее лицо ножницами. Пусть в фотографии зияет дыра. Точно так же, как в его сердце.

Ночью в барак вошли. Луч фонаря бесцеремонно ощупал койки, тела под одеялами, лица с подслеповатым прищуром. Командный голос, по которому Вацлав тут же узнал коменданта, с порога крикнул:

- Рабочий номер 52993... Вацлав Зима... Где он?

- Я здесь, господин лагерфюрер! - ответил он, вскакивая с кровати и вытягиваясь, как учили, по стойке смирно.

Подошли трое. Комендант и охрана. Фонарь поднесли настолько близко, что он чувствовал на щеках тепло.

- Вы идете с нами. Сейчас же.

- Куда?

- Что это? Вопросы?

- Никак нет, господин лагерфюрер. Позволите одеться?

- Некогда. Натягивайте свои говнодавы, и вперед. Быстро, не задерживаться!

Сунув ноги в холодное нутро ботинок и не успев их зашнуровать, он пошел к выходу. Сзади топали сапоги охраны. В рассеянном свете на одной из коек он заметил настороженный глаз, выглядывающий из-под одеяла. В этом глазе были мучающие Вацлава вопросы: "Куда его ведут? В чем он провинился? Что будет с ним?"

Вошли в цех. Здесь были зажжены лампы и прожекторы. Фронтальная стена была задрапирована широким полотном со свастикой. В конце помещения два человека в офицерских кителях, передвигаясь на полусогнутых ногах, катили рулон ковровой дорожки, которая тянулась от самого входа. Вацлав сейчас стоял на ней. Взгляд на секунду задержался на ненавистном пуансонном станке, после чего переместился к геометрически ровному строю людей в мундирах вермахта у стены, покрытой алой материей. Рядовой состав, головы в металлических скорлупках, руки с заостренными локтями покоятся на автоматах. Рядом толпились другие, в гражданском. Представители высшего общества, вне всяких сомнений. Роскошные вечерние платья, массивные колье, пиджаки из дорогой ткани, в руках узкие фужеры со всплывающими пузырьками. В мимике и изготовившихся позах этих людей угадывалось ожидание чего-то сенсационного. Вацлаву сделалось неловко: он представил, как должен выглядеть среди этой помпы в нательном белье и лагерной обуви с обнаженными костяшками лодыжек.

- Простите, герр лагерфюрер, кто эти люди? Зачем меня сюда привели? - шепотом обратился он к коменданту, который стоял рядом и словно тоже чего-то ожидал.

- Тщщщ. Молчание, - ответил тот краем губ, глядя мимо Вацлава. - Стоять и спокойно ждать. Слышали меня?

- Да, господин лагерфюрер.

Через пару минут, широко размахивая опущенной вдоль бедра рукой, другую, сжатую в кулак, держа согнутой у груди, к ним по ковровой дорожке мягко приблизился низенький человек во френче бежевого цвета, галифе и сапогах. Голову он держал наискось, будто глядел на собеседников из-под скамьи, все время заискивающе улыбался и, обращаясь то к Вацлаву, то к коменданту, поминутно заговорщицки подмигивал.

- Вацлав Зима? Очень, очень рад! - схватил он и затряс ладонь Вацлава. - Заметили? У нас сегодня торжественное мероприятие. Решили пригласить вас.

- Зачем?

- Святая простота! Он спрашивает зачем! - продолжая щериться, несколько раз, как аппарат Морзе, подмигнул бежевый френч коменданту. - Вы - избранный человек, Вацлав Зима. Третий рейх давно ждал такого, как вы.

- Для чего я избран?

- Для великого дела, майн либэ. Фюрер не выбирает тех, кто способен лишь на мелочи. Прошу вас, пан Зима, пройдемте со мной.

Указывая направление, низенький человек вытянул плоскую, как картонка, ладонь, а затем вновь размашисто ею задвигал, идя впереди, оглядываясь и подавая Вацлаву сигналы глазом. "Что с ним? Нервный тик? Или на что-то намекает?" - думал Вацлав. Когда шли мимо толпившихся дам и господ, он намеренно сконцентрировался на бежевой спине с узкими плечиками. При этом почти осязал обклеивающие с ног до головы, любопытные взгляды этой праздной публики. Человек в галифе остановился у пуансонного пресса.

- Ваше рабочее место, пан Зима. Узнаете?

- Еще бы.

Сделавшись вдруг серьезным, движением руки бежевый френч подозвал стоящего неподалеку гауптмана.

- Включить, - указал он на станок.

Гауптман вдавил пальцем красную кнопку. Станок запыхтел, пуансонный механизм поднялся, как челюсть пробудившейся старухи, и с грохотом, через равные промежутки времени заклацал. Улыбка искусителя растянула лицо недомерка.

- Теперь дело за вами, пан Зима. Действуйте!

- Что я должен делать?

- Ставьте руку под пресс. Всё просто. Что же вы, начинайте! Мы ждем!

- Нет, я не стану, - пряча руки за спину, замотал головой Вацлав.

- Пан Зима! Люди под землей ждут вашей целительной крови. Они иссыхают. Приступайте же!

- Люди под землей? Какие люди?

- Совершенное, справедливое общество. Простите, что сразу не предупредил. Под нами город. Будущее рейха, светлая мечта в осуществленном виде. Но примерно раз в год требуется пролить кровь достойного человека. Праведника, пан Зима. Вроде вас. Вы, наверное, не замечали... Глядите...

Расторопный гауптман коснулся отверткой болтов на передней панели и убрал тонкую стальную пластину. Внутри, под наковальней оказался резервуар в форме воронки. От него под землю уходила резиновая трубка, туго перехваченная в устье воронки стальным хомутом.

- Поняли? Кровь, которую вы прольете, проникнет сюда и по этой трубке отправиться глубоко под землю. Там ее ждут. Неужели вы хотите, чтобы город мечты захирел, как сливовое дерево, лишенное влаги? Вы жестоки, пан Вацлав? Нет, не верю. Фюрер не выбирает недостойных.

- Для чего этим людям кровь?

- Как для чего? Они под землей, лишены солнечных лучей. У них жуткая анемия. Майн любэ, это же ясно, как божий день!

- Но почему моя?

- У вас повышенный гемоглобин. Приступайте же, пан Зима, время не терпит. И учтите: если вы не соглашаетесь добровольно, у нас найдутся другие методы.

Ногтем большого пальца гауптман подбросил кожаный клапан кобуры и выдернул пистолет. В висок Вацлава уперлась прохладная сталь.

- Пан Зима, вы ведь понимаете, мы всегда найдем способ извлечь из вашего молодого здорового тела немножечко гемоглобина. Решайтесь: либо вы делаете это добровольно, либо мы всё устаиваем сами. Ну так что, майн либэ? Добровольная жертва и подобающие почести? Или бесславная смерть, как у курицы на заднем дворе?

Широко расставив пальцы, Вацлав внимательно оглядел свою ладонь... перевел взгляд на пресс... Наблюдая за колебаниями его настроения, недомерок прозорливо уловил этот тонкий момент: Вацлав готов! Хилое, с трудом рождающееся намерение нужно было немедленно подтолкнуть. Бежевый рукав взметнулся. Стена с алым полотнищем повернулась по центральной оси на 180 градусов и вместе с ней, как в лучших мюзик-холлах, оснащенных сложной машинерией, на полукруглой площадке в цех въехали дирижер и оркестранты. Духовые, ударные, контрабас. Знаменитый джаз-банд Курта Видмана. Вацлав знал этого очкастого дяденьку с внешностью животновода по фотоснимкам в берлинских газетных киосках. Стоя напротив оркестрантов, Видман поглядел через плечо, поймал тройное подмигивание, всплеснул руками и замер, как фигура из бетона. Доля секунды. Руки обрушились вниз и затанцевали в воздухе, а оркестр грянул популярную на танцплощадках Третьего рейха композицию с названием "You"re driving me crazy". Пропев пару куплетов в решетчатую мыльницу микрофона, солист перекосил в язвительной усмешке пижонские усики и вдарился в длиннейший речитатив, в котором с неуклюжей нацисткой иронией перемывались косточки британского премьер-министра. Такой он был, нацистский джаз: музыка пополам с пропагандой, fifty-fifty. Будто прощаясь с ладонью, Вацлав еще раз жадно на нее взглянул, сначала на правую, затем на левую, и твердо распластал ее на наковальне. Пуансонная матрица смяла ее, как сырую котлету. Кровь потекла лужицей, скрываясь в пазах. Вопли покалеченного чеха исчезли в звуках саксофонов и труб, грянувших с новой силой, затем краткое соло на ударных (не более одного такта: распоряжение Геббельса), и Вацлав щедрым движением опустил под пресс правую конечность. Железо измочалило ее с той же неумолимостью. Вот так! Назло жене Петре! Как у всякого славянина, импульсивность у Вацлава превалировала над рациональностью, поэтому, сам того не замечая, постепенно он входил в кровавый раж саморазрушения. Кинул быстрый взгляд на недомерка. Тот мигнул. На этот раз в особой, затяжной манере, сделавшись похожим на персонажа Стивенсона. Вацлав принял эти жмурки за знак, упал коленями на цементированный пол, повернул голову боком и втиснул ее, как осужденный Национальным конвентом маркиз, в стальную раму, где туда-сюда сновала пуансонная матрица. Мозг брызнул на френч. Стекая жидким месивом в стальные щели, Вацлав наполнил до краев воронку под прессом и устремился по изгибам трубки.

"Как же так получается? - думал он, стекая все быстрее и ниже. - Я умер, но я не лишен способности думать, ощущать. Мое тело осталось там, в цеху, но я почему-то здесь, в трубке. Может, всё дело во фрагментах серого вещества? Обрывки нейронных сетей продолжают передавать энергию мысли. Интересное наблюдение! Никогда бы не подумал, что такое возможно!"

Спустя примерно полчаса, в конце узкого, пропахшего резиной туннеля забрезжил свет. Конец трубки входил в стеклянную емкость, похожую на огромный пустой аквариум. Вацлав выплеснулся в эту прозрачную коробку темно-бурой струей. Он заметил, что стеклянная конструкция укреплена под потолком. Далеко внизу столы и ряды эмалированных мисок, наполненных чем-то вязким. Параллельные ложки, бруски хлеба. Что это? Столовая? Как коровьи сосцы, к каждой миске спускались стеклянные трубки, выходящие из дна "аквариума". Чувствуя, как делится на множество частей, Вацлав обрушился и стремительными струями потек по "сосцам", выливаясь внутрь мисок. Их было больше тысячи. Только сейчас он понял, что в них: овсяная каша. Теплая. Довольно приятные ощущения. Прозвучал сигнал, вошли люди. Мужчины и женщины в одинаковых белых штанах и куртках, похожих на больничные. Расселись за столами. Музыка. Задумчивая фортепьянная соната. Вацлав мог говорить из всех мисок одновременно, но он предпочел собрать мысли и всего себя в одной, третьей от края стола слева. Хотя что значит, "слева"? Как только он расстался с телом, привычная система координат нарушилась. Он увидел склонившегося над миской мужчину лет 27-ми. Гладковыбритое лицо мучного нездорового цвета, тусклая радужная оболочка глаз. Взял ложку, занес над кашей.

- Подожди, не торопись, - чувствуя, как его слова сопровождаются бульканьем, сказал Вацлав. - Успеешь насытиться. Кто ты?

- А ты?

- Вацлав Зима, чех, автоконструктор. Факты, конечно, говорят обратное. Ты видишь перед собой говорящую кашу. Но это не важно. Ответь, пожалуйста, как тебя зовут?

- Франц.

- Кто ты, Франц, и кто все эти люди?

- Мы работаем на секретном заводе, производим супероружие.

- Мне сказали, здесь находится город.

- Так и есть. Мы живем в городе.

- Я слышал, ваше общество совершенно.

- У нас идеальные условия.

- То есть вы победили нищету, болезни... У вас отсутствует эксплуатация и власть капитала...

- Третий рейх обо всем заботится. У нас лучшие доктора, лучшая пища...

- Овсянка?

- В овсянке полный набор углеводов и минеральных веществ.

- Извини, я не хочу тебя обидеть, но позволь спросить... Разве тебе никогда не хотелось отведать, например, гуся с квашеной капустой? Или свичкову на сметане?

- Свичкова? Что это?

- Говядина в сливочном соусе. Извини, но идеальное общество как-то не вяжется с жидкой овсянкой и столовой тюремного типа. Сколько в среднем живут ваши люди?

- Кто тридцать, кто тридцать пять.

- А после?

- Когда они начинают болеть, от них избавляются.

- Значит, болезни все же есть?

- От них избавляются.

- То есть людей насильно умерщвляют?

- Почему насильно? Это усыпляющий газ. Говорят, никаких мучений. Третий рейх заботится о нас. Нам не нужно думать о еде, об одежде... У нас всегда есть работа. Мы счастливы.

- Так я и думал! Очередной утопический блеф! Приятель, вот, что я тебе скажу. Беги из этого города. Выползай на поверхность. Там солнце, воздух... Вкуснейшая еда! Сейчас, правда, идет война, не всё так просто, но...

- Прости, время обеда подходит к концу. Я должен торопиться на работу.

- Франц, что ты делаешь?! Франц, остановись! Я не договорил!

- Я должен спешить на работу, - монотонно повторил собеседник и, копнув лицо Вацлава ложкой, поднес его, стекающего каплями, ко рту.

- Франц! Ради бога!

Вацлав понял: тщетно взывать к рассудку этого счастливого болвана, нужно, пока не поздно, рассеять сознание между остальными мисками и обратится ко всем сразу. Но он вдруг с прискорбием заметил: едоки скребут ложками по опустошенным донышкам. В их мисках не осталось ничего. То есть Вацлаву больше не чем было думать и говорить. Немного каши оставалось в миске Франца, но он не отставал от товарищей. Вацлав был проглочен им в два приема. И снова бег вниз по трубке. На этот раз пищевод. Вацлав почувствовал, как всасывается стенками чужого желудка, как присущий ему образ мыслей, казавшийся таким неповторимым, рассеивается, смешиваясь с другим: покорным, фашистским. "Вот и всё, - подумал Франц, слизывая с ложки остатки. - Теперь можно идти работать".


## Глава 5


Он стоял у пуансонного пресса и привычными движениями подкладывал под матрицу заготовки, как вдруг услышал чей-то голос.

- Номер двести тридцать две тысячи шестьсот... Вы живы?

Голос казался знакомым, но где он мог его слышать? 232600... Франц был озадачен: его рабочий номер был другим, но он точно знал: обращаются к нему. Самым же удивительным было то, что поблизости не было ни души. Голос говорил внутри его головы.

- Номер двести тридцать две тысячи шестьсот, - не унимался он, - открывайте глаза. У вас прослеживается пульс. Вставайте!


Часть восьмая


Гитлер в центре головоломки


## Глава 1


После того, как доктор Рашер вместе с помощниками окунул его в горячую ванну, Макс стал приходить в себя. Доктор недоумевал: "Как так?! Невероятный случай!" Шкала термометра ночью опускалась до 28 градусов, он лично видел. Когда он ложился спать, ╧ 232600 представлялся ему очередным отбракованным продуктом неудачного эксперимента. Но он был жив! Непостижимо!

Губы и ногти у Макса порозовели, но озноб еще долго сотрясал тело. Было чудное утро. На решетках за окнами лаборатории искрились полоски снега. Макс вспомнил странные видения, которые посещали его, пока он коченел в сугробе. Значит, всё было сном? А сейчас? Неужели это и есть действительность? Сознание упорно отказывалось в это верить. Боясь окончательно рехнуться, он уверял себя: нет, нет, он проснулся, и это его жизнь. Да, она кошмарная и бредовая, но все же... (Доктор вставил в рот градусник.) Но все же, кто знает, может быть, однажды повезет, и у него еще будут приятные моменты, которые примирять его со всем, что он видит. Как по волшебству, за окнами блеснула хромированная фара на черном капоте. В лабораторию вошел человек в пальто и шляпе. В одной руке - свернутые кожаные перчатки цвета мокко, в другой - бумажный лист, который он протянул доктору.

- Мое имя Каспер Шульце, - сказал вошедший. - Доктор, я должен немедленно забрать этого человека.

- Но как же! Я еще не закончил эксперимент.

- У рейха есть другие, более важные эксперименты. Читайте распоряжение коменданта Вейсса, там всё написано. Сверху, кстати, подпись рейхсфюрера СС. Это его личный приказ.

Краснея, как девица, с излишней расторопностью доктор расправил дужки очков и поднес врученную бумагу к глазам.


## Глава 2


Он и не подозревал, что человеческий ум может быть настолько одеревенелым и неповоротливым. Используя стройные доводы и наглядные примеры, господин Шульце битый час объяснял ему, что это значит: жить одновременно во сне и реальности.

- Весь цимес в том, уважаемый господин Макс, - продолжал он, - что мы не должны делить это, как пирог, на части. Это одно поле. Реальность мы порой переживаем как сон, а сон как реальность. То, что ваше тело сначала в горизонтальном положении, затем в вертикальном, ни о чем не говорит. Это хитрая уловка, которая всех нас сбивает с толку.

- Все равно ничего не понимаю, - чувствуя себя безнадежным тупицей и оттого волнуясь, отвечал Макс. - Для меня это слишком сложно.

- Не думайте, что вы такой один. Я тоже иногда попадаюсь на эту хитрую удочку. Это лишь въевшиеся представления. Но мы способны выйти за привычные рамки, уверяю вас.

Первые дни он отъедался. Затем последовал долгий период обучения. Как тот, кто впервые очутился в темном помещении с множеством коридоров и массивными колоннами в вестибюле, Макс учился ориентироваться в этом странном сплаве из привычных явлений и галлюцинаций. В конечном итоге всё сводилось к контролю ума. Нужно было выбить из-под него старые подпорки, унять панику и воспринимать всё как есть. Моменты пробуждения и засыпания, ночь и день перестали для него существовать. Он плавно перетекал из одного в другое, и постепенно его зрительные, осязательные и другие впечатления смешивались, как детали живой мозаики, которым он позволял складываться как попало.

Весна наступила сразу, незаметно. Он ходил по Берлину и видел его в совершенно ином свете. Дело было не в том, что город превращался в руины, нет, что-то загадочное и фантасмагорическое сквозило с этих пор позади холста с масляным рисунком, скрупулезно воспроизводящим детали. Люди с вязанками книг, сажа и известковая пыль, витающие в туманном утреннем воздухе, одинокий велосипедист со штаниной, стиснутой прищепкой, огибающий воронку от бомбы, ломанные очертания разбитых стен церкви кайзера Вильгельма на фоне пепельных сумерек, - всё, казалось, стало приоткрывать хранящую дополнительные значения изнанку, о которой он не подозревал.

Он узнал, что есть еще одна станция метро, Аугенхоле-штрассе, между Кайзерхоф и Потсдамер-плац. В так называемой "действительности" этой станции не существовало. Полгода назад ее построили остарбайтеры из Усищ, такого же несуществующего города на западе Украины. Построили, как уверял Шульце, специально для них. Их было трое: Макс, его шеф и еще одна помощница, девушка по имени Хильда. Максу поручили носить штатив, рейку и рюкзак с провизией. Шульце нес чехол с нивелиром. Выйдя на станции Энгшлюхт, они загружали в гондолу аэростата системы Дюпюи де Лома пожитки, после чего следовал двухдневный перелет до мыса, название которому пожелал дать рейхсфюрер СС: Подбородок Адольфа. В этой точке они закончили исследование сновидческой территории. Дальше шли неизведанные земли, которые еще предстояло открыть.


## Глава 3


Макс наслаждался свободой, наслаждался новыми невероятными ощущениями, которые позволяли даже в земном кошмаре увидеть сказку, но скрытое сомнение все же тлело мелким угольком где-то в глубине. Он боялся, что в неожиданный момент всё закончится. Именно поэтому он удерживал себя от поиска новых знакомств и будоражащих приключений, которые чуть не погубили его. Боялся он и того, что кто-нибудь узнает его и донесет, и что тогда? Дахау, вшивый барак? Господин Шульце, правда, обещал свое покровительство, но разве можно быть уверенным в чем-либо в этой безумной атмосфере? Вместе с этим казалось, что он скользит сквозь людскую толчею и будни невидимой тенью. Никто не оборачивался в его сторону, когда он шел по улице, официанты и продавцы, обслуживая его, вели себя, как добровольные помощники гипнотизера, разыгрывающие на пустой сцене житейские ситуации с участием фантомов. Либо всем было плевать на него, либо его лицо и фигура сделались настолько истертыми и примелькавшимися, что он и повседневный берлинский фон стали однородны. Хотелось понять, в чем здесь дело. Но как? Знакомые! Люди из прошлой жизни! Вот, кто мог бы всё прояснить.

На следующий день он был в редакции "Штурмовика". Полы в коридоре были истоптаны грязной обувью, у стен громоздились пачки старых номеров, столбик сигаретного пепла дрожал в паутине в углу подоконника, там же, беспокойно шевеля лапками, притаился паук-сенокосец. Беспорядок и отчаяние проникли сквозь эти стены. Явный признак того, что предприятие доживает последние деньки. "Главный у себя?" - спросил он спешащего мимо незнакомца, вдевающего свернутую трубочкой ладонь в рукав пальто. "Штрейхер?" - "Да. К нему можно, не знаете?" - "Вряд ли. С утра не в настроении. Я бы не рискнул", - ответил незнакомец, исчезая.

Стоя у знакомой двери, Макс думал, стучать или нет, как вдруг дверь распахнулась. Высунулась голова с беспорядочными сединами. "Что вам здесь нужно?! Чего стоите?!" - рявкнула голова. "Ничего. Я здесь случайно". - "Случайно сюда не заходят! Кто вы?! Финансовая служба, человек Геринга?!" - "Боюсь, я ошибся учреждением". - "Разучились читать, юноша?! Над входом вывеска! Шли мимо и не заметили?!" - "Прошу прощения, господин главный редактор. Я до этого не додумался". С этими словами Макс стянул с лица солнцезащитную "бабочку". Это был риск, но ему было интересна реакция старого подонка. На миг показалось, что Штрейхер его узнал, работа мысли мелькнула в глазах, но нет, ничего подобного. "Убирайтесь! Нечего стоять у меня под дверью! Можете взять старый номер газеты. Там, у стены. Вон! Не стойте!" Голова скрылась, дверь хлопнула. Макс старался понять, что это: или у старика отшибло память (это одно объяснение), или (второе объяснение) всё дело в снах, которые проникли в брешь его жизни тонкой струей. Почему бы не допустить, что последние события преобразили его до неузнаваемости?

"Но я все тот же. Макс Газенклевер, уроженец Агно, год тысяча девятьсот семнадцатый, - стоя в фойе клуба, который из-за бомбежек был перенесен в подвал, поворачиваясь то в профиль, то снова в фас перед зеркалом в бронзовой ажурной раме, думал Макс. - Хоть убейте, не вижу в себе никаких изменений".

На сцене клуба человек в обвисшем балахоне и жабо, с косо намалеванными бровями на щетинистом лице пропойцы пел под концертину куплеты. Исполняемые дребезжащим голосом песенки были проникнуты сарказмом в духе Вийона. Подкравшись в перерыве к ракушке суфлера, потрепанный жизнью Пьеро попросил обратить внимание на отдаленный бомбовый грохот. "Прекрасная фюрерская погодка на дворе, господа! Не находите?" - сказал он, награждаемый редкими аплодисментами. Макс поймал себя на том, что снова по привычке анализирует: что это, сон или явь? Год или два назад он бы не сомневался.

- А сейчас, - сказал Пьеро, - для одного из господ в зале маленькая непристойная сценка. Просим прощения у тех, чьи чувства будут оскорблены, но данный номер программы, дамы и господа, не столь ужасен, сколь поучителен. Нервные дамы могут отвернуться или пойти полюбоваться небесным фейерверком. Большая просьба: берегите барабанные перепонки!

Пьеро скрылся за кулисой. На сцену вышли два артиста в комических эсэсовских мундирах, вынесли столб на широкой подставке. За ними появился человек в полосатой робе. Привязав его к столбу, "эсэсовцы" удалились. Оставшийся принял позу святого Себастьяна. Макс напрягся. Эсэсовцы появились вновь. На этот раз впереди, натягивая поводки, на четвереньках бежали еще два человека. У одного были куцые усики и зачесанная набок челка. Это вызвало в зале гром смеха. "Псы" принялись терзать одежду привязанного. Полетели клочья бутафорской ваты, измазанные краской. Макс понял: номер разыгрывался для него. Зачем? Растормошить уснувшую совесть? Что за злая шутка? Собираясь вернуться к ужину, он опустил глаза. Поблескивая лаком, в тарелке лежала черная женская туфля. К ней была приделана длинная полоса траурной кружевной материи, которая мягко опутывала руки, громоздилась на коленях и спускалась вниз, широко растекаясь по полу. Максу показалось, что он сидит в центре лужи. Он попытался избавиться от назойливой тряпки. Тянул ее, чтобы оторвать от туфли, но это оказалось безнадежным делом: пришито было намертво. Протягивая кому-то за соседним столом нож для масла, он просил отрезать кружево, после того, как он его натянет. На просьбу не откликались. Тогда, схватив солонку, он принялся трясти ею над кружевной горой. Тряс долго, яростно. Вспомнилось, что для перехода в другой сон лучше всего оттолкнуться от какой-нибудь опоры. Закрыв глаза, он волевым усилием ослабил действие гравитации и почувствовал, как воспаряет. Знакомый карикатурист моментально изобразил его ногу, согнутую тупым углом. Рядом с коленом - параллельные скобки, обозначающие трепет мышц и движение. Заштрихованный каблук уперся в край стола... Толчок... Он летел, видя под собой головы, декольте, плечи. Извинившись, для верности уперся в чье-то покорное темя с жидкими каштановыми волосами и постарался подбросить свое тело выше.

Он и господин Шульце встретился в начале дня в Большом Тиргартене. Парк, как и всё остальное, не избежал разрушений.

- Кошмар! - не зная, как подойти к волнующей его теме, печально сокрушался Макс. - Что случилось с этим местом?

- Война.

- А когда-то здесь всё зеленело. Можно было погулять в прохладной тени, подумать о чем-то приятном и не очень. Что с деревьями? Кто их пилит, не знаете?

- Берлинцы. Им нужно чем-то топить печи. Но я думаю, ты позвал меня не для того, чтобы это спросить.

- Вы правы, господин Шульце, - замялся Макс. - Хотелось поговорить об одном деле. Точнее, не совсем дело... Так, общие рассуждения. Всё очень отвлеченно, даже не знаю, стоит ли вам докучать.

Сдвинув пальцем край рукава, Шульце поглядел на циферблат с секундной стрелкой в виде двуручного меча клеймор и нанизанным на него яблоком. "Что это? Намек на первородный грех?" - подумал Макс.


## Глава 4


Господин Шульце не услышал от него ничего интересного. Макс не смог полностью раскрыться. Пришлось ограничиться туманными рассуждениями, очень отдаленно затрагивающими то, что он собирался сказать. Ему нужен был совет. Но кто он, этот господин Шульце? Можно ли ему доверять? Хильда по секрету сказала, что он живет под чужим именем, более того, он еврей. Но в то же время у него эсэсовское звание, он связан с Гиммлером. Не напрямую, но тем не менее. "Нет, не сейчас, - подумал Макс. - Не стоит рисковать. Буду действовать за его спиной". Хотя, надо признать, ему было досадно. За последнее время он не часто встречал порядочное отношение к себе, особенно со стороны вышестоящих. А господин Шульце был именно из таких, порядочных. Но как он мог рассказать то, что случилось вчерашней ночью? Пьер Леви будто ожил и перевернул ему душу. Почему это должно волновать Шульце? Ведь совершенно очевидно: его удовлетворяет то, чем он занят. Но Макс... После вчерашнего он со всей отчетливостью понял: летая на дирижабле сквозь страну грез, он, Шульце и Хильда бегут от решительных действий. Сновидческие опыты никогда не примирят его с тем, что он видел в Дахау.


## Глава 5


В редакцию "Elegante Welt" Кати пришла в 1938-м. В тот раз она показала главному редактору большую статью о Доме моды Роберта Пиге. Статья была признана блестящей и помещена на главном развороте по соседству с рекламой парфюма от Марселя Роша. За год работы в журнале Кати сделалась признанным экспертом европейской моды. Ее имя было на устах у всех берлинских модниц, двери фешенебельных салонов и домов знати были открыты перед ней. Она переписывалась с Марлен Дитрих и встречалась в Париже с молодым Диором. Всё шло замечательно. Но после того, как на одной из вечеринок она неосторожно ляпнула, что своими статьями о моде собирается похоронить конопатую Брунхилду в дирндле и допотопных кожаных шортах, которую навязывают им нацисты, ей в приватной обстановке намекнули, что кое-кто успел передать эти слова "черным человечкам" (т.е. в гестапо и СС), и это может иметь самые непредсказуемые последствия.

На следующий день в редакцию позвонили. К трубке позвали Кати. Красивый вежливый баритон предупредил, что она слишком много о себе возомнила, и ее похоронят гораздо скорее Брунхилды, которую она почему-то невзлюбила. "Держи свой язычок на привязи, крошка. Пиши о чулках и губной помаде, но не лезь туда, куда не следует. Ты меня поняла?" - поинтересовался баритон. Обескураженная неожиданным грубым тоном и фамильярностью, Кати не знала, что ответить. "Кати, я не намерен играть в молчанку. Мне нужно знать, что ты решила. Будешь осторожна или хочешь проверить, насколько у нас длинные руки? Не беспокойся, они намного длиннее твоего чудного розового язычка, и, можешь быть уверена, если понадобится... - (зловещая пауза), - мы тебя достанем".

У Кати было такое чувство, будто ее изнасиловали. Телефонный собеседник добился обратного: она не испугалась, она вознегодовала. Узнав обо всем, шеф предложил ей сделать развернутое интервью с Магдой Геббельс. Он полагал, что тем самым Кати обретет новую могущественную покровительницу. "Ты ведь сможешь ее очаровать, не так ли? Ты - милашка, тебя все любят". - "Да, но я люблю далеко не всех", - отвечала Кати.

Через две недели вышла статья и фрагмент интервью, сопровождаемые фото. Муж фрау Геббельс настоял на том, чтобы несколько снимков запечатлели Магду с детьми. Раскрыв свежий номер журнала, Кати просматривала текст и фото. Элегантное платье и бусы крупного жемчуга на почти отсутствующей шее... Смиренная усталость часто рожавшей женщины в еще красивых глазах с поволокой... И все же непросто было отделаться от ощущения, что тонкие напомаженные губы принадлежать кровопийце. Этого не могло скрыть ни европейское платье, ни сочувственная невинность взгляда, ни ухоженные, как ангелочки, дети. "Магда, не пытайся меня обмануть, - затягиваясь сигаретой и саркастически улыбаясь, думала Кати. - Ты и твой муж пьете кровь. Через трубочку, как коктейль. Чертовы мясники! Лицемеры!"

Возмущение продолжало клокотать. Она никак не могла подыскать для него подходящего русла. Судьба свела ее с коллегой Рут и ее мужем, дирижером Лео Борхардом, русским по происхождению. Последовавшее за долгим разговором предложение вступить в подпольную организацию, которую они возглавляли, Кати приняла сразу, без раздумий.

Они распространяли листовки с воззваниями и информацией, которую не освещали газеты, вербовали в свои ряды людей из артистической среды, военных, рабочих или же просто, во время разговоров в узком кругу, сеяли семена сомнений, которые должны были прорасти и разрушить фашистский фундамент. Кати охватил азарт. Она чувствовала, что каждую секунду подвергает себя опасности, что на улице, скрипнув покрышками, к ней может подкатить черный авто, и ее статей больше никто не прочтет, но как раз это и горячило кровь. Сидя в редакции, она почти открыто перепечатывала седьмую копию листовки, сообщающую о том, что гестаповцы обезглавили двух студентов, брата и сестру Шолль. Только за то, что те осмелились говорить правду. Она знала: был личный приказ Геббельса: хватить тех, кто эти листовки распространяет и расстреливать без суда. У нацистов были на то основания: "Белая роза" и "Дядя Эмиль" (организация, к которой принадлежала Кати) наводнила Берлин этими гневными листками. "Маленькие бомбы" - так они их называли. Неизвестные мужчины и женщины, с которыми Кати встречалась по вечерам, брали у нее стопку перепечатанных за день листовок и уходили. Кати знала: эти солдаты подполья подбрасывают "маленькие бомбы" в почтовые ящики берлинцев, клеят их на фасады и афишные тумбы рядом с уцелевшими театрами.

Следующий рабочий день у Кати мог быть особенно напряженным: нужно было успеть напечатать статью для журнала и вместе с тем она сама себе задала норму: перепечатывать в день хотя бы по 20 листовок. Но она всё успевала. "Кати, ты в последнее время усиленно работаешь. Не устала?" - проходя мимо, спрашивал главный редактор. "О, не беспокойтесь! - с улыбкой, взятой напрокат у кинодив и звезд рекламы, отвечала Кати. - Как я могу устать? Это моя жизнь!" Это на самом деле была ее жизнь: она сумела органично объединить подполье и шелковые чертоги модной индустрии. Мир моды для Кати всегда был чем-то вроде сказки, пышной фантазией, в которую в любой момент можно было уйти с головой, забывая о том, что на Германию надвигаются мрачные тени. Вместе с тем, это было вызовом фашисткой грубости и скудоумию. Казалось, еще тогда, до вступления в организацию Лео и Рут, она вербовала статьями о новаторских идеях Пиге и Диора на свою сторону всех немецких женщин. Она как бы обращалась к ним между строк: "Дорогие мои, имейте привычку жить сказочно и красиво! Фашисты тупы и пошлы, поэтому посылайте их ко всем чертям и идите за мной. Я отведу вас в сказку, в мечту! Подальше от этой прокисшей действительности, заблеванной речами Геббельса".

Она познакомилась с ним через Лео. Тот сказал, что имеется один молодой человек, бывший узник концлагеря, ненавидит фашистов, жаждет деятельности. Кажется, у него далеко идущие планы, ни перед чем не остановится. Нельзя ли свести его с кем-нибудь из "Черной капеллы"? Ведь давно известно, что у Кати немало знакомых в руководстве вермахта. "Что значит, далеко идущие планы, Лео? - спросила Кати. - Он готов умереть?" - "Не знаю, мне так показалось. Есть слухи, что готовится грандиозный заговор. Мне кажется, такие люди сейчас должны особенно цениться. Парень, конечно, смертник, и в другое время я постарался бы его отговорить, но всё вокруг настолько жестоко, Кати, что только кровь героев смоет с наших улиц грязь и уродство. Так ты с ним встретишься?" - "Как его зовут?" - "Макс. Макс Газенклевер. Назови время и место встречи, я ему передам".


## Глава 6


Он заметил господина Шульце, когда клеил листовку на угол bauburo. Стоя по другую сторону улицы, куда с трудом дотягивался чахоточный свет фонаря, тот следил за его действиями. Макс узнал сначала покрой плаща а-ля Богарт, затем фигуру и лицо. Что он будет делать? Сдаст? Пощадит? Макс решил: лучше всего сделать вид, что он его не узнал. Более того, не заметил. Стараясь выглядеть непринужденным, чувствуя швы кирпичной кладки, он тщательно разгладил сырую бумагу, опустил в карман бутылочку клея и, насвистывая песенку, услышанную на днях по радио, пошел в противоположный конец улицы.

- Макс, постой.

Он остановился. Держа руки в карманах мешковатого плаща, Шульце пересекал улицу.

- Ты далеко?

- Господин Шульце?

- Что ты здесь делаешь?

- А вы?

- Куда ты? Домой?

- Может быть. А что?

- Значит, ты больше не с нами?

- С кем, с вами?

- Со мной и Хильдой.

- Нет, господин Шульце, извините.

- Что произошло, Макс?

- Извините, я должен идти. Спокойной ночи.

Чувствуя, что Шульце все так же стоит и провожает его взглядом, он пошел дальше. Не удержался, обернулся. Приблизившись к bauburo, тот подслеповато разглядывал листовку.

Он и Шульце продолжили спор на съемной квартире Макса. Электричество экономили, приходилось жечь свечу. Устроившись в твердом кресле с продавленной набивкой из конского волоса, Макс держал на коленях раскрытых "Будденброков" и довольно резко, с затаенной обидой отбивался от доводов воображаемого собеседника.

- Макс, ты был в аду. Я тебя вытащил. Надеюсь, ты этого не забыл?

- Спасибо, господин Шульце. Но если вы заметили, я вас об этом не просил.

- То есть нужно было оставить тебя там?

- Я сказал: спасибо. Я благодарен вам.

- Тогда какого дьявола, Макс?!

- Хотите знать, почему я этим занялся?

- Я не пойму: ты самоубийца?

- Вы видели, как человека разрывают собаки? Живьем, на глазах у сотни зрителей. Нет, вы не могли этого видеть. А если бы увидели, то, пожалуй, сказали бы, что это сон, ничего страшного. Вы бежите от жизни, господин Шульце. Признайтесь: вы боитесь ее!

- Что дальше, Макс?

- Не понимаю вас.

- Я спрашиваю, что ты будешь делать завтра. Сегодня ты клеишь листовки. А потом? Ты ведь не настолько глуп, чтобы думать, что с помощью каких-то бумажек сможешь расшатать бетонную стену. Или в дальнейшем ты надеешься добраться до корня зла?

- Корень зла? Слушайте, мне нравится! Добраться до фюрера!

- Не выйдет.

- Отговариваете?

- Нет, просто у тебя никаких шансов.

- Откуда такая уверенность?

- Подумай.

- Я не хочу думать, это ваши мысли. Скажите мне прямо.

- Думай хорошенько. Мне кажется, ты окончательно запутался.

Только здесь Макс заметил, что он и Шульце парят в воздухе. Это был затянувшийся полет из сна, в котором он оттолкнулся ногой от столешницы. Он огляделся. Безжизненный ледяной ландшафт. Они летели сквозь широкий проход, образованный двумя рядами мамонтов, обративших друг к другу загнутые бивни. Вглядевшись в заледеневшие глаза под косматыми шкурами, Макс понял: древние исполины давно превратились в замерзшие туши. Неизвестно откуда, но он точно знал: проход между мамонтами ведет в будущее.

- Что нас там ждет, не знаете? - спросил он, вглядываясь в далекую, изломанную торосами линию горизонта, за которой сгущался плотный сумрак. - Вам не страшно? Господин Шульце... - не услышав ответа, с беспокойством завертел он головой. - Господин Шульце, где вы?! Господин Шульце!


## Глава 7


Он уговаривал Кати, дать ему более серьезное поручение. Клеить и подбрасывать листовки могли другие. Ему этого было мало. Кати обещала побеседовать насчет него кое с кем из военных, и через месяц с небольшим Макс сделался связным Вернера фон Хефтена, офицера Общевойскового управления сухопутных сил. Тот в свою очередь находился на должности порученца при начальнике штаба Клаусе фон Штауффенберге. Макс должен был расширять агентурную сеть, вербуя на свою сторону не только завсегдатаев аристократических салонов (среди заговорщиков их было предостаточно: политика "усатой карликовой свиньи" была им явно не по нутру), но находить людей из обычной среды: рабочих, мелких служащих, остарбайтеров. В решительный момент - а этот момент, кажется, был все ближе - эти люди будут очень кстати. Фон Хефтен видел: Макс старателен, педантичен, не чурается сложных рискованных поручений. Это было близко его натуре. Недаром, самого Хефтена прозвали "стальным человеком". Вместе с тем, его связной не был лишен дара красноречия, эрудиции, мог чувствовать себя свободно в любой среде: от престижных кварталов до рабочих трущоб. Но был один смущающий момент. Стало известно, что Макс отбывал срок в Дахау за гомосексуализм. Это смущало, кстати, не только Хефтена, но и его непосредственного шефа, Штауффенберга. Хефтен вызвал Макса на откровенный разговор. Тот нисколько не отрицал, что был подвержен этой страсти, не исключено, что она теплится в нем до сих пор, но сейчас ему не до этого: Германия больна, и он сделает всё, чтобы она пошла на поправку. "Не понимаю, что вас смущает, герр обер-лейтенант, - глядя в глаза Хефтена, сказал связной. - Вас интересуют женщины, меня мужчины. Но это совсем не значит, что в повседневной жизни мы бросаемся на объекты своей страсти, как полоумные обезьяны. Дело - прежде всего. А то, что мы творим в своих будуарах, уж извините, вещь сугубо личная и не подлежит слишком пристальному и навязчивому рассмотрению. Вы со мной согласны?" Это было лучшее, что он мог сделать: быть откровенным. Хефтен оценил его прямоту.

Был конец июня 1944 года.


## Глава 8


Потомок старейшего аристократического рода граф Клаус Шенк фон Штауффенберг был третьим ребенком в семье. Мать воспитала его ревностным католиком, отец привил патриотизм и верность монархии. В юношеские годы Клаус всерьез увлекался поэзией и сам кое-что пописывал. Старший брат Бертольд показал его робкие литературные опыты Стефану Георге, видному поэту и переводчику Бодлера, после чего тот позволил Клаусу войти в свой поэтический кружок. "Клуб экстравагантных одиночек" - так звали их за глаза завистники и литературные недоноски. Одним из таких людей, кстати, был будущий министр пропаганды. Стефан Георге помнил этого нескладного, пришлепывающего высохшей ногой юношу, а также его невнятную и напыщенную пьесу "Странник", которую тот принес на суд мастера. "Молодой человек, вы написали полнейшую чушь! - прочитав многостраничный опус, как всегда без обиняков сказал Георге. - У вас есть задатки оратора, вы складно составляете слова, иногда проскальзывают точные и яркие метафоры, но ваши душевные порывы, мой юный друг, выхолощены и пусты. - Тут поэт проницательно и глубоко заглянул в глаза Йозефа, оробевшего и, вместе с тем, закипающего мстительной желчью. - Вы духовный мертвец. Примите это как данность. Всё, что вы пытаетесь выразить на бумаге, по большей части заимствовано. Вы воруете частички божественного огня у великих и выдаете это за свое. Так не годится. Займитесь журналистикой, пишите министерские отчеты о сельском хозяйстве, о сталелитейной промышленности. Но к литературе не приближайтесь, заклинаю вас всем святым!" Напрасно мэтр всё это сказал. Ведь, по существу, это было напутствием. Кто же знал, что всё так получится?

Клаус преклонялся перед личностью и литературным даром Георге, но в первые дни, когда он только-только стал посещать его поэтические вечера, поэт - в старинном деревянном кресле с прямой и высокой спинкой, со сложенными на коленях костистыми руками - показался ему снедаемым какой-то тяжким недугом. "Что с ним?" - спросил он брата, когда они оказались наедине. Брат ответил, что Георге до сих пор тоскует по своему "божеству", как он его называл, по образцу совершенства, Максимилиану Кронбергеру, который умер лет 20 назад в цвете юности. Клаус был удивлен: Стефан Георге гомосексуалист?! Бертольд объяснил, что великий и неординарный человек способен увидеть идеал не только в женщине. "Даже безжизненный мрамор, обретший изящные формы, может служить для поэта источником неисчерпаемого вдохновения и любви. Клаус, не суди о людях слишком поспешно, тем более о таких величинах как Георге. Кстати, своим последователям - тем, кто решил посвятить жизнь истинной поэзии - учитель рекомендует строгий целибат. Разве не слышал?" - "Нет, - ответил Клаус. - Но здесь я, пожалуй, с ним соглашусь. Силы души не должны тратиться понапрасну".

Далее была учеба в пехотном училище Дрездена, зачисление в 17-й кавалерийский полк, ликование по поводу вступления Гитлера в должность рейхсканцлера, политика которого, связанная с величием и духовным возрождением Германии, фон Штауффенбергу на тот момент импонировала, было обучение штурмовиков Рёма военному искусству, участие в оккупации Судет, Польши... Затем последовало жестокое разочарование. Клаус был военным, усвоившим особый кодекс чести, но никак не хладнокровным мясником со скотобойни. В 1942-м, насмотревшись на то, что творили на оккупированных территориях бесшабашные и совершенно оскотинившиеся парни из Einsatzgruppen, он впервые поймал себя на мысли, что величие Германии, которое навязывает ему Гитлер, связано с реками крови и наглого мародерства. Гитлер - обезумевшее животное! "Черт возьми, Клаус, как мог ты со своим тонким поэтическим чутьем поддаться сумасшедшим фантазиям этого недоумка?! - сидя в пыльном блиндаже и сотрясаясь от ног до головы от неутихающей канонады, спрашивал он себя. - Это же обыкновенный наглый выскочка с больным мозгом! Как я - и не только я, кстати, но и миллионы других - мог ему поверить?!" Он вспомнил, как еще в начале 1940-го граф фон Шванфельд предложил ему стать адъютантом фон Браухича с тем, чтобы войти в состав заговорщиков, подготавливающих устранение фюрера. Клаус отказался. На тот момент в нем еще жили какие-то надежды, и он верил, что фюрер методом проб и ошибок ведет Германию в верном направлении. Боже, каким наивным он был!

В 1942 году оберст-лейтенант Клаус фон Штауффенберг принял твердое решение: всячески способствовать тому, чтобы раздувшийся от крови паразит с волосяной соплей под носом отцепился от Германии, пока она окончательно не зачахла. Он примкнул к членам так называемой "Черной капеллы", но по католическим соображениям все еще полагал, что Гитлера, конечно же, устранить необходимо, но не физически. Пусть лишится власти и предстанет перед будущим судом, этого достаточно. Грандиозный разгром немецких войск под Сталинградом заставил фон Штауффенберга - впрочем, так же, как и многих его коллег - взглянуть на руководящую роль фюрера совершенно по-иному. Клаус лишний раз убедился: этот человек - жалкое ничтожество, возомнившее себя великим стратегом. Сталинградского поражения можно было избежать, но были допущены грубейшие ошибки. Как всякий кретин, почувствовавший связь с "высшим космосом", фюрер действовал наобум, по наитию. Сидя в своем хорошо отапливаемом, бронированном бункере, он играл жизнями немцев, как фигурками игрушечных солдат. Именно тогда Клаус понял: эту обезумевшую скотину лучше всего пристрелить. Скольких еще он искусает своей бешенной слюной? "Нет, Адольф, ты просто-таки обязан сдохнуть!"

Далее, в 1943-м, был перевод в 10-ю танковую дивизию, прикрывавшую вынужденное отступление армии Роммеля в Африке, было ранение, потеря левого глаза и кисти правой руки вместе с двумя пальцами левой. В 1944-м фон Штауффенберг был отправлен в тыл. В связи с военными заслугами он был назначен начальником Штаба резервных сухопутных войск. В июле, 1-го числа, приказом фюрера ему было присвоено звание полковника. На одной из встреч с заговорщиками оберст фон Штауффенберг, поднявшись с места, заявил: он готов лично расправиться с фюрером, осталось только найти подходящий способ. Сошлись на бомбе. Клаус должен был оставить ее там, где нужно. Благо, по долгу службы он иногда был вхож в ставку фюрера Вольфсшанце близ Растенбурга, а также в его резиденцию Бергхоф в Альпийской долине. Он мог присутствовать на совещаниях, в которых принимала участие бесноватая свинья, так что рано или поздно бомба должна была сработать, и от фюрера, как надеялись заговорщики, остались бы только ошметки, медленно сползающие по стене. Но с самого начала всё как-то не заладилось. Клаус уже было начинал подумывать: а не бережет ли в самом деле Гитлера какая-то высшая сила, о связи с которой этот псих все время талдычит? "Нет! Бред собачий! Всё, что нужно, это упорно двигаться к цели", - убеждал себя фон Штауффенберг, чувствуя, как плечи все больше сгибаются под взрастающим грузом ответственности.

Неудачи начали преследовать его с 6-го числа. В тот раз он и его порученец Вернер прибыли на служебной машине в Бергхоф. В портфеле Клауса лежала заготовленная бомба. Фон Хефтен остался за пределами основного корпуса, пропустили одного Клауса. Ссылаясь на то, что ему необходимо еще раз в спокойной обстановке пробежать глазами доклад, перед тем, как зачитать его фюреру, фон Штауффенберг попросил предоставить ему отдельный кабинет. Там он собирался запустить механизм бомбы. Погрузив трехпалую шуйцу в портфельное чрево, он, как искусный хирург, нащупал вздувшийся нарост ампулы на детонаторе, пошарил по дну, убеждаясь, что заготовленные плоскогубцы тоже на месте, и вдруг явственное ощущение нереальности всего происходящего пронзило его слепящей электрической дугой. Это был кратчайший миг, мгновенная вспышка. Стены кабинета с узорчатым штофом, полотно Альбрехта Адама с псовой охотой над рабочим столом, где по соседству с граненой чернильницей из толстого стекла примостился бронзовый бюстик того, кого нужно было убрать... Всё показалось нематериальным, как детали сновидческого интерьера, который может преобразиться до неузнаваемости в долю секунды, наподобие мозаичного узора в "волшебной трубе", когда прижимаешь ее к глазнице и слегка прокручиваешь, слыша, как внутри шуршат цветные стеклышки. Граф фон Штауффенберг вдруг увидел себя ребенком 9-ти лет, которому снится, что он, уже взрослый и обкусанный железными челюстями войны, сидит непонятно где и собирается сделать нечто страшное, но вместе с тем неизбежное. "Клаус, что с тобой? - спрашивал он себя мальчишеским фальцетом. - Почему всё пошло так, а не иначе?" Вспомнилось, как сегодня перед сном - до того, как в комнату вошла мама и предложила вместе помолиться - он написал стихотворение о мертвой синичке. Ему стало жаль себя. Не того себя, что был 9-летним мальчиком, но взрослого Клауса, одноглазого, с деревяшкой вместо руки. В этом взрослом усталом человеке чувствовалась какая-то обреченность. Как в той синичке с твердо скрученными лапками, которую он нашел утром в заиндевевшей траве под окнами прислуги. За этой обреченностью стояло что-то величественное и большое, Клаус чувствовал это, но все равно, уткнувшись в жаркую подушку, никак не мог унять слез. Дверь в кабинет отворилась. Вошел низкорослый горбун с одутловатой шеей, кондитерским образом вываливающейся за край тесного воротника. "Герр Штауффенберг... - вкрадчиво, почти шепотом заговорил горбун, подбираясь к Клаусу гротескной походкой, на цыпочках, как в менуэте. - Не пугайтесь, ради бога, герр Штауффенберг, это я Хельмут". Клаусу вдруг показалось, что он попал в какую-то фантастическую повесть вроде "Повелителя блох" или "Золотого горшка", но тут же он распознал в таинственном горбуне ("ядовитый гном" - так называл его Геббельс) генерал-майора Хельмута Штифа, не последнего человека в "Черной капелле". Прекрасно зная о бомбе, которая должна была нынче взорваться, генерал Штиф пришел убедить Клауса, что сегодня делать этого не стоит. По только что поступившим сведениям на совещании не будет ни Геринга, ни Гиммлера. Надо заметить, заговорщикам хотелось расправиться не только с фюрером, но и с этими двумя, поскольку в случае смерти фюрера власть автоматически перешла бы к ним, и, в сущности, мало бы что изменилось. Правда, спустя пару дней заговорщики уже думали по-другому. Медлить было нельзя. Гитлера нужно было уничтожить во что бы то ни стало. С Герингом и Гиммлером решили расправиться сразу после покушения, пока те будут в растерянности.

11 июля. Снова Брегхоф. На этот раз совещание начинается раньше положенного. Так распорядился фюрер. Клаус не успевает активировать химический элемент детонатора.

15 июля. Ставка Вольфсшанце, идет совещание. Фюрер на другом конце стола. Ссылаясь на то, что ему необходимо сделать срочный телефонный звонок, Клаус покидает зал. Портфель прихватывает с собой. Он уже собирается завести бомбовый механизм, как вдруг слышит: фюрер неожиданно отлучился. "Он придет?" - горячо надеясь, спрашивает Клаус камердинера. "Нет, у фюрера появились другие неотложные дела", - отвечает тот с чванливой прохладцей.

И наконец 20 июля. Карлик Штиф, фон Хефтен и Клаус вылетают на "юнкерсе" в Вольфсшанце. У Клауса при себе два портфеля: в одном доклад о формировании дивизий из резервистов для Восточного фронта, в другом два пакета с взрывчаткой и три детонатора, снабженные ампулами, кислота которых должна привести в действие взрывной механизм.

В начале полудня Штиф и Клаус завтракают с генералом Кейтелем и другими офицерами штаба. Кейтель на минуту отлучается. Возвратившись, объявляет: в связи с незапланированной встречей с итальянским дуче фюрер распорядился начать совещание чуть раньше. Доклад полковника Штауффенберга, соответственно, сокращается, он должен быть лаконичен. Самым досадным для Клауса было то, что усатая сволочь приказала перенести совещание из бункера в деревянный домик казармы. В тесных стенах бункера взрыв имел бы большую силу. Жаль.

В приемной перед началом совещания Клаус и Хефтен надламывают плоскогубцами ампулу в одном из детонаторов. Слышно, как зашипела кислота. В запасе у Клауса 10 минут. Именно за это время кислота должна разъесть оболочку проволоки, после чего высвободится боек, и... Одним словом, отступать поздно. Хефтен собирается активировать вторую бомбу, но из зала выглядывает адъютант Кейтеля, просит поторопиться: фюрер ждет. Вернер успевает спрятать вторую бомбу у себя. Клаус заходит в зал совещаний.

Там он усаживается ближе к Гитлеру. Видит, как тот от души смеется в ответ на шутку личного адъютанта Шмундта, откинув лошадиным движением голову и оскалив пломбированные зубы. "Поразительно! - думает фон Штауффенберг. - У это сволочи прекрасное настроение. На его совести миллионы загубленных жизней, а он хохочет как обычный, добропорядочный торговец зеленью. Господи, Клаус, чему ты удивляешься? Это же извращенец. Там, где у нормального человека совесть, у него совершенно гладкое место. Я с удовольствием понаблюдал бы, как приезжают санитары и надевают на него смирительную рубашку. Но это, черт возьми, исключено. Поэтому только уничтожение. Сделай это, Клаус! Раздави прыщ!"

Один из портфелей Клаус фон Штауффенберг ставит под стол. Он прислоняет его к массивной дубовой тумбе, поддерживающей столешницу. В приемной звонит телефон. Штауффентерг уверяет, что вызывают его, уходит. Недолго думая, на его место пересаживается полковник Хайнц Брандт. Ему тоже хочется быть ближе к фюреру, но совсем не по тем причинам, что Клаусу Штауффенбергу: Хайнц обожает фюрера. Нога полковника Брандта, которой вскоре суждено будет расстаться с телом, нащупывает под столом оставленный Штауффенбергом портфель. Он переставляет его, по другую сторону тумбы. Это убережет фюрера от действия бомбы. Хайнц Брандт замирает в каком-то странном оцепенении. Он мог бы поклясться, что только что слышал змеиный шепот, который настоятельно просил, чтобы он, Хайнц, переставил портфель. Хайнц озирается. Не найдя того, кто прошипел у него над самым ухом, он переводит взгляд на генералов, на фюрера... Открываются рты, растягиваются артикулирующие губы... Полковник Брандт не слышит ни слова. Всё заглушает пронзительный звон, как перед обмороком. Хайнц по опыту знает: еще несколько секунд, и это закончится. Но не тут-то было: звон усиливается, приобретая неприятную резкость, и в конце концов, дергая нерв, взывает нестерпимую боль в затылке. Хайнц морщится и, что есть силы, сдавливает уши ладонями. Затихнув на полуслове, фюрер смотрит на него удивленными глазами, вслед за ним невольно замолкают другие, и тут стол, разнесенный в щепки, взлетает к потолку. Вместе с ним, вращаясь в облаке дыма, к потолку взмывает нога Хайнца. Во вращении сапога и торчащего из него обрубка Гитлеру, который лежит, опрокинутый, на полу, видится свастика. Ему почему-то кажется, что это добрый знак. Стукнувшись о плотно пригнанные доски потолочного перекрытия, нога полковника Брандта устремляется назад, к полу и нежно шлепается рядом с фюрером, который продолжает лежать с разорванной до колена штаниной и силится понять: что же такое произошло, почему совещание было так грубо прервано?

Стоя во дворе, Клаус фон Штауффенберг слышит хлопок, после чего покидает Вольфсшанце вместе с порученцем. Оба в полной уверенности: прыщ раздавлен. По пути фон Хефтен выбрасывает портфель с неиспользованной взрывчаткой на обочину.

Чувство нереальности всего происходящего не покидает Штауффенберга до самого последнего момента. Кто-то наблюдает за ним, как за фигурой на киноэкране из темного зрительного зала. Кто этот наблюдатель - он сам или кто-то другой, - Клаус не может ответить. Внутренним чувством он видит и осязает мысли наблюдающего. Они записываются бесконечной повестью на девственно-белом холсте колбасками масляных красок, и шершавую рельефность этих букв и многоточий, как только они подсыхают, можно осторожно трогать, а то вдруг продолжение истории Клауса фон Штауффенберга выводится струями заварного и лимонного крема на поверхности торта-безэ, и тогда хочется не только трогать эти сладкие строки, но и слизывать с кончика пальцев, украдкой от кухарки, как в шаловливом детстве, но делать этого нельзя: в повести о Клаусе не должно быть лакун.

Когда в Штаб сухопутных войск заявляется полковник Гербер вместе с вооруженным отрядом, Клаус видит, как струя шоколадного крема, фиксирующая события, переходит в тонкую каллиграфию, бегущую вслед за тюбиком черной краски. "Полковник фон Шатуффенберг... Обер-лейтенат фон Хефтен... - делая роковые паузы, произносит Гербер. - Я и мои люди пришли допросить вас". Черной сажей с переходом в темный ультрамарин записываются эти слова. Клаус тянется к кобуре. Один из автоматчиков вскидывает ствол. Клаус толкает фон Хефтена, смещая его с линии огня, и выхватывает "вальтер". Перестрелка. Через несколько минут всё кончено. Клаус ранен. Его и Хефтена арестовывают.

Ночью вместе с другими заговорщиками его выводят во двор. Ему уже известно: усатый ефрейтор чудом уцелел. Неужели всё напрасно? "Нет, - говорит 9-летний мальчик, - не напрасно, Клаус. Ты сделал всё, что мог, это не забудется". - "Не знаю, возможно, ты прав, - мысленно отвечает юному двойнику фон Штауффенберг, - но как хотелось бы, чтобы всё сложилось по-иному. Вспомни: мы всегда мечтали жить в тихом лесном уголке, наслаждаться пением птиц в купах деревьев, читать стихи... Как жаль, что наши мечты так и остаются мечтами". - "Неправда, Клаус, мечты - это особый воображаемый мир. У тебя всегда есть туда доступ". - "Ты так думаешь?" - "Конечно! Просто подумай о том, что тебе наиболее приятно, и перенесись туда". - "Только и всего? Так просто?" - "Да, Клаус, попробуй". Гремит залп. Щеку и грудь графа фон Штауффенберга прожигают пули. Падая, он закрывает единственный глаз и улыбается: маленький Клаус не обманул. Он стоит среди рощи с кряжистыми липами и дубами и слушает, как в тенистой листве на разные лады перекликаются птицы. Вдали за стволами деревьев проглядывает каменная стена дома с островерхой крышей из черепицы. Он знает: это дом его мечты, мирное пристанище. По извилистой, усыпанной сухими веточками тропинке Клаус идет туда с легким сердцем.


## Глава 9


20 июля около 11-ти вечера Макс поднимался по лестнице к своей квартире. Под мышкой у него был бумажный пакет с яблоками, карман пиджака оттягивала бутылкой шато бомона. Этот маленький презент всучила ему Кати рядом с гардеробной, где он брал перчатки и шляпу. Она попросила его прийти завтра: одной из подруг требовалась помощь: нужно было незаметно перевезти редкие картины - Сезанн, Матисс, Брак - в ее загородную виллу. "Если, конечно, от этой виллы что-нибудь осталось", - добавила Кати со вздохом после очередного бомбового взрыва, заглушенного толстыми стенами подвала и трубами биг бэнда, разогревающего танцоров.

Остановившись перед дверью, Макс запустил свободную руку в карман, отыскивая ключ. Вслед за ним в накинутом на плечи платке и стоптанных башмаках покойного мужа по ступеням взбегала соседка из 22-й квартиры.

- Вы еще ничего не знаете, герр Кляйн?

Он представился ей вымышленным именем: Болдер Кляйн.

- Что я должен знать, фрау Кох?

- Как?! Неужели?!

- Да, фрау Кох, я ни сном, ни духом. Расскажите мне всё.

- Кто-то покушался на фюрера.

- Да что вы говорите! И как?

- Что как?

- Успешно?

- Герр Кляйн, как вы можете?!.. Даже думать об этом не смейте!

- Что, неужели...

- Успокойтесь, герр Кляйн. С фюрером всё в порядке, дай бог ему многих лет жизни.

- Господи, а я уж было подумал...

- Нет, нет, что вы! Не волнуйтесь. Фюрер неуязвим. Сволочи!

- Кто?

- Те, кто покушался, разумеется. Мало им наших бед. Фюрер, - он ведь хочет защитить нас всех от врагов, а им всем не терпится его убить. Скоты, гореть им в аду!

- Так кто все-таки покушался, фрау Кох? Не сказали?

- Ох, если б я знала. Только что была у соседки, слышала: должны передать экстренное выступление. Фюрер обратится к народу. Как только войдете к себе, герр Кляйн, обязательно включите радио.

- Непременно, фрау Кох. Очень любопытно!

- Я тоже побегу. Не хочу ничего пропустить.

Довольно резво для своего почтенного возраста фрау Кох умчалась, постукивая стоптанными каблуками.

Войдя в темную прихожую, Макс нащупал тумбу перед зеркалом и опустил переполненный пакет. Два или три яблока поскакали по полу. Он не стал поднимать. Прошел в кухню, щелкнул выключателем. Тараканы на столе бросились врассыпную. Вынув из кармана бутылку, он повернул ручку радиоприемника. Там уже бойко оповещали население о неудачном покушении. Фюрер спасся: не иначе его хранят добрые духи германских предков! Макс достал из ящика штопор. Диктор объявил, что, не смотря на легкие осколочные ранения, ожоги ног и временную глухоту, фюрер-таки решил обратиться к нации. "Слушайте, дамы и господа! Слушайте! Фюрер с нами! Он будет с нами всегда! Возблагодарим же Господа!" Торжественные позывные. Макс приложился к горлышку. Осипший голос фюрера с неспешной утомленностью поблагодарил, прежде всего, тех, кто все эти скорбные часы беспокоился о его здоровье и моральном духе. Дух его все так же тверд и находится на небывалой высоте, заявил он. А вот его враги в очередной раз посрамлены. Переходя в фортиссимо, голос завибрировал привычным металлом. Фюрер пообещал скорое и жесточайшее возмездие всем, кто надеялся лишить Германию ее истинного защитника! "Враги будут повержены! Сокрушительно, навсегда!" Макс выключил радио, прошел в комнату и прилег в одежде на кровать. Спустя минуту, он уже спал.

Картины сняли со стены и сложили на диван стопкой. Подруга Кати, аристократка Ивона, меланхолично озирала светлые квадраты на обоях. "Ивона, ради бога, не стой, поторопись!" - сказала ей Кати. Поворачивая металлические скобы, Макс высвобождал из массивных лакированных рам старые полотна. Ван Гог, Дега... У Ивоны нашлись также карандашные наброски Пикассо и долговые расписки Модильяни. Ивона уверяла, что, приобретая это на различных аукционах, совершенно не думала о выгодном вложении денег, ей просто приятно было видеть творения великих в своем доме, глядеть на следы их жизни в письмах, расписках, но сейчас, когда раздаются настойчивые призывы, сдавать произведения искусства в пользу властей, она хотела бы это надежно припрятать. Можно подумать, она не догадывается, куда отправится ее коллекция в случае конфискации. В замок Геринга, это давно не секрет!

Связав всё веревкой и укутав скатертями и одеялами, они выпросили у консьержа тележку и отправились на вокзал. Макс занес поклажу в вагон. Два учтивых офицера помогали ему, увидев, что он в компании изящных дам. Они считали, что внутри одеял фамильные портреты. Кати уехала вместе с Ивоной. Макс помахал рукой. Лица девушек в окне вагона исчезли из поля зрения.

До вечера он гулял в парке. Возвращаясь, был застигнут бомбежкой у входа в зоопарк. Упав на землю рядом с разрушенными воротами и выглядывая из-за отколовшейся слоновьей головы, изучавшей его каменным глазом, он увидел картину, которая могла бы родится во сне или слишком буйном воображении. Вслед за двумя антилопами и перепуганным страусом из зоопарка выбежала стая гамадрилов и шимпанзе. Часть обезьян была объята голубым пламенем зажигательной бомбы. Вопя от боли, они метались в ночи хаотичными факелами и, казалось, не знали, куда бежать. Истошный свист заставил Макса вжать лицо в землю. Взрыв. Он снова выглянул. Бомба, по всей видимости, разорвалась в центре обезьяньего столпотворения. Он не увидел ни гамадрилов, ни шимпанзе. Только продолжающие тлеть там и сям фосфорным огнем частицы плоти.

Он вспомнил это глубокой ночью. Трудно сказать, так это или нет, но не исключено, что именно горящие обезьяны, озарившие темный вход в пещеру памяти, заставили его принять одно непростое решение.


## Глава 10


5 сентября 1944 года в 11 утра камердинер Хайнц Линге приблизился к одной из комнат. Перед собой он держал мельхиоровый поднос, на котором были: нарезанное дольками яблоко, вазочка с печеньем, чашка чаю, очки в тонкой металлической оправе, листы писчей бумаги и заправленная свежими чернилами ручка в пенале из норвежского бука. Трижды постучавшись, камердинер произнес уже привычное: "Доброе утро, мой фюрер. Пора. Вставайте". - "Войдите, Хайнц, я давно не сплю", - ответил за дверью голос, и Хайнц Линге, бережно следя за колыханием жидкости в чашке, вошел в комнату.

На обед в 14.30 был суп из ревеня со сметаной, салат из фасоли и капусты, выращенной в оранжерее на родниковой воде, и запеченный с творогом картофель. Желающим подавали жаркое из ребер дикого кабана в луковых кольцах. Ева, которую секретарь Борман привел к столу под руку и почтительно усадил, предпочла по примеру фюрера минеральную воду. Остальные попросили лакея наполнить рюмки с бокалами рейнвейном и пивом, по поводу чего фюрер не замедлил едко и, надо заметить, довольно неуклюже сострить: что-то о заспиртованных кусках трупа в желудках.

В 15.45 прошли в кинозал. По приказу фюрера запустили фильм с казнью заговорщиков. Вбитые в цементный потолок крюки. К ним привязаны рояльные струны, оканчивающиеся петлями. Под стрекот проектора в петлях корчились генералы и штаб-офицеры в нательных рубахах. Гитлер распорядился заснять последние минуты заговорщиков на пленку. "На долгую память", - сказал он, давая понять своей лучистой улыбкой, что здесь, конечно же, кроется ирония. Он просматривал эту короткометражку почти каждый божий день, иногда по два раза в сутки. Наблюдая, как струны вытягивают шеи до невероятной длины, как пухнут и темнеют лица смутьянов, фюрер замечал бегущие по ногам приятные мурашки. Настал любимый момент. Натянувший поверх мундира запятнанный кровью брезентовый передник, оберштурмфюрер Бааде, принимавший активное участие в подготовке казни, подошел к генерал-лейтенанту Викелькоху. В руках у Бааде была ацетиленовая горелка и табурет, во рту - окурок. Генерал-лейтенант покачивался на струне обвисшим куском мяса, и если бы не судороги, время от времени пробегающие по телу, можно было подумать, что жизнь покинула его. Бааде переместил окурок в угол лица, поднялся на табурет и сильным движением руки порвал на генерал-лейтенанте рубаху. При помощи горелки он вывел на обнаженной спине несколько букв: WLAH. Позже через посредников фюрер узнал: это была аббревиатура. "Wir lieben Adolf Hitler", - вот что хотел сказать оберштурмфюрер. На следующий же день приказом фюрера Дирка Бааде произвели в генерал-лейтенанты и вручили в торжественной обстановке медаль: "За заботу о немецком народе".

После пленки с казнью подали вазочки с малиновым мороженым и показали "Белоснежку" Уолта Диснея.

В 19.55 лейб-медик нашел на шее фюрера небольшую опухоль и порекомендовал операцию.

В 20.00 фюрер вышел к ужину с ватно-марлевым компрессом на горле. Он был не в духе. Советник Риббентроп несколько раз пытался втянуть его в разговор, но, ковыряя ложечкой яйцо в пашотнице, фюрер отвечал односложно, с явной неохотой. Решили, что лучше от него отстать. Большая часть ужина прошла в томительном молчании. Неожиданно коротенькие усы прыгнули к носу. "А не позвать ли нам артистов? Что скажете?" - с детским озорством в уголках губ спросил фюрер. "Кого бы вы хотели видеть, мой фюрер? - поинтересовался советник. - Певцов, клоунов?" - "Клоунов мне и здесь достаточно, а вот певцы могли бы скрасить этот унылый вечер. Ева, как тебе моя идея?"

В начале 22-го часа, сгорбившись в кресле и задумчиво подперев пальцами подбородок, Гитлер слушал оперного тенора, сопровождающего хвалебную оду волнистой игрой бровей. В песне говорилось примерно следующее: "Фюрер, возьми наши сердца, они твои. Сожми их, почувствуй, как горячая кровь омывает твои руки. Это наша любовь, фюрер! Горячая любовь к доброму защитнику и отцу! Возьми же наши сердца, о, фюрер".

Следующим номером было выступление танцевального дуэта. Жонглируя тростями и не уставая растягивать слегка тронутые помадой губы, два парня в смокингах выстукивали чечетку. В танец были вплетены элементы акробатики, и танцоры, кувыркаясь, то и дело взлетали под потолок. Глядя на их выкрутасы, фюрер трясся от смеха. Наконец дуэт сделал завершительное па, прокричал: "Славься, славься, Адольф Гитлер!", упал синхронно на колени и застыл, изобразив телами две свастики. Фюрер неистово аплодировал.

В 22.15, после небольшого перерыва, во время которого фюреру подали чай на яблоневых корках, было выступление фокусника. Всё, казалось бы, шло, как обычно. Несколько незатейливых трюков с колодой карт, короли в которой странным образом походили на обладателя обрубленных усов. Далее - фокусы более сложные. Из цилиндра, покрытого слепящими блесками, стали появляться поджавшие лапы кролики, странными вымученными голосами, более похожими на крысиный писк, говорившие: "Хайль Гитлер!" Выглядело это уморительно и, вместе с тем, мило. Фюрер и его приближенные рукоплескали. От понурого настроения фюрера не осталось и следа. Только бинт вокруг раскрасневшегося горла напоминал о том, что хирургическое вмешательство не за горами. Покрытые белым шелком перчаток, ловкие руки фокусника меж тем продолжали извлекать из магического цилиндра новых и новых кроликов, славящих Гитлера на все лады. Вслед за кроликами, как из эволюционной цепи Дарвина, из цилиндра стали выскакивать приматы, одетые в манишки и куцые брючки на цветных подтяжках, которые, искусно переняв людские ужимки, соревновались на столе в неприкрытом холуйстве. Они называли фюрера то "отцом", то "властителем", то "избранником небес", а после макака-резус в тирольской шапочке выдала совсем уж громоздкое, но, тем не менее, лестное сравнение: "благородный черный ястреб, укрывшим размахом крыльев Германию от происков жидовской своры". Рукоплескали все: друзья и коллеги фюрера, артисты и сгрудившиеся у ног фокусника кролики... Уловив общее настроение, оркестр маэстро Видмана заиграл что-то бравурное. Не вынеся эмоционального накала и вспрыгнув на кресло, фюрер принялся судорожно дрыгаться, пытаясь подражать дуэту чечеточников. Выглядело это ужасно, как танец Франкенштейна, но рукоплескания только усилились. Фокусник не унимался. Кроме представителей животного мира, в его безразмерном цилиндре нашлись две хорошенькие девицы в обтягивающих трико и жаккардовых корсетах, которые без лишних слов присоединились к отплясывающему фюреру. Вслед за ними рука фокусника вытянула за шкирку из глубин шляпы довольно странного господина. Двубортный пиджак, брюки с манжетами, часы марки "Eterna" на замшевом ремешке, хмурый взгляд и советский пулемет Шпагина, нацеленный на озорника, вокруг которого всё вертелось, продолжающего неистовствовать поверх кресла с безудержностью больного хореей. Это был Макс. Естественно, никто его здесь не знал - ни фокусник, ни Гитлер, ни дирижер Курт Видман, чей оркестр, как только вместе с Максом из шляпы выплыл пулемет, сразу же осекся, неловко икнув одиноким тромбоном. В глазах фюрера обозначилась смертельная растерянность. Как нашкодивший сорванец, он стоял под недобрым взглядом Макса и пулеметным дулом и не мог больше двинуть ни коленом, ни мизинцем, только чуть заметная нервная рябь пробегала по вздыбившимся усам. Камердинер Линге и рейхсмаршал Геринг, облаченный в латы Парсифаля и лазоревую накидку, потянулись к пистолетам. Макс их опередил. Прозвучала трескучая очередь. Успев скинуть туфли, фюрер дернул на кресле рычажок в форме деревянной шишечки, и тут же, мелькнув оголенными пятками, вместе с Максом и креслом провалился в глубокий мрачный туннель, по каменным стенам и потолку которого, цепляясь присосками на ступнях и ладонях, он заскользил, подобно марокканской агаме. Макс не отставал. Освещая туннельную кишку дрожащим пламенем выстрелов, он бил из автомата по неуловимой тени, которая неслась от него с нечеловеческой юркостью и быстротой. Под ногами чавкало. Макс вгляделся. Грязь? Нет, дерьмо! Залежи густых каловых масс под ставкой Адольфа Гитлера! Тусклый свет пасмурного дня, небо затянуто мглой. В пяти метрах от себя он увидел сваленные грудой ржавеющие обломки заводского оборудования. За спиной - длинные корпуса с пыльными осколками в окнах и наполовину стершимися трафаретными надписями: "цех 1", "цех 2"... Ноги Макса в изношенных ботинках стояли в грязном месиве, среди остатков мартовского снега, рядом следы автомобильных покрышек, лужи. Колонна людей. Приближаются. В руках дети, узлы. Беженцы, арестанты? Кто-то попросил сигарету. "As for ass", - ответил он зачем-то на английском и тут же увидел: его поняли. Подвели девушку лет 18-ти с засохшей вокруг рта грязью (ела липкое, забыла умыться), стрижена под парня, в старом пальто с чужого плеча. Мордашка в целом миленькая, но серые разводы на щеках... Тот, кто подвел ее к Максу, сказал, что она готова обменять сигарету на безупречный minette (так и было сказано, с французским прононсом), у них в запасе несколько минут. Стараясь казаться грубым и примитивным, Макс неумело высморкался при помощи руки, и тут же пожалел: на пальцах осталась слизь. Отыскивая укромный уголок, он и девушка, свернули за 1-й цех. Боже! Снова дерьмо! Частые кучи в снегу, будто минное поле. Как можно получить удовольствие в подобных условиях? Его спутницу, кажется, ничто не смущало. На лице нетерпение: сделать по-быстрому дело, получить обещанную cigarette и догнать своих. Постойте-ка, а Гитлер?! Куда он подевался?! Очередная смена обстановки. Узкое помещение, пара загаженных унитазов, стены в похабных афоризмах. Похоже на туалет при незначительной железнодорожной станции в прифронтовой зоне. Он подошел к рукомойнику, повернул вентиль. Так он и думал: воды нет. Перевел взгляд выше. Чудом уцелевшее зеркало с диагональной трещиной и высохшей пеной плевка. Глядя на отражение в зеркале, он понял: ему никогда не убить Гитлера. Почему? Да потому что Макса Газенклевера, судя по всему, не существует в природе. А ведь господин Шульце предупреждал! Кстати, кто он? Фантом, представление? Как он сразу не заметил?! Явная, кричащая нелепица! Доктор Рашер положил его в сугроб зимой 1943-го. Так? А господин Шульце приехал в Дахау с письменным распоряжением рейхсфюрера СС в 1944-м. И тоже была зима! Абсурд, безумие! Не мог же он пролежать в сугробе целый год!


Визит профессора Гезенклевера в Московскую больницу ╧ 1 им. П. П. Кащенко в 1982 году после встречи с таинственной незнакомкой


Он вылетел из аэропорта Шарль-де-Голль в 7 утра. Около 12-ти самолет должен был приземлиться в Шереметьево. Стюардесса подала завтрак. Покончив с рисом и куриной грудкой, он развернул приобретенный в аэропорту номер Figaro. Крушение Боинга в США, 146 жертв. Печально. Очень вдохновляющая информация во время полета. Спасибо. Арест советского шпиона Джеффри Прайма. Не понимаю, что заставляет этих парней работать на убогую марксистскую идеологию? Фанатизм, пожалуй. Не знаю, как я буду общаться с этими потомками комиссаров. После этого он раскрыл страничку киноновинок ("Фанни и Александр", "Отверженные"), задержался там на секунду-другую и тут же перешел к последним полосам. Объявления. Он любил копаться в этом изобилии, как в тележке старьевщика. В этих коротеньких строках и незатейливых картинках ему виделось проявление коллективного бессознательного.

С наступлением 60-летнего возраста профессор открыл в себе одно досадное свойство: его стали одолевать тягостные вопросы и настроения, которые, как ему казалось, он благополучно преодолел еще в юности. До этого он чувствовал, что жизнь его утряслась, взгляд на окружающий мир был прочен, как альпийские ботинки. Он не собирался ничего менять, всё устраивало его. Но потом... Он подозревал, что это одна из разновидностей синдрома Капгра, вызванная развивающейся сенильной деменцией, действие которой пока что было не столь явным. Ему стало казаться, что он - это кто-то другой, незнакомый ему человек. Нельзя сказать, чтобы эти мысли были слишком навязчивы и полностью сформированы, нет, они все еще оставались на уровне предположений, и он мог относиться к этому отстраненно, с долей юмора, но то, что эти предположения толпились возле его двери и скромно в нее постукивали, намекая на то, что пора бы их впустить, вызвало растущее беспокойство. Он вспомнил одну из своих пациенток, мадам Ленуш. Она уверяла, что муж подменил ее, пока она спала, теперь вместо нее живет двойник. Помнится, призывая мадам Ленуш рассуждать здраво, он задавал вопросы: "Если передо мной двойник, то где же вы?" Или: "Откуда тогда вам известно, что я говорю и что я делаю, если вас здесь нет? Вы способны находится одновременно в двух телах? Дорогая мадам Ленуш, оставим эти глупости, никакого двойника не существует. Неужели вы не видите?" Наивно. Логика в таких случаях все равно что молоток с гвоздями, которыми силятся приколотить к стене тень головы. Здесь действуют другие законы. Пришлось вернуться к книгам юности. Небольшой экскурс в философию Шанкары и Нагарджуны кое-что поправил. Мир - иллюзия, восприятие несовершенно, сознание обманывается... О"кей, так и будем считать. Восточная созерцательность, которой он стал подменять западную рефлексию, позволила хотя бы отчасти сгладить кривые грани парадоксов и алогизмов, но установившиеся, благодаря этому, спокойствие и легкая степень пофигизма были нарушены три дня назад. Это случилось после встречи с той незнакомой женщиной.

Он сидел в университетском буфете и терзал ножом сосиску, когда за его столик кто-то присел. Первое, что бросилось в глаза - сумасшедший тюрбан из старого шарфа, скрепленный на лбу брошью с несколькими висюльками из цветного стекла. Лукавый прищур высохшей глазницы с редким рыжим ворсом, руки в перчатках с обрезанными пальцами...

- Доброе утро, профессор.

Он думал: что нужно этой старухе? Не сбежала ли она с полки антикварного магазина? В самом деле, так давно никто не одевался. И потом, меховой воротник, пальто... Среди лета! Безумие или экстравагантность?

- Профессор, вы слышите меня?

- Что? Простите, задумался.

- Я не отниму у вас слишком много времени. Выслушайте меня, пожалуйста.

- Но я вас не знаю. Представьтесь, пожалуйста.

- Это ни к чему.

- Мы встречались? Вы моя бывшая пациентка?

- Нет, всё не так. Видите ли, в чем дело...

Она рассказала про Алексея Мудракова. В данный момент он якобы находился на лечении в одной московской больнице. Профессору Газенклеверу нужно поехать в страну Советов и постараться его разбудить.

- Он спит?

- И да, и нет. У него особая форма делирия. Фантастически-иллюзорный онейроид. Не мне вам рассказывать, что это такое.

- Но почему я, а не кто-то другой? И вообще, как я могу вам верить?

- Только вам это под силу.

- Все же мне кажется, вы проходили у меня лечение. Кто вы? Мадам... Ленуш, Лефевр... Напомните, пожалуйста, я запамятовал.

- Профессор, от того проснется Алексей или нет зависит очень многое.

- Что например?

- Я могла бы сказать, судьба мира, но вы снова будете перебирать в уме пациентов, стараясь найти среди них меня. Думайте так: если мсье Мудраков продолжит висеть между сном и действительностью, пострадает один вполне достойный человек.

- Но мне-то до этого какое дело.

- Вы знаете его.

- Кого? Достойного человека? Неужели? Кто же он?

- Вы вряд ли вспомните.

- Вот что, мадам, я дам вам мою визитку. Позвоните, мы договоримся о приеме.

- Ладно, скажу так. Ваше существование, карьера и безопасность тесно связаны с Алексеем.

- Позвоните мне. А сейчас, извините... Должен идти.

- Возьмите.

- Что это?

- Билет до Москвы, пересадка в Париже. Взгляните на дату. На раздумья у вас всего два дня. Взвесьте всё хорошенько и вылетайте. Московская больница номер один, Алексей Павлович Мудраков. Сделайте всё, и вам не придется больше думать, что вас заменил двойник.

Один знакомый, у которого были кое-какие связи в советском консульстве, навел по его просьбе справки. Действительно, в Московской психиатрической больнице нашелся больной с таким именем и фамилией. Профессор колебался. 48 часов в нем боролись беспощадный скептик и тот, кто готов всему верить. Победил последний. Профессор попросил освободить его от лекций, выслушал наставления знакомого по части того, как вести себя с представителями КГБ, которые неизбежно встанут на его пути, кинул в сумку электрическую зубную щетку, последний роман Маргерит Дюрас, две смены белья, вызвал такси и отправился в аэропорт.

Знакомый не ошибся. Ему действительно пришлось давать объяснения человеку с военной выправкой в отдельном кабинете с портретом Ленина на стене. С какой целью он прибыл в СССР? У него уже был разговор с главврачом, ему необходимо осмотреть Алексея Павловича Мудракова. Да, но почему его? Во Франции мало больных с тем же диагнозом? Переводчик, приставленный консульством, делал свое дело, как ему казалось, слишком медленно. Профессор не привык говорить порциями. Он сказал, что готовится написать книгу о шизофренических видениях, в которых так или иначе присутствуют эпохальные события прошлого. Он наблюдал людей с галлюцинациями подобного типа во французских клиниках, посещал психоневрологические учреждения Германии... Его исследование было бы неполным, если бы он обошел стороной Советский Союз. Ведь именно эти две страны - Германия и СССР - по сю пору несут на себе груз значительных исторических событий, не так ли? Слава богу, он догадался прихватить из Страсбурга рукописный вариант давно опубликованной монографии на тему диагностики dementia praecox в доблейеровский период. Пришлось выдать это за черновик готовящейся книги.

Сопровождавший его завотделением сказал, что с Мудраковым сейчас вряд ли удастся поговорить. Если пользоваться схемой развития болезни, предложенной их болгарским коллегой, Мудраков в данный момент находится на стадии онейроидной кататонии. "Вы должны понимать, профессор, Алексей больше не чередует в сознании подлинные и вымышленные события. Он полностью ушел в себя. Что вы намерены делать?" - "Ничего. Просто взгляну на него. Когда вы обнаружили кататонию?" - "Позавчера". - "Значит, еще два или четыре дня, и мы сможем с ним побеседовать. Что ж, буду ждать. Погуляю пока по Москве, зайду в Большой или Третьяковку..."

Больной не произвел на него какого-то сильного впечатления. Наоборот, что-то жалкое, даже неприятное было в нем. Редкая щетина на круглом безвольном подбородке, запах немытого тела, несвежие нательные штаны с ромбовидным штампом и тесемками у щиколоток. Лежа без движения и глядя в потолок, он никак не отреагировал на вошедших.

В гостинице разбилась тарелка. Перед этим профессор попросил принести в номер бутерброды с семгой и чай. Ему ответили, что он мог бы спуститься в ресторан и поужинать там, но профессор был настойчив, и через 15 минут в номер вкатили столик, поверх которого был стакан с подстаканником и крепким чаем и та самая тарелка с бутербродами, которую вскорости он нечаянно смахнул на пол. Глядя на разлетевшиеся осколки, он вдруг всё понял. Он - не двойник, он - фрагмент бредовой вселенной, созданной этим странным мсье с ацетоновым запахом подмышек. Вот откуда мысли о синдроме Капрга! Его существованием управлял чужой ум. Проклятье! Не получится ли так, что, способствуя скорейшему выздоровлению этого господина, он не спасет себя, но, напротив, подвергнет опасности свою жизнь? Как? Очень просто. Если он - фантом больного ума, то что ему стоит раствориться в воздухе сразу после того, как этот ум придет в порядок? Нет, он не хочет сказать, что всё непременно так и будет, но теоретически, если допустить вышесказанное... Дьявольщина какая-то! Как можно всерьез об этом рассуждать? Позвольте, позвольте. Разве можно чему-то удивляться после встречи с сумасшедшей теткой в тюрбане? Откуда она всё знала? И вообще, кто она? Часть галлюцинаций Мудракова? Нет, скорее моя часть. Я выдумал ее, меня выдумал Мудраков... Не исключено, что его тоже кто-то выдумал. Но кто? Я? Дурацкая русская матрешка! Хотя почему нет? Бесконечное плетение галлюцинаторных кружев, одно переходит в другое, там, где начало, там же и конец. Мир, разбитый на множество кривых осколков, которые некому собрать воедино. Как там у великого безумца:

О Боже! Где мне силы взять

Хотя б песчинку удержать?

Неужто всё - и сон, и бденье -

Лишь сновиденье в сновиденьи?

Да, да, что-то в этом роде. Ну, так что теперь? Знаете что, мадам, я, конечно, легковерный олух, но я отнюдь не самоубийца. Пусть вашим мсье Мудраковым занимаются советские коллеги. Со своим медикаментозным подходом и полным пренебрежением к личности они только загонят болезнь вглубь, и это, надо признать, очень кстати. Добрых снов Алексею Павловичу! Не знаю, может быть, это полная чушь и командорова поступь надвигающегося альцгеймера, но вот что, мадам... Я уезжаю. Предпочитаю растягивать свое жалкое существование в любом качестве: хоть бренной плотью, хоть умозрительным гомункулом больного мозга. Адьё!


Часть девятая (фрагменты)


Проснись!


## Глава 2


1945 год, первый день мая, полдень. Берлин, площадь Хаусфогтай. Нагруженный рейкой, штативом и нивелиром, Каспер идет мимо развалин Рейхсбанка. Справа, на том месте, где когда-то был вход в метро, огромная яма, на дне которой широкий пласт асфальта с ломанными краями и вросшим деревом, обнаженные рельсы и раздутый собачий труп. Мальчишка в шортах и коротком пальто, стоя на краю, старается попасть плевком в мертвое животное. Мимо Каспера идут люди. В глазах фатализм, обреченность. Пожилая пара везет на тележке с откидными бортами гроб, в изголовье венок из свежей хвои. На рукаве мужчины, как траурная лента, повязка фольксштурма. Неожиданное затишье. Лишь изредка со стороны Вилгельм-шрассе доносится треск автоматов. Пушки молчат.

Он должен встретиться с Хильдой. Война войной, а работа должна выполняться. Сейчас на Аугенхоле-штрассе они усядутся в пустой вагон подземки, и прощай Берлин! Два-три дня, а, может, больше они не будут видеть ни развалин, ни отчаяния, ни фатализма. Стреляйте, убивайте, безумствуйте, только, пожалуйста, без нас!

Хильды на месте не оказалось. Он прождал больше, чем обычно. Отправиться одному? Нет, без помощника не обойтись. За спиной сиплое дыхание и знакомый голос:

- Снова одни? Где же ваши напарники?

- Господин фон Форбек, вы появляетесь, как черт из табакерки.

- Зачем же обязательно из табакерки?

Обсуждая текущий момент, они приблизились к разрушенным стенам отеля "Кайзерхоф". Каспер собрался было пройти мимо, но Форбек задержался под уцелевшим козырьком у входа.

- Хотелось бы увлажнить горло. Вы не против, если я закажу для нас по рюмочке?

- Где, здесь?

- Что вас смущает? Здесь отличный ресторан.

- Господин фон Форбек... Всё разрушено, разве не видно?

- Только не для нас, герр Шульце! Войдем же. Смелее!

Рукоятью трости он толкнул дверную створку с застрявшими в вытянутом окошке острыми осколками.

Внутри всё было так же, как в лучшие времена. Вежливый портье в ливрее с начищенными пуговицами, карминовые ковровые дорожки, лифт с зеркальными стенами, на котором они поднялись в отдельный номер. Через минуту лакей в перчатках принес рюмки с коньяком, нарезанный кружками лимон, тарталетки и зернистую икру в мельхиоровой вазочке с вензелем отеля.

- Я поражен! - сказал он после того, как за лакеем закрылась дверь.

- Меня удивляет, что вы до сих пор удивляетесь, герр Шульце.

- Так вы говорите, он застрелился?

- Вчера в рейхсканцелярии. Перед этим, как я слышал, он умертвил любимую собаку и жену. И ту, и другую одним ядом.

- Жену?

- Перед смертью они вступили в законный брак.

- Досадно.

- Вам будет его не хватать?

- Простите, что же теперь будет со мной и моей работой? Это больше никому не нужно?

Зачерпнув ложкой горку икры и наполняя тарталетку, Форбек ответил:

- Последним приказом фюрера наш высший куратор лишен всех должностей. Теперь это обычный хилый очкарик с невостребованными амбициями. Но вы не печальтесь, ваши умения останутся при вас. Это ведь ценное приобретение. Я прав?

- Что же мне делать с этим? - спросил Каспер, указывая на футляр с нивелиром. - Куда девать карты сна? Я могу передать их вам, у меня всё сохранилось.

- Не утруждайте себя. Продолжайте хранить. Кто знает, может быть, когда-нибудь, в не столь отдаленном будущем... Кстати, не заметили? Канонада затихла.

- Довольно странно. Русские больше не наступают?

- Геббельс с Борманом пытались договориться о перемирии. Возникла небольшая пауза. Большевики согласны только на полную капитуляцию.

- Значит, огонь и грохот возобновятся?

- Ночью под прикрытием танков и отряда СС Борман планирует прорваться сквозь окружение.

- Бежит из Берлина?

- Своя шкура дороже. Фюреру, кстати, тоже предлагали бежать.

- Отказался?

- Сказал, что не желает сдохнуть в каком-нибудь разбомбленном переулке, как грязный ландштрайхер.

- Не его масштаб?

- Солдат это возмутило. Они-то как раз вынуждены будут погибать, как самые настоящие ландштрайхеры. Ну да ладно, покончим с прелюдиями. Вот, что я хотел вам сказать. Этой ночью я присоединяюсь к отряду Бормана. Вы со мной?

- Куда?

- Гималаи, Парагвай... Мало ли на земле мест, где можно тихо скоротать оставшиеся дни.

- Нет, я, пожалуй, откажусь.

- В самом деле, к чему я вас спрашиваю. С вашими навыками вы можете укрыться хоть на Луне, хоть на дне мирового океана в одном из кварталов Атлантиды. Значит, остаетесь в Берлине?

- Как только возобновятся бои, спущусь вместе с остальными в метро. Или доберусь до ближайшей зенитной вышки. Буду ждать появления помощницы.

- Уверены, что она появится?

- Должна. Это происходит неожиданно, но она всегда появлялась.

- Допустим. Что дальше? Мне, конечно, мало дела, но всё же... Интересно, как сложится ваша судьба.

- Хильда давно предлагала - бросить всё, поселиться на одном из сновидческих островов. Понимаете ли, я и она... Мы устали от всеобщего помешательства. Хотелось бы покоя, счастья... Знаю: поэзия, но действительно хочется от всего отрешиться.

Форбек закурил. От Каспера не укрылась скептическое движение губ.

- Считаете это глупым?

- Как бы вам подоходчивей объяснить, герр Шульце...

- Объясните.

- Вы делаете крупную ошибку.

- В чем моя ошибка?

- Вы восприняли всё слишком серьезно. Это вас погубит.

- Не понимаю.

- Я много раз говорил: вокруг нас сон. Грязный, кошмарный, гитлеровский и тому подобное, но это лишь морок, внушение. Думаете, ваша страна снов более реальна?

- Я на это не рассчитывал.

- Так какого же черта!.. Как вы собираетесь там укрыться? Причем навсегда. Герр Шульце, вы забавный дурачок. Никогда бы не подумал!

- Бежать среди ночи с Борманом, прячась за броней танка, более умный ход?

Спесивость Форбека начинала его бесить. В дверь постучали. Громко, кулаком. Он поставил телефон на колени.

- Очнитесь, герр Шульце, вы ходите по лабиринту.

Стук не прекращался. Чувствуя, как тревожно забилось сердце, он напряг постыдно дрогнувший голос, поднеся трубку вплотную к губам:

- Оставьте ваши поучения для кого-нибудь другого, господин фон Форбек! Я сам решу, что мне делать! Хоть на Луне, хоть в Атлантиде! Понятно вам?!

- Полоумный дурак! Придите в себя!

- Ко мне кто-то ломится?!

- Куда ломится?!

- В дверь!

- Так откройте!

- Кто это?! Вы?!

- Встаньте, идиот! Вы не можете спать вечно!

Он открыл глаза. Тесная комната, ночь. Рядом на кровати перепуганная Ханна, прижимается к его плечу. В дверь настойчиво тарабанят.

- Кто там? - тихо спрашивает он.

Ханна мотает головой: не знает. Он торопливо натягивает брюки, рубашку, набрасывает на плечи лямки подтяжек. Склонившись к двери, еще раз громко:

- Кто там?

- Откройте! Немедленно, это приказ!

Кто-то наверняка знает, что он здесь. Не скроешься. Крючок сбрасывается с петли. Входят двое, лиц не разобрать. Луч фонаря бьет по глазам.

- Кто вы?

- Ханна Беккер, рабочая с фабрики военного обмундирования.

- А вы? Господин Шульце?

Не сознавая до конца, что делает, он толкает вошедшего, бежит.

Коридор. Каспер и его преследователи оглушительно топают. На ходу он вспоминает: Алмарих Мотке... Кажется, он был в "Романском кафе", видел его и Ханну. Но что это меняет? С тех пор прошло 5 лет. Недавний сон: он и Форбек в номере разрушенного отеля... Поворот. Этот седой пьянчуга должен ждать его за углом. Осторожно: трость! Выставив ладонь щитом, он забегает за угол. Никого. Бег по ступеням. Куда и зачем он бежит?

У входа "Мерседес", внутри огонек сигареты. Он бежит вправо, туда, где меньше фонарей. Выстрелы. Пули впиваются под лопатку, в бедро. Он хромает, продолжая бег. Ему кажется, что он бежит достаточно быстро, возможно, удастся уйти, но это не так: волоча ногу, он плетется со скоростью черепахи. Еще выстрел. Ударив в шею у затылка, пуля с чмоканьем вырывается из-под челюсти. Он падает. Чужие ноги, голоса... Ну же, давай, просыпайся! Он делает усилие, но тут же понимает: хватит, надоело. Что нового он увидит? Хотя постой... Хильда! Но кто знает, сколько еще ее ждать. Может, ее нет и никогда не было. Поэтому уснуть. Глубоко, навсегда. Он закрывает глаза. Голоса, шаги, урчание заведенного мотора... Сейчас всё исчезнет, потерпи.


## Глава 5


Была пятница, 9 утра. Он и мама позавтракали на кухне макаронами с подливкой из куриных пупков, затем выпили чаю с кексом "Золотой ярлык". Расщедрившись, мать достала из запасов конфеты "Кара-Кум", по две: себе и ему. Радио над столом передавало фрагмент вчерашнего траурного митинга с Красной площади.

- Прошу тебя, выключи это! - взмолился он, отковыривая прилипшую к зубам конфету.

- Как ты можешь, Алексей?! Умер Арвид Пельше, старый коммунист. Мы должны скорбеть. И не суй, пожалуйста, пальцы в рот! Кто тебя только этому научил, не понимаю. В больнице, что ли, перенял манеру? Стой! Не допивай!

- Но почему? - спросил он, задерживая кружку возле лица.

- Потому что впереди лекарства. Думала, тебе будет гораздо приятнее запить чаем, нежели водой. Но дело твое, запивай, чем знаешь.

- Я не могу еще раз налить чаю?

- Можешь, но без сахара.

- Почему? Жалко?

- Да. И не потому что у меня черствая душа, а потому что в магазинах дефицит. Страна переживает нелегкий период, так будем же бережливы.

Из-за стеклянной дверцы буфета мать достала пузырьки и выложила перед ним на клеенчатую скатерть аминазин, тизерцин и полтаблетки галоперидола. Он сгреб это в горсть и бросил в рот. Убирая со стола блюдца и коробку с остатками кекса, мать проворчала:

- Сколько раз просила: не швыряй их в себя, как в паровозную топку. Когда-нибудь обязательно подавишься и задохнешься. Вспомнишь тогда меня.

Через час они сидели на диване и смотрели телевизор. Шел "Музыкальный киоск". Пел Пласидо Доминго. Молчали. Мать довязывала кофту. Не так давно он узнал: его стихи напечатаны парижским журналом "Синтаксис". В этом же номере Горенштейн и Бродский. Чудная компания! Хотя, если об этом узнают товарищи из 5-го управления... Даже не хочется думать о последствиях. В свое время, еще до болезни, он с ними достаточно набеседовался. А ведь когда-то они, можно сказать, были коллегами. "Какие они мне коллеги, - подумал Алексей. - У них психология псов, я - человек эпохи позднего романтизма. Что между нами общего?"

Ближе к обеду, запершись в комнате, он разложил на полу карту. Зеленым карандашом стал заштриховывать недавно открытый остров. В дверь просунулась голова матери. Он успел свернуть лист трубкой. Мать сжала нервно приплясывающий рот.

- Снова возишься с этим? Алексей, вспомни: ты обещал мне.

- Но, мама... Это же ничего. Так, невинная забава, - чувствуя робость дошкольника, залепетал он с жалкой улыбкой. Эта сухая, властная женщина всегда умела держать его в кулаке.

- Забава?! - с неумолимым торжеством воскликнула она. - Поглядите на него! Для него это забава! Сейчас же убери, слышишь?!

- Да, мама.

- Я не хочу, чтобы твоя болезнь вернулась. Не жалеешь себя, так пожалей седую мать. У меня сердце.

- Знаю.

- А знаешь, так веди себя соответственно. В фантазиях и сновидениях есть идеологический яд. Он мутит сознание, а нам нужно трезво оценивать обстановку. Когда я и твой отец были молоды, думаешь, мы видели сны?

- Не знаю, не могу сказать.

- Нет, мы не видели их. И знаешь почему?

- Почему?

- Мы запрещали себе их видеть. Запрещали, понимаешь?!

- Да, мама.

- Скоро на работу. Позаботься о том, чтобы привести себя в полнейший порядок. Всё, ты меня понял.

- Да, мама. Я понял тебя очень хорошо.

Она ушла. За стеной завыла соседская длинношерстная колли. На душе сделалось особенно пакостно.


## Глава 6


После обеда он хотел взять из гаража отцовскую "Ладу" и поехать на дачу в Абрамцево. Мать категорично заявила, что он больше не увидит своего водительского удостоверения, она его надежно спрятала, потому как садится за руль в его состоянии, все равно что ездить пьяным. "Незачем никуда ехать, - резко добавила она. - Погуляй по Москве".

В кинотеатре "Космос" он решил сходить на детский сеанс, в 14.00, "Баллада о доблестном рыцаре Айвенго". Купил в буфете пломбир в вафельном стаканчике и уселся на мягкую скамейку. В фойе было пусто. Лишь два подростка в школьных костюмах, с сумками и в кроссовках шушукались и хихикали, сидя в стороне. Со стен глядели корифеи отечественного экрана, замершие в фотосалонных позах. Прозвучал первый звонок.


## Глава 7


Он уснул во время рыцарского турнира. Григорий Лямпе в роли еврея Исаака в этот момент расшифровывал надпись на груди Айвенго:

- Desdichado, - говорил он, - это значит "рыцарь, лишенный наследства".

Погружаясь в бархатную пучину сна, он, помнится, успел порадоваться тому, что, не взирая на действие галоперидола, все еще способен видеть что-то свое, никем не навязанное. Коснувшись груди подбородком, он пустил на рубашку с размноженной олимпийской символикой струйку слюны.


Йохан Зорский и Марсель Газенклевер, сменив ипостась, совершают путешествие в ад, созданный воображением писателя Эдгара Аллана По


Примерно в полночь со стороны северо-востока подул усиливающийся с каждой минутой ветер. И без того темное небо заволокло грозовыми тучами. Дальше чем на 1/5 мили впереди ничего невозможно было разобрать. Волны бились о штирборт, пенясь и обдавая брызгами лица тех, кто стоял на краю палубы и в ужасе взирал вниз. Их было двое, Зорский и Газенклевер. Так они назвали себя, входя ранним утром в июне 1835 года на борт пароходофрегата "Джордж Беркли". Семь дней пути по водам Северной Атлантики, и вот, спасаясь от холода, они кутаются в наброшенные одно на другое одеяла из верблюжьей шерсти, которые удалось раздобыть в шкиперской каюте, и с замиранием сердца наблюдают разгул стихии. На всем корабле их двое. Кубрик, каюты пассажиров и рулевая рубка пусты. Только им посчастливилось выжить в те роковые часы. Жизни остальных унесла внезапно разразившаяся эпидемии моровой язвы. Никому из членов экипажа (исключая, разве что, старого нелюдимого шкипера) и уж тем более пассажирам и в голову не пришло бы, что глубоко в трюме "Джорджа Беркли" скрывается страшный груз. Кедровый гроб с разлагающимся телом, вот, что таило в себе чрево фрегата. Зараза распространялась незаметно. Просачиваясь сквозь щели досок, постепенно - начиная с кока, который вдруг стал покрываться испариной и испытывать приступы дурноты - болезнь поразила всех. По странной случайности Зорский с Газенклевером избежали этой печальной участи. Как такое могло произойти? Ответ напрашивается только один: они выдавали себя не за тех, кем являлись на самом деле.

Ровно через две недели после того, как были обнаружены первые признаки эпидемии, Зорскому и Газенклеверу пришлось целый день посвятить скорбной и неприятной процедуре: очистке палубы и кают от трупов. На гроб в трюме они наткнулись не сразу. Так же не сразу решили взломать крепко привинченную крышку. Внутри на белой атласной подстилке лежала ангельской красоты женщина. Сквозь тронутые азуритовой синевой губы сочилось нечто схожее с иловой грязью. В тот раз они не осмелились выбросить гроб за борт. Им показалось, что это какой-то тайный ключ, суровое, но необходимое условие того, что фрегат будет двигаться в нужном направлении. К этой вынужденной мере им пришлось прибегнуть позже, после того как на месте прелестной покойницы Зорский обнаружил месиво, наполненное личиночными червями.

Газенклевер вытянул руку в направлении бушприта. Другая его рука в этот момент до боли сжала плечо Зорского. Тот заметил: черты лица молодого человека искажены паническим страхом.

- Что это?! Там! Гляди! - перекрикивая шум волн и громовые раскаты, сказал Газенклевер.

Вспыхнула молния. Примерно в полмили от них на океанской поверхности Зорский различил кратер гигантского водоворота. Воды Атлантики втягивались туда с оглушительным ревом. Туда же несло их злосчастное судно. Наклонившись к товарищу, Зорский напряг голосовые связки:

- Надо полагать, это он и есть! Вход в преисподнюю! Мы добрались!


## Глава 8


Кто-то ткнул его в плечо большим пальцем.

- Подъем! Документы! - услышал он над собой. - Что делаем в кино в рабочее время? Чего молчишь? Вставай, тунеядец, идем.


## Глава 9


Указ "Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда" был принят 4 мая 1961 года. Официально не трудоустроенные в течение четырех месяцев граждане автоматически попадали под действие 209-й статьи УК РСФСР. Тем, кого привлекали впервые, суд мог назначить 2 года отбывания наказания в исправительно-трудовом учреждении. Либо смягченный вариант: отправка в ссылку - например, в Сибирь - с обязательным привлечением к общественным работам. Взятые по этой же статье вторично получали 4 года наказания. "Рецидивистам" давали все 10.

Сделавшись генеральным секретарем ЦК КПСС, бывший председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов в 1983 году возобновил угасшую было за брежневский период борьбу с тунеядством. По опустошенным улицам столицы и других советских городов средь рабочего дня стали курсировать милиционеры и небольшие группы энтузиастов из числа членов ДНД. Вламываясь в парикмахерские, магазины и кинотеатры, они хватали граждан трудоспособного возраста, после чего следовало выяснение: откуда у этих граждан взялось свободное время и почему они не на работе?

Больничный лист, который мог послужить доказательством, Алексей оставил дома, поэтому прямо из кинотеатра "Космос" он был доставлен в отделение милиции. Сидя в КПЗ, он с нетерпением ждал появления милиционера, чтобы снова можно было всё объяснить. Во всяком случае, попытаться. Он хотел, чтобы по телефону связались с профессором Гончаровым, или, на крайний случай, с мамой. Но прошел час, никто не появлялся.

- Кого-то ждешь?

Алексей обернулся. Подложив под голову остроносые туфли с кусочками бинта вместо шнурков, на деревянной лавке примостился сосед по камере, по виду бродяга. Лицо его, опухшее и сияющее, как ожоговый волдырь, со сложной цветовой палитрой, в которой превалировал цвет орхидеи крайола, приветливо улыбалось.

- Долго нас здесь будут держать, не знаете?

- Esse est percipi, - нашарив в кармане тощую пачку "Примы" и бережно вылавливая оттуда сгорбленную сигарету, сказал сосед.

- Что-что? - спросил Алексей, не сразу узнавая латынь.


Погружаясь в глубины ада, Йохан Зорский беседует с фотографической копией шкипера


С тех пор, как пароходофрегат "Джордж Беркли" провалился в дыру в северной части Атлантики, прошло чуть более трех суток. Ему казалось, что отверстие, в которое они угодили, должно вести к земному ядру. Возможно, там располагалась цель их путешествия: ад, наполненный безнадежно потерянными душами. Так он полагал. Но в таком случае их путь был бы давно завершен. Используя атлас по геологии и энциклопедические книги, хранящиеся в шкиперской каюте, он рассчитал, что за трое суток земного ядра вполне можно было бы достичь. Скорость падения была достаточно высокой, поэтому трех дней вполне бы хватило. Выглядывая время от времени за дверь каюты и напрягая зрение, он различал, как вместе с воронкообразным вращением воды, создающим нестерпимое, сводящее с ума гудение, вниз с невероятной быстротой проносятся затянутые водоворотом предметы: обитые медью сундуки, обломки грот-мачт, тела гигантских осьминогов и утративших человеческий облик утопленников в полосатых нательных фуфайках. Признаки смены дня и ночи, само собой разумеется, отсутствовали. Время приходилось рассчитывать по хронометру. Он вычислил, что сегодня 11 июня 1835 года.

Насколько ему было известно, Газенклевер решил расположиться в кают-компании. Сам он обосновался в каюте покойного шкипера. Нервы обоих в последнее дни были расшатаны, поэтому они предпочли лишний раз не "мозолить" друг другу глаза. Договорились: как только закончится падение, они появятся на палубе и всё обсудят. Если, конечно, к тому времени они еще будут живы. Сомневаться в этом, впрочем, не приходилось: убить их, полностью стереть их существование могли бы, пожалуй, лишь самые крайние обстоятельства. Так он и думал: пройдут сутки или двое, и их путешествие будет завершено. Во всяком случае, основной этап. Дальше - блуждание по адским лабиринтам и поиски того, за кем они приехали. Но по независящим от них причинам всё слишком затянулось.

В 9 вечера, поужинав кусочком солонины, галетами, абрикосовым джемом и запив все это ямайским ромом, Йохан расположился в кресле. Он перечитывал роман Гриммельсгаузена на языке оригинала, который обнаружил на полке рядом с судовым журналом и атласом флоры и фауны южной части Америки.

- Йохан, мальчик мой... - услышал он приглушенный голос. - Повернись, погляди сюда.

Он обернулся. Каюта была пуста. Полагая, что всё это было вызвано нескончаемым гулом воды за стенами каюты, в котором, если вслушаться, можно было разобрать то отдельные слова, то чьи-то отчаянные выкрики (род слуховой галлюцинации), он вновь перевел взгляд на книжные страницы. Но через какое-то время голос еще раз дал о себе знать:

- Напрасно ищешь живого человека, Йохан. Откуда живые люди в аду? Ищи нужный предмет. Они тоже умеют разговаривать, сейчас ты сам в этом убедишься.

- Кто ты? - не отрывая взгляда от книги, спросил Йохан.

- Покойный шкипер этой посудины. На стене слева от тебя фотография. Взгляни.

Он повернул голову. Овальное фото в раме. Седая борода, лохматые брови, двубортный китель, скрещенные на коленях жилистые руки.

- Да, это я. Мистер Дидерич Хиггинс. Ну что, поговорим?

- О чем?

- Я так понял, мне назначено быть твоим проводником.

- Проводником куда?

- В центр ада. Разве не туда ты и твой друг направлялись с самого начала?

- Ты знал об этом еще до того, как умер?

- Нет, мне пришлось узнать об этом позже. Мне об этом кое-кто доложил.

- Кто?

Пламя свечи затрепетало, будто рядом кто-то прошел. На стенах заплясали искривленные тени. Йохан невольно вздрогнул.

- Так кто тебе о нас сказал? - повторил он вопрос.

- Разреши об этом умолчать. Вспомни лучше, что вы сделали с гробом.

- Каким? Тем, что был в трюме?

- Вы, кажется, выбросили его за борт. Зачем? Это было лишним, Йохан.

- Но труп разложился. К тому же, как нам показалось, это было источником моровой язвы. Нам не хотелось заболеть вслед за остальными.

- Можно подумать, ты не знал, что вам это не грозит. Вы - выдуманные фигуры.

- Но болезнь тоже была выдуманной. Вы с экипажем тоже, кстати, не были исключением. Почему же, в таком случае...

- Неужели ты ее не узнал?

- Кого?

- Ту, что покоилась внутри.

- Это была она?!

- Опрометчиво, очень опрометчиво. С ее помощью ты мог бы добраться туда, куда стремишься, гораздо быстрее.

- Почему мы спускаемся в ад?

- У вас есть цель. Забыл?

- Цель появилась после того, как мы поняли, что этой участи не избежать. Один человек посоветовал нам сесть на "Джорджа Беркли". Корабль, по его словам, должен был доставить нас до входа в преисподнюю. Почему всё произошло так, а не иначе?

- Вы большие грешники, Йохан. За это вы попадете в ад.

- В чем наш грех?

- Самоубийство. Ты лютеранин?

- Но самоубийство было символическим.

- Ну и что? Поэтому вы проваливаетесь в символический ад, и будете искать там символического злодея, которого должно настичь символическое возмездие.

- Где она сейчас? На дне океана?

- Она любила тебя, неужели ты этого не понял?

- Я тоже ее любил. Но что мне теперь делать?

- Спустись в трюм.

- Зачем?

- Она там.

- Но это невозможно!

- Всё бывает возможным, Йохан, когда приближаешься к границам ада. Пойди в трюм, там всё увидишь.

- Почему же мы добираемся так долго? Ты сказала, что если бы гроб оставался на фрегате...

- А это и есть максимально сокращенные сроки. Если бы не она и не ее помощь, вы добирались бы не одно столетие. Вы поседели бы, как я, ваши тела разбил бы паралич... Вы достигли бы цели наполовину мертвецами. Дорога в ад, мой мальчик, трудна и ухабиста и длина ее равняется человеческой жизни. А теперь переверни меня, будь добр.

- Что? Извини, не понял.

- Поверни снимок. Ты узнаешь, кто на самом деле с тобой говорит.

Сняв портрет с гвоздя, он повернул его на 180 градусов. Окладистая седая борода тут же превратилась в отороченный кружевом передник, а в узловатых руках шкипера он различил чье-то лицо. Он видел его миллионы раз, но кому оно принадлежало, - этого он никак не мог вспомнить. От чрезмерного напряжения разболелся зуб. Наконец его осенило. Мама!


## Глава 11


В театре давали премьеру. Опера И. И. Дзержинского "Волочаевские дни". Для Гитлера и его причудливой свиты, состоящей из бесстыдно оголенных горбунов со свисающими геморроидальными гроздьями ниже пояса и сифилитиков со сгнившими физиономиями, выделили правую ложу в бельэтаже. Юрию Владимировичу досталось место в правой стороне партера. Найдя взглядом бывшего фашистского лидера и его непомерно разросшиеся усы, черным канатом опоясывающие весь четвертый ярус и врастающие в потолочную плиту, Юрий Владимирович поглядел влево. Заиграв бархатными бликами, бордовая штора, которой была задернута служебная ложа над сценой, чуть колыхнулась. Юрий Владимирович знал: там "он". Юрий Владимирович так и называл его про себя: "он", боясь произнести полное имя, настолько оно было для него сакральным. Юрий Владимирович знал: он страдает не меньше остальных. С него сползала гниющая кожа. Невозможно было шевельнуться: лопаясь с треском, кожное покрытие начинало расползаться неровными дырами и, собираясь в обвислые складки, скользило вниз, к ногам, вслед за чем обнажался протухший череп. Юрий Владимирович был наслышан: он прихватил с собой из Москвы лучших портных (отъявленных сладострастников и мерзавцев), те неустанно скрепляли прорехи на его коже частыми нитяными стежками, ставили крупные и мелкие заплаты, но всё было без толку: кожа рвалась и сползала. Единственным выходом было: не шевелиться. Что он, собственно, и делала. Юрий Владимирович знал, что он перестал быть похожим на себя: рябое лицо с остатками крупного носового хряща и теряющие форму, обдерганные драгунские усы переместились в район груди, а то, что осталось на голове, почти сплошь состояло из сшитых и перешитых заплат воловьей и свиной кожи, в которых, впрочем, имелись небольшие прорези для глаз, окаймленными стальными пластинами, не позволяющими коже с легкостью рваться в этих местах. Поэтому-то его нельзя было увидеть: стыдясь своего облика, он сидел в ложе и наблюдал за тем, что творится на сцене, сквозь узкую щель в шторе.

Никто не мог сдвинуться с места - ни "он", ни Гитлер, привязанный усами к потолку, ни Юрий Владимирович, нижняя часть тела которого со временем превратилась в плоский квадрат, по углам которого выросли четыре бедренные кости, в результате чего ниже пояса Юрий Владимирович сделался табуреткой. То же самое было с другими: тем или иным коварным способом все были прикованы к своим местам. Десятки, сотни и тысячи лет сидели они в этом зале с истлевшей позолотой на балконных перилах, с клочковатой паутиной на люстрах, излучавших унылый свет, а на сцене шла одна и та же премьера: опера "Волочаевские дни". Тенор в роли тай-са (японского полковника), начав арию, надо полагать, еще в незапамятные времена, тянул бесконечное си-бемоль первой октавы. Никто уже не задавался вопросом: откуда в его глотке столько воздуха, все с мучительным нетерпением ждали, когда, наконец, это нестерпимое си-бемоль оборвется. Но, как уже было сказано, нота была бесконечной. Многие, в том числе Юрий Владимирович, давно поняли: не стоит ждать ни окончания ноты, ни окончания арии, ни окончания спектакля. Стоя на привинченных к полу костяных ножках, Юрий Владимирович с горечью говорил себе: ад - это бесконечно длящийся момент прошлого. Теперь-то он это знал. Ни настоящего, ни будущего, только надоевшее до колик прошлое, которое кружит на одном витке, как игла проигрывателя на испорченной грампластинке, шипит и хрипит, и ты ничего не можешь с этим сделать, т.к. ты - неподвижная табуретка. "За что я так наказан?! - думал Юрий Владимирович. - Всю жизнь проработал. Честно, не жалея ни себя, ни других. Так за что же?!" Чувствуя, как против воли из уголка глаза скользнула слеза, Юрий Владимирович собрался было незаметно для соседей смахнуть ее тыльной стороной кисти из-под очков, но тут же вспомнил: рук нет. На их месте давно росли слесарные клещи, ржавые и неподвижные, т.к. за то время, пока он здесь находился, ему так и не удалось найти того, кто согласился бы смазать их маслом. Он заметил какое-то движение. Отстранив портьеру, изрыгнувшую облако пыли, в зал вошли двое. Обоим по 30 или чуть больше, шляпы-дерби, серебряные цепи брегетов поверх твидовых жилетов... Юрий Владимирович опешил. Это в самом деле было неожиданно: многие годы здесь ничто не менялось, никто не входил и не выходил, он сам был тому свидетелем, и вдруг... Почувствовав щекотливый зуд в правой передней ножке, по неизжитой комсорговской привычке Юрий Владимирович захотел подскочить к внезапным визитерам, вцепиться клещами в запястья и задать ряд уточняющих вопросов: кто, откуда, где паспорта и почему так легкомысленно разгуливают в самый разгар рабочего дня? Но все это осталось на уровне желаний: здешняя обстановка крепко слилась с Юрием Владимировичем, не отпуская и не позволяя свободно перемещаться.


## Глава 14


Каждый день в течение 102-х лет он приносил на этот безлюдный пляж матерчатый складной стул, старое покрывало, которым укутывались ревматические колени, и усаживался, вглядываясь в горизонт. Ни корабля, ни лодки. 100 лет и 2 года море оставалось совершенно пустым. Волны бились о прибрежные скалы, чайки метались в воздухе, истерично хохоча, пропахший водной растительностью ветер играл остатками его седых кудрей, а он всё ждал и ждал. Если не судна на горизонте, то хотя бы следов на девственно гладком песке. Следов узких, изящных. Таких, какие могли бы оставить она. Но всё оставалось по-прежнему: пустой пляж, пустое море.

Во всем своем теле - в стирающихся костных суставах и дряхлеющих артериях, по которым лениво струилась кровь - он чувствовал невероятную усталость. 163 года назад он принял решение и окончательно ушел от мира, наполненного людьми. Своей бессмысленной толкотней и действиями, полными самых вопиющих противоречий, люди напоминали ему мух с оборванными крыльями, которых усадили на дно стеклянной тары. Он не в силах был на это смотреть. Теперь он жил здесь, в отдаленном уголке, на периферии сознания. Сначала он находил интерес в выдуманных историях, которыми были наполнены его любимые книги, но вскоре это наскучило, и он стал бродить по острову в пробковом шлеме, вооруженный лупой и сачком, с живейшим любопытством открывая и наблюдая прелести здешних мест. В конце концов и это перестало увлекать. Он думал: чего еще ему не хватает? И вдруг вспомнил: Хильда! Где она? Не может быть, чтобы она бесследно и навсегда растаяла. И вот после 60-летнего пребывания на острове он стал каждый день выходить на берег и ждать. Спустя 3 года, он уже понимал: это может оказаться таким же бессмысленным занятием, как всё остальное. Но что ему еще оставалось?

Его титаническое терпение и постоянство были вознаграждены однажды утром. В воздухе еще стояла нежная прохлада ночи, горизонт порозовел, предрассветная мгла таяла, как наважденье. Он увидел, как со стороны утеса с контурами поэтически задумчивого профиля идет чья-то фигура. Тонкая талия, свободно распущенные волосы, простенькое светлое платье с подолом чуть выше колен. Босые следы вереницей тянулись по песку. Сердце сладостно сжалось. Неужели?! Опираясь на трость, с болью в колене он поднялся. Сделал это неловко: стул опрокинулся. Боже, какая она юная! Годы не смогли с ней ничего сделать. А он? Кто он теперь? Человеческие руины? Узнает ли она в этом дряхлом старике того, кем он был когда-то?

Она приветливо улыбнулась, помахав рукой. Он помахал в ответ, и вдруг что-то новое и неожиданное задержало его внимание. Он поднес руку, которой только что махал, к лицу. Отчетливо, до мельчайших подробностей, будто не было многолетней близорукости и развивающейся катаракты, он увидел под гладкой смуглой кожей сплетение вен, тонкие бороздки эпидермиса... Рука явно принадлежала не ему, старику, но более молодому мужчине. Хильда приблизилась. Щурясь от первых солнечных лучей, она сказала:

- Ну, здравствуй. Как видишь, я пришла. Ты теперь не один.


## Глава 20


5 сентября 1944 года в 11 утра Хайнц Линге, изобретатель "сладких летучих пузырей", фабрикант и щедрый филантроп, называющий себя гражданином мира, проснулся в своей берлинской квартире. В дверь стучали.

- Войдите, Адольф, - сказал Линге.

Дверь отворилась. Вошел его личный камердинер, Адольф Гитлер. На вытянутом предплечье у него лежал мельхиоровый поднос с завтраком: кофе, жаренные в топленом масле гренки, шоколадная паста с добавкой миндаля в фарфоровой розетке и ванильное мороженое. Хайнц Линге все еще оставался ребенком, т.е. никак не мог отделаться от пристрастия к сладкому, хотя это сказывалось и на весе, и состоянии зубов. Своего камердинера он нашел в специализированном интернате - одно из учреждений, которому Линге покровительствовал. Ему сказали, что Адольф - душа местного общества, мил, покладист, как многие умственно отсталые, но совершенно одинок, т.е. в том смысле, что у него совсем не осталось родни. Была сестра, добрая и заботливая женщина, но недавно скончалась: бактериальный менингит. Адольф не находит места, совсем загрустил. Он привык всем помогать - воспитанникам интерната, медсестрам, врачам, - но в последнее время хандрит. В первое воскресенье каждого месяца выходит во двор и сквозь ворота подолгу наблюдает за дорогой. В эти дни его обычно посещала сестра. Кажется, он до сих пор не верит в то, что ее нет. Вот, если бы ему сменить обстановку... Как считаете, господин Линге?

И Хайнц Линге взял Адольфа к себе. Тот действительно оказался добрым, расторопным малым, безупречным помощником и изобретательным кулинаром. Хайнц, правда, не понимал, к чему эти куцые усики под носом, но, как выяснилось, Адольф был большим поклонником немой комедии, в частности фильмов с участием Чарльза Чаплина, видимо, это сыграло какую-то роль. Кроме того, Хайнц Линге нашел, что для человека с подобным диагнозом Адольф недурно рисует. Первое время он стеснялся показывать рисунки, ссылаясь на то, что господин Линге, вероятно, будет смеяться, но тот уверил: он даже не улыбнется. Конечно же, как он и ожидал, предметы и лица на рисунках были угловаты, перспектива страдала, но были здесь и ценные крупицы: трогательная наивность, теплота... То, что обычно находишь на полотнах знаменитых примитивистов. Линге пообещал, что обязательно поговорит с владельцем галереи на Museumsinsel, своим старым приятелем, и, возможно, когда-нибудь у Адольфа будет своя персональная выставка.

Дождавшись, пока господин Линге усядется в кровати, примостившись на подушках, которые он заботливо подложил ему под спину, Адольф поставил кроватный столик, проверив, чтобы тот не шатался. После этого он опустил на столик поднос и щипчиками погрузил в кофейную чашку два кубика сахара.

- Адольф, друг мой, прошу тебя, - сказал Линге, помешивая кофе, - загляни в тумбочку. Там в верхнем ящике две монеты по пять марок. Возьми их, будь любезен. Я приготовил их для тебя.

Щеки Адольфа зарумянились.

- Но, господин Линге, - сбивчиво заговорил он, - право же, не стоит. Я получаю у вас приличное жалованье. Мне бы жить да радоваться.

- Бери, Адольф, это моя дополнительная благодарность. Я хотел бы, чтобы ты купил себе еще красок и холст. Продолжай рисовать. В этом, как мне кажется, твое призвание. Боюсь, конечно, ошибиться, но ты рисуй. Не для славы, для себя.

- Господин Линге...

- Что, Адольф? Я слушаю, говори.

- Давно хотел спросить вас... Вы не будете против, если я нарисую ваш портрет? Я приложу все старания, можете поверить! Вы не обидитесь?

- Почему же? С удовольствием тебе попозирую. Но только позже, в свободное время. Договорились?

Счастливая детская улыбка тронула губы Адольфа. Потешные усики развернулись русской гармоникой. Покрывая гренок слоем шоколада, Хайнц Линге почему-то вспомнил неистовые мазки портрета доктора Гаше. Он подумал: "Кто знает, может быть, я взял к себе в услужение второго Ван Гога. Кто знает".


30.05.15 г.