# В каком году что случалось с поэтами

Владимир Дмитриевич Соколов

Представляется очень интересным проследить творческий путь поэтов. Хотя бы пунктирно. Мы обнаружим, что таковой буквально кишит закономерностями вопреки отъединенности во времени, расстоянии и культурной начиненности.

Основых моментов творческого пути мы насчитали 5: как раз столько, чтобы уместилось на пальцах одной руки.

1) знакомство со стиховой речью

2) осознание сочиняемости стихов

3) желание писать стихи

4) обретение стиля

5) поэтическая смерть

1) это один из самых восхитетельных моментов в истории человечества и в биографии отдельного человека, когда он вдруг расчухивает, что можно говорить стихами, можно так составить слова, что будет красиво и ритмично. В жизнь современного человека стихи входят так рано, что он этого момента практически и не помнит. Хотя память об этом сохраняется. Но не в той кладовке, где расставлены по полочкам факты и воплощенная в пошлых поговорках житейская мудрость, а в тех закоулках, где в смутных образах хранятся чувства: в памяти сердца, как не совсев точно обозначил ее Батюшков.

Соответственно, и в биографиях поэтов мы с этим моментом почти не встречаемся. И все же редкие факты вылавливаются из архивной пыли.

"Несмотря на "заметные признаки ума", Жаклина, младшая сестра Паскаля, не выказывала поначалу большой охоты к учению. Между шестью и семью годами ее стали обучать чтению. Этьен Паскаль поручил это старшей дочери. Но двенадцатилетняя учительница встретила неожиданные затруднения, так как добродушная, кроткая и одновременно непослушная ученица питала отвращение к чтению и не учила уроков. Однажды, когда до очередного занятия оставалось еще некоторое время, Жильберта читала вслух в своей комнате какие то стихи. Вошедшая Жаклина внимательно прислушалась к размеренно чередующимся слогам, ритм стихотворения заворожил ее, и она стала умолять сестру преподавать ей чтение с помощью стихов. Та была удивлена столь необычному требованию, но просьбу Жаклины выполнила. Дела с тех пор пошли на лад. Жаклина старалась все время говорить в рифму и, обладая прекрасной памятью, запоминала наизусть множество стихотворений. Затем она пожелала познакомиться с правилами стихосложения и стала сочинять сама, прежде чем научилась читать." (Тарасов. "Паскаль")

С исторической памятью дело обстоит попроще. Еще недавно многие элементы поэтического языка не были известны, и возникли буквально на наших исторических глазах. Например, рифма. Ни одна первоначальная поэзия не знает этого казалось бы неизбежного для стихов признака. Не дотумкались до рифмы др греки и их собратья и ученики римляне. Они пробавлялись просодией. Смешно, но даже в наше время находятся озорники, например, О. Уайльд, которые утверждают, что рифма -- это не более чем финтифлюшки и для подлинной поэзии она чужда. Странно, но эта фантасмагорическая причудливость нашла сторонника даже в лице нашего классика.

Пушкин утверждал, что рифм в нашем языке маловато, и, похоже, мы -- Пушкин имел в виду себя и современных ему поэтов -- их исчерпаем уже на нашей памяти, оставив потомкам лишь белый стих.

Как бы то ни было но изобретение рифмы привело человечество в восторг. Правитель одного из иранских городов Рея Сахиб на прошлом рубеже тысячелетий собрал поэтический кружок, где поэты упражнались в новом тогда у персов искусстве рифмовки. "С легкой руки Сахиба весь Рей обуяла страсть говорить в рифму и обмениваться письменными посланиями, даже если адресат находился за ближайшим углом. Стихотворчество стало повальной модой, и в человеке, ответившем на вопрос дуканщика: <Что угодно?> - не в рифму, сразу обнаруживали иностранца, которому было неведомо, что означает хороший тон".

2) и этот замечательный момент в биографии каждого человека наступает редко на его памяти. В детстве стихи кажется сущестующими всегда, как, допустим, язык. И осознание того, что они сочиняются и сочинаяются такими же людьми, приходит довольно рано. Хотя и в более позднем возрасте, чем знакомство со стихами.

В этом пункте поучительно различать реальное осознает данного фактора от теоретического. В самом деле, еще со школьной скамьи мы знаем, что Горький дружил с Чеховых и Толстым. Их портреты красовались на стенах школьных кабинетов, их биографии был известны. Но что это реальные люди, такие же как ты да я, мало кто понимает.

Объяснюсь примером, взятым из воспоминаний Пушкина.

"Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую <Водопад>. Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: <Где, братец, здесь нужник?> Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу".

Такое понимание очень важно, ибо оно служит трамлином для осознания того факта, что если гении такие же люди, как и все прочие, то и ты можешь писать стихи, пусть и поплоше, но так же как и они. Правда, чаще начало стихотворства связано с подражанием не гениям, а товарищам по парте, или взрослым, если таковые с сочинительской жилкой есть в окружении. Этот факт, кстати, объясняет, почему поэты выходят чаще из творческих семей, чем из обычных.

3) Сочинять мы начинают однако гораздо раньше, чем осознают к этому способности. Невольно или вольно. Невольно, это когда приноравливаем стихи, особенно воспринятые на слух к своему восприятию. В детстве и ранней юности мы любили песни Высоцкого, которые переписывались в тетрадках (магнитофоны еще не вошли повсеместно в быт).

Мой брат так записал один из куплетов известной песни нашего барда.

Ведьмы мы или не ведьмы?

По три водки али нет? Ты, заморский паразит, остограмился,

А еще на наших женщин позарился.

Слово "патриот" моему брату не было знакомо. Кроме того, третью строку я взял в квадратные скобки, потому что она тоже пелась как-то иначе. Просто забылось.

Была такая известная певица эстоно-советскмая Анна Вески. Она, воспринимая тексты на слух, долгое время по ее собсвтенному признанию

Дорога, мой компас земной

пела

"Дорога, мой конь неземной"

Вольно -- это когда человек сознательно изменяет стихи применительно к вкусам или моменту. Пирогов, уже неизличимо больной, писал последние дни мемуары и вспоминал любимые стихи. Сохранился один из его листов, где он варьировал так и этак пушкинские

Дар напрасный, дар случайный

пока не доварьировался до

Не случайный, не напрасный,

Дар таинственный, прекрасный,

Жизнь, ты с целью мне дана!

Смешно сказать, но подавляющее большинство поэтов, даже профессиональных, так и застревают на этой стадии, без конца варьируя одни и те же рифмы, метафоры, мотивы.

4) Лишь немногие учатся поэзии, ищут свой собственный стиль. А иногда и находят. Такой волнующий момент запечатлен в биографии Роберта Бернса. И хотя точно даты этот момент не имеет, но то что он случился и то, что это был момент известно однозначно.

В одном из ранних рукописных сборников поэта, еще писанных для себя, обнаружилась длинная сентиментальная слащавая элегия, написанная на смерть его любимой овечки Мэйли (не путать с той же элегией, позднее обработанной Бернсом и помещенной в его каноническом сборнике 1786 года). Поэт набросал уже 66 пропитанных слезным умилением строк, а все никак не мог остановить понос ламентаций, как вдруг элегия в рукописи резко обрывается на полуслове, и, не отходя от кассы, в той же тетрадке поэт начинает писать ее по-новой, но уже не на литературном английском со всеми полагающимися сентиментальными штампами, а на шотландском диалекте, и уже не в сентиментальном, а в смешанном юмористическо-лирическом ключе, где сквозь слезы проглядывает невольная улыбка, а улыбка смягчается слезами. Причем начал писать 6-строчником с двумя укороченными строками, которым до того не писал совсем и который потом стал его фирменным размером:

Пишу стихами или прозой,

А по щекам струятся слезы.

Судьбы исполнились угрозы:

Погас мой свет.

Живут на свете овцы, козы,

А Мэйли нет!

Интересен метод работы Бернса над стихами, о котором есть многочисленные свидетельства, относящиеся, правда, уже к более позднему периоду его творчества. У него была скрипка, и прежде чем садиться за письменный стол, он брал в руки скрипку и наигрывал разные мелодии, пока не подбирал под настроение. Потом подыскивал тему и подбирал слова. А когда песня была готова, жена поэта Джин пела ее - и если какое-нибудь слово плохо ложилось на музыку, Бернс переделывал неудачную строку.

Так сочиняют стихи большинство поэтов, в отличие от того как сочиняют свои фантазии философы или писатели. В основе полноводной реки романа или даже самого завалящего рассказа, лежит (или скорее бежит) тоненький ручеек замысла-источника. Стихотворение же рождается из звуков и созвучий, рифм, метафор, которые пакуются в размер. Если в этом хаотическом сочетании случайно обнаруживается смысл, поэт начинает работать над его проявлением, а уж идея стихотворения появляется на самом последнем этапе.

Разумеется, это не касается стихов на заказ: эпитафии, оды, эпиграммы. Здесь главную роль играет оснастка: наработанный запас тех же рифм, метафор и слов.

5) после того, как писатель обрел свой стиль, его творческий путь не представляет интереса для исследователья психологии творчества (хотя для литературы он как раз самый важный). Но и эта стезя не проходит гладко, есть на ней свои рытвины и ухабы. А также пики. Одним из таким пиков является достижение автором высшей точки его твореческих способностей и замыслов. Причем, не всегда эта высшая в его собственных глазах точка совпадает с кульминацией его творческого развития на сторонний взгляд.

Для Державина такой высшей точкой было создание оды "Бог". Только что он погрузился в трясину жизненных неурядиц. И со службы был выгнан, и финансовые дела пошатнулись. И вот он вдруг срывается с места, летит куда глаза глядят и останавливается в каком-то доме в Нарве, где снимает комнату и запершись в течение недели лихорадочно пишет. Ода была готова в один присест, а вот концовка, последняя строфа никак не давалась. И вот он уснул и вдруг ему показалось, что кругом по стенам бегает яркий свет; слезы ручьями полились у него из глаз; он встал и при свете лампады разом написал последнюю строфу.

Державин считал, что в этой оде он чуть ли не достиг пророческой силы, но современники, оценив оду достаточно высоко, сочли ее подражательной Юнгу.

Что касается поэтической смерти, то наступает она задолго до физической. Поэт старше 30 лет -- это природный нонсенс. Поэты после достижения этой даты либо переходят в разряд писателей, либо живут на старом жиру -- до 30 пишут, а после бегают по редакциям и пристраивают созданное до, -- либо заедают чужой век, то есть не дают дорогу молодым.

Поэтический талант, он по самой сути своей талант технический, комбинаторный, как талант программиста, талант шахматиста. К 30 годам все чего можно достичь на этом пути поэты достигают. Часто они пытаются продлить свой век, выкаблучиваясь, то есть разрабатывая уже совершенно невиданные приемы, изощряясь в каких-то немыслимых формах. Блок, например, писал рифмовал строки то попарно, то через строки, а то и через строфу, и все это в одном стихотворении:

Поздней осенью из гавани

От заметённой снегом земли

В предназначенное плаванье

Идут тяжелые корабли.

В чёрном небе означается

Над водой подъемный кран,

И один фонарь качается

На оснежённом берегу.

И матрос, на борт не принятый,

Идёт, шатаясь, сквозь буран.

Всё потеряно, всё выпито!

Довольно - больше не могу...

А берег опустелой гавани Уж первый лёгкий снег занёс: В самом чистом, в самом нежном саване Сладко ли спать тебе, матрос?

Первая строфа здесь традиционная черестрочная рифмовка. А дальше: 4 строка рифмуется с 6 (означается -- качается), это понятно, а вот 5 не с 7, а только а с 11 (кран -- буран). Как такое читать? От читателя требуется вывых мозгов.

Или вот, менее вычурное, но то же далеко не сразу схватываемое стихотворение

Из хрустального тумана,

Из невиданного сна

Чей-то образ, чей-то странный:

(В кабинете ресторана

За бутылкою вина).

Визг цыганского напева

Налетел из дальних зал,

Дальних скрипок вопль туманный:

Входит ветер, входит дева

В глубь исчерченных зеркал.

Здесь традиционная попорная рифмовка, но между первым и вторым двустишием строфы втемяшивается третья, которая рифмуется с третьей же строкой следующей строки. Стихотворение прекрасное, и все же к чтению нужно приноровиться.

И все же есть поэты, которые и в позднее время творят. Не просто пишут, а творят. Один из таких поэтов Стафф, шумный и неумный в юности, но тихий и мудрый в старости. Эпиграфом к его последней книге стихов стала строчка из польского букваря "У Али был кот". Поэт отбросил рифму, размер. Его поэзия -- это та поэзия, о которой мечтали многие поэты: поэзия, когда отбрасывается т. н. мастерство и остается только слово как таковое.

0 лет. Расин крестится при посредстве родителей и священнослужителей 23 декабря 1639 года в церкви городка Ла Ферт дю Милон. Этот заурядный факт сыграл в судьбе будущего поэта громадную роль. Дело в том, что хотя происходил он из семьи почтенных провинциальных буржуа, и его отец занимал видный для провинции пост прокурора, его, то есть отца угораздило стать янсенистом -- весьма оппозиционного религиозного тогда течения. Отличавшегося между прочим весьма ригористической жизненной установкой.

В течение всей жизни Расина растягиваете между строгим католицизмом и янсенизмом. Воспитанный в строго пуританском янсенистком духе, он увлекся бесовскими театром и поэзией и изменил отцовским и дедовским устновакам, как ради тщеславия так и порочных литературных и эротических наклонностей. Однако к старости, когда его поманил огонек преисподней, он снова впал в янсенизм и стал яростно замаливать грехи юности.

Родился Максим Богданович. Его отец был простым школьным учителем. Тем не менее семья занимала хорошую квартиру в несколько комнат, которая оплачивалась и отапливалась из бюджета, и имела громадную библиотеку. Это о том, что культурное состояние общества, где поддерживается культура, играет громадную роль в появлении и воспитании талантов.

1 год. Отец Поля Верлена был офицером и колыхался по разным гарнизонам сладкой Франции вместе с фамилией. И даже попал в Бельгию. Что там можно было запомнить в 1 год, но Верлен часто рассказывал, как о земном рае о маленьком бельгийском городке и о задумчивой Сене, окруженной лесами и лугами.

2 года. Малларме инсталлируются из Парижа в маленьком французском городке Пасси. И очень своевременно. Так уж издавна повелось, что все французские таланты раскрываются и прозябают в Париже если, то рождаются и воспитываются они исключительно в провинции.

3 года. Коренной перелом происходит в жизни Лермонтова. Умирает его мать: "Житие ей было: 21 год 11 месяцев 7 дней" - гласила надпись на могильной плите в Тарханах. А отец Ю.П.Лермонтов уехал из Тархан, оставив сына на попечение бабушки - Е.А.Арсеньевой. И хотя Лермонтову было всего 3 года, но образ матери навсегда выгравировался в его сознании -- возможно, вымышленный. "Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал... Ее пела мне покойная мать," -- вспоминал он впоследствии.

4 года. У Габдарахмана Тукая умирает мать. И он попадает в бездетную семью кустаря Мухаметвали из Новотатарской слободы в Казани, в которой однако воспитывался как родной сын. Хотя в родной семье Тукая царили очень строгие нравы. "Гаяим хазрет (отец поэта -- сельский мулла) особым фанатизмом не отличался, однако к своим обязанностям относился с должной серьезностью: старался все делать так, как велит ислам, и держал деревню в рамках религиозных обычаев. Односельчане рассказывали, что как то раз по дороге в гости Галим хазрет со своей остабике столкнулся на улице с парнями, которые распевали песни под гармонь. При виде муллы они разбежались в такой панике, что уронили инструмент. Хазрет гневно ткнул палкой, гармошка взвизгнула. И мулла Галим изрек: "Ты и на меня рычишь, вражина?""

5 лет. Эмили Дикинсон начинает обучение в начальной школе.

Теофиль Готье уже читает и всему прочему предпочитает "Робинзона Крузо", одновременно увлекается театром. Мать, домашняя хозяйка, очень следит за развитием сына и поощряет его в этих увлечениях. Так что его литературное воспитание начинается с самого детства.

6 лет. Одни из самых интересных и загадочных моментов в биографии будущего поэта, как и писателя, это момент, когда он узнает, что можно говорить особым образом стихами. Это потрясающий момент в жизни каждого человека. Но происходит он в столь раннем возрасте, что память наша редко его сохраняет. Уже в детском садике мы декламируем

"Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет", то есть освоены со стиховой речью вполне. И все же я нашел в одной из биографий это волнующее начало встречи с поэзией и как раз имевшее место в указанном возрасте.

"Несмотря на "заметные признаки ума", Жаклина, младшая сестра Паскаля, не выказывала поначалу большой охоты к учению. Между шестью и семью годами ее стали обучать чтению. Этьен Паскаль поручил это старшей дочери. Но двенадцатилетняя учительница встретила неожиданные затруднения, так как добродушная, кроткая и одновременно непослушная ученица питала отвращение к чтению и не учила уроков. Однажды, когда до очередного занятия оставалось еще некоторое время, Жильберта читала вслух в своей комнате какие то стихи. Вошедшая Жаклина внимательно прислушалась к размеренно чередующимся слогам, ритм стихотворения заворожил ее, и она стала умолять сестру преподавать ей чтение с помощью стихов. Та была удивлена столь необычному требованию, но просьбу Жаклины выполнила. Дела с тех пор пошли на лад. Жаклина старалась все время говорить в рифму и, обладая прекрасной памятью, запоминала наизусть множество стихотворений. Затем она пожелала познакомиться с правилами стихосложения и стала сочинять сама, прежде чем научилась читать." (Тарасов. "Паскаль")

7 лет. Валлес поступает в престижный колледж де Пюи в Париже, как одаренный ребенок, где, естественно, встречается насмешками соучеников, который поступили не по блату дарования, а за честно увораванные родителями деньги. К счастью, для будущего поэта, мадемуазель Буландро (Balandreau), близкий друг семьи, берет на себя расходы по обучению.

8 лет. Семья Гюго в лице его матери и братьев возвращается из Испании, и дабы не было образовательной лакуны, Виктора записывают в коллеж. Здесь он отличается в стихосложении. Писать, правда, по его словам, он начале еще раньше, но исторический сейсмограф этих первых поэтических толчков не зафиксировал с необходимой точностью. Конечно, поэт отличался в стихотворстве от ровесников, раз его стихи помещены были в школьный журнал, но не настолько, чтобы в нем уже видели восходящую звезду французской словесности. Просто во Франции принято издавать сочинения отличившихся школьников, и имя Гюго гарцует среди сотен имен других, ничем не провинившихся в литературном отношении коллежан до настоящего времени. На радость биографам и литературоведам.

Уже вовсю ставит стихотворные опыты Гете, пока на своих ближних. Но им это только нравится. Отец, большой поклонник поэзии и вместе с тем добропорядочный педантичный бюргер, не очень доверяя учителям, вмешивается в процесс обучения сам. Он учил детей географии -- его любимому предмету, -- давал начатки естественных и обществоведческих знаний. И все это старался подать в стиховой форме. Каждый вечер дети Гете-отца отвечали ему уроки, и при этом каждый из них обязательно должен был придумать какое-нибудь двустишие.

Естественно, у юного Иоганна Вольфганга это получалось лучше всех. Так шутя, через стихи он знакомился с миром.

Ober-Issel viel Morast

Macht das gute Land verhaßt

"Грамматика не пришлась мне по вкусу, ибо я рассматривал её как некое произвольное установление; грамматические правила, опровергаемые бесчисленными исключениями, которые надо было заучивать отдельно, меня смешили. Если бы не рифмованный латинский учебник, не знаю, что бы со мной было, но эти стишки я охотно отбарабанивал или же читал нараспев. Была у нас и география с памятными стишками, и, странное дело, с помощью самых безвкусных виршей лучше всего запоминалось то, что надо было запомнить, к примеру: "В Обер-Исселе - трясина, Неприглядная картина". Формы и обороты речи давались мне легко, отчего я быстро разобрался в том, что лежит в основе понятий. В риторике, хриях и тому подобном я был непревзойдённым учеником, хотя сильно отставал в правописании. Тем не менее, мои сочинения радовали отца, и за них он дарил меня деньгами, для мальчика довольно изрядными" -- написал поэт позднее в своей автобиографии ("Поэзия и правда").

9 лет. Увы, происхождение играет большую роль в судьбе талантливых людей: не только достаток, но и сама атосфера подталикавают и направляют их к будущему твочеству. Исключения только подтверждают правила, и именно тем, что за всяким талантливым поэтом из "народа", обязательно стоит счастливый случай, подтолкнувший его к Музе.

Из семьи бедных аредаторов, к тому же постоянно кочеваших в поисках работы по весям родной Беларуси, происходил Луцевич (Янка Купала). Учился поэт урывками у разных учителей, в основном подвижников из интеллегенции, обучавших часто бесплатно неимущих холопов. Одним из таких учителей у будущего поэта оказался Владимир Иванович Самойло, который обнаружил в мальчике заметное дарование и готовил Яся к поступлению в Минское реальное училище вопреки воле отца, желавшего чтобы сын как и он сам тянул лямку арендатора.

Повезло, скорее всего, и Николаю Рубцову, хотя воспитывался он в детском доме. Но именно там не без влияния учительницы литературы он начал сочинять стихи. Этим годом датировано одно из самых ранних его стихотворений "Зима", написанное под влиянием "Детства" И. Сурикова. Сохранился рассказ учительницы литературы: "Коля любил читать стихи и читал хорошо. Встанет, расставит ноги, смотрит куда-то вдаль и декламирует, а сам, кажется, мысленно, - там, с героями стихотворения".

10 лет. В каком возрасте начал писать Пушкин неизвестно. Возможно, он так и родился со стихом во рту. К 10 годам относятся четко зафиксированные его уже зрелые литературные творения: пьеса "L'Escamoteur" и поэма "La Tolyade". Заметим, все на французском языке. Это следует усилия подчеркивания, как факт однозначно насмехающийся над этими анекодами об Арине Родионовне, как первоисточнику озарения.

Никакая литература не идет от "жизни" или от фольклора. Литература идет только от литературы. А поскольку русская литература была тогда в коматозном состоянии (старая умерла, а новая не народилась), то Пушкину ничего не оставалось как плясать от французской печки. И плясать неплохо. Что насмехает еще над одним мнением, будто бы о слабости французского поэтического гения -- мнения, идущего в том числе, и от самого Пушкина. Мне кажется, что имена Маро, Парни, Руссо (Теодора), Сент-Эвремона во многом недооценены. Ибо писали они исключительно на случай: эпитафии, эпиграммы, мадригалы. "Серьезной", идейной, сюжетной поэзии у них и следа нет. Но еще никто не доказал, что поэзия на случай -- это поэзия второсортная.

Максим Богданович поступает в Нижегородскую гимназию. Однако к этому времени он уже был начитанным и сведущим в началах науки мальчиком. "я показывал вам его библиотеку. В ней есть всё существенное, что появляется в литературе всего мира. Мы с детства проходили эту мировую школу... Разумеется, главное внимание обращалось на славянские литературы" -- пишет он в письме другу. Но важнее, что его самого, и братьев и сестер воспитанием и чтением руководил сам отец.

Главным принципом отбора книг было исключить из чтения специальную литературу для детей. Они воспитывались сразу на взрослой серьезной литературе, но подобранной для детского уровня понимания.

"На первых порах (три-четыре года)", -- пишет отец Богдановича, -- "читал я сам. Первой книжкой для детей, были "Детские сказки" Афанасьева, затем белорусские сказки моих записей, затем русские былины, "Слово о полку Игореве" в подлиннике и переводе Майкова, былины и песни сербские и болгарские, "Эдда", "Песнь о Нибелунгах", "Песнь о Роланде", романсы о Сиде, "Рустэм и Зораб", "Наль и Дамаянти", "Илиада" в отрывках и "Одиссея", поход аргонавтов, отрывки "Энеиды", Феокрит, отрывки из трагиков, Бокач, Ариосто, Дант, Тассо, Сервантес, Дефо, Мильтон , Мицкевич, а из русских Пушкин, Гоголь, Тургенев ("записки охотника"), Глеб Успенский, Короленко в их художественно-этнографических произведениях".

Перед самой гимназией изучались науки.

Учебником был преимущественно "Детский мир" Ушинского, по восполняемый другими книгами. География с художественно описанными путешествиями и отрывками из географических хрестоматий; история - Петрушевский, отрывки из летописей и памятников древней письменности, отрывки из исторических романов и повестей ("Князь Серебряный" [А. К. Толстого], "Тарас Бульба" [Н. В. Гоголя], "Капитанская дочка" [А. С. Пушкина] и пр.). "Всеобщая история" по Лависсу (из серии "Начатый", перевод и издание Кончаловского). Зоология по Полю Бэру: "Первые уроки зоологии", другие пауки по серии первоначальных учебников перевода Антоновича""

11 лет. Николай Алексеевич Некрасов учится в Ярославской гимназии, и учится плохо. Но не потому что не способен, а потому что слишком способен. Он пишет сатирические стихи на приятелей, преподавателей, которые пользуются большой популярностью у тех и у других, но другими же и порицаются. Вот так: во Франции поэты становятся благодаря, в России вопреки. И там и там есть замечательная поэзия, но эти благодрая и вопреки делают эти поэтические традиции так несхожими между собой.

12 лет. Ламартин, будущий охранитель порядка и порядочный реакционер бежит и пансиона и водворятется туда с помощью жандармов.

Рембо кончает 6 класс гимназии, и, перепрыгивая 5, поступает сразу в 4-й (во образовательной Франции ведется обратный отсчет). Кто после этого будет утверждать, что поэты -- это всегда троечники. Кстати, в естественных науках Рембо преуспевал не хуже, чем в гуманитарных.

13 лет. Байрон поступает в закрытую аристократическую школу (Харроу, если вам интересно) и именно там начинает писать стихи. Во многом из-за природного недуга -- хромоты. Склонный к забавам и проказам, он вынужден был часами оставаться в одиночестве, и постоянно читал. Сохранился могильный камень на кладбище Харроу, где он якобы любил читать и думать, и даже нацарапанное им стихотворение (на могильном камне что ли? но так я вычитил):

Пусть имя лишь мое отметят на могиле! Когда ж оно не может прах мой честью увенчать,- Я не хочу, чтобы мои дела затмила Иная слава... Имя привлекать Должно людей туда, где будет прах мой скрыт: Забудет имя мир,- пусть будет прах забыт!

14 лет. Георге поступает в гимназию. Там он переводит для изучения норвежского и итальянского языков ихних поэтов, и сам пишет стихи, но не немецком, а на латинском и греческом.

Воспитанию поэта очень способствует школьное образование, каковой момент часто упускается из виду. В Ярославской гимназии, где учился Богданович, начинает преподавать латинский язык Белоусов "Это был холостяк, типичный гуманист, несколько напоминающий излюбленных героев Анатоля Франса, вроде аббата Куаньяра, великолепный знаток греческого и латинского языков и классической древности; он также превосходно знал новые европейские языки. К Максиму он относился с большой симпатией. И Максим очень часто его посещал. Беседы этого высокообразованного человека по вопросам литературы и искусства несомненно имели благотворное влияние на развитие Максимова вкуса и художественного чутья. Он же руководил занятиями Максима при изучении последним языков греческого, итальянского и французского, которыми Максим занимался не только в гимназическое время, но и позже".

Лермонтов поступает в пансион при МГУ. В пансионе царила атмосфера увлечения литературой, которую поддерживали и лелеяли учителя, причем весьма эффективным способом. Тогда в моде был романтизм, а учитель Зиновьев был поклонником классицизма. Но он не только не обрезал молодых своим авторитетом, а наоборот подзадоривал их и вызывал на оживленный спор.

Лермонтов измарал стихами кучу тетрадей, но редко своими. Большей частью он переписывал других авторов. Здесь хотелось бы обратить внимание, что переписываение классиков -- весьма действенный прием овладевания стилем и темами. Только переписывать нужно не тупо, а с выдумкой и азартом. Миша Лермонтов постоянно вставлял в переписываемые стихи свои строчки, а то и отдельные слова, но порой до неузнаваемости изменявшие смысл стихотворения.

А еще для тренировки Лермонтов переводит иностранных авторов. Чаще всего Шиллера, Гете, Гейне и Байрона. Характерно, что при этом он всегда всовывает удачно или неудачно свою индивидуальность:

Как одинокая гробница

Вниманье путника зовет,

Так эта бледная страница

Пусть милый взор твой привлечет. И если после многих лет

Прочтешь ты, как мечтал поэт,

И вспомнишь как тебя любил он,

То думай, что его уж нет, Что сердце здесь похоронил он (в более поздней редакции, когда Лермонтову стукнуло 23)

У Байрона и в помине нет ни о любви, ни о милом взоре. Его стихи совсем о другом: о связи и взаипонимании читателя и поэта, которое устанавливается через годы, через расстояниья.

15 лет. Почему люди избирают тот, а не иной путь деятельности. Бодлер пишет стихи на латинском языке и получает в лицее первую премию за стихосложнение и вторую за перевод на латынь. Он был весьма способным учеником, и кроме того, попал в тройку первых по естественно-научным показателям, а на конкурсе по рисованию вообще занял первое место. При этом к естественным наукам его влекло, а латынь он ненавидел. Что заставило его все же работать в этом направлении? Неужели лишь настойчивость учителя, который с пафосом восклицал: "Работайте над латинскими стихами! Это - путь в ваше будущее!"

Державин с братом поступает в Казанскую гимназию, только что основанную. Об уровне преподавания там говорит тот факт, что на 30 учеников приходилось всего 6 учебников немцкой грамматики, и главной целью обучения было научить гимназистов читать и писать. На склоне будущий поэт писал:

"Недостаток мой исповедую в том, что я был воспитан в то время и в тех пределах империи, когда и куда не проникало еще в полной мере просвещение наук не только на умы народа, но и на то состояние, к которому принадлежу. Нас научили тогда: вере - без катехизиса, языкам- без грамматики, числам и измерению - без доказательств, музыке - без нот и т.п. Книг, кроме духовных, почти никаких не читали, откуда бы можно почерпнуть глубокие и обширные сведения"

Особенную охоту продолжал выказывал Державин к "предметам, касающимся воображения": к рисованию, музыке и поэзии. Его успехи в черчении во многом способствовали его карьере: чертежи юного Гаврилы преподаватель Веревкин представил Шувалову. Рисунки были одобрены этим сановником. И Державин, как и те, чьи работы были также одобрены, был зачислены в гвардейские полки.

16 лет. Петефи бросает школу. Его бзиком было стать во что бы то ни стало артистом. И ему удается стать актером Национальном театре. Однако ролей для молодого дарования никто не приготовил. И он вернулся в школу. Хотя его поэтическое дарование уже было замечено, и ему даже там поручили написать стихотворение, посвященное учебному году. Какова его ценность -- фиг его знает, но Антал Гидаш, сам известный поэт и биограф Петефи, пишет с греческими гекзаметрами, отнюдь не характерными для венгерского языка, он справился прекрасно.

Первые литературные опыты Богдановича. Рассказ "Музыка" на белорусском языке сразу же печатается в журнале "Наша нива". Его такое быстрое и безболезненное вхождение в литературу объяснялось как средой, в которой он жил -- его отец был одним из видных деятелей белорусского культурно-национального движения -- так и тем, что белорусская литература практически не существовала и каждое новое произведение на этом языке принималось на ура.

О том, насколько тогда была востребованность в специалистах по белорусской культуре, говорит тот факт, что по окончании Богдановичем гимназии, его приглашал в Петербургский университет сам Шахматов, влиятельная в тогдашней русской лингвистике фигура. Но из-за болезни туберкулезом поэт, точнее его отец, отклонил это предложение.

17 лет. Анна Горенко впервые публикует стихи в парижском русскоязычном издательстве "Сириус". Нелишне заметить, что издателем был Гумилев, ее тогдашний бой-френд и будущий супруг.

Беранже увлечен поэзией. Он то пишет сам, то наслаждается написанным другими. Диапазон его пристрастий весьма широк, и не дает никакого проблеска будущему исследователю увидеть направление его таланта: Расин, эпическая поэзия, сентиментальная, пастушенские идилии, скабрезная, философская... Так же разнообразны его собственные стихи. Все решает случай в виде отца: вечно жадный до денег и тщеславный, он без ведома сын помещает некотрые из них в альманахах "Новогодние подарки Мнемозины" и "Гирлянда цветов". Это были "Двойное похмелье" ("La double ivresse"), "Да будет так" ("Ainsi soit-il") и небольшой диалог-идиллия "Гликерия" (в переводе Дмитриева "Людмила"). "Я сделался ясновидцем, -- говорит Беранже в одной из песен, -- наше будущее открывается перед моими глазами..." Он видит там картину обновленного общества: повсюду царит справедливость, ошибки великих людей подвергаются свободному обсуждению, становятся сюжетом песни; истина возвращается из своего изгнания... "Итак, мои друзья,- заканчивается песня,- возблагодарим Бога, полагающего всякой вещи свое время. Что до тех, о которых я говорил,- они назначены на тридцатое столетие..."

18 лет. Маршак публикует свои первые стихи. Он все еще мечтает быть поэтом. И хотя в этом же году делает свои первые переводы -- но не Бернса, а их еврейского поэта Бялика с идиша -- делает это по просьбе друзей, еще не подозревая, что судьба уже вписала его в реестр по этому поэтическому разделу.

Браунинг решает целиком посвятить себя поэзии. Он мог себе это позволить. Сын богатого коммерсанта он был обеспечен по самое не могу. Плюс, что случается очень редко, отец одобрял любой выбор сына. Да и поэт в викторианской Англии был вполне респектабельной и почетной фигурой. Поэтому родственники без колебаний дали денег на публикацию его первой поэмы "Полина", вышедшей анонимно через 3 года.

Первый свой сборник публикует Байрон. В количестве 100 экземпляров, на свои деньги и предназначенный исключительно для раздачи знакомым. После того, как один из них пастор Бичер, мнением которого он очень дорожил, раскритиковал сборник, Байрон сжег его. И только второй сборник, вышедший через год и нашедший одобрение у знакомых, он решил представить публике.

19 лет. Сара Кирш учится заочно на химическом факультете, одновременно работает на сахарном заводе. В это время она пристрастилась к чтению стихов, ибо времени на большие книги, как она шутливо замечает, у нее не оставалось. Чтение -- вот лучшее учение. Стихи буквально звенят у нее в голове, слова сами слагаются в рифмы, а предложения строятся по стихотворным размерам. Вы думаете -- это признак особой одаренности. А вы почитайте сами стихи, скажем этак с месяц по нескольку часов подряд и они сами начнут лезть вам в голову. Другое дело, что не все такой напор выдерживают, нужно действительно быть расположенным к этому виду деятельности, чтобы отдаваться ему вновь и вновь.

Гете пишет свои первые пьесы: трагедию "Вальтасар" (сохранились фрагменты) и комедию "Каприз влюбленного". И обе на французском языке. Французы, оккупировавшие Страсбург, принесли туда свой язык и культуру, прежде всего театр. Гете удивительно быстро овладел характерными оборотами этого языка. Вот вам и вопрос о таланте.

Гете никогда не учил грамматики и так и не мог ее освоить, но языковые явления ловил и воспроизводил на лету. Точно так же он легко понимал суть естественных явлений, хотя математику, сколько ему не вбивали в голову, так и не освоил, зато минералогические, ботанические и бабочковые коллекции мог рассматривать часами. Быстро увавливая стиль и манеру разных писателей, а особенно поэтов, она как об стенку горох бился над запутанными юридическими формулами и не понимал метафизики, к которой так склонны немцы.

Французский французским, но и на немецком Гете складывает стихи, поражающие своей зрелостью и глубиной.

Державин становится рядовым лейб-гвардии Преображенского полка. В этой службе и в этой должности он пребывает 10 лет, в течение которых развивается его ранняя поэтическая деятельность. Он приобретает среди сослуживцев славу поэта: его творчество состоит в переложении на рифмы бывших в ходу "площадных прибасок" насчет каждого полка. Второй жанр, в котором он добивается известности было составление писем и поздравлений для жен младших чинов. Его способности были замечены, и к его услугам, уже капрала, стали прибегать даже господа офицеры. Здесь его диапазон заметно расширился: его просили писать скабрезные стишки, а также стихотворные послания на разные случаи жизни. Из того немногого, что сохранилось из этого, ничто не отразилось на его последующем творчестве.

Одна рука в меду, а в патоке другая. Счастлива будет жизнь в весь век тебе такая

одно из двустиший поэта, из модного тогда жанра "приправ": кавалеры дарили девушкам сладости и сопровождали подарок такой "приправой". Пример Державина показывает, как можно вырасти в поэта из самой непоэтической обстановки.

20 лет. Лафонтен вступает послушником в коллегию св Маглуары, чтобы подобно Арамису изучать теологию, но в конце года покидает ее, отказавшись, как это ясно теперь, окончательно от религиозной карьеры в пользу... писания стихов? Навряд ли. Тогда стихи писали все, любой образованный человек должен был уметь составить мадригал или послание, но как профессия стихотворство всерьез не рассматривалось.

Беранже входит в кружок поэтов и музыкантов. Со своими ближайшими друзьями Беранже изредка устраивал в складчину небольшие пирушки. Чаще всего друзья собирались у доктора Малле. Квартира доктора разделялась на две половины: в одной жил он сам и принимал пациентов, другая отдавалась внаймы молодым людям более или менее состоятельным. Маленькие балы, маленькие ужины при громе песен и музыки, маскарады, самодельные водевили на импровизированной сцене сменялись здесь одни за другими. Беранже был коноводом,- самые веселые песни он написал для этого кружка. То же следует сказать о большинстве водевилей для приятельских спектаклей. Так сама поэзия рождалась из самой жизни, вернее из времяпровождения.

Бодлер совершает длительное и, должное быть увлекательным морское путешествие, предпринятое его родителями и прежде всего высокопоставленным отчимом, дабы отвратить его от стихов. Но это не помогает: "К сожалению, должен вам сообщить ... что я не могу довести до конца на корабле, коим командую, запланированное вами путешествие вашего пасынка Шарля Бодлера. Начиная с самого отъезда из Франции мы все, находящиеся на борту, увидели, что уже поздно надеяться на то, что г-н Бодлер... откажется от идеи ничем другим, кроме литературы, не заниматься".

В Омаре Хайяме просыпается поэтический дар. Вот как это описывается историком Тебризи:

"Я слышал еще, что, когда ученый (Хайям) соблаговолил прибыть в Бухару, через несколько дней после прибытия он посетил могилу весьма ученого автора "Собрания правильного" (аль-Бухари), да освятит Аллах его душу. Когда он дошел до могилы, ученого осенило вдохновение, и он двенадцать дней и ночей блуждал по пустыне и не произносил ничего, кроме четверостишия:

Хоть послушание я нарушал, господь, Хоть пыль греха с лица я не стирал, господь, Пощады все же жду: ведь я ни разу в жизни Двойным единое не называл, господь

Назым Хикмет увидел в советской газете странный текст: строчки разной длины, начинавшиеся с разного отступа. И хотя он не знал русского, он сразу понял, что это стихи и захотел познакомиться с автором, которым оказался Маяковский. На него произвело большое впечатление, как поэт читал свои стихи, не нараспев, как муэдзин молитву, а четко отчеканивая каждое слово, как оратор. Так и надо писать стихи для простых людей: чтобы слова буквально вбивались в их сознание, -- решил Хикмет. И эту программу реализовал в своем творчестве.

21 год. Блок, уже написавший множество стихов окончательно решает посвятить себя поэзии. Одновременно он увлекается идеалистической философией, штудирует Платона, учившего, что, кpоме pеального миpа, есть еще некий "свеpхpеальный", высший "миp идей". Это мироощущение, которое он скорее нашел у Платона, как отвечающее своим внутренним устремлениям, чем вычитал у него, он сохранил до конца жизни.

Мы живeм в старинной келье

У разлива вод.

Здесь весной кипит веселье,

И река поeт.

Но в предвестие веселий,

В день весенних бурь

К нам прольeтся в двери келий

Светлая лазурь.

И полны заветной дрожью

Долгожданных лет,

Мы помчимся к бездорожью

В несказанный свет.

Странное это представление, что наряду с красотой этого мира, видимой всем нам и зримой, есть еще какая-то иная, нетленная. Странное, да и чуждое русской культуре, где либо божественную красоту выдели воплощенной в мире, доступном органам чувств

Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть

либо вообще таковой не признавали

"Природа не храм, а мастерская, а человек в ней работник". Да если и есть эта высшая красота, нам то что до нее дела?

Критические отзывы, которые правильнее было бы назвать хвалебными, появились на выход книги Браунинга, включавшую поэму "Полина" и некоторые другие произведения. Несмотря на то, что директор влиятельного издательского дома был близким знакомым семьи Браунингов, все же, думается, и качесто стихов сыграло свою роль. И все же Браунинг входил в литературу в тепличных условиях: биться за место ему не приходилось. Удача? Как сказать. Тепличными были условия, тепличной, замкнутой на игру словами и образами и совершенно удаленной даже от образованного читателя оставалось творчество поэта всю его жизнь.

Это первое расхваленное и перехваленное произведение Браунинга настолько не произвело никакого впечатления на публику, что когда много лет спустя Данте обнаружил томик стихов и прозы в библиотеке Британского музея (Данте имеется в виду Габриэль Россетти), он сообщил своему другу Браунингу (сборник был опубликован анонимно), что он обнаружил неизвестного поэта по стилю, напоминающего Браунинга. То и есть и Браунинг, и Теннисон, и сам Россетти со своей сверхталантливой женой писали исключительно для себя, как и нынешние околожурнальные авторы.

22 года. Цветаева всегда принадлежала к числу поэтов, для творчества которых был важен внешний антураж, обстановка. Она долго выбирала местожительства и, когда наконец нашла "волшебный дом", стихи посыпались из нее, как горох из раненной торбы. Несмотря на все хлопоты, связанные с переездом, она написала цикл стихов, посвященных встерче с поэтэссой Парнок и почти накатала поэму "Чародей".

Друзья Браунинга основывают ежемесячный журнал, где основным и почти единственным автором остается сам Браунинг. Денег на издание журнала катастрофически не хватало: большую часть их издателям давал главный автор.

Бодлер изо всех сил лезет, чтобы хоть где-то зацепиться. Он посылает критическую статейку в сатирический журнальчик "Тентамар", где высмеивает поэтессу Луизу Колле, "известную своими пышными формами, неприхотливыми стишками и бесчисленными любовными похождениями" и вошедшую в мировую литературу благодаря многолетней переписке с ней Флобера. Ответ был стандартным: "К сожалению, ваша статья не вписывается в нашу тематику". Удивительно, что эта немудреная редакционная отписка кочует по континентам и эпохам уже не одно столетие. Неужели за это время тупые редакторские головы так и не смогли изобрести чего-то новенького.

23 года. Выходит первая книга стихов "Книга стихов" Гарсиа Лорки и сразу же ошеломляющий успех, успех который не поколебал бы стрелку индикаторов у самых чувствительных и доборожелательных рейтингов: разошлось всего несколько десятков экземпляров и полное молчание критики. Автор обескуражен.

Знать бы ему, что среди этих нескольких десятков покупантов он нашел самых верных и преданных читателей, о каковых именитым наводнетялям поэтического рынка только мечтать. В туберкулезном санатории зачитывается "Книгой стихотворений" девятнадцатилетний художник Рафаэль Альберти. Он и сам сочиняет стихи и, конечно, в модном авангардистком стиле. А тут, что? Книга написана так, словно никакой навороченной поэзии нет и в помине, а есть только народная песня. Книга написана так, что никакой модной поэзии и не нужно, достаточно традиционной старинной испанской. Книга Лорки буквально переломила сознание начинающего поэта.

Второй читатель-почитатель молчал целый год, как и подобает мэтру, а потом взял и пригласил Лорку к себе:

-- Ваша книга? -- кивнул Хименес небрежно на сборник, -- не отпирайтесь. Мне ваша искренность мила, и даже как насосик подкачала давно умолкнувшие чувства. Так что я приглашаю вас к сотрудничеству в своем журнале "Индисе".

Выходит первый и единственный сборник стихов Богдановича. Сборник пролежал полгода в типографии, и, возможно, так бы там и остался: элементарно не было денег на издание ни у самого Богдановича, ни у белорусской художественной интеллегенции. Выручила богатая магнатка и покровительница искусств из рода Радзивиллов. Эта женщина в упор не любила поляков и содействовала развитию белорусской культуры. В ее особняке все -- от хозяев до слуг -- обязаны были говорить только на двух языках: белорусском и французском.

Браунинга принимают в Институт истории, довольно-таки замкнутую, но влиятельную организацию, членами которой были многие профессора Оксбриджа.

А еще Браунинг посещает Санкт-Петербург, где провел почти полгода. Это посещение замечательно тем, что ничем не замечательно. Браунинг был принят во всех салонах, охотно ходил на разные мероприятия. С восторгом описывает двойной ледоход на Неве, а также торжественный первый стакан: была такая церемония -- царь ежегодно после освобождения реки ото льда выпивал стакан, как бы говоря: вода в реке отличная, дорогие ленинградцы, можете ее пить без боязни. Но это пребывание никак не отразилось в его творчестве. То есть это был тип поэта, который вращается в круге своих мыслей и образов, весьма отдаленных от окружающей действительности. Таковы, заметим, и большинство поэтов, и то что между их творчеством и рекой жизни есть некая насосная станция, перекачивающия воду из реки жизни в творческие закрома -- не более, чем распространенное заблуждение.

В связи со смертью Беатриче Данте, по его собственным словам, обратился к разысканию истины.

24 года. Вторая публикация Пастернака и вновь в "братской могиле", так на советском издательском жаргоне именовались коллективные сборники. Правда, в отличие от первого сборника этот навряд ли заслуживает такого названия. Он был издан футуристической группкой "Центрифуга" и ему было предпослано предисловие Пастернака, где тот разъяснял принципы и идеи авторов "Руконога" -- так назывался сборник. В перебургской авангардной тусовке сборник произвел фурор и сам Маяковский удостоил Пастернака встречи. Поэт прописался на Олимпе петербургского значения.

Первые публикации Бодлера. Но не стихов, а критических заметок о Салонах (художественные выставки: пробиться на них было для художника то же, что для поэта напечататься), причем хвалит молодых неизвестных авторов и нападает на маститых. Лишь один журнал взял заметку Бодлера, да и то потому, что она понравилась постоянному писателю этого журнала Шанфлери. Тот даже одобрительно написал в рекомендации: "Господин Бодлер-Дюфаи пишет так же смело, как Дидро, хотя и не прибегает к парадоксам". Удивительно, но Шанфлери даже по такой статейке сумел уловить характерную черту будущего Бодлера. Писателя может понять только писатель, а уже потом к этому пониманию присоединиятся издатели и читатели.

Эти мелкие публикации были настоящей писательской мастерской для Бодлера. Именно в них он отрабатывал ставшие характерными для его творчества мотивы и приемы. "Перед нами драма, острая драма во всем своем жалком ужасе... в картине нет ничего тривиального или отталкивающего В холодном воздухе этого помещения с его холодными стенами, над этой холодной и ужасной ванной витает душа", -- пишет он о давидовой "Смерти Марата".

А еще Бодлер давал советы влюбленным в своей потом ироничной и острой манере: "У некоторых людей, более любопытных и пресыщенных, удовольствие от обладания уродством восходит к еще более загадочному чувству, каковым является тяга к неизвестному и пристрастие к ужасному" (ни дать ни взять Карамазов-старик).

Байрон начал публикацию "Чайльд Гарольда". На это дело его спроворил друг, который сначала резко раскритиковал стихи поэта, который тот вынес ему на суд. "Нет ли у тебя еще чего". -- "Да вот несколько стихотворных зарисовок мест, где я только что был". Друг прочитал их и в этот же день сказал, что из этого может получиться неплохая поэма. Байрон поверил далеко не сразу, и лишь через несколько месяцев решился отдать выросшие из этих зарисовок 2 песни будущей поэмы в печать. Издателя также нашел друг Байрона -- Доллас. Заметьте, поэма родилась не из идеи и не из замысла, а из разрозненных поэтических заметок, которые поэт потом объединил композицией и придал единый смысл.

Ду Фу проваливается на государственном экзамена, который давал право соискателю влитья в бодрую армию императорских чиновников. От соискателя требовалось умение четко излагать свои мысли, умение пользоваться поэтическими фигурами, умение комментировать классические конфунцианские и даосские тексты. Экзаменатор похвалил сочинение Ду Фу и назвал его автора самым талантливым из соискателей. И поставил ему, выражаясь нашим языком, жирную двойку. Поскольку ихний экзаменатор не то что у нас "ваш формат не соответстует нашему изданию", или "ваш материал нас не заинтересовал", должен был обосновать свою оценку, то он разъснил. Ду Фу нарушил правило тройной простоты: простота в выборе слов, простота изложения, простота и доступность излагаемых мыслей. Поэт же употреблял редкие слова, давал чересчур тонкие аллюзии, и -- главный грех -- допускал игру словами. А игра словами недопустима для чиновника, ибо за ней могут крыться всякие двусмысленные мысли и ненужные аллюзии.

25 лет. Вот только что дебютировал Джон Китс, а уже выходит 3-я и, как оказалось, последняя книга его стихов "Ламия". Поэт отправляется лечиться в Италию, но и уже и Италия не в состоянии спасти его окончательно подорванного нищетой здоровья.

Большую роль всегда в судьбе поэта играли меценаты. Беранже, уже известный в парижских кабачках поэт -- не иронизируйте: парижские кабачки -- это не русские пивнушки, многие из них были своеобразными поэтическими клубами (музыкальными, научными, шахматными -- они разделялись по интересам) и добиться известности в кабачке -- было равносильно тому, чтобы сделать шаг на пути к славу -- все не может найти себе устойчивой работы.

В отчаянии он пишет Люсьену Бонапарту с просьбой о хоть каком-нибудь месте. К письму прикладывает две свои поэмы. Ответ был на удивление скорым. Через два дня, когда он чинил панталоны запыхавшаяся привратница вручает ему письмо с незнакомым почерком. Поэт с трепетом разорвал конверт и прочитал: "Гражданин! Сенатор Люсьен Бонапарт получил и с интересом прочел поэмы, присланные вами. Он с удовольствием примет вас, чтобы побеседовать об этих поэмах. Его можно видеть днем с 12 часов до 2-х. Свидетельствую вам мое почтение. Секретарь Тьебо. 21 ноября 1805 года"

Удивительно, но Беранже был принят на службу. Удивительно здесь то, что литературные вкусы мецената и поэта совершенно не совпадали. Л. Бонапарт предложил Беранже написать что-нибудь из римской истории и дал сюжет - "Смерть Нерона". Писать следовало в возвышенном, классическом стиле. Это вовсе не вязалось с характером Беранже. Тем не менее он принялся за "Смерть Нерона" и, будучи ловким версификатором, написал около трехсот стихов. После этого хоть режьте, дальше не шагу. В торжественной музыке поэмы то и дело проскальзывали фривольности, от которых брата императора коробило. Тем не менее от службы он Беранже не отстранил -- где бы найти таких меценатов.

А вдобавок опираясь на покровительство Люсьена и протекцию своего друга Эврара, Беранже получил место в бюро художника Ландона. Ландон предпринял издание в нескольких томах снимков с картин и статуй Луврского музея, обогащенного войнами Наполеона. На обязанности Беранже лежало составление пояснительного текста. Тот же Ландон издавал еще "Историческую галерею знаменитых людей", а по совету зятя прибавил к ней "Галерею мифов". Беранже взялся за составление этих очерков и написал несколько сот страниц об Ахиллесе, Аполлоне, Тезее и других, но "Галерея мифов" так и осталась в портфеле издателя.

Алан Рамзей возвращается в Эдинбург и открывает книжную и художественную лавку в самом центре города. Дела сразу же пошли успешно. Рамзей был и художником, и поэтом, но и тем и другим не очень, зато обладал благожелательным, общительным характером. Его лавка стала настоящим литературным клубом, где он раз в неделю собирал эту нищую братию, поил и кормил ее, а в остальные дни недели давал ей возможность бесплатно -- а книги тогда стоили очень дорого -- пополнять свое образование. Из этой лавки вышла целая плеяда шотландских поэтов. Посещал эту лавку-клуб и Роберт Бернс во времена, когда Рамзей уже давно сошел под мрачны своды, а дело его рук все еще жило.

Бодлер публикует первое свое стихотворение (первая публикация, но далеко не первое из написанных,а уже совершенно зрелое) "Дон Жуан в аду":

С грудями тощими и в одеяньях рваных Под небом траурным клубился женщин рой, И, как последнее мычанье жертв закланных. За дон Жуаном плыл их заунывный вой.

"Вы воспеваете плоть без особой любви к ней, как-то печально и отстраненно, что мне симпатично. В Вас есть твердость мрамора и способность пронизывать человека насквозь, как у английского тумана", -- писал поэту через несколько лет Флобер.

(Правда, в другом месте я прочитал, что первая публикация Бодлера имела место годом раньше и называлась "К моей даме креолке". Ничего удивительного: все эти публикации рассовывались по мелким парижским журнальчикам и газетенкам, которые так же быстро и во множестве возникали, как и гибли).

Элюар своими приятелями Арагоном, Супо и Бретоном вовлекается в группу дадаистов, вернее дадаисты втягивают его к себе, ибо это были нищие поэты, а Элюар происходил из обеспеченной семьи и печатался за свой счет. Элюар основывает издательство, которое становится органом дадаистов.

26 лет. Поэты рано расцветают и рано угасают. Рано расцветали, и рано угасали, ибо в наше время они угасают долго и нудно, и при этом не расцветают совсем. Христиан Моргенштерн же в 26 лет если и пишет стихи, то никто об этом не знает. Он предпочитает войти в литературу с заднего крыльца, как издатель. И пока переводит и издает на немецком северных гением Ибсена и Стриндберга. В этих его пленяет античный дух, не по форме, а по сути. "Чем занимались античные боги?" -- спрашивает он и сам же отвечает: "да тем что насмешничали над потугами неизбежными простых людей. Так же и Ибсен охальничает над своими согражданами. И это придает его произведениям терпкий дух античной трагедии ("was taten die alten Griechengotter anderes, als (scheinbar) kalt und spottisch das Treiben der Sterblichen betrachten, im Bewusstsein der Notwendigkeit aller Dinge. - So steht Ibsen vor seinen Mitmenschen. Der herbe Duft einer gewissen Lacherlichkeit, welche das Kennzeichen jeder Tragik ist, schwebt um seine Werke"). Другими словами Моргенштерн все еще ищет путеводную звезду, не доверяя собственным силам.

Выходит первая книги стихов Хикмета. До этого он напечатал несколько стихов только в полулегальном журнале, который к тому же вскоре запретили. Сборник выходит на турецком языке... в Баку. Таким образом дорога к литературе для Хикмета оказалась тесно переплетена с политикой. И тут же поэт получает награду. По возвращению в Турцию его через несколько лет сажают за "экстремизм" на 28 лет 4 месяца и 14 дней, даже не удосужившись подыскать хоть для приличия статьи, по которой его надо посадить.

-- Мы не могли оставить его на свободе, ибо он оказывал влияние на массы, - писал в своих мемуарах причину расправы тогдашний министр внутренних дел Шюкрю Кая. Кстати, одним из регулярных обвинений Хикмета было обвинение в том, что он пишет на подачки из-за границы. Так что и с этой стороны бакинский сборник не прошел для поэта даром.

27 лет. Буало прилагает все усилия, чтобы приписаться в поэтический цех. Он уже перепортил кучу бумаги и извел бутылки чернил. Его стихи ходят в списках по всему Парижу. Он завсегдатай всех поэтических салонов и сборищ, близкий знакомец всех поэтических знаменитостей. Дружит с Лафонтеном и Моьбером. Знакомится с Расином и правит его "Фиваиду" (Расин "плохо" знал французский язык и еще хуже технику стиха. Тот самый Расин, который идет за образец поэтического совершенства. Как такое возможно? Никак. Я сам удивляюсь, но так пишут французские исследователи, а как с ними поспоришь?)

Но толку то. Шаплен в очередной раз прокатывает Буало и его брата, не внося их в гратификационный список. В тогдашней Франции гонораров не платили, и поэты сущесвовали тремя способами: либо это были аристократы типа Сен-Эвримона, которым до лампочки были все эти финансовые проблемы, либо жили на содержании богатых дворян, как Лафонтен, либо получали королевскую пенсию, то есть как бы числились на государственной службе по поэтическому ведомству. Поэта либо писателя, если его считали достойным, заносили в специальный гратифакационный список и после подписания списка королем поэт получал твердое жалованье из казны. Так что хотя славы Буало и не занимать, но он все еще не поэт. По официальному курсу.

Первый свой сборник стихов издает Бернс. Поэт он уже знаменитый на всю Шотландию. Его песни не только распевает народ, но и с удовольствием читают в аристократических салонах и гостиных, но, подобно Марциалу, он мог бы сказать, что его кошелек об этом не знает.

Солидные эдинбургские издатели, еще более солидные и более высокомерные, чем лондонские, как это всегда и водится в провициях, говорили только Ф, называя его песни шотландским бредом. И если Бернс все-таки пробился в печать, то заслуг издателя Крича, самого успешного в Шотландии, в этом не было ни капли. Он-то свысока смотрел на Бернса, а вот один тамошний лорд души не чаял в поэте, и попросил издателя все же рассмотреть стихи Бернса на предмет печатания. Лорд этот был потомков Стюартов, и Крич, вопреки голосу своего паскудного издательского "я" охотно согласился на просьбу, ибо просьбы людей подобных лорду Гленкерну это посвыше приказания. Мораль: если хочешь напечататься -- заведи влиятельных друзей. Ни один издатель, успешный по крайней мере, ни открыл еще ни одного имени в литературе.

Назым Хикмет стоит перед политическим выбором, который одновременно оказывается поэтическим. Два его стихотворения были написаны на пластинку. Каким-то образом пластинка попала президенту Турции Ататюрку. Стихи того проняли за живое. "Жаль, что он коммунист, а такие стихи пишет", -- сказал президент и пригласил Хикмета в свою резиденцию. Но Хикмет на встречу с президентом не явился, таким образом тюрьмы, ссылку и коммунистические идеи предпочтя славе, достатку и прославлению великой Турции.

- Я не русалка Эфталия! -- ответил тогда поэт на приглашение. Эфталия была знаменитой эстрадной певицей, которую влиятельные лица часто приглашали к себе на виллы над Босфором.

28 лет. Вертится как уж на сковородке Лафонтен. Его зачисляют в коллегию адвокатов, и он начинает получать, ничего не делая, небольшое жалованье. Кроме того, брат Клоде отказывается от какой-то из своих частей наследства (там весьма запутанные отношения, но, похоже, наследство состояло из разных частей) в пользу брата. Судьба Лафонтена -- это судьба поэта в развитом обществе, где с одной стороны производилось масса образованных людей, но недостаточно средств для их поддержания. И приходилось на что только не идти, чтобы заниматься поэзией. Лафонтен предпочел путь приживильщика.

Беранже упорно работает над стилем. Он переписывает классиков. "Аталию" Расина он переписал два раза. Это, кстати, по поводу одного известного со времен Анакреонта анекдота. Про Беранже, как и про того, как и про Есенина, про Беллмана, про Бернса было распространено мнение, что он ни грамма не работал над своими песнями, а сочинял их экспромтом во время пьянок на спор или по просьбе друзей. Может, конкретные песни так и рождались, но не будь предварительной работы над стихом (рифмами, размером, метафорами), поэт только бы выкидыши и производил на свет.

Похоже, уже прочная слава поэта-песенника никак его не удовлетворяет, и он чего только не пробует, чтобы ускользнуть от этой стези. Знакомство с Мольером - результат стремлений обогатить свои знания -- до того увлекло его, что он сам принялся за комедии. Он набросал несколько таких произведений, среди них своих "Гермафродитов", сатиру на женщин-мужчин и мужчин-женщин,- явление весьма распространенное в дни Директории. Однако он не замедлил почувствовать, что слава Мольера не для него, и отказался от своих драматических попыток.

Бернс составляет сборник "Песни Каледонии", куда собирает всех тогдашних поэтов, таких же бедолаг, каким он сам был недавно, то есть известных и популярных в народной среде, но совершенно отстраненных от литературы, сочиняющих свои стихи чаще голосом, а не на бумаге. Бернс писал одному из таких непризнанных литературным миром поэтов Джону Скиннеру: "Я часто мечтал и непременно постараюсь образовать нечто вроде дружественного союза всех настоящих сынов каледонской песни. Мир, занятый прозаическими делами, может и не заметить многих из нас, но моя заповедь: "Чти самого себя!""

29 лет. Ариосто поступает на службу к кардиналу д'Эсте брату владетельного герцога. Он отвечает за организацию празденств и развлечений. Видать, кардинал веселился не очень, если Ариосто благославлял эту службу и если она ему наконец-то предоставила досуг, достаточный для работы над таким громадным трудом, как поэма "Обезумевший Роланд".

Элюар. вполне респектабельный дадаист -- таких вычурников тогда во Франции лелеяли -- вечно чем-то недоволен и находится в постоянном челоческом кризисе, не теряя при этом писучести, выпускает на этот раз книгу стихов Mourir pour ne pas mourir ("умереть, чтобы не умирать" или "умирать, чтобы не умереть" или "умереть, чтобы не умереть" -- любой из вариантов годится), которую аннонсирует как прощальную и держит свое слово. На следующий день после подписания сборника в печать он садится на корабль в Марселе и пускается в кругосветное путешествие, никого не предупредив. Через полгода его верная жена отыскала его в Сайгоне, больного и без денег.

30 лет. Появляются в печати первые стихи Державина: перевод с немецкого "Ироды Вивлида и Кавну" и ода на брак великого князя Павла Петровича. Как многие поэты и писатели начинали свой путь с переводов. То что во многих современных литературах переводы отданы на откуп профессиональной касте переводчиков -- это наносит громадный вред литературе. Переводы не только материально поддерживают начинающих поэтов и писателей, когда они только становятся на ноги, но и много способствуют выработке собственного стиля и набивке поэтической руки.

Беранже наконец-то после поисков в разрых жанрах определяет свой путь. "Я вполне счастлив, мои литературные претензии ограничиваются песнями или, по крайней мере, попытки в других родах до того сохраняются мною в секрете, что я остаюсь вполне неизвестным. Дело в том, что я не печатаю даже песен, какие бы похвалы ни вызывали они у моих друзей".

И лишь два года спустя он впервые записывает свои песни. Эта мысль пришла ему во время болезни его друга, художника Герэна. Сидя у постели больного, поэт развлекал его, напевая свои куплеты, и, тут же записав их, набрал около сорока. Что касается забытых, то их насчитывается гораздо больше. Многие из них отличались большой откровенностью сюжета. По всей видимости, в сознании Беранже с трудом пробивала себе дорогу мысль, что застольные песни -- это тоже искусство, а просто финтифлюшки на случай.

На деньги своего друга и покровителя, капитана Риддела, Бернс основывает передвижную библиотеку. Библиотека имеет чисто просветительские цели, но лепту своего эгоистического замысла поэт все же вносит. Он заказывает для библиотеки книги по философии, истории, произведения классиков, которые даже более или менее оброзаванных лэрдов, не говоря уже о фермерах, вряд ли заинтересуют. Зато они позволяют Роберту Бернс без больших затрат приобщаться к миру идей. Что поделать, интеллектуальный голод людям небогатым приходится утолять с применением пословицы "Голь на выдумки хитра".

И все же восхищает тяга поэтов к культурным ценностям прежде всего. Вот отрывок из письма Бернса своему издателю "...я должен очень многое исправить и переделать. Вы сами понимаете, что эти новые пятьдесят страниц принадлежат мне безоговорочно (речь идет о добавлении к уже выпущенному изданию стихов, все права на которые принадлежали этому издателю)... Несколько весьма мне нужных книг - вот вся компенсация, которую я прошу от вас, не считая экземпляров нового издания, - они мне понадобятся, чтобы дарить мою книгу в знак дружбы или благодарности"

Бодлер, который уже отдал в издательство свой первый сборник, резко забирает его оттуда и отдает другу. Друг Огюст Пуле-Маласси, человек очень начитанный и смелый (он с оружием в руках участвовал и Июньском восстании и дрался на баррикадах), владел вместе с сестрой и шурином типографией. Но такие люди в издательском бизнесе редко выживают. Сведения об издательстве "Лимбов" -- так назывался этот первый сборник, над которым Бодлер проработал всю свою жизнь, пока не довел его до "Цветов зла" -- затерялись на невиданных дорожках среди невиданных литературных зверей.

В возрасте, когда все лучшее по части поэзии у Пушкина уже осталось позади, Державин лишь впервые выступает в печати. Им выпускаются перевод с немецкого "Ироды Вивлида и Кавну" и ода на брак великого князя Павла Петровича. Последняя за счет автора. Державин, очевидно, обладал поэтическими способностями и склонностью к литературным занятиям. Но основным двигателем его творчества были стремления хоть как-то пробиться в жизни.

Ни состояния, ни влиятельных покровителей у него не было. Не сумел он отличиться и по военной части, хотя служакой был исправным. Единственным путем для него оставалась литература: писание хвалебных од и других стихотворных поделок, с легкой руки Екатерины поощрявшееся тогда сановниками. Можно только предположить, сколько он перемарал бумаги, извел чернил и перьев (расходы для небогатого капрала тогда отнюдь не маленькие), сколько пообивал порогов богатых меценатов, прежде чем состоялась эта его первая публикация. Разумеется, ни о каких творческих поисках или самовыражении себя в поэтическом слове речи идти не могло -- писалось исключительно то, что могло иметь спрос. В этом отношении советская и современная российская действительность минуя век блестящей дворянской культуры XIX века, мало чем отличаются от державинских времен.

31 год. Рильке становится секретарем Родена, которым восхищался. Его секретарство продлилось несколько месяцев. Рильке без предупреждения патрона мотанулся в Шартр, где создал замечательный цикл стихов о Шартрском соборе, а Роден без предупреждения уволил его со службы. Трудно двум гениям находиться в одной берлоге. Дружба между ними вещь хорошая, но только как дружба двух самостоятельных личностей, а не сотрудников.

Бернс на грани исписания. Все его лучшие стихи написаны, новых на горизонте не предвидится. И поэт пытается найти новые сферы для приложения своего творческого духа. Новым его увлечением становится театр. Ему хочется написать пьесу. Он требует, чтобы его агент прислал ему все книги драматургов, как старых - Бена Джонсона, Отвэя, Драйдена, Конгрива, Уичрели, так и более современных - среди них он упоминает Гаррика, Шеридана, Кольмана. "Мне также очень нужен Мольер по-французски. Другие драматические авторы на их родном языке тоже мне нужны, я говорю главным образом об авторах комедий, хотя Расина, Корнеля и Вольтера мне тоже хотелось бы получить..." (Существует и другое мнение: "Давно рассеялась легенда о том, что в последние годы жизни Бернс мало писал и вел разгульную жизнь. Когда были восстановлены даты написания многих его песен и стихов, сразу стало ясно, что никогда, даже в самое лучшее время, поэтический гений Бернса не проявлялся с такой силой").

Бодлер публикует статью о По, прославившей как его имя, так и имя Эдгара По, о котором в Европе ничего не было известно. Эта редкая статья, когда один писатель пишет о другом и при этом пишет о себе, ничуть при этом не уходя от предмета: просто это редкое совпадение как по судьбе, так и по мысли двух дарований:

"Бывают роковые судьбы: в литературе каждой страны есть люди, у которых на лбу, в глубоких его морщинах, загадочными буквами написано слово: "Неудача ". Тут как-то совсем недавно перед судом предстал бедолага, на лбу у которого была татуировка: "Не везет"... Неужели существует некое дьявольское провидение, заранее, с колыбели, обрекающее людей на несчастье? Ведь все дело в том, что человек, мрачный, чей полный отчаяния талант которого вас пугает, был умышленно помещен во враждебную ему среду.

Сюрреалисты в полном составе, и среди них Элюар, вступают в Коммунистическую партию Франции (а за 2 года до этого Элюар вместе со многими дадаистами основывает новое литературное направление -- сюрреализм). Что общего могли иметь с коммунистами люди, которые в качестве поэтической техники исповедовали запись снов или т. н. спонтанное письмо (писать подряд все слова, которые только приходят в голову, причем максимально быстро, не обдумывая, иначе самовыражение, достигаемое лишь письмом по наитию, будет подпорчено) -- остается исторической загадкой.

Элюар был в числе вдохновителей самых разных - как вполне серьезных, так и скорее забавных - выступлений кружка, от протестов против разбойничьей карательной войны Франции в Марокко до призывов распустить обитателей сумасшедших домов, от срыва проходившей в 1931 году в Париже Колониальной выставки до поездок с лекциями в Прагу и Мадрид и устройства Международной выставки сюрреалистов в Лондоне.

32 года. Вместе со своими друзьями Аполлинер основывает литературно-критический журнал "Парижские вечеринки" (Les Soirèes de Paris). Обыкновенно поэты и писатели -- плохие издатели и редакторы. Если поэт ступает на эту стезю, он либо кончается как поэт, либо становится дрянным редактором. С Аполлинером этого не произошло. Через год друзья отшатнулись от дела, и он становится единогласным руководителем: пишет заметки для каждого номера, ведет библиографию, просматривает кучу рукописей.

И одновременно этот год был одним из самых продуктивных для него, как для поэта. Он пишет манифест футуристов "Антитрадиция" на французском и итальянском языках, и тут же поэму, воплощающую его новые идеи "Мост Мирабо". Он издает свои старые стихи, куда добавляет кучу новых, и в которых он чудит по полной программе: наприемер, совершенно отказывается от какой-либо пунктуации.

Издатели отказываются печатать сборник идиллий Беранже. Желая чем-нибудь почтить Люсьена Бонапарта, он собирает в эту пору свои лучшие идиллии и предпосылает им посвящение своему меценату. Несмотря на рекомендацию Арно, цензор Лемонтей не нашел, однако, возможным разрешить печатание этого сборника. Ему казались слишком резкими два стиха в эпилоге: "Оставайтесь, оставайтесь, в назидание миру, свободным от золота, обременяющего чело королей". Беранже не согласился выбросить посвящение и отказался от печатания сборника, а вместе с тем и от идиллий. В посвящении Люсьену прекрасно выразилось переходное настроение поэта. Люсьен преклонялся пред классиками и только при основательном знании их считал возможным истинное творчество. Беранже, полнейший невежда как в языке Горация, так и в языке Гомера, как бы соглашается, что в этом преграда развитию его таланта. "Скажите,- спрашивает он в своем посвящении Люсьену,- Скажите, отчего в наш славный век Я и мои стихи умрем, не зная славы? Затем - увы! - что древность не открыла Своей классической гармонии секретов, И воспитание, кормилица поэтов, Сосцом своим меня ведь не кормило! Чего хотите вы от тех, кто не учился? Одни волчцы росли лишь там, где я родился, Одни несчастия давали мне уроки, И хорошо еще, что не пороки!.."

33 года. Наконец-то публикуется Лафонтен. Он уже перепробовал себя во многих жанрах, и решил обратиться к комедии. Он берет теренцивего "Евнуха". Ему показалось забавным переложить классический сюжет французскими стихами, причем весьма игривыми. Сегодня ее авантюризм и новизна смыты потоком времени, но тогда она была вызывающе модерниста и очень понравилась публике. Литературный истиблишмент же поначалу ее просто не заметил, зато через несколько лет стал говорить, когда поезд популярности уже ушел, чтобы можно было его остановить, громкое "фи".

34 года. Назым Хикмет пишет поэму, последнюю, опубликованную при жизни поэта в Турции. Поэма называется "Дестан о шейхе Бедреддине, сыне кадия города Симавне". Герой поэмы историческое лицо -- шейх, человек ученый и образованный, настоящий эрудит. Отягченный невеселыми думами о страданиях народа он становится во главе мощного крестьянского восстания, и, как водится, терпит поражение и его казнят. Хикмет писал эту поэму в тюрьме, где этих самых страдающих крестьян видел лицом к лицу. Прямо над его камерой несколько из них ожидало смерной казни за убийство ростовщика. Так что поэма писалась в прямом смысле под кандальный звон.

35 лет. Данте достигает высокого карьерного роста. Он возглавляет посольство Флоренции в небольшой, но стратегически очень важный городок Сан-Джимьяно, его избирают одним из приоров -- то есть правителей Флоренции. Это-то приорство и было началом его конца. Ибо политически он входил в партию гфельфов, потерпевшую позднее поражение. Данте вынужден был бежать из родного города и до конца своих дней прожил в изгнании. Мы бы сказали, не фиг поэту лезть в политику, но как большой патриот своего города Данте полностью разделял мнение Некрасова "поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан", и свой гражданский догл выполнял до конца и бескомпромиссно, что гораздо более достойно восхищения и уважения, чем конкретная политическая программа, которой он придерживался.

В этом же году Данте заблудился однажды в лесу. Впечатление было столь сильным, что позднее с этого момента, как переломного в своей жизни, он начал "Божественную комедию":

На жизненном пути

Дойдя до половины

Я очутился в сумрачном бору,

Утратив путь среди долины.

36 лет. Блока призывают в действующую армию, но от окопов он откосил, хотя и попал не на курорт. Он служит в инженеpно-стpоительной дpужине, сооpужавшей полевые укpепления в пpифpонтовой полосе, в pайоне Пинских болот. Эта служба здорово доконала его и без того не крепкое здоровье, и, возможно, внесла заметный вклад в его преждевременную смерть.

37 лет. Погибает на дуэли Пушкин. Поэты долго не живут, а если живут долго, то это, как правило, не поэты вообще или уже. Ибо и последние годы Пушкина трудно назвать плодотворными с поэтической точки зрения. Хотя какой-то творческий перелом в нем бурлил. Какой -- а это он унес в могилу.

В этом же возрасте безо всякой дуэли умер и Роберт Бернс, и тоже его последние годы были омрачены ослаблением поэтического фонтана и поиском новых путей.

38 лет. Элиот становится сотрудником, а позднее директором крупной издательской фирмы (Faber & Faber). Одновременно он получает доцентство в Кембридже, причем в одном из самых престижных колледжей -- Тринити. Вот человек, который умел устроиться в жизни, а вернее никогда не покидал ранее сомнительного поэтического успеха твердой, пусть и не слишком хлебной академической стези.

39 лет. Брентано полностью исчепался как поэт, и начал кувыркаться в разных направлениях, хоть как-то зацепиться за жизнь. Обращается к католицизму, отрекается от всего своего предшестующего творчества. И хотя немцы пишут, что здесь он обрел новый импульс и созданные им под влиянием церкви Das bittere Leiden unseres Herrn Jesu Christi" и "Das Leben der Heil. Jungfrau Maria" это ах, ах и ах, но верится в это с трудом. Что-то редко, если когда вообще писатель, идеологически подковавшись, создавал что-то стоящее: обратись он хоть в католицизм, хоть в атеизм, примкни он к патриотам ли, к демократам ли...

Державин наконец-то достигает успеха. Он пишет "Оду к Фелице". Оду ему заказала Дашкова. В оде поэт очень критикует тогдашних вельмож и очень тонко и очень толсто льстит Екатерине. Толстая лесть -- эта прямая лесть, которой наполнена ода. Тонкая -- это воспроизведение в стихотворной форме тех идей и мыслей, которая императрица изложила в своем "Наказе" в прозаической. Тонкость лести и в самом объекте критики. Когда поэт хвалит Фелицу, что она "к духам в собранье не въезжаешь", он весьма прозрачно намекает на всеобщее среди знати распространение масонства, к которому сама Екатерина относилась весьма отрицательно, но предпочитала не будировать проблемы дабы не ссориться со своими приспешниками. Так что "Ода" хотя и очень не понравилась придворным, но очень понравилась Екатерине. А в России, чтобы добитья успеха, мало нравиться многим, достаточно нравиться лишь одному.

40 лет. Получает полное признание Эдвард Лир. Но не как поэт, а как художник. Хьюмэн Холт (кто это такой вообще, хотя тогда признанный и знаменитый английский поэт, а также художник, музыкант, основатель прерафаэлитского братства) заинтересовался лировой техникой создания акварелей и стал брать у него уроки. Вскоре его Лира художественными приемами заинтересовался Теннисон и поручил ему иллюстрацию своих стихов, часть из которых тот же Лир переложил на музыку.

41 год. Начинает слагать газели Джелялетдин Руми, подписывая их именем Шемседдина Тебризи. Начало поэтического пути? На самого себя в зеркало Руми никак не глядел как на поэта. Он больше примеривал на себя одежду философа и религиозного мыслителя. В одной из притч он даже сетовал, что ему приходится прибегать к этому приему, как врачу к сладостям, чтобы под их покровом пропихнуть целебные лекарства. Так и он простонародье в форме притч пытается приобщить к высоким истинам. Однако то что он начал писать стихи так поздно -- не факт, ибо достоверная биография о его ранних годах отсутствуе. По крайней мере, ясно, что если он и баловался стихами до этого, то стихотворство не было его основным занятием.

42 года. Кольридж пребывает в хроническом и неизлечимом творческом простое по части поэзии. Байрон в качестве лекарства посылает его к Мюррею, известному тогда английскому издателю. Мюррей пощупал пульс, посмотрел язык и прописал больному переводить "Фауста" Гете. И тут же заключил с ним контракт. Гете несмотря на далеко не юный возраст аж запрыгал от радости -- его всегерманское обожание весьма мало отдавалось на развитых поэтических биржах Европы. Однако лекарство не помогло: через 6 недель Кольридж отказался от работы.

Скорее всего, просто не потянул. Ибо, как выяснилось, английскими литературоведами аж в 2007 году, уже и после отказа от контракта Кольридж продолжал работать над переводом, и даже, по мнению этих литературоведов, добился хороших результатов.

43 года. Также впав в творческую импотенцию, пробавляется переводами Рильке. На этот раз он плюется сонетами: два сонета из Петрарки, сонеты Микеланджело (интересно, если Микеланджело писал сонеты, то где можно увидеть скулптуры Данте?) и самое важное сонеты прекрасной канатчицы, мадам де Лабэ из XVI века, которую до этих переводом знали лишь литературоведы-медиевисты.

Еще раз подчеркнем важную роль для поэтов и писателей переводческой стези: вдохновение то приходит, то уходит, а кушать хочется всегда. Переводы -- прекрасная возможность как держать себя в тонусе, так и нахватываться новых тем и идей. Жаль, что в наше время, особенно в России поле это загажено профессиональными переводчиками.

Учиться никогда не поздно. Данте живет в Париже и изучает философию и довольно-таки основательно. Так, можно предположить, что в Сен-Дени Данте изучал космогонию Псевдо-Дионисия Ареопагита, повлиявшую на последнюю часть "Божественной Комедии", и его комментатора Скотта Эриугену. Также Данте Данте имел возможность познакомиться с учением Сигерия из Брабанта, последователя Аверроэса, осужденного теологами Сорбонны. Позднее поэт отвел Сигерию место в раю.

44 года. Наконец-то берется за ум Лафонтен и начинает сочинять не то, что хочется, а то что надо. Как поэт он пока еще ничего не создал, кроме своей репутации. Он шаландается по всем салонам, дружит со всеми поэтами, писателями и даже учеными. И пустил в свет кучу эпиграмм, од, мадригалов, эпитафий, везде проявляя свое легкое, искрящееся перо, но все только на случай. Жаль только, что подобная поэзия до наших времен не рассматривается всерьез. Сколько замечательных поэтов, особенно XVII века, когда писали не для славы, а для тщеславия, чтобы блеснуть перед дамами и друзьми, выпало из истории литературы: Шоле, Сент-Эвримон, Морштын, Рочестер...

Что касается Лафонтена, то по заказу издателей он излагает стихами свои ставшие знаменитыми Contes et Nouvelles (а по-русски "Басни"). Кроме того, он запузырил в стихи I том "Града Божьего" Августина (а несколькими годами позже и II). Живи он в XVIII веке, он бы обрифмовал и "Критику чистого разума".

45 лет. Верлен ссорится с издателями и таскается по больницам. Свое стихотворений он обещал одному издателю, и пока торговался о гонораре -- не слишком большом -- прежний его работодатель тиснул этот стишок в выпущенном им самим сборнике. В больницах он провел в этом году почти 4 месяца. И, если верить Анатолю Франсу, только в больницах он и писал стихи, и даже специально туда ложился для этой цели. Не очень этому верится, хотя Франс и знал лично Верлена и враньем не отличался. Скорее всего, не очень понимая этого нищего и вечно пьяного поэта, писатель впал в мистификацию.

46 лет. Жизнь настойчиво вмешивается в судьбу поэтов, отклоняя ее путеводную нить на разные житейские и, что еще хуже, политические неурядицы. У Анны Ахматовой арестовывают Гумилева, не поэта, а знаменитого историка -- и ее сына, а заодно и Пунина, ее второго мужа. Ахматова только и делает, что бегает по тюрьмам с передачками и обивает приемные больших и маленьких начальников. К счастью, в своем несчастье она не одинока. Л.Сейфуллина, Э.Герштейн, Б.Пастернак, Б.Пильняк и др весьма деятельно ей помогают и где-то через неделю после ареста в камеру к арестантам входит надзиратель и громко говорит: "Пунин и Гумилев с вещами на выход".

47 лет. Йоханесс Бехер -- передовой пролетарский поэт, пишет стихотворение "Поисковик счастья и семь смертных грехов" ("Der Glücksucher und die sieben Lasten"), в котором он размышляет о природе фашизма. И вдруг спутавшись с философом Дьердем Лукачем, он открывает, что можно писать не только агитки и пропаганду, но и стихи на другие темы и других форм. И сразу выдает венок сонетов, высоко оценненных в немецкой культуре как по форме, так и по содержанию.

48 лет. Два друга Лафонтен и Буало одновременно поступают в Академию. Вообще-то в Академию должен был пройти только один: согласно законам этого учреждения академики сохраняют там свое место пожизненно, и новый член может заместить только умершего. После смерти очередного академика претенденов оказалось два: Буало и Лафонтен. Лафонтен был веселого нрава "и с мухами дружил", напротив Буало в качестве критика не прошел мимо ни одного глаза, чтобы не обратить внимание на соринку в нем. Ну и академики в его глазах обнаружили бревно и единогласно его прокатили. Однако король был этим возмущен и отказался подписать избрание Лафонтена. К счастью, вскоре скончался еще один из "бессмертных" и обоих приятелей приняли в Академию.

Это здорово напоминает ситуацию с Союзом писателей в нашей стране. Чтобы напечататься нужно было быть членом Союза писателей, а чтобы стать членом Союза писателей, нужно было на момент избрания иметь не менее 2-х напечатанных книг. Итого, получался замкнутый круг, единственным выходом из которого, по крайней мере в провинции, была смерть действующего члена Союза. Так что, как тогда шутили сами писателя: смерть -- это жизнь. Смерть одного писателя -- жизнь для другого.

49 лет. Тютчев пишет замечательные строки

Сияет солнце, воды блещут,

На всем улыбка, жизнь во всем,

Деревья радостно трепещут,

Купаясь в небе голубом.

Поют деревья, блещут воды,

Любовью воздух растворен,

И мир, цветущий мир природы,

Избытком жизни упоен.

Замечательность их не только в собственно поэтической, но и биографической ценности. Поэт уже отсоздавался перед своим 30-летием. После чего его поэтический голос замолк. Навеки. Как он думал сам тогда. Не навеки, как оказалось потом. На пороге 50-летия поэтический понос снова охватил его, и, как можно видеть из стихотворения, рвался наружу с юношеским восторгом и горячностью.

Одновременно с этим поэт влюбился в одну даму -- Денисьеву. Был ли поэтический пыл пришпорен новой любовью, или наоборот, овладел в автономном режиме поэтом, этот пыл распространился и на межличностные отношения -- остается только гадать. Все же любовь и творчество не идут рука об руку, и одно никак не является причиной другого. Здесь скорее всего речь может идти о временном совпадении.

Данте приступает к написанию "Божественной комедии", в возрасте, когда другие поэты сходят со сцены, да и сам Данте к этому времени, прославившись сонетами в молодости уже давно перешел на прозу (другие начало "Божественной комедии" относят на 5 лет ранее, но все равно возраст поэта, когда он начал главный труд своей жизни был немаленьким).

50 лет. Умирает король Шарль IX, это который гугенотов резал, а на его место встает его брат Анри III. Новая метла по-новому метет и выметает Ронсара с прикормленного места королевского поэта. Ронсар перестает писать свою эпическую поэму "Франсиада", и целиком отходит от творчества. Скорее всего, писать просто так, для себя у него и мысли не было. И не потому что его талант исчерпался, а потому что тогда поэзия рассматривалась как ремесло. Ведь трудно представить себе редактора, который бы редактировал книги для своего удовольствия, даже если он и любит свою работу и места не находит себе без нее.

Наверное поэзия для себя -- это изобретение Нового времени.

51 год. Теофиля Готье выбирают не без влияния принцессы Матильды председателем Национального общества Изящный искусств. Это избрание доставило ему массу неприятностей: с ним похолодали друзья, а противники четырежды прокатили его на выборах в Академию. Что ж. При все некрасивости такого поведения, нужно отдать французам должное: дружба с власть придержащими там не всегда хорошо в отличие от России: где кто друг властителю, губернатору, главе районной администрации, тот и талантлив.

52 года. Лилиенкрон выпускает главный труд своей жизни, сборник стихов и поэм "Poggfred. Kunterbuntes Epos in zwölf Cantussen (Episoden)" (переведите кто может). Здесь он собрал все многие свои прежние стихи, рассортировал их по темам: любовь, природа, мифы, война, сны и мечтания. Но преподал все это в новом одеянии, как бы говоря, что и в 52 года поэт и может совершенствоваться и доступен новым веяниям. Сборник создан в модной тогда импрессионистической манере. Которая однако учитывая болезненную страсть автора к миру беспочвенных мечтаний весьма огранично ложилась на его талант.

53 года. В древнем и средневековом Китае -- а средневековье там продлилось до начала XX века, а в отдельных провинциях и дольше -- не было такого понятия как профессиональный поэт. Хотя поэты, профессионально относившиеся к своему творчеству, были. Единственным способом как-то вознаградить их было пристроить на государественную службу. После долгих мытарств хорошую синекуру получил и Ду Фу. Которая из-за мятежей и голода сразу перестала быть синекурой. Ду Фу почесал затылок и скрепя сердце отказался от хлебного места, поняв, что к этой стезе он совершенно непригоден. Каковой факт и отризил в своих стихах:

"Нет, просто

Во дворце я непригоден,

И надо мне

Безропотно уйти. Умру -- поймут,

Что о простом народе

Всегда я думал,

До конца пути"

Этот случай дает нам повод упомянуть об особенностях восточного исторического менталитета. Все историки, хоть политической, хоть экономической жизни восточных стран знают, что ни хроникам, ни историям, там доверять нельзя. Они штамповались по определенному шаблону, наподобие истории КПСС и отражали не то что было, а что должно было быть (внешнюю канву событий вооспроизводили, правда, более или менее достоверно). Поэтому биографии китайских поэтов это полный информационный нуль. А вот в поэзии, по крайней мере, китайские авторы отражали реальные факты своей жизни. Так что их стихам биографу доверять можно и нужно.

54 года. Обыкновенно издательская и редакторская деятельность и писательство, а тем более стихотворство -- две вещи несовместны. Многочисленные исключения только подтвреждают правило. В случае с Некрасовым мы имеем дело с таким исключением, которое идет вразрез с данным правилом. Издатель и редактор и притом успешный, он был большим поэтом.

А будучи редактором он умел был благожелательным и снисходительным к своим коллегам, увы доблесть в литературном и философском мире нечастая (в отличие от науки, хотя и там всего хватает). И вот опять. Некрасов просит у Лорис-Меликова, тогда всесильного хозяина Кавказа за одного из поэтов, оказавшегося там без денег и связи Н. Благовещенского, и губернатор не сразу, но не отказывает, пристраивая того у себе в канцелярии.

Ронсар отошел от поэзии по приказу короля, а по приказу королевы вернулся. Екатерина Медичи попросила поэта написать стихи для одной из ее любимых фрейлин Елены де Сюржере, которая потеряла жениха в религиозных войнах. Стихи должны были утешить молодую и не невесту и не вдову. В поэте просыпается новый пыл: раз-два и готово. В "Сонетах для Елены" он не только на уровне своих прежних достижений, но и достигает новых вершин на пути к простоте и ясности языка. Было ли это его усердие награждено так, как в сериалах и биографических фильмах поэты награждаются женщинами? Маловероятно, ибо в посвящении черным по белому стоит: "Sonnets pour H?l?ne , d?di?s ? "cette beaut? aussi remarquable par son esprit que par sa vertu".

55 лет. Поэзия и философия -- две вещи несовместны. Стихи отводят от идей, идеи, как говаривал А. С. Пушкин, правда, по несколько иному поводу, отводят от стихов. Поэт сначала складывает слова в нечто складное, а потом приплюсовывает к ним смысле. Философ же упорно ищет смысла, а потом столь же упорно пытается преобразовать его в слова.

Исключения из этого правила бывают тогда, когда человек может и стихи составлять и к размышлениям склонен. Но что характерно: если такое и случается, то в разные периоды. Философствуя, поэт перестает быть поэтом. Обыкновенно к анализу поэт обращается, когда с творчеством похоже, чаще поближе к старости. Вот и Данте любил, дряхлым стариком -- 55 в средние века это был весьма почтенный возраст типа наших 70 -- полисофствовать. В развернутом письме к некоему Кан Гранде (а ведь большим он был синьором) он пишет о многосмысленности поэзии.

Один из смыслов очевиден: аллегорический. Очевиден для средневекого человека. Другой также очевиден. Для любого человека. Буквальный. Данте настаивает, что ни то ни другое друг без друга не существует. Но первичным, базисным является непосредственный смысл, и лишь на него надстраивается второй, высокий. Данте его называет аллегорическим, мы его обозначим как идею художественного произведения.

Скажем

Птичка скачет по лугу

С балаболкой на хвосту

Буквальный смысл понятен даже детям, а вот увидеть более глубокий пласт, или более высокий смысл, или более широкое значение (надо бы еще к эпитету "дальний" чего-нибудь подцепить), дано не каждому. Например, в стихе можно увидеть символ человека, не занятого делом и потому своим порханием сеящего в обществе вздор и плодящего дезинформацию

Но не только о поэзии. В Вероне в этом году Данте защищате на философском диспуте свой трактат "Questio de aqua et terra". Голенищев-Кутузов, самый известный дантевский комментатор из русских, сомневается в его принадлежности Данте. Но несомненно, что поэт преподавал философии на манер Платона, ходя с ними из угла в угол небольшого леска между Равенной и морем, и, наверное, рассуждал на этих прогулках и о земле, и о воде, и о небесах.

56 лет. Некрасов издает цикл стихов "Последние песни". Поэт уже тяжело болел, как мрачно шутили друзья, "в царство небесное в карете цугом и в сопровождении четырех врачей и пятого - лейб-медика", и тем не менее, превозмогая страдания хотел донести свое последнее прости нашему миру. А "прости" это весьма простое: "все, что тебе нужно -- это любовь". Любовь, разумеется, не платоническая или там чувственная, а любовь как состояние. Примером такой идеальной и вместе с тем земной любви он в "Песнях" как раз и выставляет любовь к матери, котороя и является главным адресатом его "Песен".

57 лет. В этом возрасте Руми начинает... так и просится "писать" второй том своих "Масневи", разительно отличающийся от первого. Дата эта установлена весьма точно, причем не только год, но и месяц и дата. Скажем, прямо поздновато Руми начал свой главный труд. Хотя он сказал бы, что в самый раз.

"Месневи" задержалось на время. Время нужно, чтоб кровь в молоко обратилась. Чтоб дитя, что зачато судьбою, родилось. Светоч истины Хюсаметтин повернул небес удила, И опять "Месневи" началась, потекли за словами слова

А вот что "написал" -- весьма сомнительно. От Руми до нашего времени дошло всего 18 строк научно доказанных его рукой. Остальные из более 80 000 это все переписка. Да и способ сочинения был весьма своеобразным:

"Месневи" не имеет заранее обдуманного плана, не подчиняется никаким канонам. Один-единственный закон движет ею - свобода. Свобода мысли, духа, свобода выражения, свобода ассоциаций...

Ассоциативность - мотор "Месневи", работающий на неиссякаемом горючем диалектики Джалалиддина. Поэт начинает мыслить и высказывает свою мысль вслух. Одна мысль приводит к другой, ее подгоняет третья. Чтобы подкрепить ее, он вспоминает народный рассказ, в котором действуют люди, животные. По поводу какого-либо из персонажей поэт вспоминает легенду. Вдруг перевоплощается в одного из ее героев, выходит из себя при воспоминании о чем-то своем, личном, достигает высочайших лирических озарений, заставляя слушателей смеяться и плакать. Потом, придя в себя, возвращается к первому рассказу. Вновь прерывает его посредине: анализом психического состояния героев или философским тезисом. Отвечает на вопросы учеников. И опять продолжает рассказ, чтобы, окончив его, вернуться к мысли, высказанной прежде, но не развернутой во всей полноте. Так течет, словно сама жизнь, свободная поэтическая речь. Временами монотонная, как падение капель дождя, как смена дней и ночей, течение лет. Иногда пламенная, страстная. Иногда веселая, подчас скабрезная."

Так передает творческий метод поэта советский его биограф Р. Фиш. Но мне кажется все же, что указанным способом можно писать только короткие стихи, типа эпиграммы. Но возможно ли без предварительного плана, без черновых записей так наговаривать десятки, сотни стихов за раз? К сожалению, за давностью времени остается только поверить, ибо проверить это невозможно.

58 лет. Йоханнес Бехер становится одним из основателей немецкого литературного журнала "Чувство и форма", где публикует массу своих заметок о литературе и также свои стихи, т. н. "Новые народные песни", составленные в традициях старых. Борьбу за форму он ведет нешуточную. Чтобы понять смысл и накал этой борьбы, нужно учесть, что в тогдашнем социалистическом искусстве Восточной Германии продолжалась та же катавасия, что и в советском искусстве.

Главным считалось именно идейное содержание, а художественная форма этаким довеском, важным, но не обязательным. Эта концепция накладывала отпечаток на всю организацию художественного творчества. Скажем, в издательствах главной фигурой был партийный руководитель: он давал направление, что и как писать. Под это направление отыскивались исполнители. А редакторы, эти представители гнилой интеллегенции, должны были отполировать то, что им приносилось, придать содержанию нужную форму. Это взлелеяло культ бездарности: главное, чтобы она писала правильные мысли. С другой же стороны, утверждался дух необходимости этакого художественного надзора за самородками со стороны пристроенных к искусству классных дам -- переводчиков, редакторов, всех этих тупых редакционных теток и астматических дядек, которые не вмешиваясь в содержание, поучали, как надо писать грамотно, а как не надо.

Бехер, хоть и коммунист, и пропагандист соцреализма, пытался яростно бороться с этой концепцией, доказывая, что идея в искусстве состоит не в абстрактных лозунгах, а в самих образах. Что идея Дон-Кихота -- это сам Дон-Кихот на Россинанте в сопровождении Санчо Пансы на ослике, а вовсе не некая пародия на рыцаское сословие, как представителей сходящих с исторической арены классов.

Нечего и говорить, что та концепция, с которой бодался, да так и не дободался до видимых результатов Бехер, до сих пор господствует в российском издательском деле. Как писать решают по прежнему редакционные дуры, сегодня для вящего авторитета имеющие дипломы о высшем филологическом образовании, а что и кому -- наворовашиеся и одуревшие, если у кого в них было чему дуреть, от наворованного жуликоватые издатели.

Дибдин получает пожизненную пенсию 200 фунтов стерлингов в год. Насколько велика была эта сумма говорит тот факт, что на эти деньги он сумел купить собственный дом в Лондоне, и по получении пенсии тут же расторг ангажемент с театром, которому он поставлял комические куплеты. Эта пенсия в свое время наделала много шуму, как поэты становятся состоятельными из ничего, когда много достойных влачит жалкое существование. Так и остался в истории английской литературы этот Дибдин только благодаря своей неимоверной для поэта тех времен пенсии. Добавим, что премьер-министр Питт обосновывал назначение пенсии тем, что в довольно фривольных комедиях распевались сочиненные Дибдином патриотические "Морские песни". Что же патриотизмом отстуствие таланта заменяется не только в наше время.

59 лет. Мильтон продает право на издание своего "Потерянного рая" за 5 фунтов стерлингов (примерно 7400 по курсу 2007 года, как посчитали исследователи) с доплатой в 5 фунтов за каждое последующее издание тиражом не менее 1000 экземпляров (тоже большой тираж по тем временам, а для поэзии просто гигантский). Данная сделка была если не первой в европейской истории, то, наверное, одной из первых, когда за поэзию платили деньги. Даже 150 лет спустя Пушкин был первым и единственным поэтом, кто не в самой варварской стране получал за поэзию деньги и был по этой причине осуждаем друзьями и постоянно перед ними оправдывался.

60 лет. Всякая ханжа -- это, как правило, в молодости безудержная распутница: правило, которое еще никто не отменял и никто не опроверг. Элиот начинал свою деятельность с бунта против культуры. Его классический сборник так и называется "Бесплодная земля".

Но на старости лет и его обуяла жажда к менторству и зуд порядочности и респектабельности. Тем более он стал завсегдатаем разных почетных мероприятий, а на 60-летие отхватил Нобелевку и весьма престижный в Британии Орден за заслуги (Order of Merit). Вот он и пишет, этот раскаяшився бес, весьма мелкий, "Заметки по направлению к культуре (Notes Towards the Definition of Culture)".

Там он вовсю хватается за прошедшее, говорит о его необходимости и неизбежности для подлинно продуктивного творчества (это он о других: его собственное творчество кроме понтов ничего продуктивного не содержит). И говорит, что всякое новое произведение, если оно заслуживает того, встает в ряд с мировыми шедеврами и как бы перестраивает этот ряд. Мысль здесь следующая: мировая культура это единое неразделимое целое -- система, где все взаимосвязано и куда ни добавить, ни прибавить невозможно. И если появляется что-то входящее в эту систему, то вся система как бы перестраивается и продолжает существовать в таком качестве как уже новая замкнутая система.

Все это очень красиво, и какая-то здравая мысль здесь присутствует, но нам кажется уж слишком вычурным и надуманным.

61 год. Йоханесс Бехер продолжает вовсю размышлять над поэзией. Эти размышления поэтов о поэтическом творчестве нам кажутся гораздо интереснее, богаче и глубже, чем все эти навыдумывания литературоведов. Если, конечно, эти размышления рождены опытом и критическим чутьем, как правило, редко совместимыми с непосредственным творчеством -- а потому и приходящими ближе к старости.

На этот раз Бехер публикует целый том "Защита поэзии. О новом в литературе". Причиной послужила дискуссия, проходившая тогда в ГДР и постоянно будоражившая советскую литературу: должен ли писатель и поэт быть винтиком в слаженном механизме общепролетарского дела или, если хотите, социалистического общества. Конечно, должен. Иначе глава Союза писателей и не мог высказаться. Но нужно учитывать, успорял Бехер, что между политическими воззрениями поэта и его непосредственным мироощущением существует раскол, трещина (Zwiespalt, как он называл это сам).

И поэтому не нужно гнобить поэта, требуя от него агиток на случай дня. Поэт должен воспитывать в себе чувство долга перед партией и народом, а не спешить выслуживаться к очередному начальнику. Скажите это нашим пропагандонам, может поймут, что им пора завязывать с искусством и пора заняться общественно полезным трудом -- чистить туалеты, например.

Державин выходит на пенсию и обретают новый стимул к творчеству -- любовь. Какая у него там была любовь, бог знает, скорее всего никакой. Но именно любовная тематика вдыхает в его чересчур возвышенную гражданственную поэзию соверенно чуждые ей до того краски. Он пишет "Анакеронтические песни":

Если б милые девицы Так могли летать, как птицы, И садились на сучках, Я желал бы быть сучочком, Чтобы тысячам девочкам На моих сидеть ветвях. Пусть сидели бы и пели, Вили гнезда и свистели, Выводили и птенцов; Никогда б я не сгибался, Вечно ими любовался, Был счастливей всех сучков

Характерно, что писать о любви Державин в молодости совершенно не умел, и когда он ухаживал за своей будущей женой, он заказывал для своих поздравлений любовные стишки у других, хотя уже сам давно вступил на стезю творчества. Его брак был счастливым, но и это никак не отразилось на его творчестве. Главным вдохновителем для него, можно было предполагать, были именно анекреонтические стихи. Это только думают, что поэзия вдохновляется личным любовным опытом и вот уже куча литературоведов ищут протитипов возлюбленной, пытаются из стихов вычитать биографию поэта. Ерунда все это. Поэзия вдохновляется только поэзией, хотя личный опыт обязательно в стихах присутствует.

62 года. Петрарка, как общеизвестно тем, кому это известно, -- самовлюбленный нарциссический тип... И все же. На вершине славы и материального достатка он посылает 50 флоринов Баккаччо, "купить себе тебе теплую зимнюю дубленку (winter dressing gown -- сказано в английской переводе его письма)". Посылает также лошадь, серебяные кубки своему менее удачливаму брату, делает другие мелкие подарки друзьям.

63 года. Рабиндранат Тагор получает высшую степень 33, в магистерской ложе по скоттскому обряду (иначе, шотландскому). Этот факт, растиражированный в свое время всеми средствами массовой информации и сегодня со сладострастием напираемый разными интернет-изданиями с подачи Википедии, в свое время у самого поэта особого восторга не вызвал. Те жа Википедия объясняет это тем, что Тагор был допущен к эзотерическим учениям и этим-то и воздерживался от непросимой им славы.

Но следует обратить внимание и на другой момент. Тагора постоянно третировали в западных странах, как представителя некоего мистического Востока, хранителя особой мудрости. А Тагор напротив сам хотел учиться у Запада. На старости лет он увлекся наукой, деятельно переписывался с Эйнштейном, не стесняясь задавать ему вопросы, часто беседовал со своим секретарем, выпусником Оксбриджа, выступая без тени смущения в роли внимательного ученика.

64 года. В свое время Буало обещал своим друзья Арно и Расину, что он перестанет подбрасывать поленья в костер спора между новыми и древними: Расин был сторонником древних, Арно новых. И выполняет свое обещание. Сам-то он был поклонником старых, то есть тех, кто был уверен, что какой бы прогресс не наблюдался в обществе -- вон уже и Интернет вовсю полощется в пространстве, о котором древним грекам и не снилось -- творения Гомера и Вергилия никогда не будут превзойдены. И даже то ли чуть не выгнал, чуть не побил слугу, который увлекался модной тогда новинкой -- приключенческим романом.

Но его друг Арно был поклонником новых, и, кроме того, принадлежал к гонимой церкви -- янсенистам. Продолжать подливать масла в огонь, разжигаемый его противниками, он не посчитал нужным и замолчал вопреки собственным убеждениям и бойцовскому темпераменту. Прекращение этого спора характеризует высокие как человеческие, так и поэтические качества Буало.

После того как смолкли колючие высказывания Буало, постепенно затух и сам спор, как и всякий идейный спор, а не свара, затух на ничем, и, скорее, поставив вопросы, чем их разрешив. А вопросы остаются немалые: есть ли прогресс в искусстве или нет? Если есть, зачем читать классиков: зачем ходить пешком, если не для здоровья, когда изобретен велосипед. А если нет, зачем вообще писать: все уже давно написано.

Рассматривая проблему, вроде бы нельзя не заметить этого самого прогресса. Рафаэль не умел рисовать ноги, а сегодня ноги рисует спокойно любой выпускник художественного училища. Ни Свифт, ни Дефо, ни, страшно сказать, Сервантес, не умели давать т. н. динамического описания, а сегодня благодаря анализу Стивенсона уже составлены методички для всеобщего употребления как это делать.

С другой стороны все время остается беспокойство: а не является ли этот прогресс всего лишь детализацией и вниканием в мелочи, которые скорее отводят от главного, чем способстуют его выявлению. Вот Вирджиния Вулф издевается над Вальтер Скоттом, что его герои и героини совершенно не умеют выражать своих чувств, как и сам писатель. Упрек справедливый. Однако ведь кроме чувств писатель пишет историю: людские типы, возможные такими, каковы он есть лишь в определенной исторической среде, движение людских масс, связь событий. А что у самой Вирджинии Вулф, Джойса, Пруста? Эти ребята и девчата, кажется, только и думают, что о еб..е. Это, конечно, важно, но этим человеческая жизнь не ограничивается, и бывают эпохи, взять хоть нашу например, когда личные беды -- это лишь отражение бед общественных. И на хрен бы сдался писатель, который научился под микроскопом рассматривать любит или не любит, а если любит, то та ли эта любовь, которой ожидал герой от героини, и так ли любит он сам, как он хотел бы любить, а если не так, то в недостатках ли функционирования поджелудочной железы или капризах погоды следует искать причину.

65 лет. После долгих лет молчания и прозябания на административной работе Гете возвращается в поэзию. Политические пертурбации в Европе, старческая любовь к 18-летней девушке, более рассудительной в этом плане и мудрой, чем впадающий в маразм (только бытовой, но не творческий) поэт, такое же неожиданное увлечение восточной поэзией, особенно Хафизом, в котором Гете через годы, через расстояния обнаружил родственную себе душу -- вот побудительные мотивы и темы его замечательного "Западно-восточного дивана".

Впрочем, из стихов на читателя льет поток своих увещеваний, не задорный юноша, а умудренный опытом, рассудительный, даже где-то скучный и педантичный немецкий бюргер.

66 лет. Пастернак совершает роковой шаг: передает рукопись "Доктора Живаго" в редакции журналов "Новый мир" и "Знамя", и почти одновременно с этим рукопись попадает в руки миланского издателя-коммуниста Дж. Фельтринелли. Последствия сказались очень быстро. Уже в следующем году был рассыпан набор книги избранных стихотворений; Пастернака вызывают на ковер в ЦК КПСС с требованием остановить издание романа в Италии, однако в ноябре 1957 роман на итальянском языке увидел свет, затем он был переведен на многие другие языки мира. Нобелевская премия, исключение из Союза писателей, покаянные письма -- слишком хорошо и банально известная история. Добавим свистопляску вокруг этого ничем особым не выдающегося произведения в наше время -- вот вам слава и бесславие поэта в позорном и враждебном поэзии обществе.

67 лет. Маргарита Дюрас, несмотрая на возраст мечется по свету: Италия, Соединенные Штаты, длительное турне по Канаде. И везде лекции, конференции, встречи, мастер-классы. Вот она примета новейшего времени. Век поэта короток, и если раньше завязав с Парнасом, поэтом тихо и мирно удалялся в частную жизнь, то теперь он пытается быть на виду, выжать хоть каплю (а капельки немалые) бабла из своей нечестно или честно, тут уж как у кого, добытой славы.

68 лет. Державин, видя неизбежный и приближающийся конец, забеспокоился о судьбе русской поэзии и принялся поучать молодое поколение. Он пишет трактат "Рассуждение о лирической поэзии или об оде", вступает в Общество любителей российской словесности -- Беседу. Везде он окружен почетом, везде к его мнению прислушиваются, как к проповедям Моисея с Синая. Жаль только, что молодое поколение поэтов игнорирует и это общество и не читает его трактата.

Державин, познакомившись с новым направлением, романтическим, и сам пытается что-нибудь обмароковать в этом ключе:

"Царь жила-была девица,

Шепчет русска старина,

Будто солнце светлолица,

Будто тихая весна. Очи светло-голубыя,

Брови черныя дугой.

Огнь - уста, власы - златые,

Грудь - как лебедь белизной" и т.п.

-- пишет он в своей балладе, или, как он сам называл романсе.

Но клеилось что-то плохо. И хотя поэт скрывал это от других, сам себе он признался, что устарел:

Тебе в наследие, Жуковский,

Я ветху лиру отдаю;

А я над бездной гроба скользкой

Уж преклони чело стою

было обнаружено уже после смерти поэта в его черновиках, набросанных дрожащей страческой рукой где-то на полях.

Беранже избирают в Национальное собрание, откуда он отмотав 8 дней на нарах депутата, совершает побег.

"Мои шестьдесят восемь лет,- писал он в своей просьбе о демиссии,- мое изменчивое здоровье, привычки моего ума, характер, испорченный дорого купленной, но продолжительной независимостью, делают для меня невозможной слишком почетную роль, предлагаемую вами, любезные сограждане. Я могу жить и думать только в уединении. Я умоляю вас поэтому, оставьте меня в моем уединении. Вы говорите,- я был пророком. Хорошо, но пророку приличествует пустыня! Петр Пустынник был самым плохим предводителем крестового похода, который он проповедовал так мужественно. Оставьте меня умереть, как я жил, не превращайте в плохого законодателя вашего друга, доброго и старого певца"

69 лет. Гюго от республиканцев избирают в Национальное собрание. И как боевой конь при звуках трубы он тут же бросается в бой. Еще пылает франко-прусская война, а мсье Виктор издает клич с призывом народам Европы собраться вместе и выработать законы, чтобы отныне не было войн, по крайней мере, между цивилизованными народами. Этот поэт, обладавший деловой хваткой и отнюдь не страдавший избытком наивности, всегда с пылом и жаром бросал вызов или призыв всему человечеству, уверенный что громовой глас поэта не останется без ответа. Когда поэт выступил с этим заявлением на заседании парламента, его подняли на смех, после чего он, вопреки призыву Гарибальди не делать этого, покинул депутатское кресло с горда поднятой головой.

Можно, конечно, посмеяться. А можно вспомнить, сколько инициатив Гюго нашли продолжение и не остались гласом вопиющего в пустыне. После "Собора ...матери" (какой, какой матери? Парижской. Бо-го- матери) в Министерстве культуры была создана специальная комиссия по сбору сведений о памятниках средневековой культуры, их охране и реставрации. Гюго не сказал ничего нового. Уже 60 или 70 лет существовали общества в Англии и Франции, проповедовавше те же идеи, но так и не вырвавшиеся из узких рамок пристанища для чудаков и антикваров, и только после воззвания Гюго дело сдвинулость с мертвой точки и перешло в практическую плоскость.

70 лет. Беранже пишет свои последние песни Среди них свое завещание "Прости", трогательное заключение его славной литературной карьеры:

Час близок. Франция, прости, я умираю.

Возлюбленная мать, прости.

Как звук святой,

Сберег до гроба я привет родному краю.

О! Мог ли так, как я, тебя любить другой?

Тебя в младенчестве я пел, читать не зная,

И видя смерти серп, над головой почти,

Я, в песне о тебе дыханье испуская,

Слезы, одной твоей слезы прошу.

Прости! Когда стонала ты в руках иноплеменных,

Под колесницами надменных королей,

Я рвал знамена их для ран твоих священных,

Чтоб боль твою унять, я расточал елей...

72 года. Не бывает атеистов под пулями. И сколько охальничал Лафонтен над святошами, сколько игривостей по части морали и набожности он допускал. А тут умирает его покровительница, мадам де Саблье, его отстраняют от заседаний в Академии (исключать нельзя: они ведь зовутся "бессмертными"), сам он серьезно заболевает. И куда подевалась его игривость? Как в воду забвения канула. Он принимает причастие на случай смерти, он пишет покаянное письмо в Академию, он осуждает свои сказки и новеллы (басни). 73 года. Умирает Державин. На его письменном столе находят начатое, и, думаю, к счастью, так и незаконченное стихотворение, одну из жемчужин несмотря на незаконченность, русской поэзии: "Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей. А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы"

74 года. Рескин, влиятельнейших в викторианской Англии литературный авторитет, помещает Эдварда Лира в число выдающихся авторов XIX столетия. Это не только признание лично Эдварда Лира. Это свидетельство того, что европейская культура начала впадать в детство, и образец искусства стала вдруг искать в примитивных обществах, маргинальных кругах или в детских считалках, как в случае с Лиром.

75 лет. Браунинг -- никак не хочет отставать от творчества. Он пишет нечто совершенно необычное; Parleyings with Certain People of Importance in Their Day. Это диалоги, в которых он разговаривает с давно ушедшими людьми, как со своими когда-то знакомыми, так и жившими задолго до него.

Употребив слово "необычное", мы заскользили против истины, ибо на память сразу же приходят имена Лукиана, Литтлтона, Фенелона. Но для английской публики, уже подпорченной духом реализма и позитивизма такие диалоги с мертвецами отдают насмешкой. Поэт сам испугался своей смелости и вернулся к традиционным формам. А зря.

76 лет. Неуемный характер Рабиндраната Тагора не оставляет его и в старости. Молодость он посвятил поэзии, зрелый возраст прозе и театру, в старости двинул в сторону науки. Он издает сборник "Наша Вселенная" ("Visva-Parichay") своих исследований по биологии, астрономии, физике. Иронически улыбнутся: ну и что там наоткрывал Тагор. Для науку, возможно, и ничего Для себя много. И для читателя. Тагор придерживался античного взгляда на науку, в новое время пропогандировавшегося Жан-Жаком Руссо. Нужно не придумывать дорогие приборы и опыты, а смотреть и наблюдать своими глазами и подключать, к тому, что наблюдаешь свои мозги. Возможно, это прошлое науки, но, возможно, это и ее будущее. 77 лет. Превратности старческого возраста. Анна Ахматова в начале февраля попадает в больницу, 19 февраля уже выписывается, 3 марта подоспевает путевка подмосковный кардиологический санаторий, а в ночь с 4 марта на 5 в этом санатории и умирает. В последней записи в дневнике она жалеет, что не захватила с собой в санаторий Библии. 78 лет. Прославился в свои 78 лет и Галиб, став героем анекдота, популярным в Пакистане, как у нас рассказы о шалаше в Разливе или броневике, как трибуне. На чествовании своего коллеги Галиб прямо брякнул ему в лицо: "Как Сабхаи может быть хорошим поэтом? Он никогда не пробовал вина, он не играл в кости, его не били туфлями обманутые мужья его любовниц, его никогда не таскали в суд?" Сам Галиб был и азартным игроком в кости, и пьяницей и все прочее. Ну что сказать? Душа у этого поэта была молодой, а вот ума к старости он так и не нажил. Лев бы Толстой подобной петушиной глупости не одобрил. 79 лет. Умирает Стафф. Последняя книга стихов, почти подготовленная к печати, уже выходит после смерти. "Это был, как всегда, новый Стафф", -- пишет биограф. -- "Удивляла предельная простота последних стихотворений, почти лишенных всяких признаков 'поэзии' Заключительному циклу книги Стафф предпослал фразу из польского букваря: 'У Али кот (="мама мыла раму")'". Поэт после 35 -- это, как правило, нонсенс. Но те поэты, которые доживают до глубокой старости -- им порой открывается подлинная поэзия, которая без метафор, сложных рифм и размеров -- всех этих погремушек юности. "Люди в мои годы умирают,

Время стало торопить меня.

Грусть, как ржавый ключ, не отпирает

Двери наступающего дня. А надежда будет возвращаться.

Новым чудом новый день придет.

Эпопея будет продолжаться,

Пусть Гомер немного и вздремнет". 80 лет. Вагиф мог бы еще пожить. Его родная Шуша была освобождена от захватчиков. Но он вернулся только для того, чтобы увидеть, как племянник Ибрагим-бека, министром которого он был, воспользовался сложной ситуацией и захватил власть. За Вагифом оставались его должности и вакуфы, но честный и принципиальный всегда, Вагиф и теперь не стал искать смягчающих обстоятельств для измены и был казнен за свою верность. 81 год. Гейм выдерживает, хоть и с оговорками экзамен на вшивость. Его выдвигают кандидатом в бундестаг от PDS (Партия демократического социализма) -- наследницы СЕПГ. Гейм отказывается вступить в партию, но после колебаний и раздумий дает согласие баллотироваться по ее спискам. Он успешно проходит в бундестаг, объясняя свою позицию тем, что он хочет представлять тех граждан ГДР, которые честно трудились во времена социализма и которые готовы работать на благо новой объединенной Германии. Его первое выступление в бундестаге было встречено демонстративным молчанием со стороны депутатов правящей ХДС/ХСС.

6 лет после смерти Дом в Ярославле, где жили Богдановичи сгорел во время ярославского эсеровского мятежа. Обгорел и сундук, где хранились рукописи Богдановича. Отец однако собрал все листки и тщательно просушил. В этом году (1923) он передал их в Институт белорусской культуры, где с удивлением узнали, что, оказывается еще до революции был поэт, писавший на белорусском языке (деятельность и Радзивилши и дореволюционных белорусских просветителей была прочно забыта).