# Здесь птицы не поют

Дмитрий Владимирович Бондарь

Это будет такой таежный хоррор с перемещениями по параллельным мирам. Текст дописан полностью. Здесь добавляться больше ничего не будет.

Здесь птицы не поют (рабочее название).

Пролог.

Виктор лежал на теплой куче прошлогодней хвои и безмятежно смотрел в небо, голубой краешек которого едва-едва проглядывал в прорехе облачной ваты, несущейся, казалось, прямо над вершинами древних елок.

Он лежал на спине, чувствуя, как с каждым выдохом из него уходит жизнь, буквально убегает по тонкой дорожке вытекающей из груди крови, пропитавшей уже, кажется, все вокруг.

Виктор улыбался. Со стороны его улыбка выглядела вымученной, но какая она еще может быть у человека, меж ребер которого торчит костяная рукоятка кривого шаманского ножа? На самом деле ему уже не было больно, боль ушла, пропала, растворилась где-то среди тайги, ощущаемой теперь телом как что-то великое, вечное, личное и бесконечно дорогое. Боль ушла, но обида на судьбу никуда не делась, ведь все должно было произойти совсем не так, как вышло.

Где-то неподалеку хрипел разорванным горлом последний из "рыбаков" - Геша. Виктор уже давно понял, что остаться, точно как у бессмертных шотландских горцев, должен кто-то один, но никак не ожидал, не хотел верить в то, что уйдут все. И он, Виктор, беззаботный шалопай, лентяй и бабник, несостоявшийся поэт, лоботряс и тунеядец, тоже окажется в их числе и даже едва не выйдет победителем. Это, последнее, так не вязалось со всей его прошлой жизнью, что даже сейчас казалось невозможным, невероятным, а вот поди ж ты - вот он Виктор, вот они елки, вот он, нож, и никуда не делась куча пропитанной кровью хвои, с каждой минутой становящаяся все мягче и мокрее.

Всюду запах крови и мертвечины, сладковатый, тошнотворный, привычный уже и ненавистный. И, как назло, ветер дует с импровизированного кладбища, где нашли последний приют все - люди и нелюди. И ни звука: ни чириканья, ни стука, ни шелеста деревьев, только этот надоедливый зловонный ветер что-то бубнит, запутавшись в волосах.

Кто другой, не переживший ужасов прошедшей недели, может быть, и постарался бы дойти, доплестись, доползти до людей, но Виктору, прошедшему за несколько дней через настоящий ад, уже не хотелось даже просто шевелиться. Хотелось лежать, смотреть в облака, удовлетворенно слушать клокотанье крови в Гешиной глотке и забыть обо всем: о мертвых парнях из экспедиции, об убитых "рыбаках", о чертовом "шамане", кем бы он ни был на самом деле.

Впрочем, пройти больше трех сотен километров в таком состоянии он и не надеялся. Уж лучше так, без мучений и почти без боли. Да и других резонов лежать и ничего не делать имелось выше крыши.

Какое-то насекомое проползло по губе, маленькие лапки громко топали по иссушенной коже, Виктор недовольно дернулся, ощущение чужого присутствия пропало.

Окажись он у людей, на него тут же повесили бы два десятка трупов и не спасли бы никакие отговорки, клятвы и алиби, в которые не поверил бы никакой, даже самый продажный суд. На триста верст вокруг ни души, два разоренных лагеря, пропавшие самородки, занесенные в журнал, сфотографированные и уже учтенные в конторе, полтора десятка кое-как прикопанных трупов, шестеро "пропавших без вести" - хотя уж кто-кто, а Виктор сам видел, куда они "пропали". Вот и объясняй следакам, что ты не виноват, что случайно так вышло, что все это время, пока людей резали, душили, стреляли, рвали на части, ты спал в шалаше и ни сном ни духом...

- Нет, это не наш метод, - шепнул сам себе Виктор Рогозин, - не наш...

Губы его искривились в улыбке: в памяти всплыли лица приятелей, захороненных теперь под соседними елками, мрачная морда "шамана", искаженная страхом и болью рожа урода-Геши, так и не поверившего в честное слово Рогозина. Поделом и расплата: лежи теперь, дорогой "рыбачок", пытайся осмыслить, где неправ был.

- А как хорошо все начиналось, - пробормотал Рогозин, прикрыл на мгновение глаза и повернул голову так, чтобы увидеть Гешу.

Со лба на глаза упала совершенно белая, показалось даже - чужая, прядь волос, заслонила обзор и никак не желала сдуваться. Виктор напрасно пытался складывать в куриную гузку непослушные губы, они не желали выпускать из легких воздух. Руки тоже уже совсем не поднимались, обессилели. Налетевший порыв теплого вонючего ветра раздвинул волосы в стороны, показав напоследок уже недвижимое тело Геши. Враг-партнер-помощник перестал цепляться за жизнь, сучить ногами и клокотать кровавой пеной, вытянулся струной, сжал в кулаках какой-то мусор - шишки, траву, сморщенный гриб-поганку, и тихо отошел в лучший мир.

Над телом Геши вилась серая дымка - мошка собралась, комарье и прочая таежная гнусь, тонкое, полупрозрачное звенящее щупальце потянулось к Виктору. Должно быть, ванилин с открытых рук и лица уже испарился, кровососущее племя почувствовало добычу.

- Счастливого пути, - проворочал непослушным языком Рогозин напутствие другу-врагу. - Я тебя прощаю. За все. Даже за этих кровососов. Бывай, Геша.

Хотел отвернуться, но уже не слушалась и шея. Ветерок потеребил чуб, распушил его и так и бросил, лишив Рогозина даже малейшей возможности наблюдать за происходящим.

Виктор успел подумать, что это даже хорошо, ведь ему совершенно не хотелось смотреть на дохлого "рыбака".

Потом он закрыл глаза и сразу навалилась темнота, какая-то неправильная, густая, вязкая, необычная, словно завершающая всё, вдох толком не получился, грудь поднялась в последний раз и сразу опала, вызвав короткий приступ режущей боли в межреберье.

- Да и черт с тобой, - хотел сказать Рогозин, но не смог, потому что уже умер.

## Глава 1.

За три недели до...

Как он попал в этот забытый всеми богами уголок, не смог бы сказать и самый пытливый следователь.

- Жизнь закрутила, - объяснял себе это событие Виктор, скромно умалчивая о многомесячном запое, вырвавшем его из такого уютного Санкт-Петербурга и швырнувшего в непроходимые таежные дебри.

Что происходило с ним в это время, где носила судьба - он даже не желал вспоминать, очень опасаясь, что всплывет что-то эдакое, страшноватое, подсудное. Не дай бог ограбил кого или даже... убил. Нет, Виктор не хотел вспоминать свой запой. Как надеялся - последний, но как знал - всего-то "один из"... Последние несколько лет подобные истории происходили с ним регулярно: он устраивался на работу, сходу показывал неплохие результаты, его хвалили, через полгода давали сходить в отпуск и здесь-то начиналось! Одной недели отпуска хватало ему, чтобы надолго забыть обо всяких работах-начальниках-клиентах. А неуловимая примесь цыганской крови обязательно тянула в очередное приключение.

Но никогда еще авантюрные устремления не заводили его так далеко - аж в Якутию. Обычно - Великий Новгород, Архангельск, Вологда, Кострома. Пермь - это уже очень далеко, на грани рекорда, но о Якутии он не стал бы думать никогда. Раньше-то просто было: даже оказавшись совсем без денег, уговаривал какую-нибудь сердобольную женщину позвонить другу в Питер и тот являлся, в блеске вызволителя, почти святой, чтобы спасти непутевого Витька из очередной передряги.

Но теперь даже сообщить о себе была проблема. Сложносоставная.

Радовало только, что в нагрудном кармане ветровки обнаружился паспорт, на удивление никому не понадобившийся. Но это открытие оказалось, пожалуй, единственным светлым моментом в сложившейся ситуации.

Хотя обретался он в этой "заднице мира" уже вторую неделю, язык так и не приучился правильно выговаривать название приютившего несчастного скитальца поселка. Население, состоявшее наполовину из заросших бородами мужиков: промысловиков, охотников, браконьеров и их баб, а на вторую половину - из безбородых аборигенов и метисов, отнеслось к мутной истории Рогозина с пониманием. Даже поначалу пытались восстановить историю его появления, но потом закрутились, забыли и привыкли к бедняге. Отвели жилье в полузаброшенной избушке на краю поселка, пообещали кормить дважды в день в единственной на весь поселок столовке - с отдачей, конечно! - и пообещали, что первый, кто полетит в районный центр, обязательно отобьет телеграмму в Питер другу Ваське, чтоб прислал денег на обратную дорогу.

Первую неделю он просто отлеживался, восстанавливая простейшие рефлексы. Отпаивался, блевал и страдал - все дни прошли как в каком-то болезненном тумане. На восьмой день своей вынужденной командировки он выполз узнать у людей, как выбраться к цивилизации.

Первая же попавшаяся на разбитой дороге тетка - раскосая якутка Галина - обстоятельно посвятила его в тонкости здешнего транспортного сообщения.

Вертушка бывала в этих краях раз в месяц, облетала обширный район, привозила детей из районного интерната на выходные и забирала посылки "на континент". На ней Рогозин, наверное, и прилетел, ведь недельное путешествие по реке он наверняка бы запомнил. А другим способом в эти края и не попасть, если не вспоминать о несуществующей телепортации и о божественном чуде.

На лодке выбраться пока что тоже было невозможно - все посудины ходили где-то далеко по реке, а единственная плоскодонка, стоявшая у пристани, не имела мотора.

Каждое утро Виктор выползал из своей избушки, взбирался на пологий холм - единственную возвышенность в районе, оглядывал окрест обширные просторы, надеясь втайне увидеть на горизонте стрекочущую точку вертолета. Ничего не находил и снова брел в свою хибару, скучать, ругать свою тупоголовость и клясться себе, что больше никогда! Ни единой капли!

Со всем можно было мириться, кроме одного: даже если кто-то улетит на почту и даст телеграмму, денег придется ждать еще три недели, а Виктору уже изрядно приелось однообразие местного шеф-повара, знавшего, кажется, всего полдюжины рецептов: гуляш, картофельное пюре на сухом молоке, с комками, гречневая каша-размазня, щи с какими-то местными травами, котлеты из оленины и компот из местных ягод. По крайней мере, забесплатно ничего другого ему не давали. Приходилось комбинировать, но за две недели все комбинации были исчерпаны, пюре окончательно обрыдло и как прожить на нем еще целый месяц, Виктор себе не представлял. За одну шоколадную конфету он был уже готов заложить душу и половину доставшейся от деда квартиры, но никто конфет не предлагал.

И хлеб - черный, кислый, очень влажный, будто недопеченный - окончательно убивал в Викторе веру в поварские таланты местного кока и свое светлое будущее.

Где добыть денег на нормальную еду (а он иногда видел в окнах домов такие чудесные разносолы, что слюни текли рекой, но нагло напроситься на обед или ужин не позволяло питерское воспитание потомственного интеллигента), Виктор не знал. Никому здесь оказались не нужны его навыки промышленного альпиниста - самое высокое здание имело всего два этажа и не нуждалось ни в ремонте, ни в мытье окон. А больше ничего полезного Рогозин к своим тридцати двум годам делать не научился. Не считать же полезным умение складывать гладкие стишки? За такое здесь точно никто не заплатит. На охоту его не брали - чтобы под ногами не путался, а в самом поселке работы не было.

Он совсем уже собирался впасть в депрессию, как вдруг на тринадцатый день своего заточения вдруг заметил непривычную суету населения.

Возле здания конторы наблюдалось нездоровое бурление местного люмпен-пролетариата, с которым Рогозин даже знакомиться не желал.

Люди что-то кричали, доказывали друг другу, толкались и спорили и все-таки Рогозин соблазнился узнать, в чем там дело.

- Эй, - он подергал за рукав сивоволосого полузнакомого мужичка, от которого здорово разило кедровкой, - дядь Вась, что за беда?

Знакомец посмотрел на него совершенно трезвым взглядом, сплюнул себе под ноги и нехотя процедил сквозь зубы:

- Геологи-от приперлись, на работу зовут.

- А чего орут все?

- Так это... - дядь Вася поскреб узловатой лапой щетинистый подбородок, - три недели всего и плотют копейки.

- Сколько?

- По семьсот рублев в сутки, - сказал еще один персонаж с библейским именем Иммануил и с воровским прозвищем Моня. - Харчи, мундир и инструмент они свой дают.

Был Моня невысок, кряжист и, что называется, себе на уме - по его лицу, как по медвежьей морде, невозможно было понять, что он сделает в следующую секунду: то ли лобзать бросится, то ли в рыло засветит.

- Почти пятнаха, - быстро высчитал Рогозин.

Сумма показалась никакой - в хорошие дни он зарабатывал столько до обеда, а здесь три недели горбатиться? С другой стороны, не сидеть в полусгнившей халупе, а прогуляться по окрестностям, посмотреть на якутские просторы. Потом можно будет телкам всякие интересные истории рассказывать. Предложение показалось ему интересным. И билет на вертушку стоил всего пятеру! Даже если Васян сразу денег вышлет, то можно будет быстренько отсюда свалить! Все сходилось, как говорил Васька - "в пупыночку".

- А что делать-то нужно? - спросил он у "знатоков".

- Груз по тайге переть, ямы копать, камни собирать, сортировать, - объяснил дядя Вася, отвернулся и побрел к столовке. - Пусть дураков ищут. Я за такие бабки даже с раскладушки не встану. Через неделю другие приедут, нефтяные геологи, те хорошо заплатят, к ним пойду.

- Деньги нужны, - ни к кому не обращаясь, пробормотал Моня.

- Точно через неделю нефтяники приедут? - спросил Рогозин.

- Кто? Куда? А! - Моня энергично махнул рукой, словно что-то отрубил. - Слушай этого дурака больше. Зачем бы им в одно место пятый год подряд ездить? В прошлом годе ясно сказали: все, братва, табань, больше не приедем. Жаль, хорошо платили. По тысяче двести, да сразу на три месяца нанимали. Хорошо платили, - повторил он и двинулся вперед, раздвигая руками спины будущих коллег, загораживающих крыльцо.

Виктор всегда быстро соображал, и поэтому кинулся вслед за Моней, боясь, что возможную вакансию займет кто-то другой. Ему уже надоело прятаться от комарья и гнуса, надоело жрать безвкусную баланду, надоело надеяться на то, чего еще очень долго не должно было случиться. Срочно нужно было какое-то занятие, чтобы занять организм и мозги, и Виктор не стал мешкать.

Оказалось, что брали не всех. А тех, кого все-таки отобрал длиннолицый загорелый очкарик, еще ждало собеседование с начальником экспедиции - Кимом Стальевичем.

Доцента, как окрестили очкарика конкурсанты, Рогозин прошел на счет раз-два - сказались многолетние занятия альпинизмом. Только мельком взглянув разок на жилистые руки Виктора с отчетливыми мозолями, на просветленный недельным воздержанием лик, длинномордый кивнул и показал подбородком на дверь.

На скамейке перед дверью уже сидели четверо "счастливчиков": Моня, Юрик - картавящий якут, нашедший Рогозину жилье и пару раз ночевавший там же, Матвеич - неразговорчивый мрачный мужик неопределенного возраста между сорока и семьюдесятью, и последним скромно притулился Арни. Так его звали за незначительное внешнее сходство со звездой Голливуда Шварценеггером. Еще отличался Арни огромными ладонями, больше похожими на странно изуродованные совковые лопаты, и обширной плешью, которую он пытался скрыть жидкими длинными волосами, растущими над правым ухом.

Собственно, отказал Доцент - Игорь Семенович Перепелкин - всего троим, еще четверо из тесной компании местного сброда остались с дядей Васей дожидаться нефтяников по своему желанию. Ряды условно принятых поредели, но не истаяли окончательно.

По отзывам прошедших собеседование доктор наук Ким Стальевич Савельев говорил с каждым отдельно минут по десять, задавал каверзные вопросы, что-то выпытывал и выспрашивал, двоих тоже попросил остаться дома. И поэтому, когда дошла очередь до Рогозина, тот изрядно нервничал.

- Здравствуйте, юноша, - поздоровался с ним грузный человек в щегольской энцефалитке с носовым платочком в кармашке на груди.

На вид было Киму Стальевичу около шестидесяти, но он не выглядел стариком. На столе лежали его квадратные ладони с короткими пальцами, короткая щеточка усов под носом и "ежик" на голове придавали вид нездешний - словно бы человек из тридцатых годов прошлого века вдруг перенесся через время и пространство, чтобы озадачить своим появлением Рогозина.

- Здравствуйте, Ким Стальевич, - ответил Виктор.

- Значит, желаете поработать?

- Очень, - кивнул Рогозин.

- А какова ваша мотивация, юноша? - начальник экспедиции спросил так, словно ожидал в ответ услышать развернутое эссе - он устроился поудобнее на шатком стуле и внимательно посмотрел в глаза Рогозину.

- Деньги нужны, - не стал мудрить Виктор.

- Деньги всем нужны, юноша. Что вы умеете делать?

- Все, что скажете, Ким Стальевич.

- Ходить много умеете? - геолог перегнулся через стол и посмотрел на светлые кроссовки Рогозина.

- Не знаю, - пожал плечами тот. - По Питеру родственников водил, по пятнадцать километров за день, бывало, наматывали.

- А тридцать? С рюкзаком килограммов на двадцать пять?

- Не знаю, - честно признался Рогозин. - Я альпинизмом занимался когда-то. Промышленным.

- Альпинизмом? Альпинизм это хорошо, - кивнул Ким Стальевич. - А чем промышленный альпинизм отличается от спортивного?

- Они по одной веревке ползают, мы - на двух, - вздохнул Рогозин, совсем не желая вдаваться в частности, о которых имел весьма отдаленное представление, потому что ни разу за всю жизнь не выбирался в горы. - Они вверх, мы, в основном, если не спасатели, вниз.

- Замечательно. Просто замечательно! И так емко! - одобрил его слова геолог. - Болезни, аллергия какая-нибудь, еще что-то, что может помешать, так сказать?

- Нет, здоров.

- Хорошо, юноша, хорошо, - Ким Стальевич достал из кармана пачку Winston, открыл, протянул Рогозину, - угощайтесь.

- Благодарю, не курю, - отказался Виктор.

- О! Совсем никогда?

- Никогда.

- Чудесно! Что ж, вы приняты подсобным рабочим. Пойдете к Перепелкину, он впишет вас в ведомости. Вечером с лодками придет Борисов - ваш бригадир, будете подчиняться ему.

- А мы далеко? - рискнул спросить Рогозин.

- Нет, что вы! Экспедиция короткая. Нужно найти подтверждение позапрошлогодним изысканиям. Туда четверо суток на лодках, обратно - шестеро. Ну и там пара недель на поиск, анализы. Вот и вся программа, юноша. Устраивает?

- Нет, - настроение у Рогозина сразу упало, - не пойдет. Я вертолета жду, а он раньше появится, чем мы вернемся.

- Вам в районный центр? - спросил геолог и, заметив ответный кивок, расплылся в довольной улыбке: - Это просто решается. Пойдете обратно с нами на лодках. Еще дня три-четыре и вы на месте!

Виктор прикинул, что деньги от Васьки раньше объявленного срока все равно не придут. Так зачем тратить заработанное, если можно столоваться в хозяйстве Стальевича?

- Я согласен! - сказал он.

- Замечательно! - обрадовался начальник. - А если раньше вернемся, то, может быть, и на вертолет успеете, юноша. Ступайте к Перепелкину!

## Глава 2.

Начало.

Мерно тарахтел мотор лодки, далеким эхом - впереди и сзади - вторили ему еще два. Три длинных, нагруженных людьми, припасами и инструментом лодки довольно быстро передвигались по рябой поверхности реки.

Иногда, перед очередным изгибом русла, попав в кильватерный след впереди идущей посудины, лодка подпрыгивала на короткой волне, у Виктора клацали зубы и он едва удерживался за веревку, чтобы не свалиться в холодную - даже на вид - воду.

Ему отвели место на каком-то жестком мешке, туго набитом палаткой и парой спальников. Перед ним маячила спина Иммануила-Мони, позади сидели Борисов - бригадир подсобников, правивший мотором, и Юрик, картаво поющий дикое попурри из репертуара Аллы Борисовны. Иногда он забывал оригинальные стихи и поэтому заменял их своими, выходило забавно.

Борисова звали Олегом, как и его знаменитого тезку-киноактера. Он даже чем-то был похож на столичную звезду, что старательно подчеркивал перед всеми вокруг: частенько сводил внутренние края бровей вместе, как делал тот, другой Борисов, говорил со знакомыми всей стране интонациями. Прибыл он вечером на четырех лодках, одну из которых, изрядно потрепанную, притащил на буксире - местный охотник утопил двигатель в реке и пытался добраться до поселка на веслах, но, к своему счастью, встретил геологов.

Знакомиться ни с кем из новонабранных не стал, просто поручкался с каждым, что-то пробурчал, поговорил с Кимом Стальевичем (называя того "товарищ Савельев") и завалился спать, словно и не было у него больше никаких срочных дел.

Всеми текущими делами занимался тощий Перепелкин. По имени-отчеству помощника начальника экспедиции никто не называл, но его, кажется, это обстоятельство ничуть не смущало.

Рогозина действительно внесли в какую-то ведомость, тщательно переписав паспортные данные, выдали две пачки сигарет, флягу, комбинезон, энцефалитку с капюшоном, бейсболку, противомоскитную маску, добротные ботинки на толстой рифленой подошве, пару тюбиков бутадиона. Познакомили с единственной женщиной в экспедиции - поварихой Оксаной Андреевной, толстухой бальзаковского возраста, в каждом новом знакомце искавшей "того самого, единственного". Она же заведовала фармакологией, потому что когда-то давно успела поработать медсестрой в каком-то "полевом госпитале". Поняв, что Виктор ни за что не согласен стать "тем самым, единственным", она скучным голосом прочла ему короткую лекцию о мерах первой помощи при травмах, солнечных ожогах, укусах насекомых. Достала из мешка и выдала пятидесятистраничную брошюру с более детальным описанием местных опасностей.

На этом события прошедшего дня закончились, а теперь, ранним утром три лодки легко скользили по серой поверхности реки.

Юрик закончил петь свою бесконечную сагу о том как паромщик не хочет умирать в Ленинграде, потому что Арлекин срочно нуждается в миллионе алых роз для волшебника-недоучки.

Он перебрался ближе к Виктору, достал из нагрудного кармана бычок, прикурил, толкнул коллегу в бок локтем и неожиданно сказал:

- В плохое место едем, паря.

- Да? - Рогозин даже не представлял, что можно сказать на такое утверждение. Да и нужно ли что-то говорить?

- Старые люди говорили, паря, что место очень плохое. Много старых сказаний о нем. И ни одного хорошего. Я вчера с Матреной говорил, паря... Плохое нас ждет. Никто из вас не вернется.

- А ты?

- А я вернусь, меня наши духи абаасы трогать не могут, Матрена заговорила. И видишь? - Якут показал Виктору какой-то обрывок тряпки, - это, паря, кусок подола беременной бабы - лучшая защита от злых духов.

Якут многозначительно замолчал, будто его слова должны были объяснить всё разом.

Рогозин тоже молчал, ожидая продолжения.

- Матрена - внучка шамана Сабырыкы! - как бы нехотя бросил Юрик, но таким тоном, будто только что поведал Виктору, в чем состоит смысл жизни.

И стало еще непонятнее.

Рогозин оглянулся вокруг: серое небо, затянутое тучами, с редкими просветами, сквозь которые падали на землю косые золотистые лучи. В тон небу река, с серой холодной водой, извилистая, словно оставленная тем самым бычком, что "идет, шатается, вздыхает на ходу". Запах тины, сырости, немножко гнили. На реке три лодки, которые хоть и плывут вместе, но выглядят очень одинокими. Густая поросль каких-то елок по обоим берегам, бывшими отнюдь не такими, какими должны были быть - один пологим, другой крутым. Оба берега состояли из зубатых скал, острыми клыками возносившимися к облакам - видимо, известная Рогозину по первому курсу физфака университета сила Кориолиса в этих краях проявлялась мало. Сквозь прорехи в нестройных каменных рядах прорывалась растительность. Какие-то птицы, похожие на чаек, но гораздо мельче, чем те, что парили над Невой и рылись в городских помойках, перелетали с дерева на дерево вслед за продвигающимися вперед лодками.

Жутковатое место, которому только и не хватало какой-нибудь вызывающей дрожь истории. И, кажется, Юрик верно оценил его настроение. Дернул за капюшон, вытаращил раскосые глазенки и громко выкрикнул прямо в лицо:

- Бу!

Рогозин непроизвольно вздрогнул, снова едва удержавшись за веревку, Моня недовольно оглянулся, сплюнул в воду и уничтожающе посмотрел на якута.

- Заткнись! - донеслось от мотора борисовское распоряжение.

- Испугался? - участливо осведомился якут. - Ты не бойся...

- А я и не боюсь, - дернул плечами Рогозин.

- Зря, - загадочно подмигнул Юрик. - Съедят абаасы твой кут, что станешь делать?

- Что съедят?

- Душу, паря, душу.

- Не слушай этого дурака, - посоветовал Моня. - Абаасы в первую очередь прибирают старых якутских пьяниц. А человек под покровительством чужого сильного духа для них недоступен. Ты крещеный?

Рогозину совершенно не нравился разговор. Еще со времен босоногого детства он не любил страшные истории о потусторонних существах. Никогда не смотрел "Омэн" или "Изгоняющего дьявола" и прочую киножуть про зомбаков, чертей и остальную нежить. Хорошие простые комедии он предпочитал любому триллеру.

- Сам ты дурак, - сварливо заявил якут, опередив ответ Виктора. - Вот это видел?

Он показал ему кулак с выпрямленным средним пальцем, но Моня обратил внимание не на откровенное оскорбление, а на тряпку, обмотанную вокруг запястья - ту самую, что пару минут назад Юрик предъявил Рогозину как наилучшую защиту от потусторонних сил.

- Ух ты! Матрена дочкину юбку не пожалела?! Чем же ты ее, старый пьяница, умаслил?

- Не твое дело, паря, - осклабился якут, показав под жидкими усами пожелтевшие от табака зубы, комплект которых был явно не полон. - Тебя как зовут? - обратился он к Виктору.

- Рогозин. Виктор. Даниилович, - отрывисто ответил Рогозин из-за того, что лодка в очередной раз подпрыгнула на кильватерной волне. Он уже знакомился с Юриком, но тот, кажется, забыл его имя.

- Крещеный?

- Да, в детстве. Но в Бога не верю. Нет его.

- Может и выживешь, - недобро прищурился якут. - Но я в это тоже не очень верю. Не поддерживают духи того, кто в них не верит. Только пакостят. Бойся одноглазых и одноруких чучун. Это слуги Улу Тойона - повелителя нижнего мира! Великого Господина - так его еще называют! Так-то паря. Ты куришь?

- Нет.

- Давай сигареты мне, а я тебе за это вот такой кусочек дам, - якут принялся разматывать с запястья тряпку. - Он, паря, правда, не на тебя заговорен, но как-нибудь поможет, наверное.

- Юра! - донеслось с кормы. - Ты мне зачем новобранца запугиваешь?

- Нет, Олег, не запугиваю. Просвещаю! - оправдался якут, одновременно протягивая Рогозину маленький обрывок материи. - Здесь живет сильный иччи - повелитель вещи. Матрена приказала ему помогать мне. Он нас с тобой защитит. Чего вылупился, паря? Сигареты давай!

Рогозин полез в рюкзак. Курить он все равно не собирался.

- Слышь, ты, просветитель, я тебе вот что скажу - если парень откажется ночью смену стоять, то стоять будешь ты. Понял? - громко посулил Борисов.

- Да, - крикнул в ответ Юрик, принял из рук Виктора две пачки и отвернулся на минуту - спрятать их в свою котомку, расшитую кожаными кистями и увешанную металлическими бляхами со странным орнаментом. - Я прочитаю алгыс, попрошу иччи быть с нами обоими. Только ты далеко от меня не отходи, а то иччи не сможет тебя защитить.

Рогозин смотрел на то, как набегающий поток воздуха теребит черные с изрядной сединой волосы якута, как уносится дым от очередной сигареты в зубах коллеги, как поблескивают железяки на сидоре. Нашитые, казалось, без системы, бляхи размером со спичечные коробки не соприкасались друг с другом и звякнуть могли только если кто-то намеренно стал бы ими стучать друг о друга. На каждой из них присутствовал непривычный узор: словно изгибающиеся в танце червяки плели бесконечный хоровод вокруг шести- или восьмиконечных хризантем. Ничего подобного Рогозину видеть еще не приходилось - чеканка была очень самобытной.

- Ты меня, паря, слушай, а не этих, - приглушенно проговорил Юрик. - Им-то откуда знать, что происходит в этих местах? А мои предки здесь с сотворения мира живут, все видели, все знают, все объяснят. Ну почти с сотворения...

- Точно, как юкагиров вырезали под ноль - так якутское основание мира и наступило, - заржал Моня, прислушивающийся к разговору. - Это предки, Юрец. Ты-то здесь при чем, старый? Ты же в Саратове родился и жил на Урале. Сколько ты здесь? Года четыре? Пять? Краевед, еханый бабай!

- Предки с нами говорят здесь, - свирепо посмотрел на Моню якут. - Айыы не дадут сгинуть в своих краях доброму якуту. Не лезь ко мне, Моня! Нажалуюсь на тебя Матрене - никогда больше отцом быть не сможешь!

Иммануил перекрестился и запричитал:

- Свят-свят-свят! Огради меня от козней лукавого! Направь руку и защити чресла!

Рогозину на мгновение показалось, что он попал на какую-то выездную сессию дурдома, населенного сектантами и мракобесами, когда Моня захохотал полубезумно:

- Как она меня проклянет, если ты только что, старый дурак, всем нам пообещал скорую погибель?!

- Да! - упорствовал Юрик. - Сначала ты сдохнешь!

- А потом висяк настигнет, ага? - веселился Моня. - Зомби-осеменитель, да? Тебе в Москву нужно, к Петросяну, там всяких дураков на работу берут. Чем не дурнее - тем гоже.

- Не слушай его, - порекомендовал якут, демонстративно отворачиваясь от приятеля. - У него мозги водкой сожжены. Меня слушай, я помогу тебе выжить.

Все надолго замолчали, только видно было, как плечи Мони тряслись, содрогаемые беззвучными приступами смеха.

- Почему место плохое? - спросил Виктор через полчаса, когда якут потянул в рот новую сигарету.

- Я расскажу! - обрадовался Юрик. - Слушай, паря. Старые люди говорят, что в тех краях в далекие времена шла большая война. Такая сильная, что звезды горели и огонь этот жег землю, превращая камень в стекло, убивая даже иччи. Никто из живых, кроме сильных шаманов, не мог там появиться, потому что сгорал в огне войны. Только существа из мира духов - иччи, абаасы, айыы могли там показаться и помочь воюющим. Даже водяным - сюллюкюн вход туда был закрыт. Потому что не осталось ничего мокрого, все было сожжено и расплавлено! Война давно закончилась, тысячи лет прошли. Но земля там все еще горячая и не живет никто - ни зверь, ни птица, ни змея. И места там гиблые, охотники пропадают бесследно, пастухи исчезают, геологи не возвращаются! Говорят, Железно...

Закончить Юрик не успел, потому что на очередном повороте с него сорвало панаму-афганку.

Виктор почему-то сразу подумал о радиации и забеспокоился. Только облучения ему и не хватало для полного комплекта несчастий! Он оглянулся на Борисова, но тот безмятежно смотрел вдаль, сжимая руль.

Однако была в истории Юрика какая-то недосказанность, неясность, нестыковка. Рогозин постарался припомнить все сказанные слова и сразу ее обнаружил!

- Юр, а воевал-то кто с кем?

- Какой красивый! - покачал головой якут. - Смотри, хозяин на берег вышел, лапой машет! Очень здравствуй, хозяин!

Виктор проследил за вытянутой рукой и поежился. Метрах в ста от них на берегу стоял огромный тощий медведь, задумчиво провожающий лодки плотоядным взглядом. Вернее, конечно, никакого взгляда из-за дальности Рогозин не заметил, но почему-то был убежден, что взгляд медведя должен быть плотоядным.

- А воевали, паря, Джоёсегей Тойон и Улу Тойон. Улу Тойон со своими абаасы рвался в наш мир, а Юрюнг Тойон послал своего брата и Сюгэ Тойона помешать злому Улу в его планах. У них получилось, Улу Тойон был загнан обратно в нижний мир, вместе с ним отправились демоны-шаманы Хара, Аан Аргыл и Кюн Кянгис. Там стоит жертвенник злому Улу Тойону, оттуда он приходит в наш мир и крадет людей, утаскивает в свою подземную темницу и жестоко пытает несчастных, вытягивает мозги через ноздри, перепутывает кишки, чтобы человек мучился, обливает лицо жертвы желудочным соком, а потом съедает истерзанное черными когтями сердце! Но и тогда несчастному не приходит облегчения! Потому что своей злой волей Улу Тойон не дает бедняге умереть, он выпускает его ночами к стойбищам, где говорит голосом своей жертвы через его рот, зазывает родственников и утаскивает их тоже! Чтобы снова жестоко пытать, мучить и сожрать!

Виктор не любил страшилки. Не читал книг Кинга (да вообще никаких книг в последние годы не читал!), не переносил ужастики и поэтому рассказ якута показался ему свежим и до тошноты избыточно подробным.

- А вот и не напугал! - на носу лодки веселился Моня. - Наш-то аццкий Сотона куда как страшнее будет!

- Здесь Сатаны нет, - насупился Юрик. - Здесь живет Улу Тойон. И только очень сильные шаманы могут противостоять ему. А ваших попов он ест пучками на завтрак! Конечно, не верующих попов, а пришедших в церковь за вознаграждением и верящих только в деньги!

Моня шмыгнул носом, вытер тыльной стороной ладони верхнюю губу и, ничего не ответив, отвернулся с самым презрительным видом.

Вскоре первая лодка свернула к берегу - на нем среди скал обнаружилась отмель, и начальники решили сделать первый привал.

Песчаная коса длиной шагов в тридцать-сорок с редкими кустами, натыканными там и сям, возвышалась над волнами едва ли на четверть метра, но половодье уже прошло, и можно было провести на ней пару часов, не особенно заботясь о безопасности.

- Посмотри наверх, - Юрик потрепал Рогозина по плечу. Виктор едва успел разуться, чтобы помыть запотевшие ноги, как якут-мистификатор оказался рядом. - Вон туда, в распадок, чуть правее.

- Что это?! - по спине Виктора побежали мурашки.

Подобное Рогозин видел впервые. В полусотне шагов перед ним, выше, почти укрытое между двумя скалами росло дерево. Пересохшее, черное, без единого листа, корявое и кривое, зацепилось корнями на серо-белой скале, выросло куда-то вбок - над пропастью глубиной в три десятка метров. Уже само по себе оно выглядело неземным, но кому-то и этого показалось мало - каждая ветка уродливого дерева была украшена черепами животных. Некоторые из них имели рога, другие были устрашающе огромными, их было так много, что соприкасаясь под редкими порывами ветра, они издавали непрерывный костяной стук, сопровождаемый шелестом мелких веток.

- Это дерево Улу Тойона, паря! На ветках - жертвы. Чтобы демон не выходил к людям, ему приносят жертвы сюда. Улу Тойон хитрый и сильный, но очень глупый. Если оленю дать человеческое имя, Улу станет мучить его и забудет о человеке. Сам он Улу Тойон страшный - четыре зуба у него, глаза золотые горят огнем, два лица - одно как череп человека, другое как дым, когда Улу сердится, тогда земля трясется, когда Улу задумал плохое - горы начинают гореть огнем. Поэтому лучше Улу не злить. И на каждом его дереве должна висеть свежая жертва. Но на этом дереве все кости белые, давно не было новых жертв. Плохое нас ждет впереди.

Голос у якута был тянучий, тонкий, противный, будто готов он вот-вот сорваться на сип. Такие голоса бывают у людей по пятнадцать раз в году страдающих от простуды и вечного насморка.

- Вас ждет, паря, - вдруг поправился Юрик и заткнулся.

Виктор смотрел на уродливое дерево и уже казалось, что тошнотворный запах тления доносится от него. В одном из черепов угадывался лось. На его рогах висели какие-то ленты, некогда, наверное, цветные, но теперь выцветшие, разной степени серости

- Разве здесь водятся лоси?

- Якутский лось ходит, - кивнул Юрик. - Колымский иногда в гости забредает. Есть лось, паря. Нравится дерево?

- Страшноватое, - кивнул Рогозин. - Как называется?

- Дерево? - переспросил якут, но ответить не успел.

- Лиственница это, - вмешался Борисов, достававший что-то из лодки. - Ты, Юра, прекрати мне молодого запугивать. А то еще в бега подастся, а мы уже прошли километров шестьдесят - даже по реке назад один не дойдет. Не бойся, парень, просто предрассудки. Бабкины сказки. Иди отсюда, Юра. Вон топай к Оксане Андреевне, она вроде как ушицу собралась варить, помоги. А ты, молодой, приведи себя в порядок и тоже подходи, нужно со всеми познакомиться, ну и вообще.

Якут недовольно чвыркнул носом, спорить не стал, подхватил в лодке какой-то мешок и направился к поварихе, которая за что-то костерила одного из подопечных Борисова.

- Спасибо, Олег, - успел сказать Рогозин в спину бригадиру, помчавшемуся выяснять суть конфликта.

Дерево между тем никуда не делось. Оно тянуло свои сучья к Виктору и, казалось, чем-то грозило. Чем-то непонятным, неосязаемым, но от этого не менее зловещим.

- Занятная штука, юноша, не правда ли? - раздался совсем рядом голос Кима Стальевича. - Который раз ее вижу, а все равно жуть пробирает. А по первости, лет тридцать тому, меня так же проводник запугивал как вас Юрик. Потом-то я много подобного насмотрелся. И деревья, и жертвенники, и истуканы, кровью поенные, и просто места святые или наоборот, проклятые. Здесь такого добра полно - у каждой реки по десятку, на каждой сопке и в любом болоте.

- И ничего не случилось?

Савельев загадочно улыбнулся, пожал плечами и доверительно сказал:

- Здесь, юноша, есть только три повода бояться - первый человек, второй - медведь, а третий - собственная глупость, которая позволит потеряться. А вся эта белиберда про подземных духов... Знаете, я однажды с этнографической бригадой пересекся. Почти неделю на одном плоту шли. Давно, еще при советской власти. Так эти славные девчушки мне таких ужасов понарассказывали, что у меня едва инсульт не случился. Хе-хе... Замечательное было время. Дешевый портвейн, много работы, хорошая зарплата, сговорчивые барышни. Ладно, юноша, вы здесь осматривайтесь, а я пойду. С Перепелкиным поговорить нужно. Ничего не бойтесь и не слушайте этого... краеведа. Это, - он показал на дерево, - просто высохшая коряга с тряпками и костями. Осваивайтесь, скоро обедать будем.

- Да я... - Виктор хотел оправдаться, но Ким Стальевич был уже далеко.

И взгляд Виктора помимо желания снова вернулся к дереву. Оно хоть и не выглядело уже столь зловещим, как-то съежилось, словно смутилось обидных слов начальника экспедиции, но все-таки нечто жутковатое из общего впечатления никуда не делось. Ни одной птицы вокруг! Ни крика, ни чириканья - словно вымерло все! Пронзительная тишина, сквозь которую слышен только плеск волн и крики рассерженной поварихи. Даже комарье не звенит. Нет этого обычного звенящего гула, к которому он успел привыкнуть в поселке.

И еще ему показалось, что стало ощутимо прохладнее, несмотря на висящее над самой головой солнце.

Виктор, стуча зубами от холода, помыл ноги в тихой заводи между косой и скалами, растер песком, собирался сменить носки, когда рядом на камень пристроился незнакомый мужик из тех, что пришли на лодках с Борисовым.

По самые глаза заросший кучерявой бородой, он был похож на былинного русского витязя. Только очень худой и рыжий.

- Ноги потеют? - спросил он. - Неприятно. На-ка, - протянул Рогозину кружку черного чая. - Без сахара.

- Спасибо, - растерянно проговорил Виктор и потянулся губами к краю.

- Стой! - одернул его незнакомец. - Городской, что ли?

- Питерский.

- Городской, значит, - подвел итог рыжий. - Меня Александром зовут. Можно - Саня. Я здесь главный по охоте.

Он протянул правую руку. Худую, с тонкими пальцами, которых был неполный комплект - три. На другой их было тоже три, но там еще торчали пеньки от имевшегося когда-то полного комплекта .

- А я Виктор Рогозин. Альпинист.

- Хорошо, Виктор Рогозин, альпинист, будем знакомы. - Хмыкнул рыжий. - А чаем ноги обмажь, пока носки не одел. Потеть меньше будут. - Он проследил за взглядом нового знакомого. - Чего, пальцы мои ищешь?

Рогозин смущенно кивнул, а тощий забрал у него чай, отхлебнул, плеснул Рогозину в сложенные ладошки треть, посмотрел на страшное дерево, покачал головой, достал трубку, украшенный бисером кисет, бросил щепоть табака в прокуренное жерло, прикурил. Только после того, как выпустил несколько колец, произнес:

- Это я к тестю как-то поехал под Новый Год. Из Уптара в Магадан. Сорок километров - ерунда. Сам-то я магаданский, а в Уптаре работа была. Холодно, ветрено, еду. УАЗ у меня был. Хорошая машина. Только за Снежный выехал, километра три - заглохла, дрянь такая! Ну я же механик - полез разбираться.

Виктор представил себе ситуацию и ему стало зябко. Он даже перестал растирать ступни чаем. В свое время он не хотел получать водительские права именно из опасений оказаться однажды на зимней дороге в заглохшей машине в полном одиночестве. И как лезть в холодное металлическое нутро незащищенными руками - он не мог себе представить и в страшном сне. Наверное, трепетное отношение к своим рукам осталось с детских времен, когда целых три года его водили в музыкальную школу и заставляли мучить виолончель. Наука не далась, но боязнь за целостность рук осталась навеки.

А рассказчик тяжело вздохнул и продолжил печальную повесть:

- Ну вот, стою, ковыряюсь, матерюсь, конечно. Причину-то быстро нашел - фильтр бензиновый грязный. Засорился. Что делать? - спросил неизвестно у кого шестипалый Санек. - Решил поменять. Снял только неаккуратно - немного бензина на пальцы выплеснулось. Руки теплые, бензин тоже. Испаряться начал активненько так, и я тебе скажу заморозка получилась покруче чем азотом! На таком морозе обе пары пальцев вмиг почернели! А когда я до Снежного все же добежал, уже просто и отвалились. Так-то. С зимой шутить здесь нельзя. Хорошо еще, что осторожно все делал, а то бы и без руки остался запросто.

Рогозин ожидал услышать кровавую историю о неосторожном обращении с топором или там со станком каким-нибудь, но вот такая прозаическая вещь как бензин никак не рассматривалась им прежде как средство для ампутации конечностей.

- Сочувствую, - сказал он. - Я бы весь на дерьмо там изошел.

- Брось, Вить, у нас такое не впервой, ученые. Сам дурак, - новый знакомец покрутил пальцем у виска. - Ты со всеми уже знаком?

- Не. Человек пять знаю, - Рогозин стал загибать пальцы, - Моню, Юрика, повариху, Савельева и Перепелкина, Борисова. Тебя вот еще. Семь выходит.

- Ну, уже половина состава. Мы-то все знакомы, считай. Ну, кроме Перепелкина - он тоже как ты в первый раз здесь. Говорит, раньше по Таймыру ходил, в Саянах, на Камчатке. Если так, то должен быть опытный. Ну и ты. До места еще трое суток, Стальевич тебя последовательно в разные лодки пересадит - для знакомства. Ладно, переобулся? Пошли к костру.

Оксана Андреевна действительно варила уху и сейчас собачилась с Савельевым за полстопки водки - для того, чтобы "уха вышла нажористей". Весь общественный алкоголь находился под контролем начальника в "Бухом фонде" - стальном ящике из-под инструментов, вмещавшем несколько бутылок. Конечно, у каждого почти была и своя заветная фляжка, но по прошлому опыту повариха знала, что выпрашивать личное практически бесполезно.

Рядом стояли Борисов и Перепелкин и беззвучно ржали над перепалкой. Борисов иногда облизывал сухие губы.

Сашок махнул на лаявшуюся парочку рукой и потянул Рогозина за рукав к хмурому бородачу, похожему на кавказского абрека, что-то таскавшему из одной лодки в другую.

- Семен, чем занят?

Не оборачиваясь, угрюмый бросил через плечо недовольно:

- Перепелкину приспичило в протоку идти, там какие-то пробы взять нужно.

- Понятно. - Рыжий наклонился к уху Виктора. - Это Семен, бывший военный. Он у нас безопасностью рулит. В последнее время всякое стало на реке происходить, то охотники друг друга постреляют, то промысловик пропадет, то лодку угонят. Вот Стальевич рассудил, что без военного да без мента в эти края лучше не соваться. Семен - военный, говорят, ротой спецназа командовал, а Виталя, - Сашок показал трехпалой лапой на бродящего возле скал человека в дождевике, - мент. Тоже капитан. Из томской уголовки. Этот в грузчики наниматься пришел, а Стальевич как увидел его, так - хвать за гузно и в ведомость!

- А здесь они что делают? В такой-то глуши? Вроде могли бы и лучше устроиться?

- Живут, - Сашок пожал плечами. - Что мы все здесь делаем? Ведь можно быть в Москве, или в твоем Питере, или даже в Лондоне! Но мы здесь. Живем. Там места не нашлось, тесно очень. А здесь, - рыжий обвел рукой вокруг, желая продемонстрировать простор, но взгляд всюду утыкался на каменное ущелье и спокойную реку посреди него, - здесь жить есть где.

Виктору показалось, что шестипалый Сашок неисправимый романтик. Рогозин не любил романтиков. Опасался, что ли... И был твердо убежден, что все зло на земле - от верящих во всякую чушь романтиков.

- А Юрик?

- Юрик? Якут? - Сашок почесал в затылке. - Говорит, что этнограф и филолог, но ни одного языка, кроме русского, не знает. Даже якутского. Думаю, студентом был - двоечником. Да он и сам как-то раз по синьке обмолвился, что отчислили его, а он, уезжая, умудрился глупых соседей по общаге обворовать. Да ладно по-доброму бы обворовал - деньги там, драгоценности, а то... У одного одеяло пуховое спер, у другого - лыжи и куртку-косуху, у третьего - какой-то древний неработающий компьютер. Вот скажи мне, зачем ему здесь куртка-косуха? Жопу морозить? Несколько лет в поселке болтается. Летом с геологами, зимой с промысловиками. Пару раз на драгу устраивался, но и там не прижился. Дерьмо-человек, балбес. Ни кола, ни двора, ни бабы. А чего он тебе?

Виктор и не заметил, как они оказались у первой лодки - савельевской, откуда абрек Семен перетаскивал часть оборудования в третью - перепелкинскую.

Сашок достал из мешка термос, налил в кружку еще порцию чая и предложил его Рогозину.

- Да все какие-то местные ужасы рассказывает, - Виктор показал рукой на зловещее дерево. - Про шаманов, каких-то демонов.

- Испугался что ли? - рыжий Сашок широко распахнул свои голубые глаза.

- Не то чтобы испугался, - замялся Рогозин. - Просто... жутковатое место.

- Не бойся. Здесь еще и не такого наслушаешься, - усмехнулся охотник. - На Алтае, где я родился, такая штука называется борисан. Но там черепа не вешают, а на тряпках пишут молитвы. Чтобы их ветер читал и доносил до бога. Здесь края дикие, писать недавно научились, поэтому традиция при внешней похожести другая. Здесь считают, что в дереве живет особый дух - иччи и если принести верховным духам жертву, и повесить кишки и кости на дерево, то иччи расскажет духам о ней и они станут благосклоннее. Ну или еще бывают специальные шаманские деревья, по которым шаманы на небо восходят и из которых себе бубны делают. Но вот это черное не похоже на шаманское. Но в общем ничего страшного, не забивай голову. Лучше скажи - в карты играешь?

Виктору как-то раз приходилось в своей жизни сталкиваться в поезде с шулерами и он твердо усвоил простое правило безопасности: с малознакомыми людьми не играть! И не соглашаться учиться.

- Нет, - он покачал головой. - Не умею. И пробовать не хочу. Хочу, чтоб в любви везло, а любовь и карты вместе не уживаются.

- Жаль, - произнес Сашок тоном обманутого в лучших ожиданиях человека. - До места еще трое суток пилить, могли бы время убить. Жаль.

- Вот ты где, паря! - раздался за спиной гнусавый голос Юрика. - Чего, Сашка, в карты играть будем? В очко или преферанс? Давай в лодке пульку распишем на троих, а?

- Не хочет твой друг в карты, - бесцветно ответил рыжий. - Не умеет и не хочет. Ты лучше скажи, что это за чудо с черепами?

Ответить якут ничего не успел, потому что повариха позвала всех на обед.

Спустя час, наевшись самой вкусной ухи, которой никогда не подадут ни у Палкина, ни у Сытина, ни у Чехова, экспедиция погрузилась на лодки и продолжила путь.

Размеренно тарахтел мотор, шумела река, на которой появились перекаты, а Виктор долго смотрел назад, провожая взглядом зловещее шаманское дерево, пока оно не скрылось за поворотом.

До самого вечера болтливый Юрик рассказывал какие-то запутанные истории из истории народа саха времен Семибоярщины и Лжедмитриев, что-то о том, как текла "великая" война с тунгусами, как судьба не давала победы ни одному ни другому народу, пока не пришли русские и не положили конец полутысячелетней вражде. В повести нашлось место и героизму, и необъяснимой мистике, и проявлениям божественных сил - всему, без чего не обходится ни одна правильно скроенная легенда.

Виктор слушал вполуха и, памятуя наставления Сашка, не придавал большого значения россказням словоохотливого недоэтнографа, воспринимая их как необходимое зло при знакомстве с новым местом.

Вечером, уже в сумерках, когда солнце почти закатилось за острые верхушки скал, нашли новую стоянку, перекусили сухим пайком, поставили пару палаток - для начальства и поварихи. Остальные ночевали в лодках, потому что места под палатки на отмели больше не осталось. Семен с Виталием расписали график ночных дежурств на три недели вперед и выставили на ночь троих бдящих, но Виктору на первый раз очередь не случилась - его четырехчасовая вахта должна была наступить только на третьей стоянке.

## Глава 3. Первая ночь

То ли сильно вымотавшись за свое первое путешествие на лодках - как настоящий рафтер, то ли переволновавшись от непривычных условий, Виктор вырубился сразу, едва голова опустилась на мягкий бок какого-то баула. Но проснулся уже через два часа от необъяснимого чувства тревоги.

Над стоянкой, расположившейся на поляне перед лесом, с трех сторон окруженной елками, а с четвертой - едва-едва текущей в этом месте рекой, висел стойкий запах репеллентов - от булочной ванили до какой-то зловонной химии. Тяжелый воздух словно навис над лужайкой и не был подвластен никаким ветрам, которых, впрочем, не наблюдалось.

Виктор протер глаза, достал флягу с водой, вытер лицо смоченным полотенцем - ощущение тревоги не проходило. Рогозин огляделся и прислушался.

У самого леса горели два костра, между ними сидел кто-то из дежурных - сгорбившиеся плечи мерно поднимались и опускались, выдавая спокойное дыхание сидящего. Виктору показалось, что он спит. Иногда в каком-нибудь из костров что-то трещало и в темное небо устремлялись быстрые яркие искры и сразу падали, вырисовывая в полутьме затейливые узоры. Они тлели, почти мгновенно сгорали, превращались в угольки и осыпались на землю уже неразличимыми. За кострами не было видно ничего - языки пламени ярко освещали поляну и почти полностью скрывали собой ночной лес, разграничивая окружающий мир на две части: видимую, почти привычную, точно такую, какой она была вечером, и поэтому безопасную, и ту, что скрывалась за едва различимыми на фоне ночного неба деревьями, чьи черные верхушки вознеслись почти к звездам. Оттуда, из сплошной черноты леса, веяло чем-то незнакомым, невиданным прежде и потому страшноватым.

Рядом с дежурным спал пес, всю дорогу просидевший в лодке Савельева и не проявивший к Рогозину никакого интереса: даже обнюхивать не подошел. А сам Виктор не очень-то и хотел знакомиться с этим недобрым псом.

Изредка кто-то из коллег громко всхрапывал, как встревоженная лошадь, и тотчас успокаивался, переворачиваясь на другой бок. Слышен был плеск волн недалекой реки, но почему-то совершенно не пахло сыростью, как должно быть ночью на берегу. Где-то далеко в лесу раздавались какие-то стуки, доносилось редкое тявканье, а однажды послышался протяжный вой, от которого Рогозин невольно поежился.

Окончательно проснувшись, Виктор встал, почесался, огляделся в поисках укромного места, но как назло вся поляна хорошо освещалась, а те ее части, что скрывались в темноте, не выглядели безопасными.

Луна! Огромная, светлая, низкая, холодная и чужая! Она была рядом - вот только протяни руку! От нее веяло чем-то мистическим, казалось, что в ее бледном чужом свете сокрыты какие-то вечные тайны и стоит лишь присмотреться чуть пристальнее и покровы спадут, древние истины откроются, все станет ясным и прозрачным!

Рогозин зажмурился, потряс головой, сбивая наваждение и сделал первый шаг.

Он подошел к костру, вытянул руки над ним, повертел ладошками, согреваясь.

Собака пошевелилась, подняла морду, принюхалась, недобро рыкнула, и вновь опустила голову на тяжелые лапы, потеряв к Рогозину всякий интерес.

- Не шпитщя? - вдруг глухим шамкающим голосом с каким-то невнятным рокотанием спросил дежурный, который, казалось, мгновение назад еще сам видел десятый сон.

- А! Что?! - Виктор вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте от неожиданности. - А? Да, что-то продрог.

Он тяжело выдохнул, гася нечаянный испуг, но в следующий миг...

Луна скрылась за набежавшей тучей, враз стало темнее, порыв ветра сбил в сторону высокие языки пламени от костров, повеяло чем-то сырым и гнилостным.

- Пъ-ходъ-ог? - часовой повернул к Рогозину голову и тот едва не шлепнулся на пятую точку!

Под накинутым на голову капюшоном блеснули золотом огромные зрачки, проступили широкие скулы лишенного кожи черепа, а в открытом рту белели всего четыре очень длинных зуба. Каждый размером в половину мизинца, эти ужасные зубы белели, угрожали, приковывали взгляд, не отпускали. Золотые зрачки закрылись и снова открылись под чернотой надвинутого на лоб капюшона, рот распахнулся еще шире, на одном из зубов сверкнула отсветом прозрачная капля чего-то вязкого...

Рогозин вытянул руки вперед, делая при этом шаг назад, будто это глупое движение могло защитить его от нечистой силы, что сидела в позе уставшего человека не далее чем в трех метрах. Над головой крякнула какая-то птица, а левый костер выбросил вверх целый сноп искр, в нем что-то сломалось и осыпалось вниз белой золой. На спине Виктора мгновенно образовался тоненький ручеек леденящего пота, устремившийся меж лопаток куда-то вниз, по коже прошелся электрический разряд, вздыбив все волоски, а руки предательски затряслись. Он замер, ожидая самого страшного, не чувствуя под собой ног, и почему-то помня о том, что искал отхожее место - мысль навязчиво лезла в голову. Сердце громко бухало, его было слышно очень отчетливо, оно так старалось, будто кровь в одну секунду сгустилась втрое и теперь, чтобы ее протолкнуть в сузившиеся артерии, сердцу требовалось прикладывать поистине титанические усилия, расходуя на них все запасы энергии организма. Мир вокруг замер, ничего не менялось, время остановилось.

- Щтханно, - прошамкал нижней челюстью монстр. - Въ-оде тепло. Я не жамехж. В аду холоднее будет. Хе-хе...

Сухие, тонкие, необыкновенно длинные и скрюченные пальцы выглянули из длинных рукавов дождевика и потянулись к ближайшему костру - и от них не было тени!

"Улу Тойон" - в мозгу Рогозина пронеслась мысль. Вспомнился дневной разговор с Юриком, в точности описавшим внешний вид потустороннего упыря, сидевшего теперь между кострами. Голова закружилась, ноги подогнулись и черная земля понеслась навстречу...

Виктор все-таки упал на задницу, но это падение изменило ракурс, и в ночном страшилище он вдруг увидел обычного человека. Золото в зрачках оказалось всего лишь отражением огня, лицо часового и в самом деле было сильно исхудавшим, с туго натянутой кожей без морщин, но щетина на черепах не растет, а у него она была весьма заметна. Передних зубов же было всего четыре - по два снизу и сверху, поэтому они и показались необыкновенно длинными и зловещими. А тень человека расположилась ровно за его спиной и немного под ним, так, что при взгляде сверху оказалась не видна, но зато теперь, снизу, она была заметна.

- Ты што? - склонил голову чуть набок четырехзубый, - кошмаъ пъ-ишнилща?

Сглатывая комок в горле, Рогозин кивнул.

- У меня тоже на непхивычном месте шон не идет, - пробормотал дежурный, разламывая пополам пересохшую ветку. - Всякая дъ-янь шнитща. Поэтому в пе-вую смену я вщегда добховольшем иду. Шам, - он бросил половинки ветки в разные костры. - Пъ-ивыкнешь. Скохо шветать уже будет, ночи ко-откие. А вышпатша и в лодке можно. Тебя как жовут?

Рогозин уже абсолютно пришел в себя. Восстановилось дыхание, пропала слабость в обманувших ногах, высохла спина, оставив неприятное ощущение неуверенности.

- Виктор, - сказал Рогозин и обрадовался, что хотя бы голос его не подвел. - Юрка мне всю дорогу всякие ужасы рассказывал, вот и...

- Юъ-ик? Якут? Этот может. Тот еще... огужок. Ты его не шлушай. Ежели ты не этногхаф, то Юъ-ку не шлушай. Меня Матвеем наживают.

- Да я и не слушал, но как-то все равно... неуютно.

Рогозин уже освоился и стал поглядывать в темноту - за костры.

- Пехвый хаж в тайге?

- Да. Неуютно. Где здесь туалет?

- Что? - шепелявый сторож словно увидел инопланетянина перед собой: выпучил глаза, открыл рот, только что слюну не пустил.

- Туалет?

- Туалет? - Матвей на целую минуту задумался. - Ото ж! Ближайший чашах в шестидесяти пешего ходу. Там жаимка какая-т была. Или вжад по ыке - к вечоху на плоте дойдешь. А ежели тебе под кушт нущно, то под кущт и иди. Тока в э-ку не щшы. И в лещ далеко не жаходи - под пегвой елкой ощтановишь.

Невнятную речь Матвея Рогозин понял с первого раза, ноги сами отнесли его к дереву. Он во все глаза всматривался в темноту шуршащих веток, ожидая увидеть чего угодно - от голодных волков и медведей, возжелавших человеческой крови, до потусторонних духов - демонов-шаманов, всех этих несчетных Тойонов, иччи, сюллюкюн и прочей местной мерзости. Но целых две минуты, потребовавшихся Виктору для избавления от лишней жидкости, никто не появлялся.

Застегивая на ходу ширинку, Виктор не оглядываясь устремился к спасительным кострам, где сидел странный человек Матвей.

Но того на месте не оказалось, вместо него на складном неудобном стульчике занимал место рыжий Сашок. Пропал и пес.

- Добрый вечер. А Матвей где? - спросил Рогозин, опасаясь уже за свой рассудок, вспоминая, каким привиделся ему четырехзубый коллега в первый миг знакомства и предполагая самое наихудшее.

- Матвей? Какой Матвей? - Сашок почесался и сморщил лоб, будто что-то припоминая.

А Виктор немедленно начал сомневаться в своем рассудке и почти решил, что и в самом деле видел ночного злого духа. Золотые глаза, череп, четыре зуба - уж не это ли было настоящее лицо Матвея? Или, если верить Юрке, то - Улу Тойона, местного Люцифера? От вновь накатившего ужаса он едва не застучал зубами.

- Шепелявого что ли? - переспросил шестипалый. - Спать пошел Шепелявый. Его Матвеем что ли зовут? Вот не знал. Все - Шепелявый, да Шепелявый. Ну иногда - Шепа, а он - гляди-ка что: Матвей! Дела! А ты до ветру ходил?

У Виктора уже в который раз за последние сутки отлегло от сердца, но продолжение экспедиции стало внушать ему какой-то ужас. При мысли о еще одной такой ночке становилось дурно, дыхание учащалось, хотелось лечь и ничего не делать.

Когда-то давно, общаясь с веселыми студентками Первого Меда, Рогозин услышал медицинский термин "паническая атака". Тогда он не поверил, что с нормальным человеком может случиться что-то подобное, но, кажется, в последние десять минут осознал, что это такое и насколько ярким может быть.

- Да, - ответил он. - В кусты.

- Медведей видел?

- Ушли они. Меня услышали и ушли. Спать пойду. Пока, Саш.

Рогозин побрел к своему месту через весь лагерь, осторожно ступая на негнущихся ногах, боясь неосторожным движением вызвать у себя новый приступ паники.

Как он добрел до своего места, как устроился и что думал перед тем, как уснуть, Виктор не запомнил. А уже, кажется, в следующее мгновение пришлось просыпаться.

- Вставай, зёма! - кто-то потрепал его за плечо, глаза мгновенно открылись и над собой он увидел сидящего на корточках Моню. - Хорош спать, скоро выдвигаться будем.

Рогозин кивнул, подобрал под себя ноги и попытался подняться. В коленях что-то скрипнуло, его шатнуло, он неловко упал на бок и краем глаза успел заметить высоко на скале какие-то рисунки, нанесенные на камень чем-то белым.

Виктор замер и посмотрел на скалу внимательнее. На высоте метров двенадцати над землей, посреди почти голого камня кто-то неведомый изобразил нечто апокалиптическое. И отнюдь не в христианской традиции Апокалипсиса.

Десятки человечков, склонив головы, шагали в пасть какому-то жуткому чудовищу, похожему одновременно на медведя и дракона. С восемью руками и четырьмя ногами. В каждой из передних когтистых лап медведедракон держал половинку человечка, а позади чудовища громоздилась куча из этих половинок. Не было в рисунке никакого мастерства, видимо, старался не художник: крючковатые руки и ноги у жертв, шарики вместо голов, кривые стручки тел - так рисуют неусидчивые дети, больше схема, чем рисунок. Рогозин пытался вспомнить умное слово, означающее такие вот "произведения", но не смог.

- Как, интересно, он туда залез? - спросил Моня, тоже увидевший картинку. - И почему мы вчера этого не увидели? Не, ну это понятно - в сумерках разгружались. А почему утром никто не обратил на это...

- Там еще что-то написано? - оборвал его Виктор.

Действительно, вокруг несчастных человечков и монстра вилась по кругу белая лента, которую поначалу Рогозин принял за изображение реки, но теперь ясно различал, что состоит она из чередующихся и иногда повторяющихся значков.

В длину вся композиция занимала метров восемь-девять, три в высоту. Для любого музея - гигантское полотно, но здесь, среди почти первозданной природы она смотрелась как маленькая карикатура на последней странице журнала.

- Пойду-ка, Юрку позову, - встал на ноги Моня. - И Савельева с Перепелкиным. Может чего путнего скажут?

Спустя пять минут под скалой собралась экспедиция в полном составе, кроме поварихи, которая издалека глянув одним глазом, решила, что ей это неинтересно.

- Сколько раз здесь ходил - вижу впервые, - чесал затылок рыжий Сашок. - Гляньте, морда какая! Жесть!

- А ее не отовсюду видно, - пробормотал Савельев и отошел назад на десяток шагов. - Здесь уже просто скала!

- Не понимаю, как так можно? - тощий Перепелкин вооружился биноклем и последовательно рассматривал изображение - метр за метром. - Однако там действительно что-то написано. Стальич, ты свой айфон взял?

- На кой он мне здесь? - развел руками начальник экспедиции.

- Сфотографировать нужно бы.

- Верно. Цифровик где-то есть. Олежка, ты же вещи паковал? Принеси, пожалуйста, - обратился Савельев к бригадиру.

Борисов согласно кивнул и направился к лодкам.

- Что скажешь, краевед? - спросил Савельев Юрика. - Есть мысли?

- Это Улу Тойон нарисован, - уверенно провозгласил якут. - И шаман какой-то - на куче мертвецов. Под ним - алтарь жертвенный. И, видите, вон там, в самом правом верхнем углу - из дыры лезет еще какая-то рожа? Думаю, паря, это переход между мирами открылся для духов. Плохая картинка.

- А написано что? Это по-якутски? - к Юрику протиснулся Семен-капитан.

- Это? - Якут достал из кармана на груди сигарету, прикурил. Вид у него был до невозможности многозначительный. - Не знаю, Сема, ерунда какая-то. Саха суруга другая, паря, совсем другая.

- Не, это не якутский. И не юкагирский, и не тунгусский. Да у них вообще алфавиты на основе кириллицы, - рассудительно сказал Перепелкин. - А здесь что-то непонятное. Я бы сказал, что это на южноамериканскую письменность похоже. Если рисунок старый, то я даже не предположу, кто эту надпись нанес. И - как?

- Да, - кивнул второй капитан - Виталий. - У здешних своей письменности отродясь не было. Я где-то читал, что только местные бабы имели свою. На основе пиктограмм. И видел пару картинок - вообще на вот это, - он показал пальцем на рисунок, - не похоже.

- Сам ты баба, - обиделся Юрик. - Все у нас было!

- Это монгол бичиг - традиционное монгольское письмо, - заявил кто-то Рогозину еще незнакомый. - Бывал я в тамошних краях, при коммунистах еще. Точно такие каракули видел. Очень похоже. Вроде как ящерки с гребешками на спине бегут сверху вниз и обратно.

- Монгольская письменность? Здесь? - Юрик скривил тонкие губы. - Молчал бы, эксперт! Откуда здесь монголы? Ерунду говоришь, паря!

- Да пошел ты! - обиделся оппонент. - Я тебе говорю, что по-монгольски здесь накорябано, значит по-монгольски!

- Да ты на своем русском читать научись сначала, - напористо заорал Юрик. - Грамотей!

- Кто бы говорил, - заржал Моня.

- Жаткнитефь, а? - и Шепелявый Матвей решил поддержать общий разговор.

- Вы еще подеритесь, - хмыкнул Савельев. - Специалисты хреновы. Отвезем фотографии в Москву, там определят точно. Успокойтесь, короче. Олег? Ты сделал снимки?

Борисов, прикусивший зубами окурок, поднял над головой кулак с оттопыренным вверх большим пальцем, показывая, что все успел.

- Тогда собираемся и - на весла! И так полчаса потеряли. Игорь Семенович, - обратился Савельев к своему заму, - ты на карту нанеси точные координаты места, может, и в самом деле что-то интересное для всяких археологов? Расходимся!

Толпа двинулась к лодкам, а перед скалой остались только Рогозин и Юрик.

- Плохие знаки, однако, паря, - якут прикурил новую сигарету от догорающей прежней, выпустил клуб густого дыма. - Дерево помнишь? Улу Тойон. Это место видишь? Опять Улу Тойон. Скоро и сам он нам встретится. Поверь мне. Если Улу Тойон начал давать нам знаки, значит, паря, он очень хочет нас увидеть. Держи крепче талисман. А эти все, - Юрик бросил короткий взгляд хитрых раскосых глаз на гомонящих у берега людей, - умрут, когда придет Улу Тойон. Страшно умрут.

Рогозин невольно сжал внутри брючного кармана обрывок обменянной тряпки.

- И никак не помочь? - спросил он.

- Им? Как им помочь? - Юрик выпустил очередной, особенно густой клуб дыма изо рта. - Моего иччи на всех не хватит. Хорошо будет, паря, если он нас с тобой от Улу Тойона укроет. А им мог бы помочь сильный шаман, но где его взять? Не каждый шаман может прогнать Улу Тойона.

- Так зачем же мы плывем туда? Может быть, лучше вернуться?

- Так не будет, - Юрик покачал головой. - Никто тебе не позволит сорвать план экспедиции из-за Улу Тойона. Ведь считается, что его нет. Глупые люди. Как будто если зажмуриться, то медведь сам уйдет!

- А что на рисунке изображено? - почему-то вполголоса спросил Рогозин.

- Вот на этом? - зачем-то уточнил якут. - На этом показан ритуал призвания Улу Тойона и открытие... как это? Дверь, калитка, ворота? Нет, похожие слова, но не те...

- Прохода?

- Ну, можно и так сказать. Я такой рисунок у Матрены видел. Не совсем такой. Вон тех мертвых людей на нем не было. Только один мертвяк лежал на круглом камне. А восьмирукий Улу Тойон там был...

- Тебе, Юрик, нужно в большой город перебираться, салон волшебства открыть. Деньги лопатой грести станешь - по ушам знатно ездишь, - неслышно подобравшийся Моня снова заржал. - Пошли уже, пора дальше плыть.

- Дерьмо плавает, - сплюнул сквозь зубы Юрик.

- Лучше плыть как дерьмо, чем утонуть как золото, - философски заметил Моня. - Впрочем, если боишься своего Улу Тойона - оставайся здесь. Савельев, конечно, недоволен будет, но...

- Сам оставайся, - буркнул якут и быстрым шагом, скрипя речной галькой, направился к стаскиваемым в реку лодкам.

## Глава 4. Далеко.

Берег почти не изменялся. Скалы, ёлки, застрявшие на мелководье коряги. Река тянулась и тянулась. За каждым поворотом хотелось увидеть что-то новое, но природа словно застыла. Десять верст назад, теперь - разницы никакой. Те же деревья, те же камни.

Только ровный гул мотора, только свежий, почти холодный, ветер в лицо и иногда брызги. На впередиидущей лодке изредка покуривали - набегающий поток доносил запах горелого табака. И на многочисленных изгибах реки моторы сбрасывали обороты, чтобы лодки могли вписаться в русло, - и тогда ветер пропадал совсем. Вот и все разнообразие.

Перепелкин, как и собирался, отстал час назад, свернув в какой-то приток. Он забрал с собой Шепу, рыжего Санька, Виталия-мента, Монгола - так прозвали знатока монгольской письменности. Еще двух парней, с которыми Рогозину познакомиться еще не довелось, но по обрывкам слов, сказанных другими, он знал, что они оба москвичи, аспиранты-геологи.

Встретиться должны были еще через два дня, уже в постоянном лагере, который команде Савельева предстояло подготовить, пока Перепелкин проводит изыскания.

Теперь речную зыбь резали носами две лодки - савельевская и борисовская. На этот раз Рогозин сидел в лодке Савельева, но здесь было совсем скучно. Здесь не было его прежних знакомцев Мони и Юрика. Молчаливый капитан Семен, спящая повариха Оксана, сам Савельев, да рулевой - Гоча. Вот и вся компания, если не считать сосредоточенного пса Атаса.

Сначала Виктор побаивался этого матерого маламута, - пес отнесся к новому пассажиру холодно и проявлять свойственное подобным породам дружелюбие не спешил. Рогозину же и вовсе было боязно приблизиться к зубатой пасти Атаса. Несмотря на замечательные собачьи стати и ровный нрав, пес совсем не производил впечатления коммуникабельной собаки.

Высотой в холке до середины бедра стоящего человека, весом килограммов на сорок-сорок пять, крупноголовый, светло-серого с темной спиной окраса, весь плотный, крепкий, почти квадратный в любой проекции, пес больше всего походил на борца в отпуске - слегка заплывшего жирком, но совсем не потерявшего умения, скорости и силы. А если вспомнить про усеянную крепкими белыми зубами пасть, то находиться рядом с Атасом становилось жутковато: впечатление возникало сродни тому, которое зритель в цирке обнаруживает, понимая, что у клетки, внутри которой мечется тигр, не закрыта дверца.

Теперь собака расположилась неподалеку - всего в каком-нибудь шаге от Рогозина, но вела себя так, словно была в лодке вообще одна. Лежала на брошенном на дно тюке и неподвижно смотрела на берег.

Рогозин еще раз с уважением оглядел собаку - от кончика слегка закрученного над спиной хвоста до кончика носа и небольших аккуратных ушей, и в который раз подивился красоте собачьих форм.

- Загрустил, хлопец? - спросил его сидящий неподалеку Ким Стальевич на очередном повороте, когда установилась тишина.

Рогозин хотел ответить, но сразу понял, что спрашивал геолог не его, а своего лохматого пса.

Собака положила морду на колени Савельева и умные черные глаза пса требовательно попросили ласки.

Савельев потрепал любимца за уши.

- Вы его в честь песни так назвали? - спросил Рогозин.

- Атас? Ты про "Любэ"? Господи, какие люди все одинаковые! Нет, что ты! - засмеялся геолог. - Атас по-якутски значит просто "приятель". Мы ведь с ним большие друзья.

Он гладил огромную башку похожего на волка пса, а тот довольно урчал.

- Хороший Атас, хороший. Я, когда еще щенком его увидел, не смог удержаться, чтобы не купить. Такой, знаешь, серьезный волчонок. Да, дружище? - Савельев схватил собаку за уши и неожиданно лизнул пса в черную пуговицу носа.

Атас сначала раздраженно сморщился, а потом принялся частыми движениями огромного розово-красного языка вылизывать свой оскверненный нос.

- Теперь ему этого занятия на пару часов хватит, - хохотнул геолог. - Шесть лет дурню, а все на это попадается! Поздоровайся с Виктором, Атас.

Собака отвернулась от Савельева и стала разглядывать несущийся мимо берег, словно там появилось что-то запредельно интересное. Нос облизывать пес не прекращал.

- Атас, собака! Быстро поздоровайся с Виктором! - приказал Ким Стальевич.

Пес не тронулся с места, но как бы нехотя поднял правую переднюю лапу и протянул ее Рогозину. Голову при этом Атас демонстративно отворачивал в сторону.

Рогозин принял лапу, легонько ее потряс и отпустил.

Лапа тоже была внушительной - тяжелой и сильной.

- Атас любит в тайге бывать. Это не по зимней Москве бегать, где лапы всякая химическая дрянь разъедает. Здесь для него родина. Место, для которого он приспособлен лучше всего. Хотя, конечно, родился он не здесь.

- Хороший пес, - сказал Рогозин.

Он больше любил котов. Особенно ему нравились коты крупных пород - британцы, турецкие ваны, само собой - мейн-куны и саванны, но и в отличие от большинства кошатников, и к собакам мог тоже снизойти. Но ненадолго.

- А Доцен... Перепелкин далеко пошел? - спросил он чтобы не молчать.

- У него еще своя программа есть, - ответил Савельев, доставая из кармана затрепыхавшую на ветру карту. - Я б тебе объяснил, но тебе это будет скучно и малопонятно. Он ведь твердовик - камни ищет. А я все остальное. Для меня основное - нефть и газ, а для Игоря Семеновича почти все сгодится. Мы вот здесь сейчас, а Игорь Семенович с командой должны быть где-то... вот здесь. А идем мы вот сюда и искать станем вот в этой округе.

Палец геолога путешествовал по карте, замирая в некоторых местах, изображая круги и квадраты в других. Рогозин ничего не смыслил в чтении карт, издавна считал, что страдает "топографическим кретинизмом" и не стремился от него излечиться, полагая, что есть специально обученные люди, которые всегда лучше него знают, куда, как и на чем лучше ехать. Незабвенное фонвизиновское "извозчик довезет" Виктор возвел в абсолют и даже немного бравировал этим своим свойством. Перемещения по городу он давно доверил автонавигатору, просто слепо следуя голосовым инструкциям: "через двести метров поверните направо, через пятьсот метров развернитесь" - и, когда не зевал, всегда приезжал в нужную точку. Единственные карты, в которых он более-менее разбирался - это схемы московского и питерского метрополитенов.

На его взгляд Савельев дурил ему голову, показывая на карте совершенно одинаковые места, которые просто в принципе невозможно было отличить.

- Вот, Витя, видишь, два русла идут почти параллельно три десятка верст, а вот здесь протока отклоняется к востоку? Мы вот здесь идем, а Перепелкин вот за этой грядой холмов. Здесь всего-то километров шесть-семь расстояние. Только им противоположный берег реки обследовать нужно. С ним два моих аспиранта, материал для диссертаций ищут. Хорошие парни. Петр и Кирилл. Опытные ходоки. С такими нигде не пропадешь.

В этот момент Рогозину почему-то стало нехорошо: в голову пришла мысль, что останься он в этих местах вдруг один, даже с картой и компасом, конец можно было предречь, не особенно напрягаясь. И мысленно Виктор себе поклялся никогда в этом нежданном приключении не отставать от знающих людей.

- А остановимся переночевать мы еще вот здесь и здесь, - ногтем подчеркнул Савельев пару мест на голубой ленте реки. - Не унывайте, юноша, - хмыкнул он, заметив и оценив озадаченное лицо Рогозина. - Не всем же нужно умение работать с картами? Хотя соваться в тайгу без оного я бы никому не рекомендовал. Но вы не бойтесь, у меня хорошие предчувствия. И Атас спокоен.

Эта странная манера геолога - общаться на "ты", но когда хотелось вставить снисходительно-покровительственное "юноша", переходить на "вы" - изрядно сбивала с толку, не позволяла определить степень доверительности отношений между Савельевым и тем, с кем он разговаривал. Постоянное скакание "ты-вы" создавало впечатление, что идет какая-то игра сродни известной женской головоломке "дальше-ближе". К такому Рогозин тоже не привык.

Через час он сообразил, что Савельев из породы таких людей, которые, почувствовав благодарного слушателя, добровольно заткнуться не могут. Геолог трындел без умолку обо всем подряд: о каких-то профилях, проложенных через болота в Томской области, о "белоленточниках" и несчастном Макаревиче, "на песнях которого вся страна мудрости училась". Говорил о собаках, о женщинах, которых называл "тетками", о космосе, о необходимости скорейшего перевооружения "советской, тьфу! - конечно же российской! Армии" и об интригах в своем институте. И все это он связывал в непрерывную и последовательную цепь событий, в которых из одного следует другое, а из второго - третье.

Сначала Виктор пытался принимать посильное участие в беседе, потом насторожился. Они словно разговаривали на разных языках: на странным образом похожих языках, но все-таки разных. Каждое слово в отдельности понятно каждому, но связанные вместе в одно предложение, они приобретали очень разный смысл для сказавшего и выслушавшего.

Рогозин долго не мог определить - есть ли в словах Кима Стальевича хоть часть правды? Их жизненные ценности и пути настолько разнились, что факт присутствия в мире людей, подобных Савельеву, казался Рогозину прямым и явным доказательством существования параллельной реальности. Казалось, что Ким Стальевич не ходит по магазинам и не ездит по дорогам, что чужое напечатанное слово для него дороже того, что он видит собственными глазами. Дважды два для него иногда могло принимать значение "четырнадцать", а дождь литься с земли на небо - если этого требовало доказательство его тезисов.

Виктор не знал, чего желают "белоленточники" и почему он должен с пониманием относиться к их позиции; из всего творчества Макаревича он помнил только про "тонкий шрам на любимой попе" и никак не мог соотнести культурную значимость этой песни и жар, с которым Савельев защищает музыканта. Да и все остальное, о чем рассуждал начальник экспедиции, было так далеко от повседневной жизни Виктора, что он даже не имел к предметам повествования выработанного отношения. С тем же успехом он мог бы послушать что-нибудь из истории становления импрессионизма: многословное, подробное и крайне неинтересное повествование о каких-то французских художниках с труднозапоминаемыми фамилиями, которое забывалось по мере произношения каждого следующего предложения.

Не сказать, что Рогозин сам не любил порассуждать об НЛО или о незавидной судьбе аборигенов острова Пасхи, - особенно по-пьяни, но он бы никогда не стал увязывать периодичность появления лох-несского чудовища с частотой принятия новых законов в Государственной Думе. Для Савельева же эти явления были вещами одного порядка и из одного обязательно следовало другое и никак иначе! Причем некоторые спорные вещи Ким Стальевич считал очевидными, а другие, столь же недоказуемые - сущим вздором, о чем с горячностью и рассказывал, брызжа слюной на несчастного маламута, не приводя, впрочем, никаких доказательств за исключением набившей оскомину фразы: "каждому образованному человеку ясно, что..."

В голове все его рассуждения укладываться отказывались, Виктор устал внимать непонятное. На все перипетии сложного жизненного пути Савельева ему было ровным счетом наплевать, а на его надежды - накласть.

Еще через полчаса он начал отвечать на редкие уточняющие вопросы Кима Стальевича односложно, потом принялся просто мычать что-то невнятное, кивать головой и вспоминать про себя последовательно все три формы английских неправильных глаголов. Он знал их - выучил по случаю - полторы сотни и страшно собой гордился. Собственно, этим его знание английского и исчерпывалось.

Стало полегче. В сознание изредка врывался рваный монолог Савельева, но уже не грузил.

Ким Стальевич, казалось, вовсе и не чувствовал открытий Рогозина и продолжал заливаться соловьем, открывая перед неосторожно подставившимся спутником такие странные умопостроения, что вызвал еще не один повод для внутреннего беспокойства Рогозина, не понаслышке знавшего, что если капитан на подводной лодке чокнулся, то команду ничего хорошего не ждет. А с каждым новым десятком высказанных слов геолог все больше производил впечатление спятившего человека. Он верил в такую вопиющую ахинею, которой даже названия подходящего в словаре Виктора не имелось.

Команду "идти к берегу" Рогозин принял с внутренним ликованием - на суше можно затеряться, спрятаться от болтливого начальника, изобразить занятость, в конце концов!

Но едва лишь заглохли моторы лодок, как капитан Семен вдруг заорал страшно:

- Все заткнитесь!

Для пущего убеждения он задрал кверху одну руку, сжатую в кулак, а вторую приставил к оттопыренному уху.

Буквально через секунду вдалеке что-то бухнуло. Потом еще и еще раз. Через минуту насчитали двенадцать далеких выстрелов.

- Стреляют? - первым нарушил общее молчание Савельев.

- "Сайга", - кивнул бывший военный. - Где-то там, - он показал рукой на северо-восток.

- Далеко?

- Да разве поймешь? Здесь расстояния иногда странно шутят. Бывает за соседним холмом что-то бабахает и не слышишь, а то у черта на куличках шептуна пустят - и как гром разносится на всю Якутию.

Семен показал пальцем на вялотекущую реку и добавил:

- По реке все далеко разносится.

- Это не Игорь шмаляет? - уточнил рулевой-Гоча.

- У Перепелкина нет "Сайги", - ответил капитан. - А "Байкалов", которые у него есть, я не услышал.

Рогозин сильно сомневался, что с большого расстояния можно различить такие подробности, но, с другой стороны, никогда хорошим слухом он и не отличался - не зря виолончель ему не далась.

- Якуты охотятся, - объяснил подошедший Моня.

- Не сезон же? - рассеянно пробормотал Савельев.

- Да какая им разница? Кто проверит-то? - заржал Моня. - Здесь вокруг верст на пятьдесят кроме нас и этих стрелков нет никого.

События последних дней навязчиво напоминали ему, что оказался он в очень незнакомом мире, населенном странными людьми, верящими в черт знает что. Они развешивали черепа животных на деревьях, набивали хитрые рисунки на отвесных скалах, придумывали ужасненькие истории о потусторонней жизни, ездили больше на лодках, чем на машинах, постреливали...

- Ты слышал? - спросил у Мони капитан. - На этом берегу хоть стреляли?

- Да, паря, - ответил почему-то Юрик. - С этой стороны стреляли.

- Тогда стаскиваем лодки в реку и идем еще вперед на несколько километров. Ночевать будем на том берегу. Мне лишние приключения не нужны, - резюмировал Семен.

Все без команды погрузились в лодки. На этот раз Виктор решил перебраться к Арни и Юрику. Незатейливые страшилки якута и желчные шутки Арни показались ему безвреднее давящего на душу монолога Савельева.

- Однако, как раз к охотникам придем, - минуты через три после запуска мотора объявил Юрик.

Он смачно харкнул в струящуюся вдоль борта реку.

- Жарко сегодня было, - невпопад сказал Рогозин.

- Хороший день, - согласился якут. - Небо чистое очень. С вертолета далеко все видно. Не знаю - зачем мы дальше поехали? У этих охотников точно лодка есть. Здесь без лодки никак. Захотят прийти - придут. Если люди плохие - река нас не спасет. Если хорошие, то зачем прятаться? Что в голове у Семена?

- Устав строевой службы, - засмеялся Арни.

Рогозин смотрел по сторонам, рассчитывая вот-вот узреть где-нибудь на берегу лодку испугавших всех людей. Но долго ничего не видел, пока за очередным поворотом в опускающихся сумерках не показалась заброшенная пристань.

Мостки, неровные, будто сколоченные артелью слепых, заходящие в реку метров на восемь, полуразвалившаяся хибара на берегу, штабель досок - все было почерневшим, заброшенным, некрасивым. Висящая на одной петле дверь на чердаке хибары качалась на ветру и, должно быть, иногда громко хлопала по стене, но за шумом моторов и воды этого не было слышно. На крыше кое-где росла трава, а под окном заметно было приличных размеров пятно мха. Полузаросшая дорога уходила куда-то вдаль от пристани, теряясь среди угрюмых скал, словно обжимающих дорожную ленту вместо обочин.

- Что это? - воскликнул Рогозин, показывая пальцем на следы, оставленные когда-то цивилизацией.

- Это, паря, давно лагерь был, - глотая набегающий ветер, громко ответил Юрик. - При Сталине еще. Очень плохой лагерь. Вечером я тебе всю историю расскажу, сейчас не могу - ветер в рот попадает, задыхаться могу!

- Ага, - осклабился Арни, щеки которого действительно раздувались, наполняемые встречным ветром. Он проорал, но слышно было и в самом деле очень плохо: - Послушай этого... Он расскажет!

Лодки повернули направо вслед за изгибом русла, и Виктор недолго провожал взглядом зловещие полусгнившие мостки - они скрылись за поросшей редким лесом скалой.

Вечером на очередной стоянке, нарубив дров и натаскав воды для общего котла, он только случайно вспомнил о виденном, когда услышал чье-то:

- Сталина на них нет, сук!

В голове запустился воспитанный образованием шаблон "Сталин-тиран-ГУЛАГ" и перед глазами вновь мелькнули почерневшие мостки, дорога между скал, хибара с травой на крыше - ведь это был запечатленный образ единственного лагеря, который имелся в памяти.

Рогозин нашел Юрика, курящего на берегу какую-то жуткую смесь из накрошенного сигаретного табака и пылеподобного сушеного мха. Он забрался на огромный булыжник, принял там позу лотоса и сидел так, совершенно погруженный в созерцание заката. И даже не заметил, как к нему подобрался Виктор. А тот дернул якута за рукав куртки и напомнил:

- Ты про лагерь рассказать обещал.

Солнце почти спряталось за серой сопкой, воздух был прозрачен и свеж (если не считать специфического запаха из трубки). Река с убаюкивающим рокотом катила прозрачные, слегка позолоченные зарей воды по бесчисленным камням. Ветер стих, окончательно запутавшись в скалах.

Если бы Виктора спросили, зачем он хочет услышать еще одну страшилку "от якута", он бы, наверное, ответить не смог. Просто хотелось еще немножко послушать сказки из мрачной якутской мифологии, присутствовало в них какое-то необъяснимое очарование.

- О! - сказал Юрик и замолчал, попыхивая трубкой.

Солнце закатилось-таки, блеснуло последним лучом и пропало, погрузив ущелье с рекой в первозданную темноту. Пару минут Рогозину казалось, что рассказчик собирается с мыслями, но молчание затягивалось и Виктор не выдержал:

- Эй, - он снова дернул якута за рукав. - Так ты...

Он не успел договорить, потому что Юрик вдруг завизжал тоненько, упал под камень, на котором сидел, перевернулся на четвереньки, успев, по-видимому, еще в падении каким-то образом выхватить из ножен на поясе здоровенный тесак, блеснувший отраженным от далекого костра светом в полутьме так угрожающе, что Виктор поневоле закрылся руками.

Но дальше ничего не произошло.

- Кто здесь? - донеслось из-под камня настороженное.

Голос Юрика странным образом изменился - он стал одновременно глух и тонок.

- Кто здесь? - повторил он еще раз.

- Й-а-а, - проблеял испуганный неожиданной метаморфозой Рогозин.

Из-под камня донесся облегченный выдох, Юрик поднялся на ноги, уверенным движением бросил нож в ножны, вытер покрывшийся бисеринками пота узкий лоб, отряхнул от песка руки.

- Зачем ты меня напугал? - спросил он.

- Я? - Виктору и в голову не могло прийти, что он может кого-то напугать.

- Ты-ты, - кивнул якут. - Подкрадываешься, пугаешь. А если бы у меня инфаркт был? Кто так делает?

Рогозин ошарашено замолчал в недоумении - меньше всего он ожидал от Юрика упреков в своем злоумыслии. Немного подумав, одновременно наблюдая за тем, как якут взбирается обратно на булыжник, он развел руки и пробормотал:

- Ну прости, я не хотел.

- Ладно, проехали, паря, - якут устроился рядом. - Так чего хотел-то?

- Про лагерь там, - показал Рогозин рукой на реку в сторону, с которой они пришли.

- А-а-а! - засмеялся Юрик. - А я-то думаю - чего он меня пугает?!

- Да не пугал я тебя!

- Ага, а почему я тогда с камня туда, вниз, упал? Ветром сдуло, да?

Разговор приобретал какой-то дурацкий оттенок, все время возвращаясь к одному и тому же как в какой-нибудь дешевой пьеске непризнанного гения. Рогозину это не нравилось, раздражало, бесило, но, помня о мхе в трубке якута, он был осторожен.

- Я же попросил прощения.

- Да ладно, я уже и забыл. Но ты меня больше не пугай.

- Не буду, - пообещал Рогозин.

- Хорошо, - улыбнулся якут. Его жидкая щетина над верхней губой, которую он по недоразумению называл "усами", встопорщилась.

И он снова замолчал.

Через четверть часа Рогозин понял, что никакого рассказа не будет и решил идти к костру, устраиваться на ночлег. К тому же одна из ночных вахт - утренняя - досталась ему и он резонно рассудил, что если не выспится как следует, то подниматься будет тяжело.

- Это под самый конец было, - вдруг сказал Юрик, когда Виктор уже слез с камня. - Сталин уже мертвый был совсем. В пятьдесят третьем.

Рогозин хотел вернуться на место, но якут опять умолк.

Так повторялось несколько раз - едва Виктор решался идти к костру, якут начинал говорить. Только делал попытку пристроиться рядом - Юрик затыкался. Подобно буриданову ослу, Рогозин какое-то время топтался на одном месте, провоцируя приятеля на произнесение отрывочных реплик:

- Сначала-то здесь лагерь был для всяких иностранцев...

- Ну, знаешь, вот если какой-нибудь американец или там англичанин с французом в плен попались на войне или еще где...

- В Северной Корее, в основном. Или в Китае. Или во Вьетнаме. Но больше всего в Северной Корее...

- Там же война шла везде. В Корее против коммунистов весь мир воевал - Франция, Англия, Штаты, Турция, Голландия, Канада...

- Испанцы еще... Или не воевали испанцы? Не помню. Колумбийцы точно были...

- Парочка из них даже сбежать смогла...

- Пока до Китая добрались - один американец другого англичанина сожрал...

- Натурально. В Китай только ногу принес в сапоге...

- Это страшный лагерь и страшная история...

- Очень...

- Я бы мог ее тебе рассказать, если бы ты не стал пугать меня...

- И если ты меня пугать больше не станешь, то...

В конце концов Виктор принял половинчатое решение: оперся спиной о скалу и остался стоять внизу, не делая более попыток подобраться к рассказчику поближе.

А Юрик продолжал:

- Потом, перед тем как все случилось, их всех перевели куда-то на Чукотку, а сюда наших переселили. Наши должны были, паря, строить железку туда, - наверное, Юрик показал направление рукой, но в темноте да снизу этого не было видно. - Долго проектировали в Москве и в Свердловске еще. Знаешь, что такое Свердловск? Это так раньше Екатеринбург назывался. Был я там. Грязный городишко, однако. Люди хорошие, а городишка - грязный. Большой Урюпинск. Даже Якутск не такой грязный.

Якут чиркнул зажигалкой, до Рогозина донесся запах табака, на этот раз без примесей.

- А здесь хотели сделать хранилище для ядерных материалов. Или еще что-то такое. Недалеко военную часть тогда поставили, чтобы если американцы через Пролив полезут, их было чем остановить. И хранилище и военную часть при ней тоже здешние зэки отстраивали. Бараки поставили, бомбоубежище выкопали глубокое. Все сделали-подготовили. Только солдат не привезли. Не успели. Там вон, - огонек сигареты показал направление, но для Виктора все направления были равноценны. - Там построили большой склад для боеприпасов. Но никто о нем не знал в лагере. Секретность потому что, паря. Вот.

Рогозин, слушая байки забавного якута, смотрел в небо, следил за каким-то спутником, несшимся в черной бездне. А во след спутнику двигалось облако. Вернее, Рогозин думал, что это облако, ведь ничто другое не способно пожирать звезды одну за другой. Непрозрачное черное облако надвигалось на них, гасило, укрывало, прятало и казалось, что неведомая черная сила преследует одинокий спутник, стремительно уносящийся куда-то к Млечному Пути.

- Однажды, на седьмое ноября, уже вечером, - продолжал Юрик свою былину, - наверное что-то произошло. Старые люди говорили, что в хранилище пробрались американские агенты - их тогда много в Союз забрасывали. С подводных лодок, с самолетов, просто на баркасах. Границы-то совсем не было. Мой дед почти пешком в Америку ходил. Ночь на острове Ратманова спал, рядом с погранзаставой. Потом на Аляску пошел. Никто ему ничего не сказал.

Рогозин хотел напомнить, что речь шла не о почтенном деде Юрика, но тот и сам выбрался из воспоминаний о семейных преданиях.

- И когда американский шпион пришел сюда, он увидел большой склад боеприпасов для войны. Склад большой, а охраны совсем мало - люди здесь почти не ходят, а медведю патроны не нужны. И тогда агент подумал, что сможет взорвать склад. На седьмое ноября взорвал. Сталин тогда уже мертвый был. При нем-то никакие агенты не смогли бы такой склад взорвать. А после того как умер, все расслабились. И шпионы, вместо того, чтобы по тюрьмам сидеть, стали всякие склады взрывать, экспедицию Дятлова убивать... плохое делали. А там бомб было так много, что потом воронка образовалась шестьсот метров в диаметре и глубиной метров восемьдесят. Или больше - никто до дна достать не может. Там сейчас озеро Круглое.

И Юрик снова заткнулся, будто поведал все, о чем знал.

- А лагерь? - все-таки Рогозин нашел в себе смелость напомнить о начале повести.

- А в лагере начальник перед вечерней перекличкой увидел, как над тайгой встает огромный гриб взрыва! До неба! Выше неба! Потом пришла ударная волна, повалила пару бараков. Здесь же недалеко, место там ровное, сопок нет почти. Собрались начальник, замполит и другие командиры вместе, стали решать, что им делать. Тогда атомной бомбы все военные боялись. Хиросима, Нагасаки. Гражданским много не говорили, чтоб не пугать, но военные знали и боялись. Поражающие всякие факторы, понимаешь? И решили начальники лагеря, что обязаны сохранить жизни советских людей, хоть и оступившихся в жизни - зэков. Романтики были. Из фронтовиков. Собрали всех и повели весь состав лагеря в бомбоубежище в военной части. И вот там...

Якут снова многозначительно замолчал.

- Что там?

Юрик не сказал ни единого слова, пока не раскурил новую сигарету.

- Люди разное говорят. Врачи говорят: замкнутое помещение, стресс, близость жертв и мучителей. Психология, короче, паря. Закрылись они все в бомбоубежище, а потом там началась кровавая мясорубка. Зеки напали или у кого из охраны нервы не выдержали - никто не знает, однако. Но, когда через два месяца бомбоубежище вскрыли милиционеры с чекистами, там внутри не было никого живого! Только кровь, части тел, вонь. Ни одного целого мертвяка. А я думаю, что если бы врачи были правы - хоть один должен был остаться целиком? А там только кишки, руки-ноги-головы и кровь, ставшая грязью, высохшая и сгнившая.

Рогозин содрогнулся, но секунду поразмыслив, согласился с якутом:

- Ну да, хоть один должен был остаться.

- А его не было, паря! - хихикнул рассказчик. - Ни одного целого тела! Мой дядя тогда был другом шамана Сырбыкты и тот говорил ему, что бомбоубежище выкопали в неправильном месте. Там раньше алтарь Улу Тойона был. Разбудили они его, когда такой толпой пришли. Может быть, даже застрелить кого-то успели, а дальше все ясно - ведь Улу Тойону нужно только почувствовать запах крови и он сразу спешит в наш мир. Как акула.

Рогозин не мог сходу решить - правду ли рассказал ему Юрик, или наврал с три короба, но теперь клял себя, что не ушел спать сразу, еще когда якут "ловил приход" от своего мха. Теперь ему мнилось, что уснуть точно не выйдет. Перед глазами так и будут стоять кровавые брызги по стенам, оторванные конечности, головы и прочие прелести вскрытого могильника.

- Тогда у кого-то умного голова хорошо сработала. Бомбоубежище бетоном залили и никому ничего объяснять не стали. Люди успокоились. Улу Тойон ушел в другое место, - закончил свою историю Юрик и спрыгнул с камня. - Пошли, паря, спать. Поздно уже.

Ночью, вопреки ожиданиям, ничего не произошло. Даже дежурство Рогозина обошлось без мало-мальски значимых происшествий, если не считать таким погасший костер.

Следующий день, холодный и хмурый, стал и бестолковым - не случилось ровным счетом ничего, что хоть как-нибудь повлияло бы на экспедицию.

## Глава 5. Лагерь. День первый.

В полдень четвертого дня путешествия Ким Стальевич решил, что компания добралась до нужного места.

Ничем особенным выбранный берег не отличался от многих километров точно такого же, оставшегося позади. Скалы, река, лес - если и имелись какие-то особые приметы, для Рогозина они остались неведомы.

Выгрузились из лодок на каменистый берег и над кучей баулов, рюкзаков и контейнеров Борисов принялся распределять работу по обустройству лагеря. На долю Рогозина выпали лесозаготовки: расчистка от зарослей участка, дрова, жерди для времянок, ну и всякое остальное, добываемое топором и бензопилой. В пару к нему определили рулевого первой лодки Гочу. Вернее, все, конечно, было наоборот - в пару к матерому таежнику Гоче определили Рогозина, потому что квалификации Виктора не хватало для виртуозного обращения с бензопилой, да и опыт подобной работы топором был очень незначителен, ведь в Питербурге не так уж много работы для лесорубов.

Уже через два часа махания топором, таскания чурок и веток Виктор понял, что вымотался до невозможности. Руки еле поднимались, ноги отказывались передвигать тело, а само оно, иссеченное ветками и занозами, провонявшее потом, искусанное комарьем и мошкой, желало где-нибудь упасть и притвориться бревном.

Мысленно плюнув на все, он уселся на какую-то кочку, сложил на коленях трясущиеся руки и закрыл глаза.

- Чего, Витек? Устал? - голос у Гочи был неподражаем - со звонкой хрипотцой, и насмешливыми интонациями в каждом произнесенном слове. Даже "доброе утро" он произносил с различимой издевкой. - Отдохни чутку, дядя Гоча все сам сделает. Хе...

Лодочник потащил к лагерю, видневшемуся за редкой порослью деревьев, сразу две охапки хвороста, перетянутые одной веревкой так, что получилось что-то похожее на мягкое коромысло: с каждого бока Гочи свисала вязанка.

Недолго Рогозин глядел ему в след, потом устало опустил голову и расслабился.

- Тяжело, да? Не получается? - сверху пахнуло табаком.

Виктор даже не успел ни испугаться, ни удивиться неожиданному появлению якута. Он только лишь кивнул.

- Это потому, паря, что места здешние прокляты. Пойдем-ка, чего покажу.

Виктор недовольно замычал, но прикосновение якута к руке будто придало сил, он поднялся на ноги и заковылял за мелко семенящим по склону холма Юриком.

- Ты так быстро устал, паря, потому что чувствительный очень! Я это сразу заметил. А место здесь проклятое, - трындел Юрик, - высасывает жизнь из человека. Если долго остаться, то можно назад не вернуться. Я тебе покажу сейчас. Покажу!

Не успели они пройти и пятидесяти метров, как лес внезапно кончился. У подножья холма открылась совершенно ровная горизонтальная площадка с одиноким деревом - точно таким же страшилищем, как виденное двумя днями раньше на скале: черное, иссохшее, раскидистое и мрачное, оно так же было увешано выбеленными солнцем и очищенными ветрами костями.

С ужасом Рогозин отметил среди черепушек разных животных и пару человечьих, а справой стороны с дерева свисало... давно ставшая скелетом верхняя часть торса какого-то бедняги - без головы, но с очень длинными, непропорционально длинными руками. Ноги виднелись под деревом.

- Опять? - на этот раз Рогозин постарался не показать страха, спрятав его за безразличием - он только недовольно поморщился.

- Нет, Витя, не опять! - зло усмехнулся Юрик. - Посмотри, паря, откуда оно растет!

Рогозин вытянул шею, стараясь разглядеть в травяном ковре незамеченные подробности и едва не сел на пятую точку!

Страшное дерево проткнуло насквозь идеально круглую каменную плиту. На верхней плоскости этого гигантского жернова можно было разглядеть какие-то значки, в части которых Рогозину почудилось что-то знакомое. Он оглянулся на своего "гида" и вспомнил - такие же "хризантемы", только из металла, имелись на рюкзаке якута.

- Что это? - спросил Рогозин, ожидая услышать еще одну страшноватую сказку.

- Это, паря, земля Улу-Тойона. А вот это дерево - его главный жертвенник. Это один из ростков Аал Луук Мас - мирового дерева, по которому шаманы ходят из мира в мир. Но не это главное. Если на камень под ним прольется человеческая кровь, Улу Тойон придет за жертвой. Сам придет. Не станет посылать подручных абасов и чучун, Великий Господин придет сам! Не веришь? Ха! Мне в Якутске говорили: "что ты выдумываешь, Юра! Главный жертвенник Улу Тойону должен быть как прямоугольная яма на вершине кургана с каменными ступенями вниз, куда шаманы стаскивают жертвенный скот и сжигают его там! А ты ищешь круглый камень!" Ха-ха-ха! Они думают, что если такой алтарь Великого Господина нашли в самом Якутске, под Николаевской церковью, то и везде должны быть такие! Дураки! Посмотри, паря, вокруг!

Якут сопел в самое ухо, нервно стискивая короткими пальцами запястье Виктора, вроде бы как и подталкивая того к алтарю и сдерживая от неосторожного шага.

- Видишь?!

Ровные верхушки сопок окружали жертвенник с четырех сторон, являя собой нечто вроде природой устроенного кургана с четырехугольной ямой в центре и со страшным деревом внутри этого центра.

- Это точно такой же жертвенник, как в Якутске, только в тысячу раз сильнее! - восхищенно пробормотал Юрик.

Виктор вздрогнул от ужаса, внезапно накатившего и так же схлынувшего. На тело нашло какое-то оцепенение, по позвоночнику выступил холодный пот, стало трудно дышать, во рту потекла ставшая очень жидкой слюна.

- Смотри сюда, - скомандовал Юрик, выпустив из своих цепких пальцев запястье Рогозина.

Якут сделал пару шагов к каменному жернову, развел руками траву и перед глазами Виктора появилось ржавое полукольцо, которое, казалось, вырастало прямо из камня - то ли было каким-то образом вплавлено, то ли вбито - уже не понять из-за густой поросли мха на камне.

- По всему кругу так, - отряхнув руки, Юрик быстро отошел от камня. - Здесь привязывали скот. Старое место. Очень сильное место. Улу Тойон очень соскучился по нему, очень хочет прийти, но никто не зовет! Держись отсюда подальше, Витя. Посмотри какие на склонах деревья? Видишь, нет толстых или тонких? Все одинаковые. Так бывает после большого пожара. Здесь горел сильный огонь, когда Великому Господину старые люди приносили свои дары, сжигая овец и оленей живьем. А раньше, когда в костры попадали и люди - Великий Господин отвечал шаманам! А видишь - вон там?

Рогозин проследил за рукой якута, указывающей на правый склон и с удивлением отметил, что тот был надвое рассечен чем-то отсюда невидимым - словно деревья отказывались расти на какой-то прямой линии, ведущей от вершины к самому подножью.

- Что это?

- Это, паря, каменная лестница, по которой давно шаманы спускались вниз для чтения своих молитв.

Они еще минуту постояли, глядя на дерево, Рогозин успел опять отметить отсутствие птиц.

- Пошли отсюда, Витя, долго здесь быть нельзя, я тебе говорил.

Якут, сгорбившись, потащился вверх.

- Теперь ты мне веришь, что в гиблое место привез нас Савельев?

- Наверное, он не знает?

- Молись, чтобы это было так, Витя. Потому что если знает и чего-то хочет - то живыми нам отсюда не выбраться. Ты заметил, что среди нанятых нет ни одного семейного? Никто не будет нас искать.

- А твой иччи? Разве не защитит он нас от Улу Тойона?

- Иччи, может быть, и защитит, спрячет от него. Но он ничего не сможет сделать против злых людей.

- А кто злой?

- Савельев! - якут остановился, развернулся, потянул Рогозина к земле и зашептал: - Я давно понял, что Савельев никакой не геолог. Инструмента мало, о его появлении никто не знал, пока он не приплыл. Нас специально сюда привезли! Здесь готовится что-то страшное, паря!

Рогозину снова стало не по себе - он меньше всего ожидал узнать, что улыбчивый и болтливый Ким Стальевич какой-то злодей, но Юрик был столь убедителен, что стоило задуматься.

- Если я прав, - продолжал якут, - то Савельев и Перепелкин - гнусные сектанты или черные шаманы. Если шаманы - то еще ладно, может быть, им удастся удержать Улу Тойона, задобрить его взятками и заставить служить себе. Если сектанты, начитавшиеся глупых книжек, то сдержать его у них не выйдет и все погибнут. Но я все-таки думаю, что они сектанты. Потому что на шамана учиться нужно и все якуты знают своих шаманов - среди них нет европейцев.

- Что же делать? - спросил он после минутного раздумья.

- Ничего, - пожал плечами якут. - Я могу и ошибаться. Но на всякий случай постарайся далеко от лагеря не отходить в ближайшие дни. Я думаю, что все произойдет завтра ночью.

- Почему?

- Полнолуние, паря. И смена сезона - день, когда Великому Господину принято приносить самые обильные жертвы. Стой!

Якут зажал сухой ладонью рот Рогозину и насторожился. Спустя минуту он отпустил Виктора и захлопав узкими глазами, растерянно сказал:

- Вертушка. Что ей здесь делать?

Рогозин уже и сам услышал далекий частый стук маленьких молоточков, и завертел головой, отыскивая в безоблачном небе знакомый силуэт.

- Вот она, - Юрик снова первым обнаружил вертолет, выскочивший из-за сопки на высоте метров двухсот. - Не наш, чужой вертолет.

Рогозин уже и сам отметил, что в небе над жертвенным курганом летел не привычный темно-зеленый Ми-8, а нечто цветастое, красно-желто-синее, двухкилевое. Машина снижалась - это было заметно.

Звук работающих двигателей заполнил все пространство вокруг, слышно было только его и еще чуть-чуть - отражавшееся от склонов сопок эхо.

Вертушка прострекотала, перечеркнув небо надвое, и скрылась за тем холмом, за которым находился лагерь. И звук почти сразу затих, пропал, - только поднятый лопастями ветер шевелил листву, но с каждым мгновением и это прекратилось.

- К нам прилетел? - первым спросил Рогозин.

- Не знаю, - развел руками якут. - Пойдем, посмотрим.

И они едва не наперегонки рванули к лагерю. Виктор успел отметить, что куда-то исчезла усталость, ломота в теле и дышать стало легко, будто не он десять минут назад ловил воздух широко раскрытым ртом, подобный рыбе на берегу.

Но вертушки в лагере не оказалось, зато все, кто в нем оставались, выстроились вдоль берега у лодок и о чем-то переговаривались, тыкая пальцами в сторону, куда должно быть улетел вертолет.

- На том берегу сел, - первое, что услышал Рогозин, было сказано Гочей. - Полверсты, не больше. Охотники или рыбаки. Рыбаки, наверное. Богатые Буратины. Наберут снастей в столицах и летят сюда испытывать - тайменя им подавай! Я сам таких сопровождал пару раз. Перепьются все, и давай баб делить!

- И бабы с ними? - спросил почему-то облизнувшийся Моня.

- А то ж!

- Нужно сходить к соседям, познакомиться, - высказался сосредоточенный Семен.

- Да-да, пошли! - загорячился Моня и даже запрыгнул в лодку.

Но едва он схватился за весла, как снова послышался рокот двигателей вертушки, и через минуту она показалась над верхушками деревьев.

- Я этот "танец с саблями", кажется, в Батагае видел, - проорал, перекрикивая грохот, Гоча. - Или в Депутатском.

- Куда это она?

Вертолет полминуты повисел над лесом, словно озираясь вокруг, потом рванулся к реке и низко пошел над руслом, вниз по течению, повернул за утес и вскоре затих где-то вдали.

- Пойдем, посмотрим на соседей, - напомнил Моня, все так же стоявший в лодке с веслом в руке.

- Да нет там никого, - возразил Семен. - За четыре минуты только спецназ высаживается. Но посмотреть все равно нужно. Во избежание, так сказать. Кто с нами?

Он запрыгнул к Моне в лодку и полез к двигателю.

- Так..., - Ким Стальевич оглядел своих работников, взгляд его остановился на Рогозине. - Давай, Витя, с нами пойдешь. Топор здесь оставь. Остальным - работать! Время не терять, скоро уже вечер, а у вас нихрена не сделано! Мы через час вернемся! Борисов за старшего. И в воду нас столкните.

Через десять минут они пересекли неширокую в этом месте реку, чуть-чуть поднялись вверх, чтобы приблизиться к удобной для подъема на вершину скалистого берега расселине и высадились на противоположный берег. Отсюда хорошо были видны фигурки суетящихся людей в лагере. У среза воды стоял Борисов и приложив ладонь ко лбу наблюдал за высадкой.

- Так, Виктор, остаешься здесь, - распорядился Савельев, когда лодка была надежно привязана к дереву, и до Рогозина дошло, почему выбор пал на него. - Смотри, чтобы наше судно река не унесла.

Савельев, кажется, решил, что Рогозин самый бестолковый участник экспедиции и сторожить лодку посреди безлюдной тайги - самая для него задача. Понимать это было неприятно, но доказывать кому-то что-то Виктор совсем не собирался. Этот комплекс он изжил еще в школьные годы.

- Иммануил, Семен, пошли, - на плече Савельева появился охотничий карабин. - Через час будем, не скучайте, юноша.

Начальник потрепал Рогозина по плечу и двинулся вслед за Моней и Семеном.

Бродили они долго, Виктор успел заскучать, задремать, проснуться, покидать в реку камни, выстругать палку, набить камнем на скале белое "Витя был здесь!" и снова заскучать. Он придумал уже десяток версий и причин их задержки, от медведя-людоеда до нашествия инопланетян, и все их отбросил, как ничуть его не устраивающие. Часов у него не было, но по ощущениям прошло никак не меньше трех: солнце почти уже грозилось зайти за скалы противоположного берега.

Но, как не ждал он появления Савельева и компании, заявились они все равно внезапно: зашумели падающие камни, послышались веселый