Сотников Игорь Анатольевич : другие произведения.

Клуб Запертых.Гл.3

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:

  Техническое. Взгляд на внутреннюю кухню на того ... Кто?
  
  Но это всё (этикет, правила), в основном касается обыденно-обеденных случаев. Когда же за общим столом собираются всё сплошь требующие для себя от окружающих пристального внимания, не просто люди, а можно сказать, олицетворения и выразители идей этого мира, то эти все правила не в счёт. Тем более, о каких таких правилах может вестись речь в тех случаях, когда язвительность тона по отношению ко всем убожествам, к которым причислены и вы, как носитель брюк, не предусматривает нейтралитета, а вот ответной ненависти в глазах, спрятанной под непроницаемостью выражения лица, то это, пожалуйста, на те кушайте!
  И видимо отцы основатели, и никак иначе, закладывая первый камень в фундамент этого клуба по интересам, учитывали такую возможность перераспределения интересов и внимания своих будущих соклубников, и поэтому, понимая, что здесь не корабль, где все решения любых проблем лежат на поверхности воды, а суша, в качестве базисного положения, выбрали дискриминацию по одному только им известному признаку. Хотя, наверное, это всего лишь наветы завистливых и не скрывающих своих полных ненависти лиц людей, которым путь в этот клуб заказан. Ведь как они ещё могут объяснить для себя столь явно выраженную по отношению к ним несправедливость. Да никак.
   А ведь между тем, все входящие в реестр клуба, а в данный момент сидящие на своих, согласно авторитету местах за продольным столом, в главном зале средневекового замка его члены, не могут воочию похвастаться своей принадлежностью к любой социальной, и в том числе, по половому признаку группе. А всё потому, что всему этому способствует предусмотренное всё теми же отцами основателями их инкогнито прибытие сюда, по строго указанному в полученном ими приглашении времени, с их раздельным расположением за этим столом (соседей друг от друга отделяла специальная перегородка), где освещённость зала так устроена, что только сам стол и лежащие на нём руки членов клуба видны - это одно из главных условий нахождения за этим столом.
  Правда непонятно чего опасались отцы основатели, - может тайных замышлений, где фигушки и другие однообразные фигуры, собственноручно созданные некоторыми умелыми членами клуба в этой тени, были не самыми страшными вызовами другим, неприятным для первых членов клуба людям, - но они, по всей видимости, очень хорошо знали, кого зовут за этот стол и поэтому так предусмотрительно подготовились.
  - Но тогда как? - при виде всей этой скрывающейся в тени не освещённости тайны лиц, которую так яростно оттеняет строго по прямой направленный сверху на стол яркий свет ламп, неминуемо последует зрительский вопрос.
  - А разве непонятно? - удивится в ответ очевидность. - Ведь чтобы понять, а тем более прочитать то, что несёт в себе то или иное лицо, его видеть совсем необязательно. И одного его голоса слышать будет достаточно, для того чтобы понять, с чем он пришёл и что принёс в этот мир вместе с собой. Да и к тому же в его руках находится подсказка - его ни с кем не спутаешь авторский стиль выражения своих мыслей и подчерк, который символично олицетворяют находящиеся в руках ручки.
  Ну, а это, уже не просто что-то, а с большой буквы что-то. Ведь как не им (ручкам), кому доверяются все самые сокровенные мысли, не знать лучше всех того, кому они верой и всей своей, до последней капли чернильной душой служат. И не трудно догадаться, что все эти ручки, своего рода инструменты по проведению в жизнь замыслов своих хозяев, как продолжение их "Я", а у кого и по больше, но никак не меньше это "Я", насколько это было можно, отражали в себе характер и даже общественную значимость своего хозяина.
  И конечно в первую очередь, прямо рябя глаза, в них же бросались инструктированные драгоценными камнями, располневшие от своей значимости и статусности, две пузатые перьевые ручки, занимающие свои почётные места строго рядом с председательским местом (с недавних пор переименованном в президентское), и так уж и быть, друг напротив друга. А иначе они, - достопочтенный сэр Паркер и не менее самоутверждающий себя в этом статусе, сэр Монблан, - передерутся или ещё того по следственно сложнее, начнут друг друга обвинять в плагиате, конъюнктуре, отходе в коммерческое русло и как итоговый результат, грозящее переходом на личности, хвастовство сэра Паркера в его сожительстве с толстой женой сэра Монблана.
  А вот здесь необходимо сделать небольшое отступление, для того чтобы сделать своё разъяснение, позволяющее уразуметь, почему эти и все другие господа за этим столом, именовались под такими вымышленными именами.
  А всё дело, как не трудно уже догадаться, в установленных клубом правилах анонимности. Ну, а так как членство в клубе всё же подразумевало общение между членами клуба и он не входил во франшизу анонимных молчунов, в результате недолгих наблюдений было решено, что наиболее подходящим для всех членов клуба, тем более им к псевдонимам не привыкать, будет то, если они будут носить (конечно, только в стенах этого клуба) имена соответствующие брендам их ручек или более широко сказать, их канцелярским инструментам (это расширение было необходимо в виду того, что среди членов клуба были свои оригиналы, которые жить не могут без того, чтобы не пооригинальничать и вместо ручки использовать маркер или тот же карандаш; о гусином пере даже и говорить не хочется).
  Так вот, продолжим. И если со всей первой частью обвинений сэра Паркера, сэр Монблан, пожалуй, смог бы согласиться, и даже бы не стал подробничать насчёт того, где он эту паскуду, сэра Паркера видел, всё же упоминание сэром Паркером в таком невероятно удивительном для сэра Монблана ключе, его совершенно не стесняющейся своего повышенного веса миссис Монблан, его определённо интригует, и даже может стать сюжетной завязкой для его новой книги.
  "Любовь зла, полюбишь и козла", - сэр Монблан на ходу придумал название для своего нового бестселлера. Да и к тому же невероятное сходство сэра Паркера с этой скотиной, о чём сэр Монблан догадывался, но до этого момента не придавал этому особого значения, теперь-то им отчётливо виделось. - Скотина он и есть скотина. - Пробубнил про себя сэр Монблан, временно отвлёкшись от сэра Паркера.
  Ну а сэр Паркер, до чего же неуживчивый со всеми человек, - из-за чего он до сих пор и холост, и по этой-то причине, его хвастливые слова о близкой связи с миссис Монблан, потеряв свою основательность, могут показаться недостоверными, - и он вместо того чтобы дать возможность сэру Монблану хоть как-то успокоиться, - не часто приходится слышать такие изумительные откровенности насчёт своей супруги, которая как оказывается, не только вязать носки умеет, - всё лезет к сэру Монблану.
  - И чего ты там бубнишь. Ни одного слова не разберёшь? - делает язвительное замечание сэр Паркер. - Неужели на новый сюжет для книги наткнулся? - Ржёт сэр Паркер.
  - Угадал. - В одно слово разит побледневшего сэра Паркера сэр Монблан. И, пожалуй, сэра Паркера, даже несмотря на всё его паскудство и местами конформизм, вызванный жилищными неудобствами, можно пожалеть. Ведь он не так просто, из-за своей холостяцкой глупости, поддался чарам миссис Монблан, о которой он никогда плохо не думал, да и, в общем-то, никогда не думал, а просто кто-то внутри в нём, после крепкого посещения бара надумал, и она ему приснилась во всех своих, всё больше непристойных видах. Что ему поутру очень сильно помогло при выходе из него всего им вечером принятого. Ну а то, что сейчас он о ней упомянул, то это просто пришлось к его гневному слову - сэр Монблан, как факир вывел из него лишние слова.
  Но сэр Монблан не собирается учитывать все эти факторы внешнего влияния на ход мыслей сэра Паркера, тем более он только сейчас понял, до чего же этот сэр неблагодарная скотина. К нему миссис Монблан, можно сказать с распростёртыми объятиями и возможно даже, что и плюшками угощала, а он тут ещё свою морду в недовольстве воротит в сторону, замечая за ней несоответствие его стройным идеалам стандарты красоты. И тогда спрашивается, какого хрена ты, паскуда, завлекал в свои любовные сети, до встречи с тобой, ничего подобного о их существовании не подозревающую миссис Монблан.
  - Так он это всё сделал ради меня! - лицо потрясённого сэра Монблана даже перекосило от такой его разгадки тайны поступков сэра Паркера. Что и говорить, а сумел-таки сэр Паркер разорентрировать сэра Монблана, который теперь и не знал, как ему отнестись к этому своему вечному конкуренту и сопернику. Ведь были и такие времена, когда они находили свои точки соприкосновения, но только не как в данном случае, с миссис Монблан, и когда встал вопрос выбора для себя псевдонима для членства в клубе, то они даже вместе посетили специализированный магазин, чтобы купить для себя соответствующую из воззрениям на себя ручку - да, они знали друг друга, но что поделаешь, если особу записанную в классики, трудно не узнать; им также делались некоторые поблажки.
  Так с одной стороны, в этих словесных действиях сэра Паркера (сэр Монблан считал сэра Паркера хорошим новеллистом и не более того) по отношению к миссис Монблан, чётко прослеживалось, с далёким прицелом на его сэра Монблана, его злой умысел и коварство. Где миссис Монблан, испытав возможность новых ощущений, - сэр Паркер определённо ей что-то спьяну брякнул, - теперь будет требовательно на него смотреть, намекая на нечто большее, чем одни только слова. А это всегда сбивает с мысли и не даёт сосредоточиться на работе над книгой, к тому же все знают, что некоторый голод в личностных отношениях способствует передачи энергетики и страсти в повествование. Да уж, этот сэр Паркер всё-таки умеет из ничего создать интригу.
  С другой стороны, как бы подл и коварен не был сэр Паркер, - а без знания всех этих тонкостей такого характерного некоторым людям поведения, весьма трудно правдоподобно прописывать наделённых всё теми же качествами персонажей, - всё же то, что он никогда не забывал сэра Монблана и время от времени, хоть и с ненавистью вспоминал о нём, то это по своему грело душу.
  - Подлец, одно слово. - Подытожил результат своего видения сэра Паркера сэр Монблан, так и быть, решив подумать насчёт его предложения о соавторстве в новой книге, основанной на реальной истории с любовным треугольником.
  - Смотри, я не люблю халтуры. И каждому из нас придётся постараться. - Сурово посмотрев на сэра Паркера, сказал ему сэр Монблан.
  - За меня можешь быть спокоен. Я не подведу. - Подмигнув самому себе, ответил сэр Паркер. Затем немного подумал, и сделал предложение. - Всё же было бы разумным, установить некоторые границы допустимости отношений с миссис Монблан, после перехода которых, наступала бы ответственность.
  - Перво-наперво, запомни главное правило. Рукам волю не давать. - Почесав затылок, сказал сэр Монблан.
  - А если? - предупредительно убрав руки за спину, спросил сэр Паркер.
  - Ну, а если такая, совершенно не представляемая мне невероятность предложения со стороны миссис Монблан, вдруг начнёт читаться в её поступках, - а они могут проявиться, например, под воздействием приятно проводимого вечера, со своей обволакивающей сознание расслабляющей музыки, да ещё и выпитое за ужином способствует всем этим взглядам с пикантным контекстом, и всё это в контрасте со скандалом дома, - то в этом случае немедленно делай паузу в отношениях и, отлучившись хотя бы в туалет, звони мне. Понятно? - уточняющее спрашивает сэра Паркера сэр Монблан. И, конечно, такой не простой вопрос, где в его предыстории прозвучало столько ведущих миссис Монблан в ресторан завуалированных предложений, требует от сэра Паркера обстоятельного обдумывания.
  - Всё-таки сэр Монблан, расчётливый гад, раз хочет за счёт меня осуществлять такие траты на миссис Монблан. - Нехорошо задумался сэр Паркер. Но сэр Паркер, как и всякий холостяк-эгоист, недальновиден. Он совершенно не учёл того, на какие траты придётся пойти всё проклявшему, сэру Монблану, когда миссис Монблан заявит ему о своём желании сменить свой потрёпанный на диване и не сменяемый годами гардероб, без которого, как оказывается, в ресторан не пускают. Впрочем, и в этом, ух, до чего же всё-таки расчётливый сэр Монблан, он отыскал для себя плюс и повод для контрастного скандала, который ускорит желание миссис Монблан изменить ему с сэром Паркером. Отчего даже складывается такое впечатление, что сэр Монблан не совсем искренен со всеми участниками этого импровизированного любовного треугольника, и задумал чёрт знает что.
  - Сэр Паркер. Вы слышите, что вам говорят? - неожиданно для сэра Паркера, разрывает его задумчивую тишину Председатель или как с недавнего времени им решено себя называть, Президент - Президент единственный из членов клуба не скрывал своего лица, сидя с торца стола на свету, что компенсировалось большим количеством привилегий (о них чуть позже).
  - Что? - очнувшись от своих дум, на автомате задал вопрос сэр Паркер.
  - Сэр Паркер, мы конечно учтём ваши вопросительные пожелания и в своё время зададим этот вопрос кому-нибудь из участников. Но всё же для начала, - вы, надеюсь, не забыли о том, что сегодня исполняете обязанности секретаря, - нужно выполнить все формальности и поставить свою подпись под протоколом сегодняшнего заседания. - Сказал Президент, протягивая сэру Паркеру лист бумаги со списочным составом членов клуба.
  Сэр Паркер в свою очередь берёт протянутый ему лист, кладёт его перед собой на стол, затем берёт лежащую здесь же свою ручку и вместо всеми ожидаемых действий - подписания этого протокола присутствия - из-за своей, конечно, характерной подлости, решает подойти к этому делу не формально, а придирчиво и предубеждённо. Мол, я по себе знаю, на что я способен, когда мне одновременно нужно присутствовать на заседании какого-нибудь комитета по рассмотрению заявок на нобелевскую премию по литературе, и в тоже самое время, у себя дома на диване, где гораздо комфортнее и ближе. Так что пока я лично не удостоверюсь в том, что все на месте, то даже не подумаю поставить здесь свою подпись.
  - Всё же для начала, я должен убедиться в присутствии на заседании всех нижеперечисленных членов клуба. - Озвучивает свою мысль вредоносный сэр Паркер и, судя по раздавшемуся с его стороны шевелению, принявшемуся к зрительному обзору присутствующих на заседании лиц, или того, что эти лица олицетворяли - лежащих перед каждым из них письменных принадлежностей.
  Да, кстати, насчёт возможности того, что такая зрительная анонимность позволяла члену клуба пойти на подлог самого себя и усадить на стул другое временно замещающее его лицо. То, несмотря на то, что такая компиляционная опасность существовала, всё же за всё время существования этого клуба, эта опасность только существовала и всё. Ведь до степени понимания зная всех своих членов клуба, основатели клуба не без оснований (на то они и основатели, чтобы этими категориями мыслить) считали, что каждый член этого клуба, только запросто готов выступать под любым псевдонимом, а по сути, чужим именем, а вот своё имя для него священно, и он никому не позволит под ним писаться. И этот-то клинический факт и не давал повода усомниться в том, что на заседании присутствуют именно члены клуба, а не их временные, подставные лица.
  - Что ж. Начнём по порядку. - Явно преследуя провокационную цель, - по нервировать членов клуба, - таким образом озвучил себя сэр Паркер, приступив к осмотру присутствующих на заседании лиц. И, пожалуй, судя по дрожи некоторых рук, ему удалось внести сумятицу в головы членов клуба, которые не то чтобы не привыкли, а они как натуры совершено чувствительные, не любили, когда их так пристально рассматривали, и не дай бог, ещё считали - они прекрасно догадывались о том, что под собой всякий их подсчёт подразумевал, и за кого их часто считали - Сам самовлюблённый эгоист и конченый наркоман!
   - Нет, это понятно, что руки герра Ватермана дрожат - при его специализации в жанре мистического ужаса, без должного злоупотребления пробников в магазинах, зачастую никуда и не пустят, кроме как только в кромешный ад, где ему самое место. Но вот почему руки сэра Монблана дрожат, то это весьма интересно. - Задумчиво глядя на дрожь рук сэра Монблана, размыслил про себя сэр Паркер.
  А ведь сэр Паркер, хоть изначально и сказал, что он сейчас начнёт свою проверку по порядку, всё же этот порядок не включал в себя, как самого себя, так и сэра Монблана, хотя бы по причине их значительного веса в литературе, которую все они здесь находящиеся, в зависимости от своего вклада в неё, поскольку постольку и представляли. И тут понятно, что величина вклада в эту дисциплину, во многом зависела от тех отпускных возможностей и вместе с ними ограничений, на которые пошла природа, выделяя и наделяя талантом то или иное лицо претендента на своё инвестиционное место в литературной дисциплине.
  Ну а сэр Паркер, без ложной скромности, ну и для справедливости стоящей в его глазах, а также сэр Монблан, хоть частенько и жаловались (в основном по теме, на скудность тем для сюжета), но могли не жаловаться на то, что их природа талантом обделила, - но таков человек, ему сложно удовлетвориться имеющимся, - мог, да не только мог, но и смел самоуверенно заявлять, даже если его об этом не спрашивали, что он определённо отмечен судьбой. И стоило только кому-то усомниться в этом, как сэр Паркер, не дожидаясь пока это сомнение оформится в слова, - ему одной кислой рожи журналиста достаточно увидеть, чтобы понять как того гложет зависть к столь успешному беллетристу (так сэр Паркер, себя в минуты своей восторженности называл, а так он всегда по простому, заговорщицки подмигнув глазом, представлялся: "Да, я тот самый, сэр"), - парировал его возможный выпад.
  - Знайте. - Угрожающе посмотрев на предвзятого журналиста, а они, по мнению бывшего журналиста сэра Паркера, другими быть и не могут, обратился к нему сэр Паркер. - Я никогда не прибедняюсь. Я можно сказать, щедрый. И у меня, если будет надо, для всех, даже и для врагов, слов хватит.
  Ну а у этого журналиста, прямо-таки руки трясутся, держа блокнот, в котором однозначно прописано редакционное задание, найти слабое место у сэра Паркера и, засунув туда свой журналистский нос, разворошить это осиное гнездо. А если это не получится сделать, то по надуманному предлогу, хитроумно привести сэра Паркера (- Сэр Паркер, а не подскажите, где тут самое лучшее пиво подают? - умело играет на отзывчивости сэра Паркера этот журналюга) в один из баров (только здесь сэр Паркер понял истинную причину тряски журналистских рук), где и применить против него ранее обговорённую с барменом, заготовленную в редакции провокацию - выразительно вслух допустить возможность того, что сэр Паркер трезвенник и к тому же халявщик - и всё для того, чтобы выведать у сэра Паркера обо всех его скелетах в шкафу, а может и в шкафах.
  Что и говорить, а не зря главреды так называются, умеют они так хитро составлять свои редакционные задания, что сэр Паркер даже сразу и не нашёлся, что на это всё можно было возразить. Ведь в этом, возможно не безосновательном предположении журналиста насчёт него, входило две взаимоисключающие для сэра Паркера утверждения - он не мог одновременно быть трезвенником и халявщиком, хотя бы потому, что первое для него было недопустимо, а быть не трезвенником и одновременно не халявщиком (такой уж ход мысли у сэра Паркера), то быть не халявщиком не даёт его склонность к первой суровой для действительности, ипостаси нахождения в себе.
  Так что сэр Паркер, по себе зная, а это уже не мало для него значит, что насчёт первого утверждения это точно не к нему, сразу же дал отвод этому журналюге, немедленно отправив его к бармену. Ну а раз с первым вопросом всё так легко разрешилось, то вскоре сэр Паркер на своём...Нет уж, не на своём, а вот на кошельке этого журналиста, даст тому жестоко почувствовать, как он был не прав, пытаясь убедить сэра Паркера в отсутствие у него склонности к халяве.
  Ну а потом всё так закружилось и завертелось, что и сам сэр Паркер уже и не помнит того, как был подловлен этим журналистом на слове. - Да у меня этих скелетов и не пересчитать! - воспылал праведным гневом и разъярился сэр Паркер, в ответ на неумелое подозрение журналиста его, сэра Паркера, в том, что он не полностью укомплектован в сравнении со всеми великими писателями.
  - И чего же у меня нет такого, чего есть у всех великих? - крепко сжав в руке кружку, задался вопросом сэр Паркер, приготовившись продемонстрировать этому Фоме неверующему журналисту, а вернее его голове, наличие в нём экзальтированности и безудержной ярости.
  - У вас нет, или по крайней мере, я не видел, своих скелетов в шкафу. - Посмел прямо в лицо сэру Паркеру утверждать такую дерзость этот Фома неверующий. И, пожалуй, это заявление Фомы неверующего, на время отсрочило встречу его головы с кружкой сэра Паркера, который определённо был озадачен этим заявлением Фомы. Хотя он сразу же хотел отреагировать, заявив, что у него есть знакомый могильщик на кладбище, и если надо, то по сходной цене, ему сколько надо доставят этих скелетов. Но потом сэр Паркер натолкнулся на несуразность их положения в пространстве, в шкафу, и вынужден был оставить без заказа своего знакомого могильщика.
  При этом сэр Паркер не может смолчать, когда на него так предубеждённо смотрит этот Фома неверующий. И поэтому не терпящий всякой неправды сэр Паркер, для того чтобы хотя бы дать себе отсрочку для решения этого вопроса, и даёт этот несколько пространный, но тем не менее правдивый ответ журналюге Фоме неверующему, неверующему даже тому, что он сам же пишет в своих статейках (ну а это уже предвзятость к нему, доведённого им до этой мысли, сэра Паркера).
  Сказав, сэр Паркер пристально смотрит на журналиста, и всё для того, чтобы убедиться в том, что его слова достигли своей цели, как вдруг, при виде худого состояния Фомы, приходит к пониманию, что, как оказывается, значили эти его, Фомы, обращённые к нему слова, где им чётко выделялось слово "свой".
  - Ах, ты сволочь! - вдруг взрывается от негодования сэр Паркер, вгоняя в страх и чуть ли не под лавку перепуганного его импульсивностью журналиста Фому. - Сам рожу отъедает в своей редакции, а выполняющих всю работу за него журналистов, за людей не считает. - Я покажу этому дармоеду, как издеваться. - Заорал сэр Паркер и, схватив этой ходячий скелет Фому, направился с ним к его боссу, показывать тому его скелет в шкафу, а возможно, как им было заявлено ему, как нужно правильно издеваться.
  Но что поделать, с сэром Паркером всегда так, вечно он отвлекается на свои мысли и тем самым выпадает из сюжета, заставляя всех его ждать. Впрочем, сэру Паркеру редко кто ставит в вину эту его рассеянность, разве что только сэр Монблан, но это и понятно, зная дружественные отношения между этими господами, ведь он не просто вписал своё имя золотыми буквами в памятную табличку членов клуба, но и был заслуженным, как и сэр Монблан, миллионщиком.
  Правда, это не тот миллионщик, о котором с первых слов можно было подумать, хотя если навскидку припомнить ему все его гонорары, то и этот богатый, всем своим бедным родственникам ненавистный скупердяй в том числе, а тот, как здесь в клубе было принято называть тех членов своего сообщества, кто выпускает в свет столь богатые на слова монументальные произведения, в которых меньше миллиона слов и не может быть.
  В общем, сэр Паркер, ну и сэр Монблан, за чьими плечами стоял не один полноценный, а не так просто название, том ни один раз переизданных собраний сочинений, которые непременно пополнятся ещё не одним сборников мудрствований этих достопочтенных господ, имел полное неоспоримое право на глубокую мысль и задумчивость.
  Но как это часто бывает в большой семье, - а клуб, это, несомненно, в некотором роде семья, но только по интересам, - то не всегда все остаются довольны своим не главным (а вот насчёт главного никто пока не жаловался) положением в этой ячейке общества. И это понятно, ведь мир не стоит на месте и кто-то растёт, развивается, а кто-то дряхлеет и становится не актуальным, что, тем не менее, не мешает этой дряхлости крепко держаться за своё главенствующее место классика - но такова природа всех основанных на конкуренции взаимоотношений, где молодому поколению везде дорога, как правило, дальше лозунгов не имеет своего продолжения.
  Но жизнь, а в данном случае эту функцию берёт на себя смерть, со временем своего наступления, всё расставляет по своим местам, или вернее будет сказать, рассаживает, двигая ближе к центру внимания тех членов клуба, кто ещё совсем недавно сидел вон там, на самом краю табуреточки, придвинутой к углу стола. И даже все ещё помнят, как Президент так весело пошутил, пророчески заметив, что сидеть на углу стола плохая примета. Мол, семь лет замуж не выйдешь.
  - А мне это не грозит. - Самоуверенно, как и все новички, заявил Дебютант.
  - Не зарекайся. В нашем мире это последнее дело. - Последовал предупредительный ответ Президента. И Президент, как оказалось, как будто в воду смотрел. И не прошло и семи лет, как уже с этим Дебютантом никто рядом сидеть не хочет - потому что ходят слухи, что Дебютант и не Дебютант теперь вовсе, а Дебютанша.
  - Тьфу, Сглазил. - Говорят, что и Президент не сдержался и, стоя в курилке, сгоряча проявил такую не объективность.
  Да, кстати, раз уж была упомянута смерть, хотя это не так уж и, кстати, но всё же. Так вот, это состояние души или вернее будет сказать тела, - ведь душа бессмертна, хотя и на неё находят такого рода затмения, - настигнув в свой урочный час одного из членов клуба, тем самым чрезвычайно удивила бы его, успей он это заметить. Ведь у него столько было запланировано на будущее - вот из-за этой своей самоуверенности, он и поплатился, а надо было с этой завистливой тёткой заранее скорректировать свои планы. "Никуда ты, бывший молодец, отныне без меня не пойдёшь!", - подловив теперь уже бывшего жильца на его сне, в очередной раз продемонстрировала свою суровую натуру эта завистливая тётка, прикрыв навечно глаза этой, теперь уж точно без неё никуда не пойдёт, вечно сонной тетери.
  -Что ж, чему быть, тому не миновать. - Услышав известие о смерти одного из членов клуба, Жизнь устами Президента клуба высказала свою консервативную неумолимость и некоторую бессердечность взглядов на себя. Ну, а уже само это событие, повлекло за собой ряд новых, где из них главное было внеочередное собрание клуба, по поводу принятия нового кандидата на освободившееся ушедшим из жизни, теперь уже бывшим членом клуба, место. Правда всё так произошло не запланировано и не совсем ко времени, как будто бывает по другому ("Бывает", - скажут близкие к детективному жанру люди, в основном те, кто ходил в наследниках, а вот кто в них до сих пор ходит, то, тот не согласится с этим утверждением), и руководству клуба пришлось организовывать новое собрание в некоторой спешке и даже поспешности.
  Так руководством клуба, по причине переноса собрания, было решено совместить выборы нового члена клуба, президента и подвод итогов годовой деятельности членов клуба, с избранием среди них самого выдающегося за этот год. А ведь всё это, без должной предварительной подготовки, и не только для не желающего раньше времени расставаться со своим президентским местом президента, обременительно сделать. Правда сроки проведения заседания сдвигались на раннее время всего лишь на месяц, так что за президента можно было сильно не переживать, чего не скажешь о членах клуба, которые всегда всё делали в последний момент.
  И вот когда к ним пришло приглашение на месяц раньше, то каждый из членов клуба, почему-то заволновался на свой счёт. - Что всё это значит? - глядя на дрожащую в руках карточку в золотом обрамлении, забледнев всем телом, потрясённо обратился с вопросом к самому себе, ну хотя бы уже нам известный сэр Паркер (если уж первейшие члены клуба так себя повели, то, как себя чувствовали менее заслуживающие внимания члены клуба, то и смотреть на их истеричные лица противно). Но сэру Паркеру много времени не нужно, для того чтобы понять, что всё это козни его завистливых коллег, которые определённо были заманчиво мотивированны сэром Монбланом и, вступив с ним в сговор, решили экстренно вывести его из состава клуба.
  - А на-ка, выкуси! - продемонстрировав своему отражению в зеркале эти фигуры речи и рук, сэр Паркер готов был в данный момент прибить этого подлого сэра Монблана. Но так как сэру Монблану слишком сильно сейчас повезло и его не здесь не было, - а ему не повезло в том, что он в этот момент находился у себя на кухне, где чуть не захлебнулся супом, когда увидел точно такую же карточку, которая появилась в руках его слуги, по его просьбе раскрывшего принесённый конверт, - то сэру Паркеру пришлось всю мощь ненависти на этого подлого сэра, выместить на себя, - на своё отражение в зеркале (он в это время находился в прихожей, а там как раз, всех гостей, и время от времени и хозяина, сэра Паркера, встречало и провожало во весь рост зеркало).
  - Да вы, сэр, - и даже не смейте так возмущённо на меня смотреть, - всегда были трусоваты и не смелы. - Со знанием сэра Монблана, прямо себе в лицо (понятно, что сэр Паркер в этом своём порыве добиться справедливости, видел перед собой не самого себя, а сэра Монблана) бросает эту, слова из песни не выкинешь, почти что идиому, сэр Паркер. Но сэр Монблан и слушать не собирается сэра Паркера, ещё более оторопело, смотря в ответ. Что не может не покоробить сэра Паркера, который всего лишь хотел добиться справедливости через признание сэром Монбланом своей подлости. А тот как оказывается, не только не собирается смирить свою гордыню, но ещё и выдвигает полные дерзости ответные взгляды на сэра Паркера, где в них отчётливо прочерчивается его невыносимое, терпеть видеть не могу, отношение к сэру Паркеру.
  - Да вы, сэр, как я вижу, слишком много себе позволяете в своих многозначительных взглядах на меня. - Ещё больше разъярился сэр Паркер, глядя на всё не унимающегося сэра Монблана, который своим неистовым поведением, даже начинает слегка пугать сэра Паркера. - Да что он себе позволяет, да ещё в гостях. - На мгновение засомневался в себе сэр Паркер, но затем бросив взгляд на развалившегося на пороге пса Роджера, почувствовал в нём поддержку для своих, но ни в коем случае для сэра Монблана штанов, вновь накинулся на этого бескомпромиссного сэра.
  - А я знаете, сэр, даже рад, что мы наконец-то сможем, один на один выяснить зашедшие далеко отношения между нами. - Загадочно, с таким же видом проговорил сэр Паркер. Но видимо и сэр Монблан желал того же, да и к тому же весь его вид говорил о том, что он знает о сэре Паркере такое, что тому не просто не поздоровится, а ему придётся слечь на недельку другую от паралича в кровать, от своего недалёкого сознания.
  - Ах, так! - заорал в ответ сэр Паркер, потрясённый такой наглости сэра Монблана, основанной только на его самоуверенности. - Да, если ты хочешь знать, - заявил сэр Паркер, косо посмотрев на сэра Монблана, который судя по ответному косому взгляду, всё же хотел знать, что ему сейчас скажет сэр Паркер, - то твоя многотомность и трудолюбие, зиждется лишь на твоём недержании слов. - Что и говорить, а это был подлый удар со стороны сэра Паркера, ведь он был нанесён по самому больному месту, по самолюбию сэра Монблана. И даже сам сэр Паркер разнервничался, услышав от себя такое. Но слово не воробей, вылетит, не поймаешь, и сэру Паркеру отступать некуда, - он у себя дома, - и он идёт на обострение конфликта.
  - Да и вообще, я твоих книг никогда не читал, и даже не думаю об этом! - как громом среди ясного неба (это говорит о том, что у сэра Паркера хорошая акустика в прихожей), прозвучали эти невыносимые для ушей всякого писателя слова сэра Паркера. И, судя по задохнувшемуся от возмущения виду сэра Монблана, который глазам своим поверить не может, при виде такой избранности сэра Паркера к его творчеству, и поэтому вытаращил свои глаза, выставив их напоказ, то сэр Паркер хватил лишнего сегодня за столом.
  Но сэру Паркеру всё мало, и он, хлебнув из спрятанной в карман фляжки (теперь становится понятно, почему сэру Паркеру не составило большой сложности вместо себя в зеркале увидеть своего противника), идёт дальше в задирании сэра Монблана.
  - А я вот сейчас, на всё вами сказанное, отвечу хуком справа. - Не принимая в расчёт или наоборот, принимая, хитрость сэра Монблана, который так красноречиво на него смотрит, угрожающе сжав в кулак свою ударную правую руку, прижав подбородок к груди, исподлобья проговорил сэр Паркер, готовясь отразить готовящийся со стороны подлейшего противника сэра Монблана удар. При этом этот сэр Монблан, как вовремя замечается сэром Паркером, не только всем своим растрёпанным видом выказывает пренебрежение его дому, но и для подлого удара исподтишка, всё уже приготовил.
  - А сэр Монблан, как оказывается левша. - Неприятно удивился про себя сэр Паркер, заметив левостороннюю боевую стойку сэра Монблана. - Чёрт. А может это не единственный сюрприз, который заготовил для меня этот хитроумный сэр Монблан. - Заволновался за себя сэр Паркер, решив не лезть на рожон левого апперкота сэра Монблана, а пока держать дистанцию с ним, отойдя чуть назад.
  И это (отход назад) и заодно попавший под ноги сэру Паркеру развалившийся на полу пёс Роджер, решительно всё и решило. И сэр Паркер споткнувшись об Роджера, полетел с ног на голову, где на пути его головы встретился небольшой столик, который оказался не намного крепче соприкоснувшейся с ним головы сэра Паркера, которая сразу же после этой мимолётной встречи, правда уже вместе с ним, под звонкий звук треска столика и черепа сэра Паркера, в о концовке все оказались на полу.
  Сколько они потом лежали без сознания уже никто и не вспомнит. Но главное то, что когда сэр Паркер пришёл в себя, то он мог смело констатировать факт того, что сэр Монблан, как он с самого начала и заявлял, трусливый против него сэр. А иначе где он?
  Но и эти небольшие расстройства членов клуба, всего лишь мимолётности их столь изменчивого поведения, когда перед всеми немедленно, после осознания того, что времени до собрания совсем ничего, встала проблема другого, творческого свойства.
  - Да и ладно с этим сэром Монбланом, горбатого только могила исправит. - Быстро прикрыл свой рот сэр Паркер, уловив себя на своём заговаривании. После чего открыл ящик своего рабочего стола, достал из него папку и положил её перед собой. Затем раскрыл её и заглянул в неё, где вновь чудо не привиделось, и там кроме одного, наполовину, да ещё и всего исчёрканного, исписанного листа бумаги ничего не было. - И какую же ненаписанную работу представлять на рассмотрение комиссии клуба? - растерянно проговорил сэр Паркер, глядя на этот просто пустой для него клочок бумаги.
  - Это вы там, для массового читателя, можете быть, на что только горазды, и даже на попсовый конформизм. Но здесь, в нашем клубе, нет места лирике и отступлению от установленных его величеством вдохновением правил, на отход от которых, так часто провоцирует бренность писательского тела. Здесь принимается в расчёт только то, что идёт от души. Надеюсь, что на небольшой опус, её для вас хватит. - Сэру Паркеру вдруг вспомнились слова Президента, которыми он напутствовал членов клуба, которые год от года принимали участие в конкурсе на соискание главной для них писательской премии "Признание".
  - И что я на этот раз предложу? - переведя свой взгляд с памятливого вида Президента на лист бумаги, вопросил небеса сэр Паркер. - И что у меня за натура такая. Вечно я всё откладываю на последний момент. - Завопил сэр Паркер.
  Но если сэру Паркеру будет легче (не будет, и не потому о чём можно было подумать, а из-за того, что прозвучит в следующем предложении), то он ни один такой, откладывающий всё самое важное до последнего момента человек. И все другие члены клуба, как бы они друг на друга были не похожи, и даже стремились к этому, как раз в этой неустроенности и были похожи один в один. Так что можно сказать, что и на этот раз, при подаче своих работ на соискание премии "Признание", они не зная того, всё же оказались в равных условиях. Что, впрочем, им не мешало, глядя друг на друга из темноты зала для заседаний и из тех уголков своей души, где своё место занимала отвечающая за все их неблагочестивые поступки и глупости тёмная сторона души, про себя причитать. - Ладно, посмотрим, на что вы способны против моей работы написанной на коленке.
  Но если с этой проблемой написания хоть что-нибудь стоящего, более-менее каждый из членов клуба для себя разобрался, то вот насчёт претендента на членство в клубе, то это вопрос требующий не только детального, но взвешенного рассмотрения. И хотя у руководства клуба на заметке, в так называемом кадровом резерве, имелось в наличие несколько подходящих имён, всё же время не стоит на месте и своей быстротечностью изменений одних низводит в небытиё, а других в один момент закидывает так высоко-высоко, к самому подножию Парнаса, что их игнорировать, себя низводить.
   - Сколько я повидал на своём веку выскочек, и все они были завязаны на конъюнктуре. - Огласил своё видение выдвигаемого на соискание членства в клубе претендента Президент, на собрании внутреннего круга клуба, состоящего из избранных членов всё того же клуба.
  Где по прибытии сюда, на собрание внутреннего круга, в один из баров, эти избранные члены, среди которых были и известные нам сэры Монблан и Паркер, услышав настоящую, а не ими надуманную причину экстренного созыва будущего собрания, не сдержались и с облегчением проявили полное безразличие к судьбе отбывшего свой стремительный век здесь на земле, своего собрата по жизненным устремлениям и членству в одном клубе.
  - Слава богу! - одновременно выдохнули эти сэры. Но тут же спохватились, посмотрели друг на друга и также одновременно интерпретировали это своё, не просто так крик души, а осмысленное выражение.
  - Ты надеюсь, понимаешь, почему я так сказал? - глядя на сэра Паркера, сурово проговорил сэр Монблан.
  - Я тоже рассчитываю на твою не глупость. - С тем же проникновенным взглядом посмотрел в ответ и сказал сэр Паркер. И, пожалуй, на этот раз можно было констатировать факт того, что эти господа друг друга поняли без дополнительных слов, что уже есть подвижка в их взаимоотношениях. И на этом они ограничились, вернувшись к главной теме обсуждения - выдвижения кандидатов на соискание освободившееся место члена клуба.
   При этом, пока эти господа вновь друг на друга не разозлились из-за разности взглядов на нового члена клуба, надо предупредительно заметить, что у них имелась на этот счёт своя личная заинтересованность - каждый продвигал своего кандидата на это место. Что крылось в этой их заинтересованности, - соперничество, что-то личное, как например, родственные связи, или дальний прицел на место президента, которого каждый год выбирают большинством голосов и поэтому иметь своих людей в составе клуба (всё-таки анонимность членов клуба была не столь полной; по крайней мере, для части из них), никогда не помешает, - трудно сказать. Но по тому, что они больше скрытничали, так сказать действовали околично, можно было сделать предварительный догадливый вывод - они были жарко заинтересованы в конечном итоге выбора нового члена клуба.
  - Все мы немного конъюнктурщики, - заявил сэр Монблан, имеющий право совещательного голоса. На что немедленно последовала бы отповедь от сэра Паркера, имеющего такой же совещательный голос: "За всех не говори!", но сэр Монблан очень вовремя расшифровал, что он имел в виду, - без выражения духа времени, не стать близким к читателю.
  В общем, после последовательных обвинений совещательных голосов друг друга в том, что каждый из них хочет быть более услышанным и нечего на меня, падла, повышать свой визгливый голос (начали заговариваться и забываться с кем имеют дело), то пока дело не дошло до кулаков, было решено пригласить обоих претендентов на собрание и там, на общем голосовании, сделать окончательный выбор.
  - А что будем делать с не прошедшим фильтр отбора? - многозначительно и как многим послышалось, тревожно для этого, пока что неупомянутого претендента, спросил ещё один обладающий совещательным голосом, сеньор Феррари (будет излишним говорить о том, в каком жанре специализировался этот сеньор в тонком итальянском костюме... Хотя, нет, это слишком уж стереотипно выглядит, даже несмотря на то, что было именно так. Ну, тогда, да.).
  - Я понимаю, о чём это вы, сеньор Феррари? - многозначительно сказал Президент. - И поэтому мы, предусмотрительно поручим вам организацию доставки претендентов, скажем так, на закрытое слушание "юных" талантов, по итогам которого... А это пока что для них будет огромный, с намёком на грандиозность секрет. - Пусть приготовят для нас, по их мнению, самое достойное произведение. - Так на этом слове Президента и порешили.
  Но давайте вернёмся к тому, что сейчас происходило за столом, где сэр Паркер, после того как он в очередной раз для себя понял, что сэр Монблан в своей сущности податливый на настроение человек (ну, а так как в его душе, судя по стоящему пессимизму в его произведениях, стояла непогода, то и ожидать от него кроме холодных судорог от озноба ничего не стоит), почему-то нехотя, переводит свой взгляд чуть правее, на слева от него сидящего человека, как его все здесь звали, хоть и не звали, и даже видеть не хотели, товарища Гвоздя (почему с ним так, обозвав крепёжным инструментом, обошлись, то об этом чуть позже).
  - А ведь с моей стороны, он сидит справа от сэра Монблана. И тогда какой ответ будет правильным? - Сэр Паркер при виде таких реалий жизни, где и иллюзий, из-за которых он посещает не редко бар, не надо, чтобы понять, что окружающий мир скрывает в себе столько не стыковок и недостроенностей, что впору делать вывод, что этот мир ещё находится в стадии своего строительства и только от вашего взгляда будет зависеть, каким будет в дальнейшем этот мир.
  И конечно сэр Паркер требовательно желал, чтобы окружающий мир отражал именно его взгляды на себя и чаяния. И поэтому он, во-первых, очень сильно любил чай, даже несмотря на то, что связь между этим его времяпровождением и чаяниями была иллюзорна и, во-вторых, - он сразу же, хоть и про себя, попытался оспорить точку своего зрения на сэра Монблана.
  - Если исходить из доказательства от противного. - Рассудил сэр Паркер и, посмотрев на сэра Монблана, убедился в правильности своего подхода к сэру Монблану, применяя против него столь ненавистную всем противным лицам систему доказательств. - То тогда, если товарищ Гвоздь сидит слева от сэра Монблана, как того он хочет, но не желает видеть справедливость стоящая в моих глазах, то я с закрытыми для чистоты эксперимента глазами, взяв к примеру косточку от вишни, могу кинуть её в сторону лева (а здесь в темноте моих глаз уже для манипуляций взглядов нет места), куда и призывает сэр Монблан. И она, в чём я бесконечно уверен, достигнет своей настоящей, а не той, на которой насиживал сэр Монблан цели. И это будет не товарищ Гвоздь, а...- сэр Паркер бросил косой взгляд на Президента, совершенно не подозревающего в какой он находился экспериментальной опасности.
  И хорошо, что у сэра Паркера в данный момент, даже оторванной пуговицы не нашлось в кармане, а то он бы не пожалел президентского глаза и своей пуговицы, ради торжества правды и справедливости, запустив её туда, куда просит его лево, в глаз Президенту. Правда в карманах сэра Паркера всегда что-нибудь такое метательное отыщется и, наверное, эта его отсылка к тому, что раз пуговицы нет, то и проводить эксперимент по проверке бдительности и реакции Президента не нужно, не имеет должных оснований. А всё потому, что не это главная причина того, что сэр Паркер не стал задерживаться на сэре Монблане и перевёл свой взгляд дальше, на товарища Гвоздя. А вот то, что товарищ Гвоздь начал проявлять нетерпение, пока, что только к своим рукам, принявшись грозно щёлкать костяшками своих пальцев, то такой звучный посыл сэру Паркеру, проигнорировать было крайне неразумно.
  Товарищ Гвоздь.
  Хотя, пожалуй, то, что сэр Паркер опасается товарища Гвоздя (об этом хоть напрямую и не говорится, но что-то такое есть в употреблённых угрозах в сторону сэра Паркера), несколько странно слышать. И неужели сэр Паркер, для которого сам сэр Монблан ничто, а Президент говорят, даже похваливал его стиль и сзади с его костюма пылинки сдувал, скажем так, несколько опасается этого, даже не джентльмена, а товарища Гвоздя? Но на этот вопрос вот так сразу, без рассмотрения личности товарища (да и почему товарища?) Гвоздя и не ответишь.
  Что ж, раз для того чтобы понять какую опасность источал для всех этот странный товарищ Гвоздь, требуется повнимательнее присмотреться к нему, то давайте так и поступим, тем более сэр Паркер, как раз перевёл свой взгляд на него. Правда сэр Паркер хотел сразу перевести свой взгляд, не собираясь его задерживать на товарище Гвозде, чтобы не выказать излишнего недоверия к нему, и способствовать непониманию друг друга, которое честно сказать, составляло основу взаимоотношений товарища Гвоздя со многими джентльменами этого клуба. Возможно это недоверие, и антагонизм взглядов на джентльменов со стороны товарища Гвоздя, и записало его в товарищи. Но так это или иначе было, товарищу Гвоздю это было не важно, как и то, что о нём за его спиной шептались, с опаской называя злодеем.
  И, пожалуй, у многих членов клуба, были все основания временами опасаться неспокойного нрава товарища Гвоздя, который говорят, был близок к спецслужбам и оттого, безраздельно собою занимал всю нишу полных остросюжетности и заговоров, политических детективов.
  - А как без профессионального прошлого можно столько знать и досконально разбираться в специфике работы спецслужб. - Шепотом, изменяя свой голос и, выпустив побольше дыма из сигареты для маскировки, делились своим видением товарища Гвоздя члены клуба.
  - И как думаешь, - приблизившись в плотную к сеньору Феррари, тихо спросил его герр Ватерман, - он свои сюжеты до сих пор черпает оттуда. - Герр Ватерман многозначительно кивнул куда-то туда себе за спину, невольно заставив сеньора Феррари заглянуть ему за спину, где на другой стороне курилки, спиной к ним стоял мистер Сенатор. Но сеньора Феррари, который время от времени обращается к дедукции своих героев, которые между прочим, именно им наделены этой проницательностью, не провести на всю эту демонстрацию своей незаинтересованности - сеньор Феррари прекрасно видит, что уши-локаторы мистера Сенатора напряжены и значит, он не столь глух, как хочет показаться. И сеньор Феррари, прежде чем ответить герру Ватерману, решает провести отвлекающий мистера Сенатора манёвр, сделав информационный вброс.
  - А ты слышал, что один из новых кандидатов в члены клуба, большой политик. И говорят, что он чуть ли ...- До этого громко говоривший сеньор Феррари специально затихает, радуясь за себя и за то, как он умело поддел и заставил следить за своим, пока что только телесным здоровьем, разнервничавшегося мистера Сенатора, который в этот момент даже выронил из рук сигарету. - А их, как ты понимаешь, бывших не бывает. - Иносказательно сказал сеньор Феррари, но герру Ватерману и этого хватило, чтобы понять, о ком так намёкливо говорит сеньор Феррари.
  Что же касается самого товарища Гвоздя, то при всей разности взглядом членов клуба, тем не менее, все они были единодушны при взгляде на товарища Гвоздя, который внушал им не только опасение попасть под его строгий и критический (а такой взгляд позволял себе только он, что требовало повышенной смелости при устоявшемся здесь, в этих стенах клуба, единодушном недоверии к этой категорически неприемлемой ими категории людей - критиков) взгляд, но и подспудное уважение.
  Ну и конечно, товарищ Гвоздь, за что в том числе, и не только за то, что он был для всех членов клуба этим синонимным инструментом в их ограниченном собою тыле, его так и об именовали, имея такую свою непримиримую позицию к окружающим его джентльменам, как-то должен был от них выразительно отличаться. И он отличался, выбрав для себя в качестве своего орудия для выражения мыслей, простой карандаш. Правда, по итогам первого же, несколько трагично протекшего для некоторых лиц членов клуба заседания клуба дня, где он появился с этим своим орудием отождествления себя, ему было предложено пересмотреть свои взгляды на этот свой выбор.
  - А то, что после того, как вы уж слишком душевно отреагировали на реплику мистера Сенатора, в полную грудь выдохнув из себя всю прискорбность ваших взглядов на него прямо на стол, где лежали стружки от вашего карандаша, отправившийся прямо на стол к окулисту мистер Сенатор, ещё долго не сможет пересмотреть своих взглядов на вас. - Предупредительно сказал Президент товарищу Гвоздю после этого памятного для многих людей дня, где они оказались в поле поражения стружек от карандаша товарища Гвоздя, на которые он изо всех сил и дунул. И только чистая случайность (кто-то решил как раз вздремнуть) и хорошая реакция умеющих на много закрывать глаза джентльменов и в том числе Президента, чего не скажешь о не столь предусмотрительном мистере Сенаторе, спасла их от засорения их глаз.
  Впрочем, мистер Сенатор, по мнению многих оказавшихся свидетелями этой возникшей ситуации членов клуба, сам виноват в случившемся - он спровоцировал товарища Гвоздя на такой демонстративный ответ.
  Так этот мистер Сенатор, явно испытывая к товарищу Гвоздю предубеждение классового порядка, первым и пошёл на обострение конфликта, позволив себе утверждать, что его взгляды на товарища Гвоздя, не нуждаются в корректировке знаниями о нём, а он и так, на основании уже своих знаний жизни и опыта, видит всю неприемлемую для его шкалы ценностей сущность товарища Гвоздя, который ещё смеет требовать для себя независимости взгляда на мир. На что товарищ Гвоздь, поначалу только молчал и к тревоге наблюдающих за действием его рук членов клуба, прокручивал вставленный в точилку карандаш. И при этом, его раз за разом не устраивала острота наточенного грифеля карандаша, и он, обломав конец карандаша, начинал заново его крутить в точилке.
  И вот когда мистер Сенатор уже со своей стороны заострил внимание на товарище Гвозде: "И знайте, мы вас здесь не боимся. ("О ком это он?", - всполошились рядом сидящие с мистером Сенатором соклубники) А всё потому, что нас объединяют общие ценности. И если вы нас доведёте, то мы найдём средства, чтобы исключить вас из членов клуба", - то товарищ Гвоздь не сдержался, и отложил в сторону свою точилку и карандаш. После чего за столом ненадолго наступила наполненная тревогой и придыханиями тишина. Когда же этот отрезок времени выдохся, то товарищ Гвоздь обращается к мистеру Сенатору:
  - До чего же вы любите, пускать пыль в глаза.
  - Не понял? - удивлённо спросил в ответ мистер Сенатор.
  - А что не понятно-то. За вашими словами никогда ничего нет. Одна пустота. - Отвечает товарищ Гвоздь.
  - А за вашими-то, что есть? - язвительно усмехнулся в ответ мистер Сенатор.
  - Смотри. - Только и сказал товарищ Гвоздь, и тут же изо всех сил дунул на стол, на эту кучку стружек. Ну а дальше вдруг выясняется, что позиция товарища Гвоздя всё также непоколебима, а вот позиция мистера Сенатора оказалась не просто шаткой, а мало основательной. И мистер Сенатор, ахнув из глубины темноты: "Да ты кто такой!?", - как всем догадливо увиделось и звучно услышалось, смог удержать себя от безответственного шага, только там в самом низу, на полу под стулом.
  Ну а товарищ Гвоздь, посчитав, что мистер Сенатор, пожалуй, поспешил задаваться столь для всех очевидными вопросами, ответ на который он скорей всего уже обрёл там в своём новом положении, внизу, откуда окружающий мир видится в более реальном соотношении, нежели на него смотреть из своего величавого поднебесья, решил ограничиться молчанием, пока Президент и его доверенные лица, объявив перерыв, отправляют мистера Сенатора в больницу.
  Что же касается самого этого происшествия, то оно конечно же, не осталось без своих должных последствий. Так мистер Сенатор отныне держал себя более ответственно, то есть осторожно по отношению к товарищу Гвоздю, чья непредсказуемость поведения, теперь всем была очевидна. Ну, а сам товарищ Гвоздь, всё же вняв стоящим мольбам в глазах Президента, сменил простой карандаш на своего более технически подкованного собрата - механический или цанговый карандаш со сменными стержнями.
   Ну а такая новинка в руках товарища Гвоздя, разве могла пройти незамеченной, и, конечно же сразу родила массу к нему претензий и язвительностей, правда только в язвительных головах его коллег по клубу, которые не преминули обвинить товарища Гвоздя в отходе от своих твёрдых принципов, которые всегда чётко были, как проставлены на контуре карандаша в виде знака "ТТ", так и слышались в отражении рваных звуков, возникающих в результате твёрдых до жёсткости, взаимоотношений бумаги с грифелем его карандаша.
  - А теперь, что получается, - нервно и с долей зависти размышлял, посматривая на этот очень удобный для написания детективов карандаш товарища Гвоздя, сеньор Феррари, которому такой инструмент для зашифровки своих злодеев и разборок с летальным исходом, с боссами мафии конкурентов, был бы очень полезен, - когда он захочет, и вполне возможно, что незаметно, - а для того чтобы поставить своего собеседника в безвыходную ситуацию, - то мгновенно может сменить стержень карандаша с мягкого, и не на просто "ТМ", а на безапелляционно твёрдый "ТТ". А это заводит все дальнейшие отношения с товарищем Гвоздём в свой тупик.
  - Это он всё специально так устроил с мистером Сенатором, чтобы иметь аргументированные обоснования для смены, а я однозначно считаю, что для перевооружения, с простого карандаша на его обновлённую, со сменными стержнями версию. - Сделал для себя однозначный вывод, потемнев лицом, мистер Далтон. А мистер Далтон всегда темнел лицом, когда видел опасность для своего творчества со стороны и в том числе со стороны своего потенциального противника - любого грамотного человека. К тому же полное вовлечение и даже временами погружение с головой в шпионскую жизнь своих героев, с которых мистер Далтон старался брать пример, и не только с прототипов, которые были только слабой тенью его героев шпионажа, сказалось на нём, и он редко на кого смотрел без подозрения на шпионскую деятельность, а на самых подозрительных, со своим тайным умыслом, перевербовать.
  А ведь между прочим, паранойя мистера Далтона, в которой он не собирался признаваться, потому что считал себя отменно здоровым, неплохо ему служила в деле поставки для него новых героев и сюжетных линий для его шпионских романов. И мистер Далтон можно сказать, всегда находился в работе, не чувствуя недостатка вдохновения. Ведь стоило ему только посмотреть по сторонам, с того же балкона на дворника или же даже ещё ближе, не вставая с постели понять, - до чего же тонкие у них в доме стены, откуда так и доносится скрип пружин, - как мистеру Далтону всё уже ясно. И он уже знает, откуда нарисовался в такую рань этот и не дворник вовсе, а работающий под прикрытием дворника агент иностранных спецслужб (кого они хотели обмануть, с такой высокоинтеллектуальной рожей в дворники не берут). Ну и заодно, откуда все эти звуки сверху доносятся - сверху!
  Ну а те, кому нужны пикантно убийственные подробности о высоковероятной связи между этим агентом спецслужб, и не запланировано для находящегося сейчас на службе в агентстве нацбезопасности, мужа живущей наверху миссис Стрейдж, возникшими звуками со стороны дивана в виде скрипа его пружин, то об этом в следующей книге мистера Далтона - размещено на правах рекламы (надо же как-то с ним знакомить) мистера Далтона.
  - Коллаборационист и конъюнктурщик. - С ненавистью глядя на товарища Гвоздя через очки, в душе так и не может успокоиться, и простить остальным членам клуба их пассивного поведения по отношению к товарищу Гвоздю, мистер Сенатор.
  - И как ещё этого Гвоздя терпит наш президент? - с надеждой посмотрев на Президента, подумал мистер Сенатор, и тут же понял всю глубину коварства товарища Гвоздя. - У него на него, да не только на него, а на всё руководство клуба, что-то компрометирующее их есть. Что и позволяет ему себя так по-хамски вести. - Мистеру Сенатору стало до чего же больно в руках, которые он, что есть силы сжал в кулаки. - А он, подлец, вовсю использует свою вседозволенность, постоянно задевая и дёргая более культурных, чем он, а значит практически всех, членов клуба. Ничего. И на него найдётся управа. И когда-нибудь появится такой человек, супергерой, который заявит: "Всё! Баста!", - и ударив ему по рукам молотком (а чем же ещё), отобьёт у него всё желание тянуть свои руки, куда не следует.
  Но пока такой, более вседозволенный человек здесь не отыскался, товарищ Гвоздь продолжает третировать своих, можно сказать собратьев по оружию. Нет говорит у вас того стержня, который есть только у него. И ведь всё логично и правильно, и нечего возразить этому Гвоздю, у которого может и вправду есть какой-то свой особенный стержень, который позволяет ему себя чувствовать так несгибаемо даже тогда, когда все и всё против него. И ведь нельзя сказать, что другие члены клуба чем-то обделены, и у них в ручках нет своих стержней. А они у них есть, и даже не простые стержни, а созданные по последним технологиям стержни. Но видимо у товарища Гвоздя есть какой-то свой особенный секрет, раз даже имеющие в своих руках самые последние прогрессивные разработки члены клуба, не спешат идти на открытую конфронтацию с товарищем Гвоздём.
  А и вправду, что могут или как тот же Дебютант, а с некоторых времён Дебютантка, может, если не возразить, то как-то дать отпор этому Гвоздю, который не только отлично умеет рисовать и делать, живот надорвёшь, шаржи, но и в своей изобретательности, любому здесь даст фору.
  И вот в одно из самых скучных, не предвещавших особых событий заседаний клуба, где всё шло своим обычным, под монотонный голос читающего чью-то работу Президента, ходом, товарищ Гвоздь определённо уморённый всей этой нудностью времяпровождения, вместо того чтобы взять пример с других более ответственно относящихся к своему членству в клубе коллег и спокойно вздремнуть, берёт в свои руки свой карандаш и начинает всех своих коллег, среди которых были и те, кто собирался вступить в ряды дремлющих собратьев, тревожить его звучным скрипом об бумагу.
  И, конечно, под такой противный звук, разве заснёшь спокойно. Вот то тоже. И коллеги товарища Гвоздя по творческому цеху и членству в клубе, постепенно начинают привлекаться вниманием к тому, что же там такого пишет или не дай бог, рисует Гвоздь. И даже сам Президент начинает сбиваться со своего чтения, пытаясь из своего далека, заглянуть под руки товарища Гвоздя, который даже отсюда видно, что-то довольно привлекательное, пикантного вида рисует.
  Но вот рисунок закончен, и товарищ Гвоздь вначале откладывает свой карандаш в сторону, а затем, нажав двумя пальцами на этот с рисунком лист бумаги, пододвигает его в сторону сидящей на своём месте Дебютантке. После чего убирает свою руку и все находящиеся за столом члены клуба, в зависимости от своего пространственного расположения за столом, могут рассмотреть то, что нарисовал товарищ Гвоздь.
  - Что и говорить, а у товарища Гвоздя определённо талант, вносить смуту и беспорядок в головы членов клуба, смущая такими непристойностями своих коллег. - Со знанием дела и коллег по клубу, вынужден признать за товарищем Гвоздём его талантливость во всём, покрасневший при открывшихся видах красотки изображённой на рисунке Гвоздя, Президент.
  - Глаз не оторвать. - Пробормотал мистер Сенатор, не сводя своего взгляда с покачивающейся ножки нарисованной Гвоздём красотки, которая своей безграничной, на грани допустимого смелостью, при короткой по самое хочу юбке, забросила ногу на ногу и, покачивая ею вверх вниз, тем самым растревожила все незаполненные чувственные пустоты его сердца. Ну а с этой очевидной мыслью мистера Сенатора, никто из присутствующих здесь членов клуба, не смог бы поспорить, и не потому, что они глаз своих, и заодно и мыслей не могли оторвать от рисунка, но и, наверное, потому, что они все онемели. И, пожалуй, не схвати этот листок Дебютантка, которая единственная не поддалась чарам нарисованной красотки, то заседание бы затянулось на не определённое время.
  И Дебютантке ещё повезло, что она дебютантка, а иначе бы ей потом за стенами клуба, не простили бы того, в чём, так часто набивая себе цену, они обвиняют представителей длинных и всё под себя, без предварительной договорённости, загребущих рук.
  Но ладно там, какая-то Дебютантка, но как реагировать на то, что для товарища Гвоздя совершенно не существует никаких авторитетов. И он готов в любой момент попытаться их, не то чтобы оспорить, а поднять на смех. И стоило только сэру Монблану совершенно по делу, справедливо заметить товарищу Гвоздю о недопустимости его такого поведения, которое ведёт к затягиванию собрания, как он был тут же взят на заметку товарищем Гвоздём.
   - И если вас, товарищ Гвоздь, дома только ветер и сорванные им обои со стен ждут, то у всех остальных членов клуба, выбор не ограничивается этим поветрием и их так сказать, ждут свои домашние обязанности, а кого и супружеский долг. - С долей патетики заявил сэр Монблан.
  На что товарищ Гвоздь, с полным основанием мог бы заметить, что сэр Монблан всем известный скряга, на себя излишне много наговаривает и что такого быть не может, чтобы кто-то в здравом уме и твёрдой памяти рассчитывал бы на то, чтобы сэр Монблан вдруг надумал рассчитаться по своим долгам, но товарищ Гвоздь не стал ловить сэра Монблана на его, возможно сгоряча сказанном слове, а просто запомнил позицию этого сэра и отложил свой ответ ему до лучших времён.
  Ну а эти лучшие времена для товарища Гвоздя не обязательно должны быть такими же, как и для сэра Монблана, да и скорей всего будет так - чем эти времена будут для этого сэра хуже, тем они будут признаны лучшими для товарища Гвоздя. Что и подтвердилось вскоре на одном из заседаний клуба, куда сэр Монблан прибыл не только с насморком, температурой и кашлем, но и как многими членами клуба незамедлительно было заподозрено, с умыслом отправить на больничные койки своих более здравых умом и не только нравственным здоровьем коллег.
  И ведь попробуй только что-то скажи или возрази против такого нездорового поведения сэра Монблана, поинтересовавшись его здоровьем, с которым лучше бы дома в кровати оставаться, а не испытывать нервы и здоровое терпение своих коллег, чьё здоровье не железное, как этот разносчик бацилл сэр Монблан, не собираясь отмалчиваться и, не прикрывая рот платком, тут же обрушивает всю мощь своих бацилл и инфекций в виде кашля, на всего лишь бережно относящемуся к своему здоровью коллегу. И понятно, что у сэра Монблана непререкаемый авторитет и ко всему, что он скажет, стоит прислушаться, что многие и делали до этого злополучного для сэра Монблана дня, но всё же всему есть предел и носовой платок, да и сэр Монблан не истина в последней инстанции, и значит, надо всему меру знать, и не чихать на всех подряд членов клуба, среди которых могут быть и классики.
  И, пожалуй, на этот раз сэр Монблан, своей нездоровой и главное, не считающейся с другими членами клуба позицией, сумел не просто настроить против себя общее мнение, но и добился того, чего никогда в этих стенах не было - все с надеждой посмотрели на товарища Гвоздя, ожидая от него решительных действий по выдворению с заседания клуба этого, чихать на всех хотел, до чего же, как оказывается, авторитарного сэра Монблана. И ведь в очередной раз попробуй только сделай сэру Монблану замечание, - мол, вы сэр распространяете нездоровые, наполненные болезнетворными бактериями слова, - так он перегреется от возмущения и обвинит посмевшего ограничить его свободное волеизъявление члена клуба, в притеснении свободы слова.
  Но товарищ Гвоздь хорошо знает гибкую позицию своих коллег по клубу, и поэтому не собирается прислушиваться к их молчаливому гулу голосов, да ещё с требованием к нему, как-то повлиять на сэра Монблана. Правда при этом товарищ Гвоздь не может не прислушаться и к сэру Монблану, который не даёт никому слова сказать, раз за разом перебивая своим кашлем, а в особых подчёркнутых случаях и прямым чихом в лицо.
  Что ж, раз сэр Монблан решил накалить внутреннюю обстановку, и не только помещения зала, где проводится заседание клуба, но и в самой среде членов клуба, которые уже стали хватать себя за лоб, чувствуя подъём температуры тела вместе с нервным волнением, то это не значит, даже несмотря на то, что это у него получилось, что здесь не найдётся того, кто сможет остудить пыл сэра Монблана. И как уже можно было догадаться, то в качестве противоспалительного средства для нуждающегося в анальгетиках сэра Монблана, выступил товарищ Гвоздь, взявшись за карандаш и лист бумаги. На котором в скором времени, и была в уничижающем сэра Монблана хриплом виде изображена пародия на него в виде старухи Шапокляк.
  И надо сказать, что рисунок товарища Гвоздя был должно всеми оценён и возымел своё целевое действие на чуть было не подавившегося своим кашлем сэра Монблана, закашлявшегося при взгляде на себя в таком вызывающем различные кривотолки виде (Как похож! Сразу видна рука мастера. А не является ли сэр Монблан пособником и продолжателем мутных дел Дебютанта-Дебютантки?), чья невыносимость была вскоре оспорена Президентом, и он был под рученьки выдворен с собрания на больничную койку.
  И, наверное, товарища Гвоздя, можно было поблагодарить за содействие по отправке сэра Монблана подлечиться, но то ли природная скромность не позволила членам клуба отдать должное Гвоздю, то ли они, зная по себе насколько тщеславие штука бесполезная и опасная для нравственного здоровья человека, решили не подвергать товарища Гвоздя такому испытанию медными трубами или может потому, что дух заразы, который принёс сюда в эти стены сэр Монблан, всё же проникнул в головы членов клуба и заразил их недоверием к людям, в общем, они не посчитали нужным смущать товарища Гвоздя своим признанием.
  Ну а товарищ Гвоздь, и не против и не за, а он просто знает, что каждому воздастся по его делам и заслугам, так что так и должно быть. Правда при этом он не собирается никому ничего спускать с рук и готов при случае поинтересоваться позицией своих коллег по тому или иному поводу. И видимо сегодня, как раз и настал такой случай, когда настало время спрашивать, и товарищ Гвоздь, оставив в покое свои руки, к затаённому темнотой испугу сэра Паркера, берёт свой механический карандаш, поднимает его совсем на немного над листом бумаги и, застыв его в такой недвижимости, приводит всех вокруг сидящих в немое оцепенение.
  - Что на этот раз? - первым, как по должности полагается, мысленно заволновавшись, вопросил Президент.
  - Да что я такого сделал-то? - про себя напрягся сэр Паркер, принявшись вспоминать все свои возможные, незамеченные им ранее прегрешения, которые может и не прегрешения для него, но только не для товарища Гвоздя. Ведь у товарища Гвоздя устаревшие, традиционные взгляды на современные нормальности и значит, он вполне вероятно, не испытывает таких же благостных чувств какие испытывает сэр Паркер, при виде основанных на толерантных ценностях, обществ и партнёрств.
  - А нечего было слишком высоко задирать нос и выказывать из себя того, кем не являешься на самом деле - знатока и оценщика человеческих душ. - Не удержался от того, чтобы не вставить свою шпильку во взглядах на сэра Паркера и сэр Монблан, который без этого осуждения сэра Паркера, своей жизни давно уже представить не мог.
  Между тем товарищ Гвоздь, добившись всеобщего пристального внимания к своей новой акции, опускает грифель карандаша на бумагу и плавным, не без лёгкого изящества движением, размашисто обрисовывает, как он видит, сложившуюся ситуацию, где в самом конце им ставится точка, но только на бумаге и в нарисованном там знаке. Ну а что это был за знак, то это был вопрос и большой вопрос, который и был обращён, вначале ко всем, а вслед за этим рукой товарища Гвоздя, подтолкнут в сторону президентского места.
  И надо сказать, что этот обращённый вопрос к Президенту, уже одной самой своей постановкой вопроса, сбивал с обычного хода мысли, где для ответа на вопрос всегда обращаешься к своим памятливым или другого вида памяти, когда как в данный момент, прежде всего, нужно было понять, что подразумевает этот знак вопроса, и если он есть то, что видится - вопрос, то о чём же он спрашивает?
  - У товарища Гвоздя несомненно талант, озадачивать публику. - Бросив взгляд в сторону товарища Гвоздя, сделал вывод Президент, чувствуя то, как взмокшая от волнения рубашка прилипла к спине.
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"