Аав-Отина Ш.Х.: другие произведения.

Художник Её Высочества

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Peклaмa:

 Ваша оценка:


   Внимание читатель.
   В тексте романа закодированно место зарытия скульптуры в Москве. Скульптура весит один килограмм чистого золота. Глаза - однокаратовые бриллианты, каждый только стоит - семь тысяч долларов. Смотрите её на странице - www.stepan777.ru
  
   В интернетовской версии отсутствует основной ключ к дешифровке кода. Попытаться можно, но не просто. Посему саму книгу покупайте в Москве. Наличие спрашивайте - Московский Дом Книги, тел. (095) 291-53-17 (Елена Викторовна Афинян), компания "Аргумент XXI ", тел. (095) 939-21-76, 939-44-20, 939-22-06 (Андрей), компания "У Сытина" (095) 154-81-46, 156-86-70 (Никитин Юрий Георгиевич).
   У немосквичей немного позже появится возможность выписать книгу почтой, об этом будет сообщено дополнительно.
  
  
  
  
   ХУДОЖНИК ЕЁ ВЫСОЧЕСТВА
  
   1
  
   Первый раз за лето на Москву потным брюхом навалилась настоящая безобразная, та самая булгаковская жара. Но худо-бедно вечерело, и Воробьевы горы потихоньку остывали над оплавленным городом щеками оттемпературившего ребенка. Предзакатный флер уже овладел вавилонской тушей Московского Государственного Университета, и только полированный шпиль еще настырно блестел в высоте. Одуревшие от жары вороны, откашливаясь на лету, проваливались вниз к реке, к пристани, вокруг которой маялись прогулочные катера и лодки. От главного входа университета по асфальтовой прямой в сторону смотровой площадки шел молодой человек в безрукавке, шитой по новой моде: блуждающим швом наружу и внутрь, в джинсовых шортах с резаными по старой моде ртами и в кроссовках антикварной жёваности, способной дискредитировать любую моду - и старую, и новую. Притормаживая, молодой человек начинал махать ладонями, как делали бы это камчатский морж или каспийский тюлень, просушивая свои ласты.
   - Боже, как жарко. Кислороду мне. Кислороду! - страшно оскалился.- Жидкого!
   Возопив таким образом, молодой человек задрал голову вверх, пощурился на университетский шпиль, со смаком чихнул и захлопал ресницами, прогоняя кратковременное неуместное удовольствие от чихания.
   - Зачем я носки на улицу одел? - по-старушечьи запричитал он.- Бедные... бедные негры! Их рай, наверно, где-нибудь на Северном полюсе... ой!
   Тут ему пришлось сигануть от налетевшего троллейбуса. Скривившись от незапланированных усилий, молодой человек двинулся к гранитному парапету, рыжее тело которого лоснилось в последних солнечных лучах, вызывая ассоциацию с вспотевшими спинами мулатов. В конце партерного сада, около перехода стояли три женщины в комбинезонах озеленителей и громко обсуждали свои проблемы.
   - Цекавый не придет, бабы, вот увидите. Или прождем, как третьеводня, без наряда.
   - Однако мастеру иттить звонить надо, на бровеносца жалиться,- басила другая, румяная мордовка с мускулистыми руками.
   Молодой человек, ожидая перед зеброй сигнала светофора, волей-неволей прислушивался.
   - Смотрите, девки,- показала третья на вползающий на тротуар грузовичок.- Уже цветы привезли. Сейчас ругаться начнет.
   Рукастая мордовка скомандовала:
   - Цветы разгрузим, позвоним мастеру, скажем, что разводного опять нет, где клумбы укладывать, не знаем. Пусть что хотят, то и делают. Пошли, однако, деушки.
   Молодой человек перешёл дорогу и встал среди сувенирных развалов смотровой площадки, разглядывая лотошников и их товарец. Преобладали матрешки. Выстроившись по ранжиру, лысинка в лысинку, они вели хороводы на каждом третьем столе. На них открывали красные пасти палехские шкатулки, в лакированных боках которых отражались геометрические формы полудрагоценных минералов. Довольная жизнью "хохлома" пузатилась рядом с хрустальным городком. Лениво, как у себя на пляже, разлеглись рогатые раковины и перламутровые уши жемчужниц.
   Жара уходила медленно, но неунывающее в любую погоду торговое племя свое дело знало. Потягивая парное пиво, они вполглаза просеивали вяло фланирующую публику, с известным душевным подъемом начиная рекламную кампанию, когда по-внешнему иностранец приближался к их раскладным столикам ближе определенной, только им видимой черты. На полтона менее вдохновенно предлагались сувениры покупателю, обличьем выдававшего, что он скорее их соплеменник, не импортный залетчик, но, слава Богу, и не столичный житель. Сам Ламброзо пошел бы к ним в ученики. Что там врожденный тип преступника: приплюснутый нос, развитые надбровные дуги, приросшие мочки. От бандитской рожи за версту своротит. Но попробуйте на самом глазном дне заметить потребительскую искру, просчитать ее потенцию, в смысле конфуцианское непротивление стать обладателем, к примеру, хохломского набора в виде двухведерной братины для крюшона и шестнадцати уточек черпачков и соответственно адекватно развернуть рекламную атаку, применяя основные европейские языки. Чётко отделялись аборигены, будто у тех на лбу красной паровозной краской было написано: москвич. Москвичи лотошников откровенно не интересовали. Так же, как наоборот.
   - Эй Степан. Бумажный. Я здесь.
   Молодой человек, мечтавший о жидком кислороде, обернулся, буркнул:
   - Ну натюрлих. Белая рубашка, чёрный пистолет.
   Подходивший в самом деле смотрелся нордически. Словно не было за спиной рабочего дня, душного и изматывающего. Поздоровались за руки, причем сразу после рукопожатия названный Бумажным эй Степаном с раздражением посмотрел на свою потную ладонь.
   А в это время торгашей покинуло душевное равновесие. Показался туристический автобус в два этажа, всплакнув тормозами, остановился фронтом, и из него посыпались синеголовые японцы. Почти каждого по животу похлопывал фотоаппарат или видеокамера. Японцы для сувенирных рядов - все равно, что высокооктановый бензин транспортному средству. Повернувшись к этой суете спиной, молодые люди замолчали, разглядывая в который раз знакомую панораму. Лужники всей массой тонули в сумерках. Кастрюлька стадиона уже до краев была полна сизо-лиловой темнотой, в которой плавали огоньки запасных выходов. По циркулю встали мухобойки осветительных мачт и темнели на глазах. Но дальше на кострище города разгоралось электрическое пламя. Верно, тот, кто устроил этот летний зной, дул изо всех сил на угли. Левее побледневшего храма Живоначальной Троицы тыкали небо исполинские пальцы Красной Пресни. Справа по склону змеились тела новых трамплинов, отстроенных заново вместо проржавевших бедолаг режимных времен. В последнюю секунду край солнца вскипел, ударил лазерным лучом в медные макароны Академии Наук и пропал.
   - Ты зачем меня вызвал? Лень было подняться ко мне?
   - Сидеть - пьяным не будешь. Потом, гулять нужно каждый день автоматически. И мастерская наверняка накалилась...
   - А где остыло, забодай тебя комар?! Жарит так, что жопу сморщило!
   - Фу! Ты же законодатель в области изящного. Учись говорить важно...
   - Это как?
   - Каком кверху. Сказанное должно было иметь такую форму. Э-э... коль скоро всеусердный солнца пыл угаснет, э-э... оруже-в-носец достославный...
   - Уконтрапопится бодать.
   - Не сбивай. Благоволеньем вышним, вверяемые страстности Эроса, румянещего день пределов рая...
   - Не, не, давай переделаем. Румянещего день пределов рая. Вверяемся запалу прераспутного Эроса, так что морщит попугая, наблюдавшего с утёса.
   - Попу Гая, который Юлий Цезарь?
   - Другого. Пылает страстью день Эроса, так что морщит попу гея, приобнявшего матроса.
   Посмеялись оба.
   - Ничего-о, через полчаса можно будет жить.
   В самом деле, снизу от Москвы-реки ощущалась, нет, еще не прохлада, но уже и не душная безнадежность уходящего дня, давшего, наконец, отдых своим крыльям.
   - Притащил работенку из общественного стойла, молодчик?
   - Нет, деканату не нужно никакого оформления. Положительно, вы сегодня дурного мнения обо мне. А вот завтра, шевалье, эдак в шесть-семь часов могу я попросить о встрече?
   Степан перевалился на бок и удивленно вгляделся под соломенную челку.
   - Что за прибамбасы? Приходи в любое время. Всегда рад тебя видеть.
   - Я не один приду. Понимаешь, когда я продал Наркисовичу, что мы с тобой земляки-однокорытники, и даже интимно, что к холодному пиву, согревающему душу, неровно дышим... прости уж... - малость замялся.- Короче, шеф послал меня договориться о приватной беседе.
   - Папакараха! Так, Лузин, соблаговоли объяснить пречистыми устами, зачем я понадобился твоему профессору кислых щей?
   Нордический товарищ похлопал мулатскую спину парапета.
   - Зачем, зачем... К корешкам книжек из серии "Жизнь замечательных ученых" подобрать обои. Мы же замечательные ученые?
   Степан оценивающе оглядел товарища с ног до головы.
   - Слышь, однокорытник... Дай-ка мне твою одёжу на несколько минут. Не выпучивай глаза. Только галстук и рубашку.
   Последовала невнятная сцена с вопросами и недоумением, но скоро Степан, сломив сопротивление, увел товарища за ближайшие деревья. Там они поменялись одеждой, и переодетый побежал через дорогу к женщинам, заканчивающим выгрузку из грузовичка горшков с цветами. Проскочив пешеходную зебру, сбросил скорость, начальственно нахмурился и уже солидной фигурой приблизился к озеленителям.
   - Добрый вечер бригада.
   За всех ответила женщина-мордовка.
   - Здрасьте, однако.
   - Так, а где Цекавый? - и остановил жестом тройные женские вопли.- Спокойно! - сурово.- Завтра же на планерке подниму этот вопрос. С алкоголиком будем кончать! А сейчас за работу. Фронт работ известен? - получив негативный ответ, повел женщин за собой, объясняя по дороге.- Завтра день цветов. Сейчас размечу и выкладывйте.
   - Как..?! - удивились женщины.- Мы же вроде должны клумбы обновлять? - они показали на клумбы вдоль фонтанов.- Какой день цветов?
   Но им нечего было ответить на вопрос: где шарится разводной пьянюга? Где минимальный начальничек, женщины не знали, и это их сильно угнетало. Они покорно следили, как Степан расставлял на асфальте горшки с цветами, комментируя:
   - Здесь сделайте круг, но с разрывом, от сих до сих. Здесь прямая к прямой. Тут две маленькие круглые клумбочки. Несите горшки. Здесь прямая и еще так, так и так,- он широко бегал, прицеливался, устанавливал горшки по какой-то причудливой, известной только ему схеме.- Здесь три прямые. А здесь прямая к прямой и эдак. Наконец, прямая и круглая клумбочка. Цветовые комбинации на ваше усмотрение,- похлопал в ладоши.- За работу, дамы!
   И ушел, оставив озеленителей в великом сомнении. Товарищ встретил его в том же недоумении, но Степан от вопросов уклонился и, после обмена одеждой, в качестве компенсации за неудобство, купил и вручил товарищу мороженое. Все еще было достаточно жарко, поэтому стоило только скусить шоколадную крышечку, как мороженое ожило. Шоколад, расколотый трещинами, пришел в движение навроде континентальных плит. Плиты наезжали друг на друга по всем правилам геотектоники. Приходилось съедать в первую очередь куски, потерявшие сцепление и готовые рухнуть вниз.
   - Подсунул мне! - успел высказаться нордический товарищ и снова затанцевал языком, потому что ванильная магма, выдавленная на ребре, покатила вниз. Едок всё быстрее оглядывал мороженое, ликвидировал сладкие потеки всё энергичнее и где-то даже вынужден был экстраполировать возможные места прорывов.- Ну тебя с твоим мороженым! - еле успев донести до урны ползущее по палочке розовое тело.
   - Повеселил меня,- захихикал Степан.- Я поэтому и купил.
   - Тогда я куплю тебе банан, облитый шоколадом, чтобы ночью мучили эротические кошмары.
   - Меня не будут мучить эротические кошмары, потому что, в отличие от тебя, семейного человека, я имею плотское удовольствие регулярно.
   - Мне, знаешь ли, важнее не количество, но качество.
   - А мне и то и другое. И, само собой, одновременно.
   Вокруг начинался второй акт вечерней пьесы. На смотровой площадке и аллеях произошли заметные изменения. Лотошный ряд поредел, многие паковались, допивая свое пиво и забивая урны пивными банками до краев. Туристов осталось немного, но всюду гуляли пары и шумели стайки московской молодежи. Особенно выделялись "зеленоголовые". Редкие "панки" косились на них с отвращением. Им была противна такая подделанная стилистика. Мода "зеленоголовых" проста: покупаешь полиэтиленовую кепочку, по верхней плоскости - мелкие дырочки, через которые накануне тусовки поливаешь водой лепешечку гумуса с семенами травы. На третий день с начала полива, когда взойдут ростки, можно надеть проросшую кепочку, идти на "клумбу", нести всякую чушь и расти дальше "газон-ламой". Одно слово - мода!
   Под занавес прикатили роллеристы. Расставили в ряд банки "кока-колы", являющейся собственным символом роллеризма, и устроили шумные состязания. Разбегались и винтили ногами вокруг банок прихотливые фортеля. В особенности поднимался ажиотаж, когда кто-нибудь очередной, не удержавшись на ногах, шлепался на свои защитные наколенники, налокотники, а чаще на надежный зад. Громче всех, гоготал упавший. Прохожие частью переходили к парапетам, другие собрались зрительской шеренгой и принимали живое вербальное участие в соревнованиях, то есть, переживали и, выбирая себе любимчика, не без азарта болели. Когда после очередного падения поднимался дым коромыслом, прореженный сувенирный ряд наполнялся ухмылками и переглядываниями. Они сами привыкли быть центром внимания, и роллеризм, как явление общественной жизни, их коробил.
   - Я ушел. Мое почтение, дизайнер.
   - Вам тем же самым местом. Целую в дёсны.
   Степан улегся животом на парапет и надолго задумался, оглядывая клинок реки и город за ним.
   - Любовь москвичей к товарищу Сталину безгранична.
   Слова, сказанные шепотом, вывели Степана из прострации. Вполоборота к нему, рядом, стояла девушка фарфоровой бледности в свете первых уличных фонарей и, закинув голову, разглядывала университет, перебегая глазами со шпиля на полушпили, по строчкам окон вниз, к скульптурным группам, по зеву входа к широкой лестнице. Почувствовав на себе взгляд, оглянулась.
   - Прости, что ты сказала?
   Девушка пошевелила пальцами в воздухе.
   - Я в уме размышляла и случайно...
   - Извини за настырство, но вот же сейчас что-то архидревнее...- энергично колотнув ладонью.
   - Как думаешь, Иосиф Виссарионович был сложным человеком?
   Степан неуловимо бросил глаза вниз, на стройные ноги. "О-ля-ля!"
   - Фу! Ну разве можно в такой вечер о мерзавцах?
   Девушка хмыкнула.
   - Вечер, кстати, всё еще душный. Я вот подумала, это же на его теле строили эти соборы.
   Степан понял ход ее мысли, но прокоментировать не успел. Девушка, явно теряя к нему интерес, закончила:
   - Скучно говорить о ментальности покойников. Нет повода. Только шальные мелкие мысли.
   - Именно! Эти капли не на нашу плеш. Социалистическая фаланга там, вгрызающаяся в тьфу ты..! Сен-Симон, кладбище Пер-Лашез и козлы, зачихавшие в общем-то светлую идею. Плюс отопление этой пирамиды из-за сложного рельефа стен стоит та-аких деньжищ! - надул щеки, задвигал бровями и засмеялся.- Но что за аберрации на сон грядущий? - и снова выстроил веселую рожицу в том смысле, мол, что рад был почти познакомиться и пора углублять отношения. Но девушка не оценив его энтузиазма, пошла к остановке, сказав вместо прощания:
   - В самом деле. Пятиугольник - есть многоугольник с пятью сторонами.
   Даже не повернув голову на его последний выстрел:
   - Пускай девочки не задаются!
   Возвращаясь, по дуге обходя женщин, заканчивающих выкладку клумб, мимо освежающих, наконец, фонтанов, молодой человек думал о том, какие странные особы посещают Воробьевы горы в третьем акте вечерней пьесы.
  
   2
  
   "Спать хочу! Не буду брать",- решил художник. Но телефон настаивал. "Лишь только прозвенит расхристанный будильник, я стану знаменит, как разума светильник."
   Низом подушки выбросил руку вперед и с неудовольствием сжал горло телефонной трубки.
   В красное, отмятое за ночь ухо знакомо ударило звуковой волной.
   - Привет сирибрякам! Степчик, ты что, спишь еще, собака? Уже начало девятого! Ну, ты спун!
   Степан сморщил нос.
   - Не ори белугой, колготки порву. Ночью душно было, я весь извелся. Сплин у меня и опрелости. Чего хотел?
   Да ничего особенного, его дружок просто жизни радуется. Дружок уже успел с человеком встретиться - денежки за портрет получил - обмыть надо, святое дело. Он тут рядом, на проспекте Вернадского. Степан повыл, прозёвываясь, и выразил мысль: ясное дело, поправиться, если вчера вдруг угораздило набраться, но будней порой надо... В микрофоне смущенно захихикало в том плане, что как раз и угораздило.
   - Черт с тобой - приезжай. Только похмеляешься сам. Вань, купи по дороге женских тампонов три пачки, у меня закончились, а я хочу с сангиной поработать.
   Художник использовал тампоны в качестве растирочного материала для графики. Фетровые палочки для этого дела в магазине художественных принадлежностей и стоили дорого, и их не напасёшься.
   - Офонарел?! Что обо мне кассирша подумает?
   Степан прошлепал к рукомойнику и долго разглядывал в зеркале свою физиономию. Ай, какая красота - краше в гроб кладут. Прижал к голове волосянные протуберанцы.. Побриться необходимо. Поставил кофейную турку на плиточку, прикрыв сверху тарелкой, выбрался на балкон мастерской и панорамно повёл глазами. Что за пейзаж открывался с этой высоты! Всем пейзажам пейзаж! Вообразить, что под ногами корзина, а над головой плывет золотой баллон, простреленный насквозь солнцем,- дух захватывает! Трудно представить, что есть еще где-нибудь на свете мастерская художника, улетевшая в такие далианские небеса. Мастерская художественного оформления Московского Государственного Университета имени Ломоносова находилась на самом верху центральной башни, в последнем каменном барабане, несущем на себе шпиль с гербом-раритетом. Когда-то здесь стояли лифтовые крупповские монстры, но после реконструкции их заменили на компактные мощные моторы Новосибирского моторного, перемонтировав лифтовую этажом ниже. Освободившееся помещение переоборудовали в мастерскую, где жил и работал Степан Андреевич Бумажный, художник со средне-специальным образованием, двадцати семи лет от роду.
   Вдруг вспомнив что-то, подбежал к бортику и свесился вниз, рыская глазами.
   - Ага! - торжествующе.- Молодцы тетки! Кр а с и в о в ыл о ж ил и...
   Между фонтаном и смотровой площадкой пестрыми цветами было выложено пять букв, в конце гераниевым пожаром восклицательный знак. С чувством внутреннего удовлетворения прочитал:
   - Стё-па. Ну спасибо, порадовали. А Цекавого-бухарика уволить!
   На турке забрякала тарелка. Бросился обратно, разложил махровое полотенце, ложкой побрызгал кипятком, и начал пришлёпывать полотенце на щёки. При этом кряхтел и поднимал колени, похожий на мальца, которому срочно приспичило в одно незатейливое место. В это время за дверью в стене затопало, и Степан побежал к двери, и прижимая полотенце.
   - Щетину паришь?
   Вошедший был тоже художником и никем иным, стоило на него только посмотреть. С утра аккуратно причесанные пальцами борода и волосы успели встать дыбом. Зеленые глаза кальмара плотоядно щурились на большой пакет с выпуклостями бутылочных боков. Планка рубахи съехала на бок, перекошенная упаковкой баночного пива, придавленного потным локтем. Иван Вильчевский не был толстым, он был большим. Большой и шумный людоед Ракшаса. Шести футов четырех дюймов росту и шириной в плечах невообразимой. И всего у него было с перебором. Считая за мужскую честь глажку собственных брюк, он утюжил стрелку до неприличной остроты. Усаживаясь в кресло, нога на ногу, неприлично выставлял напоказ из-под неприлично выглаженных брюк неприличную полоску волосатой ноги над носком. И хохотал, оглушая, мешая крик с доверительным шепотом, которому место либо на похоронах, либо в библиотеке. Тома, его маленькая жена, помаленьку воспитывала его и отпускала в светское общество с неохотой. Было за что. Анекдотчик он был классический. Если кто не по мудрым замыслам поднимал эту тему - всё!, скоро забыв, по какому поводу собралась, компания корчилась, обхохатываясь, теряла волю, и попадала в вассалитет к расказчику. Имелась у него забавная привычка, более похожая на манию. Без подарка не появлялся никогда. В будни - безделушку, в праздник - с выдумкой и купеческим размахом. "Ты, Степка, любишь кофе, а я - дарить подарки. У меня от этого настроение поднимается обезьяной по пальме." Вильчевский получил сильное академическое образование, имел талант и силы писать пятиметровые картины с поражающим количеством персонажей в семьсот фигур и слыл историческим жанровиком с неплохим галерейным весом.
   - У вас там внизу такая страхолюдная вахтерка, что каждому нормальному мужику захочется стать гомосексуалистом. Она, представляешь ли, мне в спине чуть дырку не просверлила, на пиво пялясь. Вот тебе подарочек,- вручая поролоновую мочалку в форме сердца.- Чтобы был ты у нас чистым, как гуманизм эпохи Возрождения. Так ты меня поддержишь?
   - Чего ради? Я бриться пошел, а ты не секутись, располагайся.
   В пакете виднелся верх огромного букета, Вильчевский запустил руку под него и вытащил две пачки тампонов.
   - Странно... Я ж три купил. На кассе, что ли оставил ?
   Цветы, сто процентов, предполагались жене, с получки-то.
   Каждый занялся своим делом. Бородатый живо столкал со стола бумажные рулоны, банки с красками установил горкой у стены, вышарил из под букета ещё и побросал на крышку хлебный батон, пачку масла, консервы. Открыв бутылку массандровского "Хереса", сопел и ковырял пальцем целлофан упаковки, выуживая банку пива. Степан морщась, скоблил шею.
   - Теперь можно и выпить, буде кто возжелает. А возжелают, думаю, все. Последний раз спрашиваю: дары Вакха пьянствовать будем?
   - Отвались.
   - Настаивать не буду. Но нос у тебя всё равно влажный сегодня.
   Плеснув в чашку, борода со словами "Воля слабеет, скоро конец!" выпил и потянулся за пивной баночкой.
   - Супер-дупер! Можно жить! - моська раздовольная.- Старик, ты знаешь парадокс брадобрея?
   - Муы,- промычал Степан, выводя бритвенным прибором восьмерки по надутой щеке.
   - Слушай. Деревенский парикмахер бреет всех тех, и только тех жителей деревни, которые не бреются сами. Спрашивается - должен ли он брить самого себя?
   - Отстань. Я еще кофе не пил и не завтракал, и не писал. Чего они растут постоянно?! Правда, лучше раз в году родить, чем каждый день бриться. Пена в нос лезет, кожу щиплет...- ворчал, обрызгиваясь одеколоном.
   Плеснув ещё винца, бородатый нацепив ручку чашечки на сардельку пальца, пошел кругами по мастерской. Но скоро стал соляным столпом около станка.
   - Та-ак! - рыкнул страшным голосом.- Пишешь, тётя-мотя, и молчишь, скрытная скотинка!
   Станок с картиной, укрытой распоротой наволочкой, плавал в солнечном луче. Звали станок - Августом, в минуты раздражения - Бобом бензольным. Август-Боб бензольный для Степана был живым существом. На его мореной коже вытатуированно: "Не давай обещаний сгоряча", "Не сердись во хмелю", "Не строй планы в радостном возбуждении", "Не думай о предстоящих делах уставшим".
   Вильчевский, не решаясь нарушить извечное табу, морщась, заглядывал в темные складки.
   - Потом. Пусть подсохнет.
   - Нет, губася, сейчас, немедля, давай, давай родной!
   - Ну Иван!
   - Да не Иван! Не Иван!- загнусив противно.- Жаднуч ты! Всёмоёка ты! Дайнедамка, иштычегозахотелка, никуданепускатель! Какая ты, мама, неразрешительная! Убери тряпку, тебе говорю! - выпил вино и поставил чашку на палитру в краску.
   Степан фыркнул и поднял за углы наволочку. На картине был изображен странный город. Город, как широкая вавилонская башня, но не строгой геометрии, а неровно, так растет на березе прихотливо гриб-чага. Дальше, сплетаясь, уходили в предзакатное небо мостики, переходы, лестничные марши. И где по логике строительных материалов должно было всё заканчиваться, тянулись ввысь, в край картины, тончайшие шпили. Но и на них виднелись микроскопические, не больше муравьинных глаз, окошечки, говоря о том, что город-башня имеет гигантские размеры. На желтой, с ядовитинкой, равнине стоял крылатый конь, а рядом с ним, не касаясь земли, висела беззащитная обнаженная фигурка девушки. Причем ее правая нога и левая передняя нога коня были связаны.
   - Хых, человек божий, обшит кожей,- оглушительно хлопнул по бедрам, наклонился, долго разглядывая детали, и не разгибаясь повернулся к автору. Еще ниже согнулся в поклоне, делая рукой широкое кольцо, будто давал отмашку шляпой.- Ты - хан Удачи! Тебя нужно повесить в красном углу вместо иконы и молиться на тебя. Повесим за шею, чтоб холсты не прятал. Эх, старикан, ты же знаешь, художник художника редко похвалит. И то потому только, что второй уже ласты завернул. По этому поводу я предлагаю все-таки малёха приурезать.
   - Приурезать-то по какому поводу - что ласты завернул или что похвалит? - обнимая с краю неохватного друга, спросил Степан.
   Бородатый хихикнул.
   - Анекдот свежий услышь ты. "Рядовой, бля-бля, выйти из строя. Поднять танк спереди!" "Не получается. Тяжелый." "Попробуйте поднять танк сбоку." "Не могу. Тяжелый." "Сзади." "Никак не могу! Ну очень тяжелый!" "А то,- говорит лобастый старшина.- двести тонн!" - и покатился со смеху, кладя пасхальные поклоны.
   Разлили вино. Вильчевский поднял чашку.
   - Хочу выпить за твое мужское начало. Пойми меня правильно. Не за члены, но за начало.
   Они выпили. "Херес", несмотря на преждевременное употребление, был хорош, то бишь свеж и резок, как растертая в пальцах горная крымская трава. Сгоношили завтрак. Насекли батон, развернули пачку крестьянского масла, намазали бутерброды с печеночным паштетом.
   Иван потребовал перенести стол к окну, заради панорамы. Неужели в ясную погоду на семьдесят километров видно? Они перетащили к окну стол с вихляющимися рок-н-ролльными ногами и окончательно утвердились в бездельи и светской ни к чему не обязывающей трепотне, разложив еду-питье на высоте в две сотни метров от плоскости, на которой утвердился задумчиво созерцающий свои бронзовые мысли великий русский ученый из архангельской деревеньки.
   - Простодырый ты, Степа. Столько работ накопил, давно бы устроил персоналку. Продался - бабки бы колом стояли. Эх, пива мало, душа моя!
   - Душа, Джованни,- это ветер тела. А тело - могила души. Сам Руо хотел писать на необитаемом острове. Выставки - лажа. Сё есть подогретая капуста, сказали бы древние римляне.
   - Сам ты римлянин! Это что там белеет? Я у тебя сто лет не был, ты, оказывается, налопатил,- Вильчевский направился к картинам.- Если это написано не с натуры - тогда я тебя не пойму.
   Именно, что с натуры. Степану было скучно, он позвонил Пёрл и совместил приятное с полезным. Поставил станок рядом, зеркало напротив и приятно пописал, пока модель мечтала о своей любимой Франции.
   - В своём репертуаре. Неаргументированно, как природный катаклизм,- наклоняясь над вторым холстом.- Начинаешь работу - хорошист, заканчиваешь - двоечник.
   Антуанетта сначала была написана реалистически правильно до тошноты. Потом усилил не по делу рефлексы, захулиганил цветом, потом превратил симпатичную девчонку в баранью тушу, затем, вообще, всё свернул в водоворот белой краски. Только и осталось от реальности рыжее пятно в левом верхнем углу. У Антуанетты цвет волос на зависть апельсинам.
   - Что ты хотел этим сказать, не пойму? - рассматривая третью картину.
   Внизу холста прокорябано по белилам черенком кисти: Ты не зря умер. Степан индифферентно пожал плечами, хотя было что рассказать. Договорился с моделью по телефону о сеансе, шел домой и увидел на ветке красивенькую золотистую птичку. Подумал о том, что не плохо бы усложнить картину, вписав эту птичку от колена до голени натурщицы. Поработал с прохладцей, заленился, птичку не стал дописывать, так, мазнул пятном условно, потом когда-нибудь закончит если будет настроение и пошел проводить девицу до метро. Но, видно, не так просто планируется на небесах. Когда возвращался, в сквере на асфальте, чуть не наступил на умирающего молодого ворона. Стало жалко, унёс в мастерскую, попытался покормить, подпихивая блюдечко с молоком. Но ворон только слабо отклевывался, валил голову на плоскость, тяжело дышал и закатывал глаза плёнкой. Степан уже топтался у постели, когда птица вдруг ударила крыльями, сбросилась со стола на пол, серанула струёй, выгнулась и захрипела, в ужасе открыв клюв. Её покидала жизнь. Здесь-то художника и ударило божьей искрой. Не имея ни секунды подтягивать тылы: готовить палитру, довыдавливать краски, пришлось перекусить зубами, попавшийся под руку, черный фломастер, вытащить фетровый цилиндрик с краской и рисовать им с натуры саму смерть. Душа птицы, наверно, не улетела куда положено, художник перехватил её, поселив в живописном слое. Чтобы картина не давила - пришлось ещё сверху прикрыть ангельским крылом. После хоронил птицу под утро в парке (не спать же с покойником рядом), вобщем, вымотался порядком. Через два часа его разбудила Ира Малышева, забежав отдать книгу. Услышав ночную историю, сообщила, что у неё с мессиром по поводу белого цвета договорённость. В чём она заключается не сказала, но попросилась прийти с одним знакомым, у которого с мессиром давняя войнушка.
   Вильчевский обернулся к Степану.
   - Ты, со своим местом в искусстве определился, парниша? Что ухмыляешся? Я, тем не менее, оконтурю. Ты долгое время был символистом. Хоть вынянчили тебя в своём детсаде сюрики, ты, просушив сопли, ответил черной неблагодарностью. После символизма тебя понесло и это "понесло" я бы назвал войной с хаосом. Но мордоваться с хаосом, задача непосильная хоть для кого. Поэтому ты постоянно терпишь поражение а зализываешь раны, и отлеживаешься на реализме, малюя тошниловку, типа этого,- показывая одной рукой на картину с конем и девушкой со связанными ногами, другой на "Завтрак аристократа", висевший в метре дальше. "Завтрак аристократа" случайно остался с времён бывшей жены. Жена заставляла писать подобную коньюктуру, убеждая: "Если они так быстро продаются, так и мажь только их." Через два десятка таких картин у Степана начались судороги и он развёлся.
   Кстати о покушать. У дружка его после вина яма желудка открылась. Решив слить завтрак с надвигающимся обедом, художники направились за страшненькую ширму "а ля Чина", к маленькому холодильнику, затравленно шипевшему котенком. В решетке дверцы - консерва. Вильчевский, сморщив репку, прочитал на ней:
   - Нельма туруханская. Отлично! Уху сделаем.
   - Ты знаешь, на кого похож? - свело щёки Степану.
   - Знаю! - породив поток фасонистых поз. - На великую пустоту Тайсюй. Такой же загадочный и роковой.
   - Дурачок ты, похожий на питерского разночинца. Смольный взят! Шлите водки, патронов и курсисток. Забыл совсем! У меня же в морозильнике два минтая есть.
   Обработали рыбьи тушки, с перевесом начистили луковок, взялись обдирать картофель.
   - Не взопреем с ухой-то? Не сезон, а день на максимум пошёл.
   - Гурманы уху еще по-особому, охлажденной едят. Слышал об этом?
   - Ты это кому говоришь, сын Хаоса?! - сразу взъерошился бородатый.- Да ты знаешь, что я едал самую настоящую тройную? Сам её варил на Тунгуске.
   В закипевшую воду ингредиенты. Один музыкально брякал ложкой в кастрюле, другой, златоуст, глотая слюну рассказывал:
   - Я тебе, как на духу говорю. Ни в одном ресторане ихняя еда рядом не стояла. Что есть настоящая уха? Свежая рыба, чтоб глаз еще не потух. Тройную можно есть только на берегу. Поймал, сварил, съел. Отъедь в сторону километр, свари - всё, не то! Эрзац-пища, только в ресторациях и можно выдавать. Для начала вывари окуньков, выкинь - полубульон готов. Дальше интуитивно, в зависимости от рыбы. Наруби сиговых, чира можно взять, если муксун - брось головы обязательно. Самый цимус! Есть еще такая рыбка нежнейшая - тугун. Мясо пахнет малосольными огурчиками. Проварил на четверть - сразу картофан, лучок, перец горошком, лаврушинского. И мгновенно осетриночки порционами. Ты думаешь, всё? Фигушки! Если хоть один налим в сеть залез, отваренную печенку разотри на крышке - и туда опять. От этого цвет бульона становится изумрудистым каким-то. А за-апах! Нанайские собаки под ноги бросаются. И уж если совсем из-под сердца, возьми в конце плесни пару ложек водки в котелок. Эх, Брунгильда! Не нужны мне твои ласки, дай ушицы похлебать! Да еще флакончик подостывшей в Енисее, да заел пером-лучком, и употребляй ее с дымком, соплю только подбирай!
   Степан потащил кастрюлю, пышущую жаром в живот, на стол. Разлили вино, выпили. Похлебывая горячее и потея, прошлись по кулинарной теме. Степан вспомнил мероприятие, в котором сотрапезник не участвовал (у сотрапезника в то время отрезали апендицитный хвостик), когда в блины с подачи девочек укладывалась в складчину купленная красная икра, пересыпалась мельчайше резаным маринованным лучком и пожиралась страстно студентами вкупе с ледяной "Смирновской". Обмычаться, до чего вкусно! Плавно перешли к дичи, соглашаясь оба, что банальная курятина, талантливо приготовленная с овощами, тоже есть желанный продукт, особенно птичьи попочки, нежно истомлённые в духовке. Вильчевский вспомнил мамины изыски и долго доказывал, что порваный и поэтому сухой мант уже вовсе не мант, а кошачья еда. По-настоящему же именно луковый сок в фарше дает ту брызжущую на рубашку и скатерть сладость, булькал губами, скалился, показывая правильный укус целенького манта и процесс его высасывания.
   - Сладкая роса твоя речь. А я, Ваня, пацаном был, всё мечтал к Тау,- там,- китятам попасть, чтобы новых фруктов попробовать. Эдакого чего-нибудь экзошедеврального. Арбуз какой-нибудь гранатовый, зерна - рыбьи глаза и взрываются во рту. Вкус, соответственно, чтоб оргазмонистический. А ока-залось...- цыкнул зубом.- На Земле еще столько можно найти. Меня когда первый раз в Париж учёный Олюнин пригласил, в ЮНЕСКО работает, то спрашивает: "Что бы ты хотел съесть особо?" Я объяснил, натурально. Он покупает сыров вонючих, копченых лапок лягушачих и...- поднял палец.- авокадо, "аллигаторову грушу". И убежал по делам. Думаю: ждать не буду - укушу. Попробовал, сразу признаю - ничего не понял. Кеся-меся какая-то орехово-пластилиновая, простецкий вкус. Олюнин возвращается, разобрался. Начнём, говорит, сначала. Разрезает плод пополам, решетку кетчупом начертил, сбрызнул "чили", насёк крабовых палочек, припорошил зеленью - "Ешь!". Съел я, снова не понял. Бог создал пищу, черт - кулинаров. Наутро он сделал на колбасно-сырной основе. Как у пиццы - тысяча рецептов. Я опять съел. Не-ет,- думаю.- еда - не беда, надо линять низом. А через неделю хожу и маюсь, что мне всё время чего-то хочется. По-фрейдовски пошарил у себя за пазухой в голове - разобрался! Теперь, видишь, зело кушаю.
   Иван скривил губёшку. Он пробовал, ему не понравилось. А вот благоверная его... Степан сразу вспомнил томины пельмешечки, ванильные "глаголики", прочие вкусняшки и охотно согласился.
   - Томка меня домашней жрачкой подманила. Жить не могу без её щей, будь счастлива и трижды блаженна, стряпуха! - вытянул долговязую паузу, томно помаргивая ресницами.- Едой опоила женщина. Выпьем! Ибо ничто так не красит женщину, как рюмка коньяка в желудке мужчины. Ты читал, что на фризе университета написано? "Посев научный взойдет для жатвы народной". Давай как-нибудь ночью буковку втрафаретим? Жратва народная - интересней.
   Насытились. О еде говорить стало противновато. И сразу вспух гусарский вопрос.
   - Я тут с таким организмом познакомился! - чувственно зашептал Вильчевский и густо заикал.- Ик, ик... Молодая в стельку! Тип организмов, которым гемоглобин бросается в щеки.
   Степан перекособенился особым образом, следя, чтобы руки-ноги не прикасались больше необходимого к обивке кресла, и расслабленно улыбался в потолок, почти не слушая друга. Всё это была чисто пьяная трепотня. Ибо со школьной скамьи людоед Ракшаса любил только свою маленькую жену и не изменял ей никогда, что бы он там ни врал про себя.
   - Ты бы видел, ик... какие волосы! - пережимая горло в надежде унять икоту.
   - А то, двести тонн! Благоухали кудри, разубранные цветами. В старости стали пахнуть заячьим мехом.
   - Он проснулся, недолюб. Видел бы ты нож-ик-ки у организма. От шеи растут.
   - Как хоботы головоногих слонов? Я индусов вспомнил. "Бедра прекрасные подобны хоботам элефантов." - вытянул ногу вверх, шевеля розовой пяткой.- Потереть бы тебя щекой об их кожу.
   - Не развит ты поэтически. А послушай, какой клевый рецепт,- Вильчевский воздев ручищи, прочитал с поповскими нотками в голосе.- Вдыхайте дыхание молодых девушек утром и вечером приемлемыми дозами. Наука точно установила, что для укрепления и поддержания жизненных сил дыхание в этом возрасте еще содержит первичную материю во всей ее чистоте.
   - Надкусив пламенеющим взором, доедай организмы прибором. Хочешь, тоже про любовь расскажу?
   - Глаголь.
   - Любовь роковая. Один молодой человек, шестьдесят лет яму, пришел с зоны и влюбился в повариху. Приканал к ней домой свататься. Та решительно отказала. Тогда молодой человек отрубил организму голову, допил на завалинке бутылку и повесился под окном на черемухе. Всё!
   - Дурочка-Ряба! И после рецепта вечной молодости?
   - Угу. Ехал Ваня на коне, вел старушку на ремне, а собачка в это время мыла кактус на окне.
   - Какой ты несуразный.
   - Суразный я.
   - Порхай густопсовый и пьянствуешь.
   - Так оно и было. Клянусь Кикилией Макридовной по прозвищу "Килька", моей любимой учительницей биологии,- пьянствую!
   - Ороговение мозгов у тебя, кореш. В головушке мик-ик-робные палочки. Вот привязалась проклятая! - взревел на замучившую его икоту.
   - Что за пошлость. Артикль такой-то, циферки... Скучно!- Степан разглядывал этикетку поролонового сердца.- А давай мочалке инструкцию придумаем ?
   - На фига козе рояль?
   - Ну как же..?! Чтобы людишки знали, как правильно пользоваться приспособлением. На завод-изготовитель пошлем задаром, тут адрес есть.
   Вильчевский согласился. Действительно, моются бедолаги как попало. Они промочили внутренности добрым глотком вина и "пошли писать губернию".
   - Мочалка - звучит гордо!
   - Не педалируй. Нужно что-нибудь в таком роде: мочалка - э-э... помывочное средство юстировочного характера. От латинского justus - правильный. Юстиция! Или немецкое justieren - пригонять, точно выверять. Значит, в дальнейшем именуется аббревиатурно - ПСЮХ.
   На первом курсе эти дурачки сплавлялись по Мане, притоку Енисея-батюшки. Мана - речка по сибирским масштабам махонькая, но ей наверняка бы гордились те же бельгийцы, если бы она, скажем, протекала в той же Бельгии. Вот поэтому Степан с Иваном, умудрившись сэкономить на пьянках, купили большую надувную лодку. Вильчевский, в то время обхаживавший будущую жену, уговорил Томочку сплавляться. Был с ними еще кто-то, его имя, фамилия и должность сгинули во флуктуациях времени. Но самое главное, был он племянничек своего деда-пасечника. Дед варил те самые великорусские меды, старинные рецепты которых почти что скрылись в тех же флуктуациях. После варки меды закапывались в бочках в землю и лежали там и крепли не один десяток лет, набирая от земли мистическую силу. Племянничек-то и прихватил с собой пару бутылочек дедовского зелья. Нет, они и сами подсуетились. Были у них и водка, и пиво, вот только все это добро привезли домой. Вечером у костерка они попробовали мёда. Не имеет смысла петь сему напитку, потому что невозможно передать истинную сладость. Голова работала, как министерство финансов Германии, а ноги отказали практически мгновенно. Какие там, в задницу, наркотики?! Один совет глупым наркоманам с их ломками - езжайте в Сибирь к деду-пасечнику, падите на колени и молите старца выкопать хоть бочечку. Одной бочки будет достаточно, чтобы привести в изумленное состояние наркоманов всей Европы. Томочка вдруг запросила помощи:
   - Мужики, мне плохо. Хелп. Хе-е-е-елп...
   Мужики посмеялись над ней: ясное дело - придуривается. Всем так хорошо. Так хорошо! Скоро Тома исчезла. Иван пошел ее искать и увидел в крапиве промятую тропинку. В середине зарослей сидела Томочка и тоненько просила помощи:
   - Хелп. Хе-е-е-елп...
   Иван поднял было миниатюрную женщину на руки, но мёд проявил свое коварство. Вильчевский шлепнулся с Томой на руках вниз, ноги отказывались служить хозяину. Вышел из темноты с вытянутым лицом и сообщил компании, что в крапиве в возвышенном уединении сидит стая Томочек и все чаечки жалостливо плачут. Степан приказал: кто за солидарность, забрать стаканы, мёд и пойти к Томочке на выручку. В общем, в этот вечер ни одному таежному комару-фашисту не пришло в голову укусить кого-нибудь из этой славной компании. Гордые собой мужики и повеселевшая чайка. И видел бы кто их опухшие рожицы. Крапива есть крапива.
   - Внимание! Завод-изготовитель предупреждает: правильное соблюдение помывочного процесса способствует предупреждению механического онанизма,- Степан всхохотнул и принес бумагу с карандашом.- Общая часть. "Нельзя превышать разумную частоту помывок, так как это приводит к пресыщению и переутомлению."
   - "Из которой со временем может развиться помывочная апатия." Вяло!
   - Спокойно. Мы же не декларируем: "Все пути, ведущие к чистоте, хороши, но главное - мочалка".
   - Согласен. Так. "Сила и красота помывочного взаимоприспособления проявляется в управлении своими страстями." Как я сказанул? - подбоченился Иван.- Знатно?!
   Иван увлекся - икота прошла.
   - "Следует обратить внимание на помывочный темперамент. Мужской - более склонный к элементам риска, нестрогой программе действий, охвату корпуса в целом, женский - глубокая интуиция и тонкость анализа." Плохо?
   - Ты что, здорово! Что еще? "Помывочные переживания самопроизвольны и возникая независимо от сознания, интенсивно эмоционально окрашены."
   - Еще бы! Если очень чешется от грязи.
   Добавили пару фраз о временах года, возбуждающих или тормозящих помывочную активность, и подчеркнули особую роль помывочной доминанты, то есть помывочного тонуса, как безусловно-рефлекторной причины помывочного возбуждения, выраженного первичными признаками; запахом, зудом подмышек, расчёсами, засолением пупочного канала и его воспалением.
   После второго курса училища, во время практики они поехали в хакасские степи на рыбалку. Томочка потребовала: "Никакой водки!". А на немилосердные вопли Вильчевского о том, что: "Ты, Брунгильда, в своем уме? Под ушицу святое дело сто грамм принять! И вообще, молчи женщина. Кто тебя в люди вывел? Я тебя в люди вывел! - заявила: "Выбирай муженек: либо я с вами еду, либо водка. Ты меня в люди вывел, а я тебя на себе тащу."
   Выйдя из электрички, переждав мощный ливень, они остановили грузовик. Попутка повезла их, но сломалась в глухой степи, буквально на окраине деревеньки с подозрительным названием Уйбат. В заброшенной деревне из жителей оставались лишь несколько семей чабанов, ежедневно растворяющихся со своими баранами в бескрайних степях, Петрович, пожилой мужик, у которого вместо автомобиля был доисторический трактор "Беларусь" с задними колесами с цирковую арену, да две старушонки, как позже выяснилось, враждующие между собой с последнего класса восьмилетки. "Беларусь" утащил на прицепе грузовичок обратно на станцию, а попуток до озера в тот вечер так и не случилось. Пришлось устраиваться к старушкам на постой. Не то чтобы хатёшки бабулек были небольшими, просто так получилось по интересам, что Иван со Степаном заночевали у бабы Феклы с самогонным аппаратом работающим в бане круглосуточно. А Томочка, соответственно, заночевала у старушки-хакаски, при знакомстве представившейся: "Не спужались меня, лебеди? Я колдунья". Перед сном к ним, терпящим из последних сил, нанесла визит Томочка и сообщила, что если они надумали обрадовать себя на ночь самогонкой - то уже поздно. С наущения ее старушки Тома проникла в баню противника и устроила диверсию, то есть подсыпала в выпарившийся самогон особые травки. Так что, если что - заснут они ровно на четырнадцать часов. А она сделает следующим образом: уговорит Петра Петровича, погрузит сонных паразитов на прицеп, предварительно не забыв их раздеть, оттартают их к озеру, там надует лодку, привяжет к веревке смертными узлами вместо якоря камень размером с пирамиду Хеопса, выплывет на середину озера, а оно в поперечнике, сами говорили, два километра, сбросит пирамиду Хеопса в воду, заберет весла и с ними вплавь доберется до берега, уедет с Петром Петровичем до станции, поцелует его в щечку за помощь, а потом сядет на электричку с их одеждой. Ясно им? Степан с Иваном страстно покивали головами на печке, в том плане: что уж тут неясно: смерть коровам! В такой ситуации вставлять зубы и полемизировать - последнее дело. Надо вежливо выслушать и сделать вид, что целиком и полностью... Отмучились еще час, когда баба Фекла уверила: "Спит она уже, соколики. Налетай! Всего-то попрошу копейки за продухт", и взялась рекламировать, какая самогоночка у нее хорошо очищенная, не хуже знаменитой "Посольской" водочки. "Я "Посольскую" люблю, на нее надеюся. Жену по воду пошлю, сам на печке греюся!". Скоро они дружно надрались. Не самогон виноват, выпили вроде не особо - травки контрагента виноваты. Пробуждение их было ужасно. Проснулись одновременно на дне лодки в одних трусах. Лодка мерно качалась на волнах, дул ветерок. Выпучили друг на друга глаза, и страшная догадка посетила их.
   - Ты помнишь, что диверсант пообещал вчера?
   Как не помнить. Теперь придётся до берега грести ладошками километр, смешить рыбу, потом практически голыми останавливать попутку, потом... Они враз поднялись над бортами лодки. Лодка качалась посреди обширной низовой лужи после вчерашнего ливня, а на берегу стояла улыбающаяся толпа. Улыбающаяся Томочка, улыбающийся Петрович, улыбающаяся колдунья, не улыбающаяся баба Фекла, улыбающиеся чабаны и пара тысяч кхм... баранов.
   - Подведем черту. "Проявление помывочной активности без эмоциональной окраски примитивно и низменно!"
   - Полностью согласен. Натуральное безобразие! "Помывочный акт не терпит неформального отношения к делу, низкой культуры и плохого вкуса."
   - Прелестно! "Помывочный обряд обязан быть тонким и уникальным по своему эстетическому содержанию. Он должен запечатлеться навсегда!"
   Погнали дальше.
   - "Не рекомендуется начинать помывочный процесс при переедании. Внимание! Алкоголь категорически противопоказан!"
   - "Берегите желание! Неперегруженная помывочная функция сохраняется тем дольше, чем меньше помывочный акт воспринимается источником чрезмерных наслаждений. Злоупотребление - источник преждевременного истощения и преждевременного старения." Ты посмотри, как грамотно получается!
   На третьем курсе впервые поставили обнаженку. Не то чтобы нагого тела не видели, но смятение было изрядное. И не потому что голая грудь воспринималась клумбой с расцветающей рефлексией известного рода (по девочкам уже бегали), подумаешь, голая грудь, кусок золота, что ли? А потому что появились перед неокрепшими умами дополнительные обертоны. В миру Виолетту Владимировну студенты знали как библиотекаря-практиканта из училищной библиотеки. И вдруг на тебе - обертоны! Два часа отрисовывать бедро, вылизывая рефлексы, беседовать о субъективизме Марселя Пруста и смущенно коситься на зарумянившихся девственниц класса после потягушек Виолетты Владимировны и ее жалобы: "Если бы я знала, что натурщикам тяжелее, чем шахтерам! Подработала на отпуск, называется. Как я устала, братцы-кролики, каменеть тут перед вами. Эй, Иван, ты у нас радиолюбитель, взял бы меня, что ли, за сосок, настроил бы на волну "Маяка"? После таких шуточек Виолетту Владимировну стали именовать "В.В.". Кто служил в армии, знает, что "В.В." - сокращённо от "взрывчатых веществ". Такожде педагог терзал: "Плохо. Плохо! Рисуйте круглые сутки. Пришли после занятий, поели, разделись и делайте друг с друга хотя бы наброски. Ну погодите, дождётесь экзамена - семь шкур спущу! Слушать сюда. Если к понедельнику каждый не принесет по тридцать набросков - всем конец!". Тут Степан Ивану еще ляпнул в том плане, что где уж можно сделать тридцать набросков, так это в бане на Речном вокзале. Там шпана провертела в двери дырочку из мужского отделения в женское. А если рассверлить дырочку - "Без проблем, потому что там закуток, куда никто не заглядывает",- то за полчаса можно сделать не тридцать, а триста набросков. Шутка! Но если серьезно, попробуйте сами нарисовать триста мужиков с синими обволошенными ножками, если вы не гомосексуалист,- стошнит обязательно. Так и получилось, что Степан с Иваном оказались в бане с ручной дрелью, блокнотами и карандашами. Сделав дело, они, естественно, нарезались после пива (Святое дело! Год не пей, а после бани укради, да выпей.), но запьянев и рассупонившись, взялись, похохатывающие жеребцы, рисовать ко всему эротические рисунки в духе великого Бердслея, сошедшего к концу жизни с ума на этой почве. Вильчевский так вообще впал в порнографию, изображая мужчин с членами, которые смело можно было бы использовать вместо колонн Парфенона. Когда пиво кончилось, они проиллюстрировали Кама-Сутру почти полностью. Степан, ладно, тут ясно. А вот Вильчевского имеет смысл извинить - кроме тела жены он других, сделанных из молока и мёда, не знал и прельщаться не собирался. Степан уже отсортировал непристойный материал от набросков и сжёг в печке от греха подальше (повеселились и будет), когда зазвонил телефон. Тома приказала, чтобы муженек забрал ее с тяжелыми сетками из соседнего универмага. Вильчевский протрезвел мгновенно. Он удачно соврал Томе, что подвернул ногу. "Да не ойкай ты! Совсем чуть-чуть. Я же не хожу в шрамах после чихания у окна". И сказал, что за ней сейчас прибежит Степан.
   - Чеши давай. Я свои еще не рассортировал.
   Он взялся ударно забивать погасшую печь своими листами. Плотный ком загорался плохо, и Вильчевский, морщась от едкого порнографического дыма, пытался раздуть огонь. Бесполезно. Склеенные листы почти не загорались. Кто ходит в походы, знает, что всей газетой костер не подожжёшь. Нужно каждый газетный лист рвать, мять и подкладывать постепенно. Степан посоветовав использовать бензин для зажигалок, убежал. У Ивана же скорее всего заклинило в башке от страха разоблачения, и чтобы не терять время, он вылил весь бензин из пластмассового бутылька в какую-то банку и ахнул в зев печи. Ахнул за мгновение до того, когда сетконосец с Томой вошли в квартиру, хоть Степан всячески и притормаживал по дороге. По комнате от взрыва в печи летали сажа и сам компромат, слегка лишь тронутый по уголкам тлением. Вильчевский сидел на полу с обгоревшими ресницами, выпученными глазами и отвалившейся челюстью. Тома наклонилась, подобрала листик, на котором две веселые женщины качались на качелях. Качели подвешены к колоссальному фаллосу юнца, спрятавшегося в ветвях дерева с улыбкой блаженства на устах. Следует добросовестно отметить, что юнец на рисунке был вылитым Вильчевским. Тома подняла брови и...
   - "Мужчина должен сосредоточить внимание не на помывочном акте, а на ПСЮХе." Словечко получилось... Ты, кстати, знаешь, что такое "псюхе" у греков?
   - Что там не знать. Космическая душа. Так. "Не следует назначать день и час помывочного акта."
   - "Не рекомендуется начинать помывочный акт без психопомывочного настроя. Знаете ли вы свои "тайники"?" Про ступни, интересно, все знают?
   Вильчевского спас котенок. На четвертом курсе училища ничего такого легкомысленного вроде и не должно было произойти. Дипломная работа по курсу. Всё стало чрезвычайно сложно. Впереди пыхала жаром большая жизнь и многие эту высокую температуру чувствовали и страшились до полной потери воли. Тут не до шуток! Сиди, изобретай велосипед, делай проект, от оценки которого будет зависеть твоя будущая зарплата и в конечном счете душевное равновесие. Степан с Иваном, обсудив житье-бытье, решили - надо сконцентрироваться. То есть на оставшиеся до диплома месяцы прекратить выпивку и шалопайство. И в самом деле, посерьёзнели и засучили рукава. Вот только Томочка повела себя нестандартно. Сначала обрадовалась трезвости мужа (многочисленные родственники Ивана сразу решили, что ему вшили противоалкогольную ампулу), а потом ее зациклило в той степени бестолковой зацикленности, на которую способны только любящие жены. Тому вдруг осенило, что ее мужик посуровел, и ушел в себя потому, что у него появилась другая женщина. "Томик, да ты что меня пытаешь? Какие бабы?! Я ведь тоже не пью. Дело надо делать!" "А ты бы вообще помолчал! Развратник ты, Степан! И мужа развратил. Есть у него кто? Продай его хоть разёшенек?" "Тома!" "Убирайтесь от меня! А я возьму себе сейчас у соседки котёнка." Дальше больше, и, как ни парадоксально, дело шло к разводу. Иван растерялся, а Тома бойкотировала буквально все. "Давай, Ванька, раз такое дело, сделаем перерыв и надерёмся один раз до поросячьего визга. Успокоим женщину." Они так и сделали. Вот только Тома на следующий день выловила Степана и с тяжелой ухмылочкой спросила: "Что, бросила она его? Напился вчера с горя, бобик". Любой человек знает, что иногда случаются ситуации, когда навроде того что хохмы ради прыгнул в воду в одежде, одежда набухает, тянет ко дну и захлебываешься, носками еще можно дотянуться до скользкого илистого дна, и маленький бы шажок назад,- и встал бы дурак дураком на грунт, а не выходит. И утонуть запросто, и шутка кончилась, и глупость несусветная. Надо придумать что-то радикальное. Иван со Степаном хрустели морковками, а их класс пил "Жигулевское", обсуждая только одну тему. Утром сообщили - президент упал во время прогулки, несчастный случай, повреждение основания черепа. Магдалиночка сказала: "Нельзя убивать людей", и расшифровала. Убийцей может быть микроскопический вирус, гололёд, что угодно, а убивать всё равно никого нельзя. Ни плохих, ни хороших. Президентов тоже. "Царю застят, народ напастят. Нового найдем." "Перестань ты, Серега Солодких, ничегонедумать!" Действительно, не так всё просто. Си-Эн-Эн сообщило, что охранника увезли с переломанными костями. При чем здесь, спрашивается, возникшая паника? Степан попросил совета у мудрой Магдалины. Магдалиночка посоветовала клин выбивать клином. Шок нужен, катарсис. "Можно также содрать кожу и искупаться в море,- вставил бестолковый Иван.- Очень освежает." Магдалина, выспросив детали, предложила конкретный план. Так дружки и сделали. Резиновая красотка в секс-шопе стоила, конечно, недешево, но они ее купили. Ради катарсиса денег жалеть не надо. Записали на пленку с какого-то порнофильма сладострастные стоны, причмокивания и охания, повышающиеся до уханья. Когда Вильчевская была у родственников, уложили куклу на кровать под одеяло, Иван позвонил, попросил жену, сухо сказал, что раз у них такие отношения, значит он вправе пойти на улицу, найти шлюшку, а там... И, не договорив, отключил телефон. Ждать вряд ли пришлось долго, и они, погасив свет, заблаговременно забрались в платяной шкаф у кровати, немного приоткрыли дверцы, чтобы было видно, как к кровати подбегает с кувалдой Томочка, приставили к щели динамиком магнитофон. Только загремело ключами у входной двери, они включили магнитофон. Силы небесные! Включили, да не включилось. Магнитофон и так постоянно заедал, и сейчас в решающий момент не изменил себе старый импотент. Степан встревожившись, защелкал проваливающимися кнопками. С Вильчевским же случилось что-то напоминающее нервный удар. Стало ясно - затея провалилась. В зале вспыхнула люстра, в спальню влетело лезвие света, в комнату вошла Тома и встала, как вкопанная. Они сами вытаращились из щели на кровать. Там в полумраке творилась настоящая любовная игра. Под одеялом бугрились соблазнительные формы, а продувную красотку, сопя, урча, чуть не облизывая, целовал фантом Вильчевского.
   - Значит так? Я ухожу от тебя,- сказала Тома голосом, от которого волосы поднялись дыбом. Вильчевского то ли доел нервный удар, то ли на мгновение отключилось сознание, он кувыркнулся через голову и вывалился из шкафа. За ним вылез Степан, бледно улыбаясь, Тома включила свет и сдернула одеяло. У призывно округленного красного рта красотки шевелился и мурчал котенок. Наш брат-мужичок! У Вильчевского от падения на левой скуле наливался синяк. Синяк на правой скуле от оплеухи Вильчевской супругу как бы не считается. Гуляли они до самого утра, благо что шампанским заранее запаслись не хуже гусар. Когда расхлюстанные и счастливые Вильчевские перестали лакать шампанское, а начали хватать друг друга за интимные места, Степан наложил котенку на кухне с горой деликатесной рыбы и с куклой ушел в город. Поцеловав резиновую фемину в лоб, он умудрился пристроить ее в объятие алюминиевого болвана на здании касс Аэрофлота.
   Пить плохо. Мнение праведников, выпивших свое ранее. Не пить тоже плохо. Мнение индивидов, использующих алкоголь в качестве творческих стимуляторов. Но хуже всего - резко бросать пить. Это подозрительно. Равным образом и резко начинать пить. Всё должно быть постепенно и взаимообусловлено. Революционные сдвиги череваты. Но это уже другая история. Случилась она сразу после блестящей защиты студентом Бумажным дипломного проекта. Шел две тысячи четвертый год.
   - Давай-ка интенсивнее. "Оптимальный захват ПСЮХи: большой палец сверху, средний, безымянный и мизинец снизу. Указательный оставляется свободным для возможного оперативного вспомоществования, как то: протирание глаза от попавшей мыльной пены, скорябывание локальных пятачков грязи, пробивание ушного канала и т. д."
   - "Положение а) Субъект снизу, ПСЮХа сверху. Это положение позволяет оптимально взаимосоприкасаться при помывке плечевого комплекса."
   - "Положение б). Субъект сверху, ПСЮХа снизу - позиция, позволяющая варьировать удобные положения туловища и ног."
   - "Положение в). Основное. Боковое. Это положение позволяет поддерживать наибольшую частоту фрикционных движений ПСЮХи."
   - "Положение г). Субъект спереди. Помывщик вводит ПСЮХу по возможности глубже между между помываемыми членами, тем самым способствуя лучшей санитарно-гигиенической обработке пахового домена. Рекомендуется производить тазом вращательные движения."
   - Тазом каким? Собственным или шайкой?
   - Обоими можно. Следующее. "Фрикционные движения должны нарастать до наступления чувства чистоты. У помывщиц чувство чистоты наступает позже помывщиков, приблизительно через две минуты после измыливания стандартного куска мыла." - бросил карандаш.- Хватит ужо.
   - Закончить надо,- не согласился Вильчевский и взялся сам за карандашик.
   - На, тогда,- подсовывая дружку для резолютивной части Макаренко, у которого, на какой странице ни открой, всё будет в мажорной нотации. Что и правильно, честно признать. Дети ведь! Будущие самостоятельные помывщики.
   - "В вопросах помывки решающим фактором всегда будет политическое и нравственное лицо человека, его честность, его преданность своей стране, его любовь к обществу!" Баста! Наливай!
   Разлили, подняли до бровей.
   - Наше здоровье! Живём, пока живётся! Здоров - пей, не здоров - не пей. Ацетон нюхай. Главное, не страшиться. Однова живем!
   - Да, да! Страх ист шлюссель! Сажман!1 - вскричал Степан, разглядывая, с какой неотвратимостью наливается капля пота в пупе. Капле стало тесно в ее прокрустовом ложе, она выгнула колыхающийся бочок в единственно свободную сторону и даже задержалась на мгновение, остановленная шерстинками живота. Но волосы не смогли остановить рост качества. Край капли фурункульно выпуклился над лениво опадающим животом, подрожал еще чуть-чуть, совсем уж по-малярийному, и обрушилась капля вниз с неукротимостью, будто она не жидкость, а по крайней мере ртутное тело, бежавшее из тайного храма духа, имя которого... Впрочем, нельзя! Имя тайное.
   1 sagement (фр.) - умно, мудро
   - Чего ты там про шлюхсель? - прогудел Вильчевский.- Опять про своё?!
   - Я про ничего не говорил.
   - Ты мне не виляй. Ты не дурью майся! Про меня на коне со старушкой на ремне я слышал, про училку "Кильку" тоже, и про ключель услышал. Ты меня поражаешь! Как что втемяшится,- хоть стой, хоть ницом об стол!
   Это Вильчевский мыл кости по поводу бредовой, с его точки зрения, степановой теории о том, что лучшим стимулом является страх.
   - Тебе если прилипнет мысль, то уже не отлипнет. Кто тебя пугать будет, корефан? Баба на огороде? Пьяница во время отлива в темном подъезде? С чего ты решил, что прорвет? Нашел слабительное, рыцарь-строитель!
   Степану жарко после десерта о девочках заниматься еще и вопросами искусства. Он лениво гонял ложкой по дну тарелки рыбьи глаза, вывалившиеся из минтаевых голов во время варки. Вильчевский посмотрел на дно глазастой тарелки и снова принялся орать.
   - Пойми, наконец! Позади изменяющихся естественных форм лежит не подверженная изменениям реальность. Человечество столетиями нарабатывает методы, чтобы хоть на самую малую фигню залезть в трусы природе, а у нас ухарь-купец, лихой молодец желаит вытащить разгадку из пены будней на берег, изнасиловав природу в извращенной форме.
   - Главное - метод. Согласись? Прорыв через порыв. Вот возможность прорваться к внутренней конструкции.
   - О-о-о, давайте знакомиться: я - материальные проценты, экстраполирующие всю модель. А вы кто, сударь? Бессознательный алгоритм? И как, к примеру, вы хотите нас иметь? По-пасторски? Лежа и на спине или как умеют развратные парижане? В особенности парижанки.
   - Ты мне бессознательным не тряси.
   - Я не трясу. Что его трясти, это же не сиськи госпожи Жорж Санд.
   - Ты мне Жоржа в нос не суй. Я никому ничего не навязываю. Это мой принцип. Пусть каждый живет своим умом, даже если он дурак, незачем его системное видение под танки бросать. Пусть его! Я говорю, что такое возможно. Как - разберёмся.
   - А ты прыгни с самолета. Без парашюта, но с этюдником. И пока летишь, успеешь написать из будущего ухо. Точно, ухо!
   - Почему ухо-то?
   - Ну не глаз же. Глаз - символ самости. А символ страха знаешь что? Вот, ты уже сообразил. Символ страха - понос. А понос - символ дизентерии. А дизентерийный понос - символ дискурсивного мышления. Понял?!
   - Отфунь.
   - Не-ет, ты не понял, корефан. По той простой причине, что не болел этой чудной болезнью. А я болел. И очень много философствовал, когда по пять часов не сходил с унитаза. Когда по пять часов в день по пять раз не сходишь с унитаза, волей-неволей станешь философом. Когда взрослеешь, надо учиться философствовать. Когда становишься художником, философствование - необходимость. Поднялся с утра, зубы помыл - и философствуешь за абсентом, почему, скажем, скульптор созидает, разрушая. Почему не наоборот? Если наоборот - это уже мортидо, невротическая особенность недопитых художников, удовлетворяющих инстинкт смерти нанесением ущерба, убийством и самоубийством. Хотите с самолета сигануть с этюдником, но без парашюта? Так-то! - махнул дланью.- Впрочем, всякое содержательное отрицание философии уже философствование.
   - Не о чем спорить. Помнишь формулу Дени? "Не забывайте, что всякая картина прежде всего не боевой конь, обнаженная женщина или пейзаж, а плоскость, покрытая красками, наложенными в определенном порядке." Я говорю только о том, что налагать краски можно определенным порядком. Если хочешь - беспорядком страха. А ты мне философию какую-то вменяешь.
   Но спорить не особенно хотелось. Так, пара вялых оплеух. Не та температура за бортом. Банально - жара. Зато видел бы кто, до какой точки закипания могут доходить перманентные поиски истины, таковой не являющейся, когда условия оптимальны, всё этому способствует и кожа мудрецов не липнет пластырем к коже кресел. Степан дотянулся до губной гармоники, дунул пару раз на пробу и сыграл вкусный пассажик из "Победы Веллингтона". Вдогонку "Собачий вальс".
   Вильчевский чем-то заинтересовался за окном и полез на балкон.
   - Повалил глубокий снег. По всей видимости, лета сегодня не будет. Ты понял, почему мы второй день от жары загибаемся? Гроза идет. Так, домой рвать надо, пока сухо. Томка потеряла, наверно, и с псом погулять бы успе...- здесь он вытаращил глаза и взвыл.- Забыл совсем! Про ветеринара-то! Уши доберману купировать..! Зырь, сколько ворон.
   По паутине антенн и крышам расселись черные птицы и тревожно оглядывались на брюхастую тучу, ползущую от Клязьминского водохранилища. Борода забрался снова в мастерскую и протянул лапищи к товарищу.
   - Пусть дружба наша будет вечной, как дружба этих голубей, ик-ик,- его икота, удрученная было инструкцией по эксплуатации мочалки и симптоматичной философией, на короткое время вернулась.- С тобой вдвоем, мой друг сердечный, разделим счастье наших дней! Степик-ик, я ухожу! Но я ухожу с беспредельной любовью в сердце! Моя Аленушка, поди, у телефона, как у прудика братца-козла... А козел-братец...
   В последние его слова затренькал телефон. Вильчевского парализовало, икота окончательно прекратилась. Хозяин церемонно снял трубку, оттопырив по-английски мизинец.
   - Стёпа, хочу спросить сразу по делу - там мой обалдуй не заходил к тебе?
   - Тома-а! - заблажил художник. ­ Ви гейтц? Са ва? Хау а ю? Был обалдуй, как же! Но сплыл!
   Бородатый уже бил себя по голове и показывал на телефон. Степан включил общую речь.
   - Ты же понимаешь, он у нас орёл-мужчина. Час туда, час обратно, минуту на разговор, как обещал, а дело к вечеру и Лорду уши купировать уже не успеем. Подожди, а что ты такой возбужденный? Тяпнул? Он в самом деле ушёл?
   Молитвенно сложенные на груди руки остановили от конкретного ответа. Мило попрощались, причем, кривляясь в сторону расстроенного Вильчевского, Степан попросил передать в довесок другу сердечный привет. Бросив трубку, похохотал мефистофельски.
   - Я фьюить,- озабоченно сказал борода.- А ты врун. Вруны на том свете калёные сковородки лижут. А я погиб! Погибли даже развалины.
   И убежал, сломав подошвой по дороге хребет пустой пивной баночке на полу.
   Степан же встал у окна по второй позиции, воткнул за ремень брюк кончики пальцев и с интересом рассматривал происходящее. За окном готовилось действо. Неумолимо сходились земля и небо. Еще глохли звуки в киселе зноя, но уже росло напряжение и ждать развязки становилось невмоготу. Огромный город распластался, погружая свои члены в муторные дали, а к ногам его между Волоколамским и Дмитровским шоссе, к напряженной Останкинской башне подбиралось неудовлетворенно ворчащее существо. Бугрились гигантских размеров колени, падали осветлевшие локти, пузырились груди, упруго шевелилась необъятная спина. В сизом провале паха вспыхивали похотливые искры. Внезапно и разом загорелись анилиновым пламенем локоны молний. На несколько мгновений всё онемело, и - бах!!! , небесный барабан оглушил полмира страшным грохотанием, щелчками и треском. Ударил шквал ветра, гася последнее, гневающееся в золотых куполах солнце. Город крикнул, существо охнуло и село мраком на Останкинский жезл. Чернота взрыднула влагой, сухим горохом простучали первые капли, миг спустя обвалилась стена воды. И всё погрузилось в сладкую борьбу и страсть небывалого по своей силе ливня.
  
   3
  
   - Позвольте представить вас друг другу. Сергей Наркисович Копелян - профессор, преподаватель МГУ, ведущий специалист Института ядерной физики и я авторитетно заявляю: ученый-теоретик настолько редкостный, что днем с огнем не сыщешь и, как говорится, на улице не валяется. Если хочешь увидеть живого гения, то вот, пожалуйста, смотри; фас, профиль. А это - Стёпка, юный дофин, наследующий престол живописания. Я вам его уже раньше продал с потрохами.
   Обменялись рукопожатиями.
   - Болтун ты, Ивар, порой спасу нэт. Нэ будем слушать этого подхалима, мой юный друг. У авторитета, как известно, восковой нос.
   И с любопытством завертел головой с редкими просверками седины, осматривая мастерскую. Обратил внимание на икебану из сухих растений и кистей, вгляделся в картину на станке, встал напротив степанова рабочего комбинезона, крестом распятого на стене на лето, наклонившись, разглядел золотой брелок, привешенный к пластинке замочка. Брелок изображал член с яичками. Это был подарок с подтекстом бывшей жены.
   Профессор поинтересовался, какой это этаж? Сколько лет преподает в университете и ни разу не довелось подняться выше музейного.
   Степан объяснил: выше музея - зал открытий, где был маятник Фуко, а позже висел первый искусственный спутник Земли. Потом и его почему-то сняли. Тридцать третий этаж - последний, до которого ходит лифт. Это какая-то закрытая лаборатория. Выше уже только мастерская. С тридцать третьего этажа до художника гости поднялись по ходу внутри стены. Выходит, тридцать четвертый этаж - последний. Степан подозревает, что над мастерской находится еще какая-то полость. Показал на металлический короб до потолка. В нем наверняка типа винтовой лестницы должно быть.
   Профессор глянул на бражный стол и улыбнулся. Степан мотнул головой в окна, за которыми висела радуга - лук Рамы.
   - Мы тут с другом до грозы сидели. Извините, убрать не успел. Еле окна успел закрыть. Вы видели же, что творилось, дебош какой-то.
   Ассистент профессора демонстративно поднял от ноги дипломат.
   - Мы сами с коньяком для доброго разговора. Армянский. Как мой шеф. Пять звездочек.
   - Ивар Игоревич! - прыгнув бровью.- Звездочки у коньяка или у меня?
   - О, великий Архат! Дорогой мой патриарх. Я бы оставил эти звезды вам. Вы же знаете, что я преклоняюсь перед вами, как перед прекрасной дамой.
   - Бахтс берец!1 Не кажется тебе, коллега, что тирада имела несколько двусмысленный оттэнок?
   1 Повезло мне (арм.)
   Похихикали. Степан прибрался, сполоснул чашки. Чинно расселись вокруг стола у окна, в котором зверски синело умытое грозой вечернее небо. Лузин открыл бутылку и расплескал коньяк по чашкам.
   - Что же, продолжим пьянку. От фатума невозможно уйти, как от администрации Рима. Это я к тому, Сергей Наркисович, что этот молодой человек обожает китайскую философскую мысль времен Циньской династии и идеализм Платона больше, чем холодное пиво.
   - Не ври. Пиво я люблю больше.
   - Коллега, не терроризируй нашего друга. Я сам с удовольствием сейчас выпью. Причем, коньяк отличный. Уж в чем я, армянин, разбираюсь, так это в армянских коньяках.
   - Вы, экселленс, еще лучше секёте в барионных рекомбинациях протона.
   Профессор отмахнулся.
   - Перестань. Индиец из Массачусетского больше моего там накопал.
   - Старая вы кокотка, шеф! Я бы сказал: кокотка злостная. Но уж в триангуляционной аппроксимации мирового листа впереди планеты всей,- поднял посуду.- За Аппроксимацию Галактионовну, прозит!
   Смакуя выпили, после чего профессор рассказал, располагающую к посиделкам, историю. Хорошее вино - такая же редкость, как инкунабулы. Вспоминается чудный вечерок в Провансе. Застолье вечного оппонента было вне пределов какой бы то ни было критики. Кушали устрицы, луковый суп-пюре, который для французов, что пельмени для славян, мягкий сыр "Брийе", запивали эльзасским. Можно представить преблагороднейшее послевкусие сего стола. В конце зашел разговор, переросший в спор о громких марках вин. Много что упоминалось. И вдруг увлекшийся хозяин не выдержал: "Господа, ешьте хлеб. Пейте минеральную. Убейте память языка. Я сейчас принесу нечто уникальное." Последовали совету. Хозяин возвращается, держа руку за спиной, и вопрошает: слышала ли почтенная публика о монастырском ликере "Бенедиктин"? Разочарованные гости попоносили владельца бутылки, которую можно купить в принципе где угодно. Нимало не смущаясь, хозяин разлил питье и... "Рашалиэ!" Словно ангел по душе босиком прошел. Оказывается, монахи до сих пор производят его по засекреченной технологии и продают пару тысяч бутылок в год в в самом бенедиктинском монастыре. Куплено как раз из первых рук. Ясно же, в чем уникальность. Травку, фантазийно описывая, сорвав в полночь при полной луне, вымачивают в цитрусовом эстракте, находящемся в керамических пузырьках, для активной сатурации господней благодатью, привязанных к шеям шустрых монастырских каплунов. И далее в том же роде. Травка к травке. Высокое искусство!
   И профессор махнул в сторону станка с картиной. Не ожидавший этого Степан зарделся, удивляясь самому себе.
   - А в результате - рэдкие традиции и божественные формы красоты.
   Профессор несколько привирал. Не то чтобы: "одно кофий и адын булочка", так, иногда путал гласные. В основном "е" переиначивал в "э".
   - Замечательная прелюдия, патрон! Но медлить не будем, севши на мель сомнения. Обработаем этого субъекта конкретно,- томно уставился на художника.- Ящерица не может одновременно и дышать, и бежать. Но мы можем одновременно вести беседу и употреблять крепкие спиртные напитки, надеюсь,- плеснул коньяк вкруговую.- Ваше здоровье, почтенные!
   Выпили и некоторое время молча разглядывали друг друга. Степан почувствовал перелом в разговоре и откашлялся в кулак.
   - Что ж! Возьмем быка за рога, если оные имеются. Стэпан Андрэевич! Не согласишься ли ты помочь нам, путем взлома проникнуть за этот потолок, в ту самую полость, о которой догадывался? - и, сложив на животе пальцы в замок, вытянул сдвоенные указательные вверх.
   Степан загодя предположил частный заказ, дизайнерскую работу на даче или в городской квартире профессора. Или тоже оформительство, но внеклубного плана. Иначе можно через университетскую канцелярию. Да мало ли? Но такого поворота решительно не ожидал. Прямо видение разбитых бронзовых врат ада на дне озера близ Поццуоли.
   Ученые ждали. Видимо, его ответ был важен для последующего разговора.
   А правда, что он так растерялся, затянул время художник, маракуя и скребя ногтём в затылке? Всем известно: мед - всего лишь отрыжка пчел. Но едят ведь и радуются.
   - Я несколько... собственно... Мда... Ну хорошо! Слесарю - кесарево. Мнэ-э... Но вы бы мне мотивировали?! Тогда и сядем вокруг тазика с вареньем, да будем дружненько пенку ложечкой снимать.
   - Я говорил. Это сибиряк! - Ивар даже пожимает локоть художнику.- Его интонации позволяют утверждать, что он нам поможет. Не гуси спасли Рим - корпоративность. Будем дружить!
   Профессор указал ассистенту на коньяк, мол, не забывай о смазке переговоров.
   - Лавареванэ ехпориц лаве.1
   1 Хороший сосед лучше брата (арм.)
   Разлили, вдохнули, выпили, выдохнули. Та к с л уш а й х у д о ж н и к .
   Ученых интересовало полушарие, где находилось оборудование импульсной антенны. Как выяснилось, Ивар, помимо ассистирования профессору и преподавания, калымил в указанной лаборатории. Резонансный контроль, дублирование и что прикажет начальство. И если к художнику за оформлением деканату учёный поднимался раз в квартал, то по лестнице в металлическом коробе шастает практически каждый день из лаборатории этажом ниже к самой антенне этажом выше. Кается.
   Степан сразу закряхтел: к чему тогда его словесами было прельщать, если Лузин попадает туда естественным порядком?
   Обрисовали положение детальнее. До недавнего времени шло по-штатному. Но уже неделю фиксируются странные отклонения в работе антенны. Об этой, как казалось Ивару, ничего не значащей патологии сообщалось мэтру за ленчем. Однако дело приняло после определенных умозаключений Копеляна такой глобальный оборот, что возможные результаты могут подрубить сухожилия парадигме, господствующей в современной физике. Да простят кандидату возможные оппоненты его не самоуверенность, но решительную констатацию.
   Последовало профессорское: "Хм, Ивар..."
   - Да, могут подрубить! И не "хм", а поседова,- чиркнув пальцем у пояса.- По самые погремушки! Понимаешь, художник, после импульса резонанс потухает в строгой арифметической прогрессии. Когда я поднял чувствительность моих побрякушек до максимума,- в этом месте Ивар погладил себя по белобрысой челке.- Оказалось, что часть реликта пропадает. Что-то высасывает эту безделицу, как будто у антенны качает невидимый насосик. И можно было бы разобраться с ним официально, но наш дорогой профессор вдруг связал сё техническое недоразумение со своей единой теорией поля,- здесь Лузин показал что-то круглое, полагающееся огромным, судя по силе взмахов рук.- Финт в том, что гипотез о единой теории поля больше, чем чешуи, но, по моему разумению, именно профессорская модель является моделью, а не гипотезой, разорвись селезенка у конкурентов! И если здесь всё действительно верно, в чем я ни капелюшечки не сомневаюсь... Где дерево? - суеверно постучал по крышке стола и себя по лбу.- То этот насосик и есть золотой ключик, гораздый открыть ту самую дверь, за которой сокровищ мешки. Ух!
   Степан пошарил глазами под ногами, пробормотал:
   - А я как бы Буратино буду.
   Из чего автоматически вытекало, что профессор с Лузиным представляют собой кота Базилио и лису Алису. Копелян крякнул и сам разлил коньяк. Без всяких там тостов каждый саданул свое.
   - А мы не ломимся в открытую дверь.?
   После чего Лузин терпеливее Христа объяснил, что необходимое им невозможно из-за человеческих качеств второго сотрудника. Натуральная сволочь и стукачок. Ночью тоже нельзя. В семнадцать-тридцать комплекс ставиться на автоматику, а сигнализация работает до восьми последующего утра. Объект-то режимный. Знает ли художник о чем речь?
   Слышал. Шила в мешке не утаишь. С к о с м о ф л о т о м ч т о - т о т а м .
   - Вот-вот, лестная для нас маменька. Так что, подкинем дружно животом?
   Ясно с полу-чиха, что здесь авантюра чистой воды,- думал Степан. Но почему эти темнят до последнего? С профессором ладно, он его первый раз видит, в воротничке колотушку из твердого войлока. Однако ж и ассистент крутит. Но в лоб он их спрашивать не будет. Если играть в такие игрушки, то честно.
   - Ну, девки благородные озаботились! - засмеялся Лузин. - Надо правду-матку лепить, босс.
   - Пожалуй,- закивал профессор.- Охо-хо... Пойми нас правильно за такое поведэние. Ты спрашиваешь, почему не официально...
   - Да, ё-моё! - приподпрыгнул Степан, понимая, что вот и долгожданный кризис. - Там что, рыбное место? Или килотонные баллоны проржавевшие в конягу? Или расширенный мордент пэнсэ дубль? Такой расширенный, что ни в какие ворота не лезет!
   Такая вязкая пауза... Лузин замер с бутылкой, покусывая губу.
   - О боги благие! - профессор взял из руки ассистента бутылку и разлил сам.- Ты ухватил соль, малчик. Действительно, этот эффект может оказаться самым страшным оружием за всю человеческую историю. Выпили. Ва-и-й!
   Степан вздохнул и тяпнул за профессором. Лузин не притронулся, понасупившись на художника и всё грыз свою несчастную губу.
   - Выпей, что ли, Ив? Смотришь на меня, как на будильник полшестого утра.
   - Это у меня стагнация такая от напряжения,- обнюхал рыжее зеркальце коньяка и выпил.
   - Лишь бы Новый год не просидеть,- Степан поднялся, утопил кулаки в брючных карманах и вразвалочку пошел к окну.- Радио включить, что ли?
   Мастерская - цилиндр на большем цилиндре. А балкон вокруг мастерской получается вроде декоративного, но не для Степана. Выдернул шпингалет, толкнул рамы и запрыгнул на подоконник, кивком подбородка предложив сокомпанейцам следовать за ним.
   Мастерскую обвивала жестяная дорожка, залитая у стены гудроном. От отмоченной теплым ливнем черной ленты исходил какой-то нежный аромат не то новой кожаной обуви, не то чуть подгоревшей восточной еды.
   - Что там желтое? - потыкал Копелян пальцем вниз.
   - Это китайское посольство, естественно.
   - Почему, естественно?
   - Вы сами же сказали: желтое.
   - Племя молодое каламбуристое.
   Приотставший ассистент шепнул в ухо художнику:
   - Племя наше каламбуристое. То есть буристое колом. Либо калом.
   Профессор разглядывал город, мерцающий несусветным количеством ламп. Был он в годах и потому сентиментален. Поднял кустистые бровки и выдал на гора:
   - И... и блистающий горизонт. Меч, разрезающий согласие земли и неба.
   - Ясно дело, - одобрил Степан. - Только небо в голубых глазах поэта. А вы знаете, господа, где на свете родился дельтапланеризм?
   Никто не знал. И Степан рассказал историю о том, как во времена строительства университета, построенного даровым трудом политзаключенных, убегал один арестант. Он сделал первый в мире дельтаплан и сиганул с двадцать четвертого этажа. Повязали его у набережной. В том месте, где овчарки ободрали с зека штаны, по идее сейчас должен стоять памятник. Современная мифология - Икар, но в полосатой робе.
   Степан показал пальцем наверх. Учёные задрали головы на козырек. Росту четыре-пять человеческого будет. Изрядно.
   - Если через дверь с сигнализацией пробиваться не в жилу, то только снаружи. Ив, у вас там окна есть?
   Есть, но они за стилажами с аппаратурой. А протискиваться и рассматривать, подозрительно.
   Вернулись в мастерскую и еще обсудили план действий. Лестницу взял на себя Степан. Фонари и верёвки принесет Лузин. И оба решительно отринули предложение профессора помочь. На его: "Я не особенно ловок, но в силу анатомической целостности моих нервно-мускульных аппаратов я бы..." Лузин сказал: "К лицу ли вам учиняться домушником? Нобелевка ведь почти в кармане".
   Степан спросил не без тревоги, не собираются ли заговорщики отныне каждую ночь забираться наверх по лестнице, в смысле: куда тогда её, такую дурищу девать днём? Лузин успокоил, что это нужно сделать только раз. Потом дело техники - перекинув провода в коробочке над дверью, закольцевать сигнал на саму диспетчерскую.
   - Слушай, - без перерыва.- А что там за история? Я краем уха слышал. Кто-то цветами какие-то буквы выложил, вроде как "Стёпа". Я, правда, не видел,- посмотрел на художника внимательно.- Ты к этому какое-нибудь отношение имеешь, дорогуша?
   Навалившись на стойку бара, Степан достреливал в висок шебутной день рюмочками ледяной водки.
  
   4
  
   Из перепоя Степан Бумажный выходил способом, отшлифованным до совершенной строгости диаманта. Насколько дальше в эволюции продвинулось бы человечество, если бы в силу традиций, выматывающего быта и жажды наслаждений не выпивало океан вина. Посмотрите, какой гениально ненаписанный сюжет. Это - нерождённые поэмы гуляки и бабника Александра Сергеевича. А виновато оно - вино! Ещё не одну оперу сочинил бы композитор Мусоргский, если бы не его коралловый нос. Сколько стишков, щекочащих копчики пятнадцатилетних барышень, не соскочило с гусиного пера выпивохи Бернса. А дядя Хэм? "По ком звонят колокола". Известно, по ком они звонят. А Есенин, Вакха энтузиаст? А этот? А тот?
   Художники же, вообще, упущенье божье, грязь с мостовых, запитые таланты, раскачивающие жирное сознание общества, думается, написали бы такое количество обнаженных мах, подсолнухов и черных квадратов на белых фонах, что искусствоведам стало бы тошно настолько, насколько с избытком обеспечили их шедеврами замученные алкоголем работодатели. Обыватель всегда знал - пить вредно, но приятно. Не сами танцы важны, а последующие телодвижения. Каким образом уйти от проблем, гармонично проистекающих из предшествующего праздника жизни. Степан также имел свою методику реанимации. В цепи из трех звеньев первым звеном была очень горячая ванна с пихтовым маслом. Следующее звено состояло из банки пива и завтрака, более похожего на обед, с мясом, яйцами и кофе. Выход из пике завершало последнее естественное звено - добротный секс.
   Проснулся, с трудом поднялся и потащился к ванне. Криво обрызгал эмаль желтыми нитками моющего средства, сикось-накось размазал губкой и вылизал стенки струей из душа. Вертанул краны и подался к умывальнику. Зубная паста "Бленд-а-мед" заканчивалась, и Степан придушил тюбик с раздражением. Тот вякнул, выдавливая из себя густую слезинку. Только прогнал по первому разу по зубным рядам, как щетка выскользнула из неверных пальцев и шлепнулась на пол. Прохрипел, ополаскиваясь дальше: "Стёпа в бане вымыл ушки, шею, кожицу на брюшке". Закончив, критически уставился на себя в зеркало. В том-то и дело, что кожица на брюшке была как обычно, но вот цвет похмельной физиомордии был явно не канонический, бленд-а-медистый какой-то.
   Несмотря на летнее утро, эмалированное ложе даже парило. Закрыл мужское достоинство горстью, вырычал неудачный купаж: "После смерти живут только те, кто живет после смерти тех, кто больше не живёт." и с криком "А то, двести тонн!" плюхнулся в кипяток. Волна сбегала к противоположному бортику, тыркнулась в него и вернувшись, ударила жаром в подмышки.
   - И цветет, как роза, печень от цирроза! - заорал дурным голосом.
   Вскипячённая кровь вымывала из головы тягомотину. Решив, что дальше просто опасно для кожи, вылез и, оставляя за собой кривой водяной след, перебрался на балкон. Потоптался на мурлыкающей жести, липко сплюнул на город, снова в мастерскую. Обтерся, оделся и босиком бросился вниз к лифтам.
   У метро его сходу подхватил троллейбус, и скоро уже художник подходил к мраморному складу Дворца молодежи. Здесь, не дыша, будто первый раз в жизни целовал девушку, выпил банку пива. Деловая Москва закипала пешеходными змеями, но в кафе еще никого не было. Стояло, правда, несколько кофейных чашек, к которым подбиралась с подносом невыспавшаяся девушка. Остальные, вялые с утра, девицы и парни бродили за стойками, настраиваясь на рабочий лад. Степан прошлёпал мимо водопада на синтетических нитях. Он знал, что уже половина персонала смотрит на босые ноги. Но это была его персональная выхоленная шиза: напился - хожу босиком. Думайте, что хотите. Может быть у него чувственный тон на обувное жмунье, может он последователь Айседоры Дункан, танцевавшей босиком из концептуальных соображений. Пришлось как-то в таком виде (смокинг и босиком) побывать на открытии выставки у одного гранда. До сих пор гранд не может пережить в себе раздражение к такому степанову хамству.
   - Сосиску, горчицукетчупмайонез... Знаю, что дороже - лейте, лейте! Яйцо, заливное с ветчиной, два стакана кофе и французский багет. Очень прошу!
   Насытившись, крикнул всем: "Спасибо нашим поварам за то, что вкусно было нам!"
   Уселся на ступени Дворца молодежи, уставился на парочку перед ним. Голубь интересничал перед голубицей, кланялся, ворковал, но бесполезно. Та набивала брюхо и никакой любви не планировала.
   - Будем рассуждать,- забормотал вслух, безобразно перебирая знакомых.- Фройляйн Эдла? "Я целую по телефону." "А я сжимаю, сжимаю!" Класс! Ни фига! Она же вожатой к скаутам уехала. Ну и? Эгле, литовская красавица, ходит на каблучках, гвоздики вколачивает.
   Всё равно она на работе, секретарствует и вколачивает своего шефа этажом ниже. "Видел бы ты Кащея, Стёпа! Итак щека щеку ест, а туда же: "Я сохну по тебе, богиня!" Тьфу, пшонка продвинутая!" Само-девка три дня как замуж вышла, уж больно выгодная партия. Позвонила и сообщила о том, что в их отношениях наступает перерыв. Даже срок указала: от полгода до восьми месяцев. Именно сегодня как-то неудачно сложилось. Баутиста, в длиннющих ногах которой так приятно запутываться? Нет, она родственничков ублажает. Вот когда пожалеешь о "машинке для секса". История, между прочим, любопытная. Новый год, конец ночи, компания отгуляла, спят кто где и как попало, кто-то курит на балконе, один у электрокамина ест фруктовый салат, трое допивают из последних сил на кухне, между Степаном и неизвестным студентом произошел разговор о том, что, так ли необходимо соблюдать правила игры? Способны ли пары заниматься сексом механически? Найти особую форму взаимоотношений, метить желание и делать главное, будто категорически нет шор известного рода. Разговор не про публичный дом, где сказанное возможно, но противно. Японцы ведь используют датчики, считывающие коды; "Ищу секс-партнера на вечер", "Настроен жениться" и так далее. У кого их нет, проблем с ляльками, но что делать в таком случае с потребностями,- интересуется студент? Степан предложил взбодриться собеседнику кофием. А когда вернулся в зал, студент уже спал. Степан сел на свое место. Из-за спины его попросили:
   - В таком случае можно я выпью его кофе?
   После кофе дали листик с телефоном и сказали формулу: "Звонишь - я приезжаю мгновенно".
   Но почему он? - удивился Степан. Потому что студент, наверняка, не умеет варить такой кофе - был ответ. А потом "машинка для секса", которую звали - Пёрл, фамилия же самая наирусская - Русская, поразила его стилистикой встреч. Нет-нет, художник было попытался сразу соблюсти традиционные правила игры, но посещение отдельного кабинета в сауне, намыливание друг друга, ананасы в шампанском навеяли на обоих такую скуку, что дело кончилось хохотанием. Зато уж потом, как предложил фельдмаршал Мольтке: "Врозь идти, вместе бить." Потрясающие фортеля! Примерочная кабинка в ЦУМе, театральная ложа, Третьяковская галерея (за скульптурой "Девочка с книгой"), каменные плиты монумента вождю мирового пролетариата, автомобиль (скорость 170 км/час), душистый адюльтер на клумбе (Пёрл была всё-таки замужней женщиной), на стройке, на девятом начатом этаже, держась за прогибающийся в бездну прут арматуры. И технически большей частью проказливо. Само собой, в любое время суток. В неудобное время даже интереснее. Особая придуманная мизансцена и режиссура соответствуящая моменту. Степан приказал себе не думать, какие мотивы двигали художественной дамой, старше его лет на десять. Вот еще фрагмент: "У нас только пять минут." "Так зачем вы согласились?" "В этом кураж, мальчик!" Первый попавшийся дом, подъезд, квартира, звонок (четыре минуты), "Здравствуйте." "Здравствуйте. Что вам угодно?" Угодно им следующее... (три минуты). Надо видеть такие моменты. Стоять рядом и ужасаться (две минуты). Женщина в шоке, малышы спят, папашка давно в сторону прыгнул. Сумасшедшая минута! То же самое, что мимо виска пролетела стрела амура, обдав гормонами. Слышно как внизу за Пёрл хлопает дверь, а женщина, мимо которой пролетела стрела, сама ещё не понимая, что делает, уже снимает с себя всё.
   - А Оша? Нет, она в деревне. Лето ведь. Только умоляю, не напоминайте про Антуанетту! Если ты удумаешь вернуться ко мне, Антуанетта, ты даже приблизительно не сможешь представить, какой изощренно-изысканной будет, нет, не месть, месть слишком мелкое чувство, а, можно сказать, аристократическая изящность что ли, карамельная затейливость может быть или там упоительно-дивно-восхитительная бесподобность. Ну, не важно, как это будет называться, важно другое. Я всё могу простить, Антуанетта. Кроме одного! Когда при мне звонят своему розовому любовничку. Даже если он самый главный начальник городской канализации, как ты мне не без гордости заявила, он всё равно останется ассенизатором. А я художник! Славный Степан Бумажный истинный Андреевич. И завтра протрезвею. Видишь ли, вода и суша покорны моему жезлу. А ты сбежала, о злополучная, от моего жезла к золотарю. Это пошло! Ты даже близко не сможешь представить себе, в какие формы отольется моя, нет, не месть, месть слишком мелкое чувство,- я тебе фантик не отдам! - даже погрозил пальцем вверх, будто там Антуанетта, ослушное семя, на балконе со своим фикалораспорядителем обжималась.- Что я, балбес, себе думаю?! А Сульма?!
   О Сульма, яшмовые глаза! Сульма, имеющая живые груди, которые нельзя трогать даже через зимнюю одежду, уж больно возбудимы. Свирепая в любви женщина. С ней, как и с Пёрл, можно заниматься любовью где угодно, вплоть до проводов, с которых троллейбусы слизывают энергию, только не в постели. Честно признать, в постели так не разу и не получилось.
   - К Сульме! На Малую Грузинскую!
   Короткий разговор по телефону расстроил планы. Потоптался в размышлении немного и сразу, с места, двинулся к дороге.
   - К тётеньке, к кому же еще?!
   О, генеалогическое дерево, причудливо сплетающее свои ветви! Степан ходил в первый класс, когда сообщили, что теперь он имеет новорожденную тётю в столице. Первоклашка забыл этот парадокс природы в ту же секунду и только позже, по переезде в Москву, познакомился с тётей. Оксана была моложе его на шесть лет и можно было бы комплексовать по этому поводу, если бы родственница не оказалась шикарной девицей, с едким свободным мировоззрением, свободными же манерами. Они быстро сдружились, взаимообразно наплевав на разницу в возрасте. Позже даже целовались по пьяному делу. Оксана познакомила Степана со своей компанией и, что особенно вывело их из прескучнейших порой обязательных родственных отношений, сдружила художника со своими подругами, спровоцировав череду многочисленных степановых романов, закончившихся легкомысленным скоропостижным браком, о котором у него в голове мызгались какие-то призрачные воспоминания, подобные кислому следу, оставшемуся на горячем камне от высохшей медузы.
   С молодым Пикассо было почти то же самое. Бедный художник имел подружку, красивую женщину. Но однажды художник продал свою первую картину. Полученные деньги художник потратил на краски. Сотни тюбиков лежали на стульях, подоконниках, на прогнившем полу под панцирной кроватью. Когда уже не бедный художник Пикассо продавал третий десяток картин, красивая женщина имела неосторожность выразиться в том смысле, что пора и честь знать - жениться на ней, купить квартиру, много элегантных вещей, родить ребенка. После этого художник выгнал любимую вон. Позже всемирно известный художник Пикассо проделывал этот финт неоднократно, а когда одна женщина из этой цепочки сделала подобное сама, художник сильно гневался, топал ногами и кричал: "Нельзя бросать таких людей, как я!". Конечно, он был не прав, но кто бы, возможно, тогда знал художника Пикассо? Его незаконнорожденные дети потом судились за право носить папину фамилию. А которая Палома, через это так просто стала миллионером. Пользовались, думается, восемь из десяти, парфюмом от Паломы Пикассо.
   Степана оставила жена. Кому, спрашивается, он нужен, непризнанный мазила? Выставляется со скрежетом зубовным, картины продает с неохотой. А потому, не то чтобы карманная чахотка, безденежье, но для любой женщины на уровне основания - продавай, продавай и продавай себя. Что логично. Мужчина бегает за мамонтом, женщина нянчит ребенка и варит суп из предыдущего мамонта. Творчество творчеством, но женщина способна терпеть сей шелудивый акт только в двух случаях - если сама художница или если творчество приносит ощутимый доход (суммарная стоимость картин Пикассо перевалила за миллиард американских долларов). Для Степана же главное; чтобы справа ничего не мешало, у левого локтя лежали яблоки, обожаемый фрукт, пред ним - картина в работе, позади бы никто не стоял над душой, под ним на чем сидеть, чтобы по крайней мере не было копья или меча, фаллических символов бытия, а сверху купол неба, сдерживающий универсум, луна Артемиды и чистая сила звезд. Потолок тоже сойдет. Вопрос о нормальных мещанских ценностях художником не ставился. Его минимум далек от ее нормы настолько, насколько неудобно далеки пальцы от чешущихся лопаток. "Зачем нам машина, детка? И дача не нужна. И куда мы поставим шкаф, если купим? Понимаешь, если копить на кооператив, придется прекратить живопись. Лучше я выпью стаканчик гнойчика с коросточкой. Давай жить японцами? Циновка, кофейник, этюдник." Жене через полгода надоело перекраивать естество художника по мерке, единственно известной ей. Не справилась с задачей, плюнула и ушла в надежде подыскать более благодарный материал. Само собой, она его найдет, и очень скоро. Расстались они незаметно. После развода Степан погулял по Европе; пофонтанировал в Германии, рысью по Испании (слева - скучный дом, справа - бензоколонка, перед ним - "паэла", национальная лапша с креветками, над ним - каменное чудо, рожденное гением Гауди, самый красивый собор планеты), но с особым удовольствием по Франции, и именно Париж, единственный город, где мужчины бреются на ночь. Есть там, захваченная художниками, бывшая фабрика, где днем пьют вино, после захода солнца мажут картины, а спать им некогда, потому что гостей с новым вином ежедневно больше, чем японцев под Эйфелевой башней. Вот там, на Колони Фабьен, Степан дольше всего и задержался. По возвращении устроился, с подачи Лузина, оформителем в университет и по-прежнему с удовольствием общался с тётей Оксаной. Её друзья и знакомые были еще те. Золотая молодежь, вроде бы перманентно не выходящая из карнавала жизни, "пшюты" по вечерам, выходным и красным числам календаря, эти Стасики, Бобчики, Веруньки и Ленуськи в рабочее время свое гнули настойчиво. Что требовало экономическое чудо России, осваивалось с железной последовательностью: языки, компьютер, и, естественно, специализация - ранний выбор ремесла. Образование - будущая власть над миром. Только дураки плохо платят учителям. Молодежь гуляла, веселилась, но училась и готовилась наложить розовые лапки на дело, деньги и власть. Душой и командиршей одной из таких множественных тусовок была Оксана.
   Спустя полчаса такси с болтающимся на заднем сидении Степаном выскочило из ельника сталинской дачи в Давыдково. Дверь открыла тётина мама, улыбчивая женщина, расположенная ко всему: к своему вечно суетливому мужу, к плохой погоде, к нервным пассажирам и контролерам в транспорте и к только что опохмеленным художникам.
   - Хорошо, что приехал. Девочки как раз что-то спланировали на выходные.
   Из комнаты тётушки с заспанной физиономией вышел кот Кока, такой отъетый, будто ему скормили всех кошек квартала. Кока вертанулся вокруг гостя, обнюхал и чихнул на его чумазые пальцы. Оксанка чмокнула в щеку и, учуяв алкогольные ароматы, щелкнула пальцем по шее.
   - Комси комса. Учение древней Стои о периодическом воспламенении мира?
   Степан раскинулся на ковре, слушая родственницу. Девушка ходила по комнате в шелковом халате, ела ложечкой йогурт и объясняла:
   - Идея такая. Конец недели и на выходные необходимо расслабиться. Родители моей новой знакомой купили дачу, за эту неделю завезли мебель, технику и улетели на Крит покупаться. Ты едешь на фазенду сегодня, растолкаешь мебель, подключишь холодильник, то, что еще укажет хозяйка и прочее,- в этом месте повернула смазливую головку к Степану и подмигнула.- Завтра остальные заезжают гамузом. Маша говорит, там такой сосновый бор, будем шашлычничать, а тебе карты в руки и форы сутки,- сморщила носик.- Здесь есть только одна сложность.
   Степан сразу сел по-буддистки, подобрав под себя пятки.
   - Маша очень красивая девушка. Хорошенькая до не могу! Даже у меня что-то ёкает, когда на неё смотрю. Глаза голубые - блюда озер, на ресницах, кажется, до сих пор лежит роса и иней. Нежный аппетитно-порочный рот...
   - Ты ж себя описала.
   И получил ложечкой по лбу.
   Степан сщелил глаза. Да, это проблема. Кто не сталкивался с "комплексом красивой женщины"? Она гибка, как лань, хрупка, как сосуд, "Владычица радости, полная восхвалений" или там "Сладостный голос во дворце. Слышу голос твой - ликую!". Скажем, перемещает общественный транспорт мужчину, прижав пассажирскими массами к фемине. И что? Будет он блистать, охмурять, тащить в постель? Вряд ли. Скорее перепугается от мысли, что она может его стать, ужаснётся от картинки, как она горячим языком по внутренней стороне бедра от колена к ... или в другом месте... мама мия! Однозначно - мужчины, не бойтесь красивых женщин! Но боится среднеарифметический мужчина их. И Степан боялся. Студентом. На первом курсе. Сразу по поступлении. Да был он сибиряк. Настырные они. Проанализировав, решил: страшно - значит нападай. И решив так, нападал боевой осой. И покорял. Как не выкинуть белый флаг, если самих красавиц такое положение вещей беспокоит. Кажется - неприступная крепость, любовников у нее, что сушеных мух за двойными рамами. Оттого, что так думают, да шарахаются в сторону, Цирцеи эти одиноки порой и несчастливы безмерно. Потом еще любимая Стёпина обезьянка, пример для подражания, божок белый и идолище смердяще - Александр Сергеевич. Кривоног, волосат, едуч, пьяница, да кобелек еще тот был (уж биографам его сие хорошо известно). Цеплялся к каждой юбке именно оттого, что кривоног, волосат и так далее. Добившись же своего, моментально терял интерес к даме. Даже не терял, а вел себя непорядочно. "У Анны Керны ноги скверны..." О ком это? Да о той, о которой во время любовного гона "Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты!". А залез под юбку, так видишь ли, линия ног не понравилась, подавай ему стройность готической буквы. Впрочем, спросу с Пушкина никакого. Что поделаешь, гений! Единственный на всю страну читатель запретной библиотеки Вольтера, допущенный туда "высочайшим разрешением". Нет, Степан Андреевич был порядочнее Александра Сергеевича, поматросившего и бросившего. Он своих женщин берёг. Это капитал. И возможность присовокупить еще одно замечательное его сразу возбудила и напрягла.
   - Ты хоть вымой в озере благовонные стопы, enfant terrible.
   - У семи нянек - четырнадцать сисек,- огрызнулся Степан и снова получил ложечкой по лбу.
   - Девушка, между прочим, свободная. Так ли я всё понимаю, Степашечка?
   Степан потянулся.
   - То-то я думаю, Оксанчик: зубная щетка утром на пол упала - к чему бы это? А это, оказывается, к знакомству.
   Тётя не согласилась, а пошутила с самым серьезным видом:
   - Эта примета к кариесу волос, а не к тому, на что ты надеешься. Любви захотел, племянничек?
   Степан вскочил на ноги, чмокнул тётушку в плечо.
   - Не кокаину же?!
  
   5
  
   Положив пальцы на теплое плечо девушки, дышал, замирая от удовольствия. Сосновый запах такой спокойный. Не то чтобы свежий, вкусный, а спокойный.
   В стекле озера застряло одинокое облако, переливая цвет из фиолетового в темно-синий. Облако со своим отражением и не могло никуда деться - ветра не было. К тому же со всех сторон его держали гвоздики первых звезд. Сосняк стоял стеной, почти закрывая огоньки соседних дач. В плавающем сознании причудливо мешались ученая болтовня из не выключенного в соседней комнате телевизора и их разговор.
   ... основу эликсира бессмертия составляли: красная ртуть, мышьяк, сода и перламутр. Вещество подвергалось девяти превращениям. Выпивший ее превращался в журавля и мог подняться в жилище гениев...
   Ее глаза подозрительно блестели. Так вечером светятся на темной земле дождевые лужицы.
   К женщинам после всего он испытывал приступ благодарности, но чуть позже ему было наплевать вообще на всех женщин мира, нужен только обморочный сон. Спросил, догадавшись:
   - Неужели ты не...
   - Нет, я всегда его обманывала.
   ... Катит река надежды воды бесплодных мечтаний.
   Между крутых берегов бесконечных тревог...
   Замерла, размышляя о своем женском несчастье.
   ... Вьются птицы сомнений над волнами жажды,
   Гибель сулит заблуждений водоворот.
   Сносит могучим разливом деревья спокойствия,
   В глубине притаились крокодилы страстей...
   Устало пульсировало сознание, стеклянея в наркотике полусна.
   ... природа - разум в процессе становления. Бессознательное обращаемое в сознание...
   - Я знаю, что из десяти женщин не может чуть не половина...
   ... Люди! Восславим очищенных святостью,
   Тех, кто мутный поток сумел переплыть...
   Задумался. Как не взять пропуск на самое бесподобное? И потом известно что по этому поводу говорят французы: лучшее времяпрепровождение - секс.
   ... космос - разумное существо, живущее в бесконечности. Зевс - сама вселенная. Саморазвитие мира циклично. Каждый цикл заканчивается превращением всего в огонь...
   В уголках глаз её бриллиантики.
   ... пневма связывает в одно непрерывное целое и создает симпатию космическую всех частей и тел...
   Степан смотрел на редкостный девичий профиль, жалел и стирал пальцем слезинки.
   - Я знаю, как должно быть. Снилось, будто я качаюсь на качелях, а веревки у них такие длинные, что не видно, за что привязаны, подо мной облака. И когда доска на самом верху, я срываюсь и лечу вниз. Но знаю - дна нет и я не погибну, и буду падать так всю оставшуюся жизнь. А это оно и есть. Чувствуешь, что умираешь, но умереть не можешь до конца никогда.
   ... смерть не имеет к нам никакого отношения. Когда ты есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступит, то нас уже нет...
   Нирвана. Надо лечь на спину и смотреть, как из пупа растет лотос.
   ... вечность - это шар размером с гору, сделанный из крепчайшей оружейной бронзы. Каждый день на шар садится маленькая птичка и уносит на своих лапках только дыхание бронзы. Когда спустя бесконечную череду дней и ночей птичка сотрет шар, это и будет называться...
   Вечность лежали без движения. За дачами проехала машина: ы-шы-ы... Ночное светило разливало мёд лунного света.
   - Ответь мне,- касаясь кожи только краешком дыхания.
   ... подходя к Чу, учитель натолкнулся на белый череп. Учитель стеганул череп хлыстом и спросил: "Довела ли тебя до этого безрассудная жажда жизни или секира на плахе, когда служил побежденному царству? Недобрые дела или долгие годы жизни?". Закончив речь, учитель лег спать, положив под голову череп...
   Её первый мужчина старался как мог, но не дано ему было своим электричеством проникнуть под кожу непостижимой сущности женщины.
   ... в полночь череп привиделся ему и молвил: "В твоих словах бремя мучений живого человека. После смерти их нет. Хочешь ли выслушать мертвого?". "Хочу." - ответил учитель.
   Страдальчески-удивленно подняв брови, прислушивалась к себе, мужчина ждал, пустят ли его из комнаты, освещенной тысячью свечей, в сладчайшую темноту.
   ... Ты завоевал Сому, о герой!
   Ты выпустил для бега семь потоков...
   Веревки вырвались из рук, качели полетели от нее в чужое небо. Она полетела в свое.
   Ойкнула ночная птица. Куранты ударили ноюще. Бред полусна уходил. Еще носились остатки текстов, еще догорали угли желания, отступающая страсть тянула пальцы... Мягко улыбаясь, одной рукой обхватила его шею, прижимая к себе, другую свесила через край кровати и потусторонне гладила внешней стороной ладони холодную плоскость лакированной тумбочки.
   - Мне приснилось? До сих пор в голове истории какие-то. Телевизор выключен?
   - Не знаю, милый. Расскажи, что померещилось.
   - Для мертвого нет царя наверху, ни слуг внизу. Кости его лежат в русле дней без движения. Равнодушно смотрит он на смену годовых циклов неба и земли. Такого счастья нет даже у царя, обращенного к югу. Не поверив ему, учитель сказал: "А хочешь, я верну тебя к порогу последнего дыхания, отдам плоть, верну отца и мать, жену, детей, любимых друзей?" Череп нахмурился костью и ответил: "Только живое способно сменить царственное счастье покоя на человеческие муки." В общем, негры перелётные, стаями залётными... Нельзя девочкам целовать мальчиков в такие места... о-о-о! Я добрею, я еврею, я подругу негром брею... не хохочи, продолжай!
  
   6
  
   Рейки упорно рассыпались. Степан сжав их коленями, замотал проволоку.
   - Штёпа, а зачем тебе шамому делать планшеты? Я бы шделал, паря,- столяр имел обширную дыру в передних зубах. Он шепелявил и вовсю улыбался. Плевать он хотел на протезы.- Тебе помочь дрова поднять в маштершкую?
   Но Степан сам поволок рейки к лифтам. Перед мастерской уже стоял на карауле Лузин. Пришёл раньше времени, значит служба кончилась, а душа горит у научного работника. Нетерпячка.
   - Из-под пилки сыплются опилки.
   Степан пилил, Лузин придерживал, лихорадящую под туповатой пилой, рейку. Решили сделать лестницу из трех частей, собрав непосредственно перед операцией. Вдвоем управились быстро.
   - Если б я тогда не познакомился с тобой, по щедрым промыслам всевышнего, помнишь ту вашу скандальную выставку в Красноярске?, не знаю, как бы мы ныне до антенны добрались.
   Художник напоминает, что они еще не добрались и не понимает, какого Навуходоносора, спрашивается, самое страшное оружие оказалось у него над головой?
   Никакое пока это не оружие. От опытов Кюри до первой атомной бомбы тоже напотелись. Но кандидат надеется, как волк в том мультике: "Мы уйти успеем в чащу и козла с собой утащим".
   - А там не радиоактивно? Устроили атолл мини-Бикини! Я тут живу, оформляю университет, а у меня за потолком прямо семипалатинский полигон в штате Невада, понимаешь. Ходите там по мне в мягких тапочках. Откуда что взялось, признавайся, лядащий?!
   Ученый мог бы рассказать проще, но боится, что в силу гуманитарного степанова образования ему будет трудно понять. Гуманитарий заартачился. Он в свое время от корки до корки отцовы журналы - "Технику молодежи", "Знание - сила" там... Загнув два пальца, ему очень захотелось загнуть для ровного счета третий. Вспомнил - "Юный техник". И с удовольствием загнул третий палец. Нечего выбражать, выкладывай книжник книжнику.
   Лузин объяснил так. Затухающий резонанс пальнувшей антенны имел в стручке весь набор горошин частот. А при таком их количестве всегда подберется особая частота, которая и раскачигаривала насосик. Известно, как бывает. На улице сотни машин проедут, но стекла в окне начинают гнусно дребезжать только тогда, когда у какого-нибудь самосвала совпадает частота разношенного мотора и момент резонанса стекол.
   - И что тут сложного? У ежа - ежата, у ужа - ужата.
   - Сложно, сложно. Если бы Копелян не жевал, в рот не ложил, я бы понимал, как кандидат недоваренный.
   А то! Будто художник не знает, что теорию относительности понимал сам автор да двенадцать человек сразу после публикации, как писали газеты. Пусть расказывает эту Кама-Сутру, пока время убивают. Вообще учёный не боится раскладывать? Возьмёт художник и продаст шпиону за миллион баксов. Лузин улыбаясь, гоняет по колену ногтем желтенькую стружку. Правда, так забавно устроен наш мир. Представить себе: на Арбате появляется художник и продает за указанный миллион свою картину. Картина великолепно написана и называется "Джоконда". При условии, конечно, что в природе не существовало Леонардо да Винчи. Заметили бы художника, его картинку и потешную цену на его картинку? Человечество не хочет, чтобы при жизни кто-нибудь хоть на ноздрю вырывался вперед. Если только с пистолетом у виска не заставляют поверить в собственную исключительность, Джугашвилли вспомнить, злодея.
   - Это верно. От пальца дети не родятся, каждому овощу свое время. Но ты скажи - твой адъюнкт-профессор, в самом деле, генерал-бас или ты свистишь?
   - Типологический ундервуд. Масло масляное, а Наркисович - гений. Думаю, он разобрался с мирозданием без дураков. - и щурится странновато на художника.
   - Ну что ты загадочней баальбекской веранды? Объясняй! Я уже вся дрожу!
   - Хочешь,- расскажу. Изволь.
   Хочет художник. Под кофейко. Менторским тоном Лузин объяснял кофевару, заглядывающему в коричневую дырку турки. В физике сейчас идол за идолом валятся. Столько материала собрано, только успевай поворачиваться. Собирай из мозаики целое.
   - Америку открыл,- перебил Степан.- Еще греки с китайцами разнюхали.
   - Философски пожалуй. Экономичная природа бытия. Всё новое она кроит из старья. Бюст, голова, члены оторванно в наличии. Копелян собирает - швов не видать. Грамотно до безобразия! - чмокнув пучком пальцев в губы, как делает восточный человек на базаре.
   - Демокрит еще до атомов допер,- решил проявить знания Степан.
   Всё верно, физические законы познаются через философские категории. Слово - атом. Интервалы между - вакуум. Логично. Китайцы тоже: Ян, достигая предела, превращается в Инь. Инь, достигая предела, превращается в Ян. Шампунь и кондиционер в одном флаконе. Единственно еще технически не разобрались. Один Тук равняется трем Нуккам. Почему равняется знают, а что из себя представляют сами Туки, Нукки, тысячью устами не объяснить.
   Читал художник, как физика представляет модель вселенной? Идей множество, но признают по большому счету две. Первое: вселенная бесконечна, это наш мир, масса меньше критической, галактики разбегаются, это доказано красным смещением Допплера. Второе: вселенная конечна. Если масса больше критической, после полного выгорания ядерного горючего, она сожмется в точку. Чтобы знать определенно, нужно подсчитать критическую массу вещества, а до этого пока астрономы не доросли.
   - Хорошо пирожок, внутри творожок. Копелян подсчитал, что ли?
   - Ему не надо подсчитывать. Копеляша не колхозный счетовод. Всех обхитрил. Есть пластилин?
   Похоже, учёный вдохновился. Принес кусок пластилина. Лузин раскатал колбаску, отшлепал ладонью, перекрутил концы ленты и слепил края.
   - Так ты ленту Мебиуса слепил! Тоже мне, комментатор Корана! - вскричал Степан.
   - Вот! Тут и попадались! Смотри теперь. Но я думаю, ты уже не поймешь.
   - Ничё, с вашей неоскудевающей милостью как-нибудь допетрим.
   - Да нет, просто в самом деле круто,- нарастил края пластилином, превращая ленту в шар.- Теперь повесь уши на гвоздь внимания. "Как мне сделать, чтобы все вещи были и едины, и раздельны?",- мозговал Зевс в свое время. Добро-зло, белое-черное, вещество-антивещество. Только два крайних состояния. Не три, не полтора.
   - Ну, единство противоположностей. Классика марксизма. Не тяни душу!
   - Сконцентрируйся!
   - Да сконцентрировался, сконцентрировался. Давай, отец благой.
   - Говорю! Если принять, что модель вселенной именно это,- поднес к степанову подбородку пластилиновый шар с дырками.- То получается, что сущее, находится как внутри,- и прямо-таки трепетным голосом.- Так и снару-у-ужи!
   Двоечник пошмыгал носом, конфузливо улыбнулся и отвел лузинскую руку в сторону.
   - Ну..?
   Лузин пососал губами какой-то кислющий леденец. Пора, похоже, закругляться с космологией. Не понял, так не понял, чёрный человек. Хоть рассказано просто. Можно сказать, гениально.
   - Обидеться на тебя, что ли? - воткнул Степан руки в боки.- Нет, не имею права. Я маленькая рыбка.
   - Что еще за маленькая рыбка?
   - Ты спросил - я ответил. Не то что некоторые. Так вот. Маленькая рыбка спросила морскую королеву: "Я постоянно слышу о море, но что такое море и где оно, не знаю". "Море вне тебя и в тебе самой",- ответила морская королева. Морскую лапшу на уши не вешала.
   - Кто может хватать, пусть хватает. Ну, в самом деле. Главное - ключ, а остальное, как сказали бы индусы - "коровность". Вот священная корова, а вот всеобщность, присущая всем элементам системы. Смотри на модель-то, юный техник, и понимай главное. А остальное само оформится в "коровность". Пластилиновый шар - модель вселенной. Эти дырки в нем - ноздри бога. Чувствуешь ли непостижимое дыхание бога ты, радость небожителей?
   - Бога нет.
   - Согласен. Назло богам отрежем нос. Все гораздо интереснее. Что тут такого? Кривизна пространства зависит от материи, ее заполняющей. Пространство отрицательной кривизны - геометрия Лобачевского, геодезические линии замыкаются. Пространство положительной кривизны - геометрия Римана, линии не замыкаются. Между ними - вакуум. Плоская геометрия Евклида, обалдеть, до чего красиво!
   - Это-то ясно.
   Лузин чуть не поперхнулся.
   - Чего тебе ясно, посланнец разума?!
   - Ну, что нет отдельной мелкой частички, как основы.
   - Тебе это ясно? Ты меня в гроб вгонишь!
   Степан подумал чуть-чуть и заявил смелее в том плане, что ж тут неясного? Всё ясно. Лузин посверлил художника глазами и спросил с предельным ехидством, какое у него только есть:
   - И ты можешь доказать, что вакуум является базисом вещества?
   - Как два пальца об асфальт.
   Не наглость ли?,- всплёскивает ручками учёный. Первые гении человечества решали, надрываясь, этот вопрос, а художнику, видите ли, два пальца. Хорошо, пусть тогда обосновывает.
   Деваться некуда, пришлось обосновывать.
   - Э-э-э... ну-у... ага. Не может быть единой неделимой частицы. Потому что... Потому что, если бы они были, значит, количество их во вселенной было бы определенное. Да! Пусть даже число огромное, но конечное. Тогда можно было бы сократить на одну частичку и сказать: единых основных кирпичей материи столько-то. Потом взять и еще сократить пару нулей и снова сказать: столько-то. То есть, если сокращать по большому счету, можно было бы тогда заявить, что: ребята, наша вселенная построена из, скажем, пятисот девяноста восьми атомов. Смешно, правда же? Раз это нелогично, значит, нет самой маленькой частички, а есть что-то другое. Пусть тогда - вакуум.
   Закончил и доверчиво посмотрел на обомлевшего физика.
   - Слушай, а ты ведь опасный человек! - покачал головой Лузин.- Всё понимаешь, а прикидываешься простачком.
   - Ладно тебе, опасный... Я могу сказать одно: человеческая мысль, что акула, остановилась - тонет. У нее воздушного пузыря нет, как у других рыб.
   - Опять он мне про рыб. Начал сам,- слушай. По Копеляну получается, что помимо космологического перехода с изменениями сигнатуры метрики... а наш мировой листок имеет сигнатуру, равную единице...
   - Ну да, конечно,- напомнил о себе Степан.- Это вам не сосны лобзиком пилить.
   У ученого, после того как художник одним махом разобрался с монадным состоянием материи, начал пропадать энтузиазм.
   - А путешествие во времени? - влез не по делу Степан.
   Нечего и мечтать, отрезал Лузин. Вселенная не имеет свободной энергии для обратного хода.
   - И пускай. Ясно одно: живи да радуйся. Что носиться, как раненные в жопу рыси? Радуйся каждой клёвой секунде. Понравилась девка - класс! Укусил шашлык, по бороде побежало - радуйся. Лодку сделал, парус сшил - плыви, загорай, пой, бегай, прыгай, ну сам понимаешь.
   - Бегай-прыгай... Я больше удовольствия получаю в работе, от ее чудных результатов, чем от сосков.
   - Ты не пра-а-ав! - по-лошадиному замотал головой, показывая, как не прав собеседник.- Эту ягодку возьмешь, да под язык. Во рту тает!
   - Под язык берут таблетку нитроглицерина. Вот и этот наш эффект физический - тот же сосок природы, как его ни называй: гравитационной линзой размером с амебу, или перекрестием неравновесных масс, клапаном, где вселенная выравнивает свои бицепсы, каверночкой инфинитезимальной. Нажмем на сосок, девушка отойкается, а мы под шумок ее секреты и узнаем. Нам повезло, мы сделали настоящее научное открытие. Поэтому когда я идею со взломом подкинул, Копелян за сердце хватался чисто декоративно, начал меня было пенять, потом на удивление быстро согласился. Упустить такую удачу - грех!
   - Как ты говоришь, инфернальная каверночка? Надо её путёво обозвать. Так. Раз скрытая, значит, интимная. "Интимус" по-латыни означает самую глубокую внутреннюю тайну. Значит, назовем "инфернальным интимчиком".
   - Ты напутал. "Инфернальный" переводится - "адский", а я сказал "инфинитезимальный", что тоже латынь, но математическое понятие, рассматривающее нечто в бесконечно малом, в абстракции. Понятно?
   - Понятно. А обозвать всё равно важно. Представляешь, Америку назвали не по Америко Веспучи, а какой-нибудь Волобуев Салтык Ставрульевич доплыл бы. Волобуевия не звучит как-то. Слушай, а где граница вселенной?
   - Опять двадцать пять! - Лузин зааплодировал - Я тебе только вот объяснил. Не было никакого абсолютного начала. Это одна бесконечная гирлянда сосисок,- кулаком расплющил пластилиновый шар.- Вопрос о границах ставить не-кор-рект-но!
   А Степан маленьким-то как мучился. Спать ляжет и соображает на сон грядущий. Вот под столом стоит коробка с игрушками, Красноярск заканчивается за мостом, в Москву родители летят четыре часа, звезды в окне у чёрта на куличках. Как даст-даст на фотонной ракете - уже галактики пролетел, как еще поднапряжется, скорость увеличит, вообще всё закончилось, еще из последних мыслячьих сил прижмет, аж ноги сводит, уже и пустота закончилась, а конца и краю не видно. Ну еще поднаддаст, аж постанывая, аж попукивая. Всё же имеет размеры! И вскакивал от ужаса липким лягушонком. Выходит, зря шизовал.
   - Что, курс бейдевинд после шести румбов?
   - Нет, погоди-и, боярский сын,- пропел Степан, вытянул из-под банки с бодро торчащими хвостами кистей, всохших в камень краски, грязно-шоколадного цвета книгу.- Я семь страниц одолел, но даже два раза подчеркнул,- гордо сообщил, отыскивая что-то.- Вот. "С одной стороны, надо углублять познание материи до познания субстанции, чтобы найти причины явлений. С другой стороны, действительное познание причины есть углубление познания от внешности явлений к субстанции." Ты понял?! Это тебе не тут! Ленин товарищ объяснил по-маггсистски констгуктивно.
   Мявкнул телефон.
   - Конечно добрым будет вечер. Да, сразу же, - положил трубку. - Нервничает надёжа-царь-государь.
   - Наркисович?
   - Он. Говорит, покой для покойников, а живым в больших дозах противопоказан. Дрейфуем ещё или?
   Лузин посмотрел на наручные часы.
   - Вечер привёл вместо себя ночь, согласно вращению круга мира. Пошли! Выпадет им дорога, прямей спины у горбуна.
   Перебрались на балкон. Лузин сразу свесился головой вниз, пытаясь определить, откуда лупят прожектора. Столбы света двух цветов, зеленоватого и желтого, по ярусам высвечивали громаду университета. За десятки километров был виден клинок шпиля, резавший тёмный живот неба.
   - Так красиво, а мы мухоморительные разговоры развели.
   Разложили паровозиком три части лестницы.
   - Мда! - глянул Лузин на козырёк.- Наш научно-исследовательский монастырь имеет мощный оборонительный контур.
   Степан стучал молотком, попадая в полутьме через раз по головкам гвоздей. Лузин с сомнением оглядел лестницу, в сложенном виде имеющую легкомысленно-хлипкую стать. Уцепился за перекладину, подёргал.
   - Не хлюзди, хлюзда. Си б и р с к и й к е д р в с ё в ы д е р ж и т .
   Однажды решил обрамить "Афродиту". Раз богиня, рожденная из пены, то и раму вырезал из кедра подобно, потом покрасив белым. Продал картину в галерее Калашниковой мгновенно, но забрали только её, оставив раму. Написал ещё одну "Афродиту", вставил в раму и продал в галерее Киселёвой. История повторилась: картину забрали, раму оставили. Третий раз писать одно и тоже даже за хорошие деньги ни один художник не выдержит. Психанул и написал в раму что попало - мужичьё какое-то. "Афродита" рядом не валялась. Позже выяснилось: покупатель думал, что рама гипсовая. А это настоящий лёгкий и прочный сибирский кедр, выдерживающий всё!, от богинь любви и красоты, до мужиков коряжных.
   Установили лестницу и подняли головы. Козырек лаборатории оставался темен, попадая в тень балкона, но поднятая лестница уже самоуверенно выпирала в свет прожекторов. Она ярко светилась желтым маслом кедра, уходя в перспективу. Светился и шпиль, сливаясь с лестницей в одну линию. От этого нахального зрительного эффекта обоим стало нехорошо.
   - Ёклмн! - сказал Степан.- Мы ж на небо лезем!
   - Матка бозка! - сказал Лузин, от неудобного положения головы гулко сглатывая слюну.- Если свалиться оттуда, согласно обратно пропорциональному квадрату расстояния...
   Степан решительно взял лямку сумки.
   - А ты хотел на елку забраться, штаны не изорвав? Я пошел.
   Лузин с трудом оторвал глаза от бесконечной лестницы и тоже взял лямку. Подёргали сумку каждый к себе. Началась перепалка. Художник утверждал, что здесь необходима привычка к высоте и четкие действия, противоречащие конституции мудрствующего и потому рассеянного ученого. Благородных кровей ученый нажимал на то, что художника против его воли втянули в авантюру и расхлебывать честно положено ему, кандидату.
   - Тогда давай считаться по честноте?
   Ученый сделал губами колечко и захлопал ресницами.
   - Ну что ты, почтенный себаст? Это же не так заумно, как твои пластилиновые модели бытия. Если чиж летит к стрижу, ты выходишь, я вожу. Или политическую: тили-тили-тили-бом, сбил еврей араба лбом. Всё равно выходишь.
   Лузин сдался. Степан не оглядывался, пока не уцепился руками за козырек. Но забравшись, бросил глаза вниз и чуть не выпустил жесть из рук. Полное ощущение, что бродишь тут по крылу самолёта. Это была еще одна обманка. Поднявшись из тени балкона, художник вместе с лестницей попадал в свет слепящих прожекторов. Балкон исчез, отгороженный электрической простыней.
   - Здесь уж точно Макар телят не гонял.
   Закрылся локтями от света, пошарил рукой за бортиком. Помещалось две трети подошвы. До ближайшего окна чуть больше метра, дальнее блестело свинцовым стеклом в нескольких метрах в стороне. Степан соображал, что дальше. Если перекорячить лестницу ближе на этот метр, будет удобнее ковырять окно? Нет. Веревки пружинят, лестница болтается, в два счета катапультирует.
   - Что там? - спросил Лузин, будто стоял рядом.- Наши победили?
   Действительно, что он так разбоялся? Даже если свалиться, всё равно на свой балкон родимый, не до смерти. Теперь смелее переполз на жесть, умял ступни в козырьке и, по-лягушачьи раскрыв колени, короткими тычками двинулся к иллюминатору, бормоча:
   - Два российских альпиниста-афериста получили международное признание от китайских альпинистов. Вот это-ся герои!
   Освоился быстро. Шаря руками по стеклу, раме, даже что-то запел, подбрякивая сандалетой о жесть. Иллюминатор разделен крестом. Штапики еще крепкие, но замазка истрескалась и держит кишкасто. Подцепить их стамеской, вынуть четвертинку стекла и залезай. Плечи, похоже, проходят.
   - Страмовка! - ругнулся на занозу, впившуюся в палец, сначала выкусил ее, затем вытащил четвертинку. Держа на отлете стекло в руке, спустил ноги в дыру и страшно закряхтел, суча пятками в поисках пола. Пола не было. Тогда перевернулся на живот. Тоже неудобно. Одна рука занята стеклом, другой цеплялся за раму. Лямка сумки, оставленной без присмотра на крыше, сразу затянулась на шее удавкой.
   - Козья морда! - хрипел Степан и, пытаясь ослабить хватку, качал головой не хуже узбечки, исполняющей национальный танец. Безобидная сумка же превратилась в питона, удушающего жертву. Скверное положение. Обвались он разом внутрь, стекло в руке непременно разлетится вдребезги и обрушится на него, изрезав осколками.
   - Да ты где есть, наконец?! - заорал, думая только о поле.
   Вытянул до предела вверх шею - так узбечки уже не делают, так делает бедняга, затягиваемый трясиной в болоте, в голове раскустился мат, тут-то в подошву и пошлепал пол: "Здесь я, не дёргайся". Встав на ноги, заволок освободившейся рукой сумку, другой втащил стекло и смачно, без барочных украшений, выругался. Сразу за этим послышалось пыхтение и показался Лузин.
   - Ну знаешь, скалолазочка моя..! Ты как позвал, я сразу наверх рванул счастливый и чуть не обосикался от страха. Из-за прожекторов не видать ни бельмеса.
   - Я тебя не звал еще. И не трепись - залезай! - сунув руку в горло сумки-предательницы.
   Вспыхнул фонарь, они двинулись вперёд, шурша правыми плечами по стене и ударяясь левыми. Оборотная сторона аппаратуры на стеллажах больно нападала выступами кожухов.
   - Мы что, по кругу так до утра будем ходить, движимые смелыми надеждами?
   Степан еще не мог унять раздражения после трагикомичной схватки с сумкой. И сразу уперся в стенку из коробок. Стеллажи, охватывающие помещение цилиндром, имели разрыв около лестницы. Разрыв заставлен коробками. Разобрали преграду.
   - Включай свет. До ближайшего вахтера внизу, как до коммунизма.
   Больно резануло по глазам. Проморгавшись, прошли мимо столов с компьютерами к, уходящей в потолок, винтовой лестнице. Степан глянул в люк.
   - Там антенна в шпиле,- объяснил Лузин.- Вдоль нее, спиралью до звезды, еще лесенка. И есть дверь наружу. Теоретически, можно усесться прямо на последнем сантиметре университета.
   - Жаль, что я не женщина,- грубо заметил Степан.- А то бы уселся.
   Лузин попотрошил коробку над дверью.
   - Перебрасываю провод и если через надцать минут за нами не приедут, будем считать, что сегодняшний геморрой не зря.
   Открыли дверь - сигнализация не сработала. Вложили стекло на место, ушли вниз и растерзали на балконе лестницу. Прощаясь, Степан устало похлопал учёного по плечу.
   - По-моему, мы испытали триумф. Можно сказать, четыреумф. И я не побоюсь этого сильного слова - пять умфов. Как думаешь пятиумфатор?
  
   7
  
   Для Степана настали хлопотные времена. Вроде бы и распорядок дня не изменился: житье-бытье, хозяйство, оформиловка, набеги в город, но на картины времени уже не оставалось. Для этого необходимо особое состояние. Известно, что искусству принадлежат кастовые люди, бесконечно раздумывающие и в достаточной степени несчастные, что осложняет результат. Сам процесс погружения обязывает. Какое там! Ученые, учуявшие манящий запах открытия, вели себя в плане безопасности безобразно. Также волей-неволей художнику пришлось решать проблемы, проистекающие из хода тайного следствия, затеянного физиками. Понадобился трансформатор - Степан предложил не поднимать каждый раз такую тяжесть наверх, а купить кабель и по веревке втягивать его в окно. Приборы, применяемые в данный момент, приходилось камуфлировать по углам. Учёные соображали, ввязывались в споры и просили в конце концов чашечку кофе, "Если можно, всемилостливейший.", и бутерброд "Хоть без всего, благодетель!". И Степан варил кофе, настригал бутерброды, затирал после употребления срачь. Что грозит, если утренняя смена обнаружит на столах хлебные крошки и кофейную сыпь? Грозит всего лишь удаление с поля с красной карточкой.
   - Эта формула ещё недостаточно красива, чтобы быть истинной,- доказывал армянин.
   Четвертый час ночи. Степан блуждал ложечкой в чашке, дзенькая о стенки. Спать хотелось до того, что казалось, будто он стучит поварешкой в пустом ведре. Ученые опять сцепились.
   - Появилась казимировская энергия мешка? Ну?! Вот тебе и четыре четырки, две растопырки!
   - Но здесь и кварк, и глюон и белая лошадь в горелом лесу. Всё, что предсказано в рамках единых калибровочных теорий суперсимметрии.
   Шуршавший кабелем за стеллажами Степан захихикал. Ученые, привыкшие к немому присутствию сподручника, повернулись в его сторону оброзовевшими от словопрений лицами.
   - Анекдот Иван рассказал. Звонят по ошибке: "Алё, это булочная?" "Нет.Сливочная." "А-а, так это у вас сливки делают?" "Нет,- отвечают.- У нас говно сливают." Вот и у вас: то булочная, то сливочная.
   Профессор смеется с редкой эмоциональной заразительностью, так, что хочется присоединиться. Лузин тоже нордически покудахтал. Степана отпустил сон, и он, довольный, произведённым эффектом, вывалился из-за стеллажей.
   - Что на свете интересней физики, парни?! Наука всегда была сливающей булочной,- и закончил уже непонятно в какой тональности.- Не знать не страшно. Страшно не узнать!
   Степан понимающе кивнул. Он сам от живописания балдеет, как корова от арбузных корок.
   Спровадив учёную братию, художнику хватило сил только булькнуть в постель и проговорить дедову присказку: "Спокойной вам ночи, приятного сна, желаю увидеть козла и осла. Козла до рассвета, осла до утра, спокойной вам ночи, приятного сна." Оглушение сном больше походило на удар дубиной по голове. И когда зазвонил телефон, первое, о чем подумалось: "Я хоть полчаса успел поспать?". Часы, тем не менее, показывали, что он проспал три часа. Петр Первый тоже спал не больше пяти часов в сутки. Ему время требовалось на прорубание окна в Европу. И художник по окнам специалист-домушник. То же яйцо, только в профиль. Восстанавливая, перекрученный каракулем телефонный провод, вспомнил сон.
   - Машенька, ты знаешь, что мне приснилось? Будто кошка родила пластилин и я должен был из него котят лепить. Представляешь?! - разулыбался. - Меня на завтрак пригласили, сосульку мне в оранжевое сердце! Киска любименькая!
   Любимых женщин Степан имел много. При всём при том он не был бабником. Это был редкий тип мужчин, относившийся к Её Величеству Женщине, как к сакральному знаку или верховному божеству. Без восторженности, но с благодарностью. Без страха перед настоящей красотой, внутренней и внешней, но с трепетом. Теперь, после неудачного брака, без заблуждений, но с искренним вниманием и интересом к каждой новой знакомой. Многие женщины чувствовали в этом самце, самостоятельном, ровном, но с необъяснимыми порой вспышками неистовой силы, сказали бы музыканты, высокое к себе отношение, это им нравилось, и в конце концов большинство покорялось со всеми вытекающими отсюда физическими последствиями. Степан в ближнем бою очень даже грамотно применял классическую, добрых папских времен и изнеможенного Ренессанса, технику обольщения дам. Не в пошлом пижонском смысле, а по-настоящему. Джентльмен имеет с дамой файв о'клок. Вроде и думать не о чем, но цветочек даме - обязательно. И поцеловать руку, млеющей женщине ли, оробевшей девушке ли, почему нет?, если уже тысячу лет кавалеры делают это с удовольствием. Порасспрашивать о ее настроениях, да послушать. Еще древние заметили - тот желанный собеседник, кто не якает, а умеет выслушать. И проводить до дома, и, поднимаясь по лестнице, в требованиях канона, идти сзади, чтобы успеть поддержать, если каблучок подвернется, и после первой любви тела в следующую встречу снова одарить цветами, но уже в роскошном варианте, и никогда не бросать просто так, забывая, а поддерживать отношения, позванивать, выручать в осложнениях, в общем, вести гибкую достойную политику.
   Если совсем откровенно, то многих особ манила, как медведя на тухленькое, его темная комната души. Художник ее не прятал и не выставлял напоказ. Но если порой по жизни проявлялось, то эффект художественный наличествовал. Степан и был художником. Один его знакомый искусствовед однажды ответил пейзажистке, плодящей кудрявые пейзажики: "Степа? Ну если честно между нами, за рюмочкой чая, в настоящий момент в искусстве орудует до семнадцати скрытых мега-гегемонов. Я проводил специальные исследования. Сих мазилок в силу обстоятельств никто не знает, тем не менее, они - фигуры предпоследнего уровня. За ними только Олимп. Бумажный на нём околачивается в районе макушки. Совершенно бессовестно одаренный молодой человек, но как живописец - нерешенная проблема, которой я собираюсь заняться после отпусков. Даже знаю, почему он вечно в тени. Любой художник, найдя стиль, будет его эксплуатировать уже до конца жизни, ради узнаваемости и казны. Этот же больше двух картин на одну тему не пишет, ему скучно видишь ли. Прыгает с кочки на кочку. Через год он у меня будет знаменитей, евреев. Нет, тебя в раскрутку не возьму. Почему? Ну ты уже по своей национальности знаменита, ха-ха-ха." И художник откалывал, порой, номера. Если по мелочам вспоминать - здесь и шкодная конструкция; член упрятан, между ног зажат, одолженный по случаю, ужик, только голова наружу, женщина ластится в темноте, находит что ищет и фу кошмар какой..! Совместная ингаляция коньяком над тазом. Или босиком после похмелья в Хаммер-центр во время строжайшей конференции, к её секретарскому столику с девятнадцатью подсолнухами, и преклонил колено, паразит, и склонил голову. Чему удивляться, что после такого представления экономисты в своих докладах понесли чепуху. Молодая женщина, правда, потом нахлестав негодника по щекам, занималась с ним любовью с такой страстью, от которой сама пришла в изумление. Или выкрасить зубы ярко-зеленой нитрокраской, а под утро, отлюбившись, улыбнуться ей в ванной от души. Да мало ли?
   Если не останавливаться внезапно, почему бы не вспомнить еще одного орла - Сальвадора Дали? Помнит история, как он отбивал у Поля Элюара, уже знаменитого к тому времени поэта, его жену, Елену Дьяконову, ставшую позже Галой, как упал к ногам богини, поразив её трепетное русское сердце. Чем поразил, чем очаровал? А вот чем. Пошел на первое свидание, вывалявшись в перьях, да ароматизировав подмышки козлиным пометом. Все настоящие художники козлиным пометом сюрреализма мечены. Рвотное обывателям. Мозголомы. Богема. Штучный товар.
   Позавтракать решили на нейтральной территории. От МГУ до Дворца молодежи и от её Зачатьевского переулка до того же места одинаково. Они соскочили с троллейбусов одновременно, увидели друг друга через улицу и побежали навстречу по подземному переходу. Когда целовал деву в шею, их обсмеяли балеринки, бегущие в хореографическое училище через квартал отсюда. По дороге успел купить, не проснувшуюся в бутоне, розочку, повертел ею перед личиком барышни.
   - Маша - роза из Китая, Маша - ландыш голубой. Маша, как тебе не стыдно быть хорошенькой такой! - увлекая хорошенькую такую за талию.- Здесь есть тихая лёжка, вон, под нумером фюнф унд цванциг дробь айнц.
   Их пристроила в себе кафеюшка с претенциозным названием "Холм шести Аполланов". Парень-грузин в белоснежной рубашке оседлал сидку орлом. Своим носом-крючком он был тоже орёлистее некуда. Услужливо слетев с утеса, с подтанцовками и улыбками девушке, принял заказ. Степан огляделся подробнее. На стойке пивной насос с золотом по белому "Старокупеческое", панели в шоколадную мушку, витрина с подстрекающими к еде закусками, в углу - бассейн с сомнамбулически кружившимися черепашками.
   - Я, Машуня, в детстве знаешь как мучился? Называл их "черепикахи". Начинал легко: "чере", потом заикался: "п-п-п" и снова "черепикахи". Посмотри туда. Какая замечательность!
   На стене висела невозможная картина. В черной раме стояла черная дама с тростью. Черное п о л - л и ц а з а ч е р н о й в у а л ь ю. На этом веселом фоне выступало пятно её пиджачка с известковым подпылом. Рядом с дамой на столике трупным цветом уныло светлел керосиновый фонарь.
   - Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах.
   - Не придирайся к родимым пятнам, дорогой. Расскажи лучше, чем ты так занят? У тебя вроде даже синяки под глазами. Что-то пишешь по ночам?
   Попишешь с такой дружиной, обменявшей себя на подвиг во имя науки. Степан-уклонист, в ожидании еды, припустил лучше рассказывать, как можно выковыривать из будущего картины.
   - Мог бы понять абстракционизм какой-нибудь бюргер в средние века, или, еще раньше, тот безымянный гений в шкуре, расписавший пещеру в Альтамире охрой да сажей? Ясно, что нет. Так однажды буддийского ламу один миллионер-хохмач привез в Париж, конкретно поселил его в бордель. Так тот посидел, посмотрел на проституток, развеселых парвеню, ночной бедлам и выразился в том смысле, что какой ему дурной сон приснился. То же самое, если бы Рафаэлю показали "Черный квадрат на белом фоне" Малевича. Он даже и не понял бы, что это картина перед ним как таковая. А если бы ему показали того же Малевича "Черный квадрат на черном фоне", он бы уж точно не смог вообразить кусок закрашенной черной краской тряпки произведением искусства ни де-факто, ни де-юре, а послал бы общество, как лама: "Приснился мне дурной сон, эдите на пиаф все от меня!" То, что мы доставшееся в наследство искусство понимаем и принимаем - это понятно. А вот наоборот?! - вытаращивая глаза. Ответа ему, явно не требовалось. Но что сказанное кислотно существовало в душе художника, было видно невооруженным глазом.
   Маша положила ладонь на степанову пятерню, расшеперенную ершом.
   - Мог бы твой гений в шкуре написать Джоконду? Нет. Мог бы Гойя написать, раньше срока "Impression"? Тоже нет. И "Герника" невозможна в семнадцатом веке.
   - Да как же невозможно?! - съездил себя кулаком по скуле.- Не буду горячиться, киска, но краски-то те же! Единственно, у Пети Кантроповича она была просто глиной, а у меня из глины сделанная охра, но со всеми осложнениями: охра светлая, охра желтая, охра золотистая. Холст тот же - тряпка, кисти те же - щетина свиней. Значит, дело не в материалах. Дело в нас! - рассмеялся, поняв, что перестарался.
   Официант подал еду. Они вкусно позавтракали, за исключением зелени.
   - Салат - это катастрофа! - высказал Степан орлу-грузину.
   - Извините, свежие овощи сегодня опоздали,- оправдался орел и состроил глазки Маше.
   Они возвращались и нахально целовались на остановке среди москвичей. Москвичи к этому относились благосклонно. Москвичи только туристов не переваривают.
   - Я ведь придумал,- взялся за старое художник, придерживая девушку руками не за талию, а чуть неприлично ниже.- Как можно разрылить сознание для картинки из будущего.
   - Наркотики, алкоголь, йога, секс, голод?
   - Пять раз - нет.
   - Больше ничего нет.
   - Есть. Ты вот музыку забыла, а музыкальная волна действует на физиологическом уровне. Однажды в Англии у органа неправильно настроили трубу. Пошел инфразвук и люди в ужасе повыскакивали из концерта. Самое главное...
   - Да-а ну-у тебя,- впилась художнику в губы и скользнула в дверь причалившего троллейбуса. Прошла к ближайшей форточке и, многозначительно улыбаясь, промолвила.- Надо придумать что-нибудь особенное против кошек, серы и скуки. Жду в субботу на даче.
   Степан пошевелил по очереди бровями и сказал в сторону улетевшего троллейбуса:
   - Какие ещё наркотики..?! Сильнее всего - страх!
  
   8
  
   Работы навалилось пропасть. Намешал колер, поставил планшет.
   - Степаша акварелию раскрасил кавалерию.
   Удобно уложил локти и занёс перо. Тут же в дверь чисто символически стукнуло и в мастерскую вбежал Лузин, в такой степени душевного подьёма, что чуть не приобретал положительную плавучесть.
   - Доброе утро, маэстро!
   Ученые заполучили уникальный прибор, от чего и пришли в новогоднее настроение. Он находится дома у профессора. Прибор размером с тридцатидвухкилограммовую гирю, но самое забавное, весит в два раза больше. Необходимо к окончанию лекций, доставить его сюда.
   Степан обречённо кивнул головой. Договорились встретиться после работы. В квартире их будет ждать приёмная дочь профессора - Абигайль. Лузин, разгонисто написав адрес, убежал.
   Оформитель поработал хорошо и в конце прокомментировал:
   - Если хочешь поработать - ляжь поспать. Встанешь - всё пройдёт.
   Уселся с кофе у телевизорика. За политическим комментатором рыжела карта. "...вспыхнувший с новой силой корейский костёр. Постановлением ООН..."
   О нет, только не это! От политики мокрицы заводятся. Выключил телевизор.
   На Бережковской набережной нашёл дом. Перепрыгивая через три ступени, взлетел наверх, навесил на лицо пластмассовую американскую улыбку и позвонил. А когда открылась дверь - растерялся. Перед ним стояла та самая девушка, которую он пытался соблазнить вечером на Воробьевых горах. Девушка не вспомнила его сразу, как Степан, но наморщила лоб.
   - Прямоугольник есть многоугольник с пятью сторонами. Помнишь?
   - Ах вот оно что. То-то я...
   Она ушла по коридору, не пригласив войти. Степан закрыл за собой дверь, пожал плечами и топтался в первой комнате, разглядывая картины на стенах, антикварную мебель и среднеазиатский ковер такой мягкости, что нога, ступившая на него, казалось, провалилась по колено. Но скоро хозяйка появилась и поманила пальцем. Когда вошел на кухню, на столе уже стояло кофе.
   - Абигель, наверное, редкое имя.
   - Мою бабушку звали Оттшминальда. Сокращение от героя-полярника Отто Шмидта на льдине.
   Пили кофе, а Степан наблюдал за девушкой, пока та о чём-то задумалась. Абигель двигалась своеобразно. Однажды смотрел по телевизору, как космонавт на "Буране" манипулировал штангой. Чтобы ею с величайшей осторожностью извлечь из чрева корабля дорогущий спутник, нужно было увеличить момент перемены движения. Поэтому рукоятка управления находилась в емкости с глицерином, и космонавт охотно показывал, как ему непросто двигать рукой в перчатке. Абигель тоже не делала резких движений, будто двигалась в глицерине.
   Позвонили в дверь.
   - Целую ручки, Аби,- услышалось из прихожей.- Леонардо да Андреевич уже здесь?
   - Сели в лодку и айда по реке туда-сюда,- крикнул через плечо Степан.- Лузя, давай хоть кофейку дёрнем,- и добурчал в чашку, скрючившись.- А то бежишь, понимаешь, хвост в мыле, в ушах сера, в глазах гной, в пупике отложения с гальку, на пятке мозоль, зубы сломаешь.
   Когда они тащили, неподъемную по первому ощущению, сумку, Лузин спертым от напряжения голосом пояснил, что они, этой прелестью смогут определить конкретное место линзы свертывания.
   - То-то я смотрю, тебя пучит от счастья, содружничек.
   - Ты сам сегодня злей лютика. А я тебе скажу, как Аристотель: Не спи, не спи, художник, счастье на стороне того, кто всем доволен.
   Художник доволен до судорог. А то что не спит вторую неделю, это точно.
   Наверх рано. Поэтому, когда явился профессор, каждый занялся своим делом. Лузин засунул нос в прибор, профессор коротко отдыхал, жевал бутерброд, Степан же, подключив трансформатор, выкинул кабель на балкон и посмотрел с надеждой на небо. Опять неприятно душно парило. Над Серебряной рощей собралась которая за день тучка, но на этот раз не расконденсировалась, а, наоборот, крепла с определённым намерением побузить. Степан одобрил и вернулся в мастерскую. Туча громыхнула. Похоже, небожители затеяли перекатывать пустые железные бочки. Дыр-дыр-дыр, грум-бум-бум!
   - Ивар поведал, как объяснял тебе мироустройство. Ты понял, Стёпа, как всё слюбилось?- полюбопытствовал профессор.
   - Обьяснял... Слепил из пластилина кривондюлешный шар и говорит, что живет в нем вся вселенная, а вещь обыкновенная. Сотрём-ка пыль с извилин.
   Профессор смеётся, но терзает дальше. Что художник по этому поводу думает?
   - Я думаю, что терпентиновое масло не пропускает электрический ток, а вот пробки вы мне точно пережжёте. После ваших экспериментов щиток до утра остыть не может, хоть носки суши.
   - Кто экономит на спичках? - вставился Лузин.
   - Вы знаете, Сергей Наркисович, как учёный-золочёный задуривал? Втемяшивал про границы некоректные, про сосиски, время ... А я как подумаю, сколько мне жить и сколько потом в гробу лежать... - боднул головой в сторону Лузина. - Не спи, говорит, художник, исключительно замечательно вокруг. Такое же, как северное сияние, только черное. Ходи, говорит, с вытянутой шеей, чувак.
   Ученые затеяли ключевой эксперимент. Ассистент сосредоточен, поэтому не больно разговорчив. Профессора же, наоборот, понесло на разговор. Он болтал, пошучивал, прыскал своим шуткам. Степана тоже захватил рабочий ритм. По приказаниям переносил, включал, выключал, выполнял примитивную физическую работу. Вспомоществовал.
   - Мухи и варенье, Стёпа, сделаны из одного материала. Просто сырьё по-разному использовано. Муха села на варенье, вот и всё стихотворенье, ха-ха.
   Профессор параллельным порядком, размысливал что-то затейливое. Оттого прыгал с темы на тему и снова возвращался на круги своя после инородных включений.
   - Что такое звезды до рождения гелиоцентризма? Это же была совершенно умонепостижимая сущность! Что там блэстит в ночи? Роса сверкает на Олимпе? Спина у Зэвса вспотела после трудов праведных? "Звезды возникают из раскаленных туч, угасают каждый день и ночью снова оживают горящими угольками",- покидал ладонью туда-сюда.- Из топора суп варили. Малэдцы!
   - Ксенофан из Колофона,- прозвучал Лузин.
   - Верно! - обрадовался профессор.- Правда, не знал, про Колофон. "Солнце размерами превосходит Пелопоннес." А здесь спэкулятивные сравнения. Ошибка онтологическая.
   "Сколько раз тебе, дуре, говорил, я не онанист, а онтологист" - подумал Степан.
   - Значит, вселенная - это шампунь и кондиционер в одном флаконе?
   - Это проще простого неспециалисту объяснить. Изменение порции заряда всегда выражается целым числом. Не дробным, а именно целым. Для современной физики это такая же странность, как звезды для Платона. Тут, батенька, красота командует. В этом-то разрыве и находится другая половина мира. Состояние прозрачности, вообще, определяется как одно из наиболее впечатляющих соединений противоположностей, вспомнить алмаз. Вещество существует, но как бы и не существует. Вэрно?
   - Да, такая аналогия способствует выбору вектора понятия относительно доступного осмысления антитетической неоднозначности конфликтующих тезисов.
   - А-ха-ха-ха! Цицахэли! М а л а д э - э ц !
   Степан спустился в мастерскую, сварил кофе и, с туркой, с бутербродами, вернулся на Бородинское поле науки. То же равновесие. Никто не побеждает, никто не прогибается.
   Профессор даже не заметил отсутствие Степана, продолжал тем же порядком:
   - Неограниченная природность вакуума - это и Дао, и океан Фалеса, и Айперон, и первосущество Пуруша, из тела которого боги сотворили мир. Как бы ни называлось,- основа одна. Спицы соединяются в ступице, но употребление колеса зависит от пустоты между спицами. Из глины делают сосуды, но употребление сосудов зависит от пустоты в них. Вот почему полезность зависит от пустоты. Мы идем за ней след в след, но не видим спины, укрытой плащом. Посему надо приблизиться к этой спине и задрать плащ на голову. Что под ним? Голый зад или батистовые панталончики? Морщинистая спина или гибкое тэло амазонки? О! А откуда кофе?
   "Какое-то подлое нечто мозг мой терзает вечно. Спина, Сергей Наркисович, единственная часть тела, не подверженная морщинам до глубокой старости. Не то что наши печёные лбы." И предложил потравить байки, пока Лузин задирал плащи и юбки. Профессор сразу плюхнулся на стул напротив художника. Наври, дорогой. Искусство смягчает сердца.
   Степан на секунду задумался, а потом рассказал такую историю.
   Кирпичный завод находился сразу за кладбищем, и никто из рабочих и ИТР после работы не собирался делать лишний крюк, а шли в город кратчайшей дорогой через кладбище. Ночная смена равным образом. Уставшему человеку выбирать не приходилось. Много, конечно, про это было страшилок. Рассказывали об исчезновении городских бичей, о просьбах шепотом из могил, о прозрачных упокойниках, гуляющих в лунном свете и так далее. И вот однажды один рабочий после смены, раздавив "блондинку", двинулся было в сторону дома.
   - Как-как? - переспросил профессор.- Какую блондинку?
   - Бутылку водки,- перевел Лузин.- Это вам не Ксенофан из Колофона.
   Степан продолжил.
   Мужик этот некоторое время двигался по кладбищу, пока не свалился в могильную яму, вырытую днем как раз на повороте у тропинки. Попытался выбраться, не смог, умаялся и отключившись, проспал некоторое время.
   У профессора щёки загодя поползли к глазам. Степан, довольный, оглянулся на ассистента. Тот тоже оттопырил ухо.
   Мужика разбудила женщина. Она не заметила могилы и свалилась туда же. Самая неудачная минута в ее жизни. А пьяница проснулся от толчка. Что уж подземному жителю там надоумилось, но он понял, что рядом женщина и полез обниматься, приговаривая пропитым голосом в тональности несмазанного колеса: "А вот и моя любовь пришла! Долго я тебя ждал!". Впечатлительная женщина, бог знает что подумав, скончалась от страха. Ближе к утру по этой же дорожке возвращался с завода вахтер, человек, страдающий всеми болезнями понемногу за неимением одной очевидной. И не менее впечатлительный, чем несчастная женщина. Алконавт убедившись, что ему не выбраться, ждал случая. И когда наверху послышались приближающиеся шаги, заорал не своим голосом: "Помоги!!!". Легко представить себе - гробовая тишина, звёзды ещё с кулак, тополя чёрными силуэтами вдоль тропинки пошаливают, такое место и вопль произвели должный эффект. Вахтер будто в стекло ударился, схватился за сердце и кувыркнулся в могилу. Так мнительность двоих и несчастная звезда третьего сотворили новую легенду о кладбище. Конец истории, не хеппи энд какой-нибудь заморский, а наш родной русский: два трупа в обнимочку и мужичок, предлагающий народу, сначала бросить ему вниз бутылку пива на опохмелку, а потом вытаскивать.
   - У Степашки рубашка, у рубашки кармашки,- хмыкнул Лузин.
   Художник же не стал доказывать, что эта история на самом деле произошла в Красноярске, когда он отрабатывал на кирпичном заводе практику.
   Через час, когда Степан окончательно упыхался вспомоществовать, Лузин вдруг вспомнил ёб...понского городового. Да, местонахождение феномена обнаружили, но также обнаружилось, что добраться до него феноменально трудно. Находилось это нечто на верхнем луче звезды. Добраться, конечно, можно, если всё ж ретиво возжелать. В шаре, держащем пшеничными пучками звезду, есть дверь для альпинистов, контролирующих состояние шпиля. Но простите, на кой это нужно без спецподготовки? В том числе, Степану непонятно, на кой это нужно и со спецподготовкой?
   - Так вы даже знаете, почему она именно там? - Лузин глядел на командира с претензией. - Мне опять шуршать щетинкой?
   - Потом, потом, товарищ мой! Хоть у кошки дэвять жизней, у нас-то одна и плановая. Баиньки по плану. И у коллеги нашего вон глаза карасные. Спать хочешь, Стёпа?
   Степан ответил. Он поздравляет учёных с достижением выдающегося результата, гордится ими и рукоплещет. И в заключении имеет ещё добавить, что их великая физика у него уже в печенках.
   Двое дружней фарфоровых китайских болванчиков, закивали головами. По видимому, эта великая физика находилась у них к концу ночи в том же самом месте.
  
   9
  
   Бумажный второй раз появился в профессорской квартире. Опять от него что-то было нужно. Он не сопротивлялся в надежде, что аргонавты с его продвигающей помощью наконец доберутся до золотого руна. А он автоматически избавится от хлопот. Эта одиссея ему порядком осточертела.
   Абигель принесла, ярящуюся кровавой точкой, бутылка вина. Организовала на столе, повернулась к нему спиной и нарезала пятачками огурец. Степан c пристрастием рассмотрел у девочки ноги. Ноги были что надо. Длинные, с идеально выточенным контуром. От них невозможно было отодрать глаза. Чтобы не зацикливаться, спросил, чем Абигель красит волосы. Редкий же цвет.
   Обернулась, прищурилась. Никогда Степан не юлил глазами, с какой бы значительной или энергичной личностью ни беседовал, но сейчас отвел глаза в окно. Но тут же рассердился на себя: что за петрушка!, развивай светскую беседу. Абигель улыбнулась так, что даже не парикмахеру ясно - волосы натуральные.
   - Трудно поверить. Есть типовые правила. Встречал русых, льняных, цвета соломы, палевых, есть мёртвое золото, забеловые ещё... А у тебя скорее пепельно-платиновые... или с ртутью что ли.
   Девушка снова глицериново обернулась.
   - Это не про то, что с наследственностью у меня не всё в порядке?
   Степан ковырнул воздух рукой: не о том он.
   - Я слышу между отцом и Иваром - Степан всё какой-то... Ты, оказывается, художник. Профи!
   "Что за тучка с мотором?!" Как-то она это странно говорит, непонятно в каком контексте. Начал злиться.
   - А в чем дело? Да, художник. И хороший на своей репертуарной территории, думаю.
   - Я не сказала ничего обидного, а имела ввиду только самомнение художников. Но не твое, если хочешь. Каждый не сомневается, что самый талантливый именно он. Специфика жанра. Не дуйся.
   Степан не дуется, чего ради. Если он не был талантлив, разве стал бы художником. Стал бы ещё кем-нибудь. Помнится, в детсаде мечтал быть продавцом в конфетном отделе. Нет, он не без способностей. И не в том плане, что смотрите - вот какой красивый из-за угла, а что профессионал. И абстракт напишет, и знаковые системы делает, и академически подкован. А технологию старых мастеров специально изучал. Сейчас по такой технологии редко кто пишет. Начал было рассказывать, как придумал совместить символы модернизма и традиционные фламандские лисиры, но тут натурально проглотил язык. Девушка подошла и положила узкую ладонь на его лоб.
   - Огонь - лоб больного. Не мучайся. Будем считать, что я тебе верю.
   И снова к плите. Пока она мешала картошку, Степан ёрзал на стуле.
   - Ну это... Может правда посмотришь картины? А то наговорил тут. Лучше раз увидеть...
   В прихожей сыграл матчиш. В квартиру вошли профессор с оруженосцем. Они как спорили раньше, так и не прекращая разборки, протопали на кухню. Но, потянув носом, Копелян зычно обрадовался:
   - Доча мою любимую картошечку сдэлала! Ты знаешь, Стёпа, как она вкусно жарит? Сначала просто жарит, в середине чесночинку добавит, а в конце, послушай, молока. И попарит. Вах-вах-вах!
   Степан поджал губки. "Вах - вах- ваххабитов бить.". Ему не очень нравилась эта атмосфера жеребцов беспечных. Он по-ленински выкинул руку вперед, привлекая внимание.
   - Прошу прощения! Вот вы мне отве тьте, - вы и на людях так беседуете? И все кругом слышат, что кто-то что-то подломил и его не поймали? Электрощиток скоро взорвется... Ну вы понимаете.
   - Степан Андреевич! - хором, ладно вскричали те.
   Профессор даже прижал к груди кулачки.
   - Упаси Боже! У!, как пасёт нас Боже,- резвился Лузин.- И ты с ним купно тылы прикрываешь.
   Степан негалантерейно глянул на наперсника. Он бы тылы, наоборот, открыл, да отстегал, повышения ответственности ради. Не каждого, конечно, бьют, кто кричит, но всё-таки. Степанов дед говорил в таких случаях конкретно: "Тебе ссышь в глаза, а ты говоришь: божья роса."
   Дед был воистину презанимательной личностью. Ох, не было в то время в деревне "Коровьи пальчики" Шекспира. Если бы Шекспиру пришлось выбирать между историей любви Ромео и Джульетты и сибирского мужика и его женщины, писатель, кто спорит, выбрал бы последнюю пару. Родовая фамилия деда - Бумажный. Но в день поминального сорокоуста стал Чудаковым. А вечером умер. Дед всю свою жизнь был романтиком и индивидуалистом. Но при всем при том, что регулярно посещал общие собрания колхоза, каждый раз оказывался тем самым легендарным Васей-пастухом, предлагавшим правлению купить фанеру. "Ндак, сделаем ероплан и улетим отсель к едрене фене!" К романтическим его идеям относились: проект сооружения в центре деревни фонтана с нимфой, обнимающей лебедя. Нимфу следовало лепить с первой красавицы деревни, выбранной на конкурсной основе. Проект отклонили, и не потому что он был протекционистским: всем известно - первая красавица на деревне его жена. А осуществленный проект покрытия крыши дома черепицей. Причем изготовление черепицы от копки глины до сооружения обжиговой печи с принудительным поддувом воздуха - дело рук самого деда. В результате дедовский пятистенок гляделся пасхальней церкви с крашеным верхом. Всему причина - кристаллы золотого пирита, вставленные в каждую черепичную пластинку. Пирит тоже добывался в таежных шурфах. И проект сооружения лёгкого летательного аппарата, так и не оторвавшегося от земли, взлётной скорости не хватило. Попытка закончился сломанным ребром (жена сразу же после ребра эту фанеру облила керосином и подожгла). К индивидуалистическим проектам относились: создание собственного иероглифического письма, изготовление из кедрового ствола и маральей шкуры настоящего Там-тама и избиение в Красноярске редактора краевого литжурнала за отказ печатать дедовский тринадцатисложный стих с цезурой после седьмого слога. Стихи, понятно, посвящались жене. На руку дед был ушибист, но бил только поганых мужиков, в жизни не тронув пальцем ни одной женщины. Хват выпить, но, в противотык большинству, впадал не в гневливость и рыпанье, а в детство и веселые приколы. Если бы случился где в Сибири конкурс прикольщиков, все места от Гран При до поощрительных пришлось бы отдать деду. Впрочем, разговор не о нём, а о его большой любви. Вышеупомянутое в первую очередь затевалось, чтобы порадовать Джульетту. Ее девичья фамилия - Чудакова, его - Бумажный. Но деревенские так всю жизнь их и звали - "Чудаки", вкладывая в прозвище не небрежение, но пиетет. А когда возок ушел под неверный лед, тракторист, смелый парень, и дедова жена бросились в воду отвязывать телушек, и после, среди гама набежавших людей, рева скота, никто сразу не заметил, что её-то нет. Дед ходил по реке на двести километров, пытаясь взглядом пробить панцирь льда, но видел только свои отражавшиеся безумные глаза. Потом поджег дом на холме с золотой крышей (сбежалась вся деревня и половина деревни плакала о чём-то неземном, но знакомом, другая половина задумчиво-хмуро курила.), спихнул Там-там в ненавистную реку, посмотрел, как ледоход уносит экзотический инструмент прочь в водах, в которых навсегда осталась его половина (её так и не нашли, будто ушла в другой мир через ледяное отверстие нефритового круга),- и уехал в Красноярск, к детям. Там взял фамилию жены, справил сорокоуст, а вечером умер. Сердце разорвалось.
   - Пора выстраивать цепочку. Там бутон, а здесь батон, вот бидон, а там питон, а на стройке есть бетон.
   "Надоели, трудоголики, - просверлило в степановой голове.- Носки вам третьеводнишние под подушку!"
   - Послушествуй старца. Гениальная догадка Бройля; электрон, волна, кварк, вакуум,- это меч, но не с тонким определяемым кончиком, а с кончиком в абсолютный нуль.
   - Так мы ж работаем еще в евклидовом пространстве.
   - А ты видел когда-нибудь,- профессор лё г галстуком в тарелку.- Чтобы фотон притормаживал в нём?
   - А он тормозится?! - испугался Лузин.
   Посмотреть на них со стороны, прямо интимное откровение.
   - Что фотон... Мелочь пузатая! Доставь нейтринный индикатор, ха-ха, да на нейтрино проверь.
   Степан посчитал нужным вмешаться и сурово вставил - что если надо, доставим. Лузин отмахнулся. На земле два таких : один весит миллион тонн, новосибирский - и не сосчитать.
   - Шуточки у вас...- скривился Степан.
   - Так вы думаете, нейтрино тоже в штопор? - удушенно зашептал Лузин.
   Профессор качался на задних ножках стула. Само воплощение тайны. И вождизм на лицо.
   - А куда ему дэваться? Почему линза остановилась на краю массы? Университет ведь одно большое массивное тело. Не потому ли, что около нуля изменяется топология пространства?
   Ассистент в шоке.
   - Боже! - потом по-французски.- Эфруа! Ужас! - наконец.- Ёлдырь башмак!
   Степан решил заняться десертом. Китайский десерт звучал так: "Вдоль горного ручья пройдись в одиночестве,- лично я бы прошелся.- Замри и почувствуешь: облака наполнили складки ветхого платья.- Ну не божественно?"
   - Выходит, это ниже кваркового уровня?! Ой, у меня инфаркт будет! - уцепился за степанов локоть.- Ты понял? Что плотность атомных ядер... если даже нейтрино уходит за горизонт событий!
   - На ветру красивее жить. Материя проваливается в дыру, что в прорву. Створный поток энергии. А бомбочку можно придумать - одна высосет пол-Европы!
   "Прилетели утки, заиграли в дудки. Ах, какая красота, заиграли в дудки." Лично Степан в сказанном мажора не находил. Особенно про бомбочку. Более того, приятней было бы сейчас... ну вот сидеть в темной комнате и улыбаться в угол . Намного же лучше? Чем напрягать потную холку.
   - Господа кладоискатели, опустим руки в тэсто, - поднялся над столом профессор. - Итак, мы нашли вакуумная дверь между половинками вселенной. Нам удалось определить ее конкретное местонахождение. Поздравляю! Также, мы можем забрать её и выпотрошить.
   "Одна стрела сбивает одного орла. Две стрелы это уже слишком много". Вот как надо!
   Профессор показал обществу ребро ладони.
   - Монахи-каратисты били по борту каменного колодца так, что вода выплескивалась на рубаху. А до воды два метра! Как это делалось? Резонанс! Нам нужна резонансная пушка.
   "Зачерпни воду в колодце,- что его бить-то? - и луна будет в твоей руке. Прикоснись к цветам, и их аромат пропитает твою одежду."
   - Где мы её, ядрена вошь, возьмем?! - взвизгнул Лузин так, что зазвенели висюльки на люстре.
   По важно оттопыренной губе профессора, ясно, что такие места имеются. И художнику: не правда ли Степан Андреевич, любой ищущий художник подтвердит, что редко кто из ищущих ученых не испытывает действие собственного изобретения на себе?
   "Факт, - подтверждая мысленно.- Если это не бикфордов шнур."
   - То, что я скажу - секрет. Но вы должны знать, потому что,- сдвинул минусы бровей к носу.- Мы "Коза ностра", мы боевой отряд науки, мы сэмья. Вэрно?
   "Да верно, верно. Мы "Коза в ностре", мы промысловая артель, подорожная вольница, мазурики зашибистые и бурлаки совокупные. Члены кружка и кружки члена. Кто шагает дружно в ряд? Боевой отряд ребят. Наша колхозная подводная лодка продолжает движение и кроме торпедного аппарата выхода, к сожалению, нет, ёлки-моталки!"
   В общем, секрет заключается в том, что в Воробьевых горах, под институтом ядерной физики находятся военные лаборатории. Степан откровенно хмыкнул: ну уж секрет. Где этих лабораторий только нет? Как булочных, сливающих говно.
   - Я - вроде того что, генерал, - до кучи признался Копелян.
   А пушка резонансная имеется в лабораториях, где профессор генеральствует или генерал профессорствует. Делов-то - стибрить. Возьмем её за дужку, положим её в кружку.
   Лузин ломал себе пальцы с противным хрустом. Подскочил к шефу, чуть не за грудки схватил. Так, дорогой профессорище! Изложите план!
   Вот особенно красиво: "Над ветками, не имеющих почек, кружатся золотые фениксы. Под деревом, не отбрасывающем тени, бродят яшмовые слоны""
   План таков. Сначала пробуют кулуарно. Техдиректор - бывший копеляновский однокашник - господин Суковатый. В студенческие годы - Ваня-Канява. Профессор хочет попросить того о негласной помощи. Уже договорено о встрече. Единственно, нет уверенности в этом человеке. Поэтому, мазурики его зашибистые ждут недалече и если в результате переговоров получают негатив, тогда действуют нагло. Безобидно эдак лупнул глазёнками. Инструмент он уже приготовил.
   Степан противно скрипел вилкой в тарелке. Китаёзы еще подзуживают: "Рыбная ловля - беспечное занятие, но в руках вы держите оружие лишающее жизни. Игра в шахматы - безобидное развлечение, но оно внушает мысли о смертельном поединке. Нельзя не видеть: из всех дел самое приятное - ничегонеделание, а безыскусность выше всякой тонкой изощренности."
   "Круги расходятся по воде... э-э, чёрт!, с этими кошками над валерьяновой лужей забудешь родной китайский. Как же там было? Круги расходятся... э-э-э... Короче, крокодил моргает, чтоб вам пусто было! Боб бензольный, что я здесь делаю?!"
  
   10
  
   Степан грыз ноготь и думал о том, что не желательно завязывать шнурки около клубничной грядки соседа, а то он подумает, что ты его клубнику рвешь.
   Ждали в условленном месте. Полночь и последние прогулочные кораблики с позевывающей публикой притирались перед ними к пристани. Подплывёт кораблик и штрижки-отражения в воде от фонарей начинают извиваться червяками, которым рыбацкий крючок пронзил задницу.
   Лузин сам в растрепанных чувствах. Не желая показывать смущение, открыл сумку, вверенную ему Копеляном, и разглядывал содержимое. Любого домушника такое содержимое сильно бы обрадовало. Фонари, моток верёвки, дрель на аккумуляторах с алмазным кругом, автомобильная монтировка, коей, так же как воровской "рвоткой", можно выдрать средней паршивости замок.
   - Ты посмотри на нашего инсургента! - восхитился Лузин.- Как приготовился!
   Степан почти дымился. Да, любое дело - это маленькая война. Или ты сломал шпагу перед победителем, или празднуешь с бокалом вина в одной и талией маркитантки в другой руке. Редко поединок заканчивается ничьей. Как-то видел драчунов, они повисли друг на друге, дойдя до полного изнеможения. Но и это была относительная ничья. Когда один, собрав последние силы, шлепнул противника по уху, тот, оценив свои физические возможности исчерпанными, заржал оппоненту в лицо. Праздные зрители сошлись в том, что он и есть победитель. Их войну художник готов довести до конца. Единственно, ему не нравится безалаберщина ученых. Дабы не ходили со сломанными ногтями, подстригаем вовремя ногти. Но какая морока маникюрщику.
   По зебре фонарного света и теней от, присосавшихся к земле, ёлок, к ним приближался запальщик дела.
   - Чтобы не укусила собака, нужно бежать позади неё. Не давай ему высовываться. Пусть колесует за нами, прижав носопатку. Ты же понимаешь, Ив, что проныриться в лабораторию к военным, это что с соседкой переспать, пока её муж на балконе бычок слюнявит.
   Через секунду живчик-профессор стоял около них. Лузин сразу поинтересовался об однокакашнике.
   - А ну его! Бычок тугогубый! Я еще до сути не дошел, он обмочился. В институте, сколько помню, всю жизнь с герпесом на губах. Ссукаватый!
   - Ясно. Раскрывайте таперича картишки.
   Картишки следующие. Параллельно лабораториям пролегает метрополитен. Причём настолько рядом, что когда электрички проносятся, у профессора стакан с чаем начинает дрожать в подстаканнике. В своё время, питание по бедности протянули из метро. Отсюда вылучивается план: проникнуть в туннели, вклизматиться в кабелеводы и по кабелеводам уже вмылиться в лабораторию.
   Профессор объяснял так, будто банально имел ввиду высадку помидоров на даче.
   "Ну, ухарь с горы! - подумал Степан.- Посылает с моралью, слюни только вылетают."
   - Пойдёмте. Я знаю, где можно попытаться.
   Повёл содобытчиков по набережной. Подошли к метромосту и полезли под ним в гору.
   - Всей семьей идут гулять ночью вдоль дорожек,- начал декламировать Степан.- Ёж-отец, ежиха-мать и ребенок...
   - Ёжик,- закончил профессор.
   - Неправильно. Ёж-отец, ежиха-мать и ребёнок Стёпа.
   - Сергей Наркисович, значит, - ёж-отец, ребенок - Стёпа, а я - ежиха-мать?
   - Правильно,- подтвердил Степан.- Вечно фигню рожаешь.
   Выскочили на площадку. Профессор, опёршись руками в колени, уфкал. Старость - в падлу, молодость - наказание.
   Степан включил фонарь. За деревьями увиделось ограждение полуразрушенного эскалаторного спуска старой станции "Ленинские горы". Пролезли под бетонными плитами.
   - Жуть, как тут мрачно! - нервно бросил Лузин.
   - Работаем, работаем. Я ниткой мерил! - бодро сказал Степан, но сам про себя подумал: "Фигушки я пошел бы сюда ночью один".
   Под подошвами противно, по зубному, скрипела кафельная крошка. Вместо эскалатора остался металлический скелет, словно лежал обглоданный тропическими муравьями, остов гигантской змеи.
   Степан пошутил. Крикнув: "А!", воткнул пальцы ассистенту под ребра. Лузин запричитал:
   - Пошел ты! Ой, набедкаемся мы, пока доберемся до места. Куда идти?
   Степан показал и, понятно для чего, начал рассказывать короткую историю:
   - У меня корефан права получил. Довольный такой. Говорит, мечтаю мотоцикл с коляской купить. Права есть, теперь уж точно куплю. Ну и поехали мы компанией на природу. Классно так накупались. А там как раз был насыпной берег. Палатки натягиваем, колышки втыкаем, а они совсем не идут, топором уже забивали, а они гнутся, камней в земле много, сверху только чуть черноземом для травы прикрыли. Один колышек совсем в рулон свернулся, не пошел, ну я веревку к бамперу и привязал,- рассказывал монотонно Степан, вышагивая вверх.- Иван, конечно, с ухой возится, кому еще? Выпили, погуляли, а утром для бодрости мы в озере искупнулись, а все еще спят по палаткам. Выскочили на берег, тяпнули по сто грамм для сгущения крови. Хорошо! Вильчевский закусил и говорит: "А ты знаешь, кореш, что я на права сдал?" Я говорю, поздравляю. А он хвастает: "Ты меня поздравляешь, а смотри, как я круто ездю. Мне теперь хоть мотоцикл, хоть авто, хоть ломовой мерин." Пока я помидор довысасывал, Вильчевский ну пятиться, прыг в машину, я глазом не успел моргнуть, он мотор завел, да как дунул.
   Лузин не слышал истории, он взошел на площадку последним и осветил хохочущего шефа.
   - Ты о чем тут каудильо набрехал?
   - Да так...- посмеиваясь, объяснил Степан.- Оказывается, я здорово морские узлы вяжу.
   - И что?
   Степан неопределенно пожал плечами, вспоминая, как девчонки, спавшие в палатке, потом Вильчевского полдня из озера не выпускали. С крапивой бегали по берегу.
   Они были в помещении эскалаторных моторов. Искать кабели к ним следовало здесь. Осветив углы, стало ясно - ничего. Надо лезть в дыры под ногами. Оставив шефа, по ржавчине спустились этажом ниже и сразу обнаружили кабелевод. Из его рта гадючьими языками свисали обрубленные кабеля. Профессор так обрадовался находке, что слетел вниз мгновенно, эффектно потрескивая суставами. Спилили решетку с кабелевода и для проверки бросили в него кафелинку. Послушали. Кусочек шурша и брякая, скатывался вниз. Это говорило о том, что шахта не вертикальная, а наклонная. Соответственно, и передвигаться по ней проще. Степан страхуясь за скользкие от пыли кабели и уехал на заду. Внизу включил фонарь, осмотрелся. Это была распределительная. Половина кабелей заползала в коллектор за спиной, к реке, другая половина - в дыру перед ним, к цели. Сполз Лузин. Выломали решётку монтировкой, дали знать профессору и Степан двинулся дальше. Ползти на четвереньках по круглой трубе оказалось неудобно. Колени соскальзывали, попадали на жесткие ребра кабелей. Вдруг что-то мягко ударило по ушам. "Электрички!",- дошло до него.
   Следующая распределительная. Подтянулись подельщики.
   - Мои брючки...- обиженно прошептал Копелян.
   - Тихо стало, - Ивар клюнул носом в часы.- А всё. Фенита, метро закрыто.
   В очередном пенале кабели расходились крестом; назад к реке, вперед, влево в туннель метро и вправо в лаборатории. Лузин попытался вырваться в фавориты. Художник осадил:
   - Не спеши коза, все волки твои будут. Я пойду.
   Ныли колени. К тому же успел самым чувствительнейшим образом долбануться головой о трубу с десяток раз.
   Под руками пустота. Опустил ноги на пол, раскукожился. Фонарь не стал включать, зачем?, судя по ударам локтей в бетон, он стоит в таком же пенале, что и ранее. Попытался найти выходное отверстие и надеялся заметить впереди какой-нибудь свет. Тут же света стало, как на главной улице, когда врезался лбом в край люка.
   - Уи-и-й падла! Ну, Ивар Игоревич..! Сергей Наркисович..! - но досталось не им, а почему-то негру. Тёр лобешник и ругался.- Негру, если выколоть глаза и выбить зубы, здесь так и будет! Ну почему бы мне все-таки было не включить фонарик? Ленивый я или клёпок не хватает?
   Похоже, один зуб у искалеченного негра остался. В люке светилась бледная точка.
   "Что это?" И когда осенило, выдохнул: "Ха! Не зря ниткой мерил". Что подразумевалось под "ниткой", понять трудно. Надо полагать, некий художественный образ, раз художник.
   Собрались в последнем пенале, постояли, губа к губе, чуть не целуясь, переводя дух и Степан, извиваясь миногой, скользнул в кабелевод. Дополз, ощупался, обнаружил скобки, выдернул их плоскогубцами. Толкнул освободившийся кожух. Будто в солнечное затмение вокруг темной луны, показалась светлая полоска. Припал слезящимся глазом к щелке - движения не наблюдалось.
   - И ладушки. Размер обуви сорок пятый, без ногтей - сороковой,- выдавливая кожух вперед.
   Приполз Лузин.
   - Всё о'кей караван-баши?
   Они стояли около стола, на нём пузатый никелированный чайник, в котором отражались их, будто согнутые в страхе, вытянутые фигурки.
   - Это подсобка электриков, - прошептал профессор, на цыпочках подошёл к двери и глянул в скважину замка.- Ни-ко-го. Как я вас обажаю!
   Степан с Лузиным развернули плечи.
   - Ну мы все молодцы. Втроём. Царёнок, королёк и королица.
   - Точно,- осклабился Лузин, укладывая руками белоснежную, по сравнению с руками, чёлку. Глянув на ладони, добавил.- Негритянка с негритянином и маленький анегрец.
   - Хи-хи,- прыснул Копелян.- Грэк с грэчихой и грачёнком.
   Нашли резонансную пушку. Ассистент поинтересовался, что дальше? Они её берут и..? Профессор думал так. Здесь столько оборудования, что устроить небольшую неразбериху несложно. С утра запишет, что прибор пошел на домонтаж. За завтрашнюю ночь заберут линзу, перекантуют сюда. Сразу производит сейфовое блокирование. А там никто и не догадается, что он будет изучать.
   Копелян включил компьютер и вогнал диск, собираясь переписать программу настройки пушки. Лузин разбирал крепления. Степану делать было нечего, он прислонился к перегородке матового стекла и считал про себя: "Южане за жизнь выделяют сто пятьдесят тонн пота. Это три железнодорожные цистерны. Я за жизнь уже выпотел цистерну, а после знакомства с этими субретками озорными - еще одну. Осталось допотеть всего цистерну. Не так много осталось."
   Посмотрел на шевеление спин энтузиастов науки, проговорил:
   - Сходят владыки с ума, а спины трещат у ахейцев.
   - Спина ахейцев - это, надо полагать, степанова спина, - обернулся Лузин.
   Декламатор пропустив реплику мимо ушей, продолжил:
   - Яростный гнев, произвол, злодеянья, раздорр, веррроломство!
   Профессор тоже проявил знание Горация и закончил почти по-гречески:
   - Маного творится грэхов и внутри, и внэ стэн Илионских.
   Посмеялись, замолчали и работали.
   "Хобби у меня не резные иконостасы. Хобби у меня секретные лабо..."
   - Бози тха! Анчорни! - вдруг зарычал Копелян.
   Лузин повернулся, часто моргая. Степан вздёрнулся. Профессор приказал быстро убираться. Ассистент взорвался: что за тон, к чему общейство дрейфить?
   - Не пугаю я! Хотел переписать программу, а там - овчарка. Вот где западня была, дра мере! Уходите! Быстрей! - накидывая художнику на шею лямку сумки и толкая в поясницу. - Мэк хэмарэ харэ кэгеци посэ иск ми кани хелок чен кара ани!2
   1 (а р м.) о д и н д у р а к б р о с и т к а м е н ь в я м у , н е с к о л ь к о у м н ы х н е м о г у т в ы т а щ и т ь .
   Степан рявкнул: "Вассер! Буксы горят!" и трюхнул по проходу. Бежали в одну сторону, но их руководитель явно приотставал. А когда они с Лузиным заскочили в подсобку, профессор приказал:
   - Кожух на мэсто и умрите! - и захлопнул дверь, оставшись на той стороне.
   В последнее мгновенье Степан успел заметить, как за матовым стеклом метнулись тени с зонтиками и движение профессора в сторону от двери. Он отвлекал охранников.
   Счет шел на секунды. Затолкались в трубу и притянув кожух на место, замерли, прислушиваясь. Стон двери, кто-то заглянул в подсобку. Снова стон. Их не заметили.
   - Враги заавтоматили. Не зонтики это были, а автоматы, печёна мать!
   Лузин впереди урчит:
   - Варвары владеют этими посевами. Ёб... понские...
   Художник снова взялся за стишки:
   - На мягкой кровати лежу я один, в соседней палате кричит армянин.
   Спустились к Москве-реке, умылись и сели на ступенях, тягостно обдумывая одно и то же.
   - Что-ж... Я домой. Жена потеряла. А ты?
   - А что я? - сжав кулаки до твердости лесного ореха, сблажил художник. - Я как все. День пропал не зря. Еле-еле Елизар едет-едет на базар. Но с базара, но с базара не догонишь Елизара. А нитку выкидываем, к свиньям собачьим!
   В Воробьевском лесу враз заорали первые утренние птицы.
  
   11
  
   И пьяные звезды на небе могли проморгаться.
   - Не играйтесь сосудом египетским! Покакуньки в нём, простите уж.
   На подоконнике - пивные бутылки, употреблённые за день, прошедший с момента, когда профессор бодро вскричал: "Драпайте!". Уговаривал себя: "Не так уж всё плохо. Копеляна обкатают и выпустят. Подумаешь, дела: задумался в отхожем месте, да вышел через шесть часов поиграть на компьютере в "Тетрис". Гений же и рассеянный с улицы Басеянной. До Лузина не доберутся. Происки органов отобьем: морду тяпкой, техничкам работам. Но на душе всё равно гнусно.
   - Тебе-то что до этой лабуды? Эх! А вот и то! - саданул пивка.- Прогрызла как-то ночью мышь дыру в корзине и тут же угодила в пасть змее, которая лежала там, кольцом свернувшись, голодная и без надежды на жизнь,- пустую бутылку к подружкам и выдрал из картонки новую.- Наевшись, ожила змея и выползла на волю через дыру, проделанную мышью. Видите?! - с бутылкой обращаясь к бордельно пошумливающему внизу городу. - Судьба сама хлопочет, о том, чтоб нас сломить или возвысить. Водки!
   Сбегал в мастерскую, нашёл бутылку, выключил раздражающий свет, снова на балкон. Выпив водки, окончательно утвердился в понимании того, что его терзало. Сколько усилий, азарта, а дело-то просрали. Степан считал, что он написал за свою жизнь три шедевра. И ясно представлял себе, что то, за что ломались учёные, верно, было таким же шедевром, пусть и в заумной для него сфере. Жалко интеллектуальный продукт!
   Что-то водка не действует. Принёс столовую ложку, свечу и спички. Следующий экзерсис. Зажег фитиль, накапал на перила парафиновую слезу и поставил в нее пяткой свечку. Наливал в ложку водку, подогревал до кипения и, обжигаясь, выпивал раз за разом.
   Шибануло, наконец. Встал в стойку и сделал по Москве несколько мощных ударов. Столица ответила милицейским воем у смотровой площадки.
   - Не нравится, гоа? Не будем мы играть в дэми-жё. На тебе! Цукими - любование луной. Тебе тоже на! - луне по скуле, где и так вылезли обширные синяки. - Юкими - любование снегом. Уссусь, но не покорюсь!
   Кажется, отпускало. Чего хотел - того добился. И настроение вроде ничего: розово-прыщавое.
   - Люблю я вас, мегаломаны, идеалисты армянские, хи-хи-хи. Инженю!
   Влепив прощальную оплеуху, замер, глаза навыкате, хоть иголкой прокалывай.
   - Ослоумие! Бедная мать, обосранные дети. Мизерабель!
   Вспомнился ему неожиданно суд над гусем. Лес, студенты, адвокат, общественный обвинитель, окосевшие присяжные, вердикт: Виновен! Приговорить к отсечению головы с последующим увариванием. Девушки, погуляйте пока. Палачу стакан водки. Извиняй, гусик. Се ля ви. Какие мы жестокие, русские! Наливай. Закусывай.
   Куда себя приделать - непонятно. Пьяно, веселовато, уныло и устал. Винегрет. Затанцевал, виляя попкой.
   В окне мастерской - первый зритель.
   - Уронил лицо - подними.
   Пока танцор коченел в ступоре, зритель перешагнул через бутылки и спрыгнул на балкон.
   - Аби...гель?!- прозаикался. - Корабли лавировали, да не выла-ли-лавирова-лили...
   - Я пришла смотреть картины. Ты ведь приглашал.
   - Натюрлих же... двести тонн! Ой мама, отсохни рукав! Оп-пэрэсэтэ-э...
   Дерганул из картонки бутылку, высосал жадно, скашивая глаза на девушку. Оторвался от горлышка, запыхавшись от частого глотания и бокса: Восторг полный. Как его подловили, класс! Качнулся в сторону, качнулся в противоположную, стабилизировался. Кипяченая водка действует подобно шампанскому или глинтвейну: пять минут свинья свиньей, потом снова джентльмен.
   - Как я обожаю эти осложнения!
   На что получил:
   - Какой ты однако эротичный. Вибрируешь, пьешь? Смотреть противно!
   Как достойно ответить? Степан ответил соответственно:
   - Коньяк - напиток героев. Пиво - напиток рабов. Кефир - напиток богов. У вас кефирчика, случаем, не...
   И получил ладошкой по щеке. Несильно, но обидно.
   - Ничего себе! - погладил художник щеку.- Сразу видно у кого здесь лицо сделано для пощечин. Хорошо хоть в волейбол не играешь. У тех цыпок от постоянного хлопанья по мячу и удар мощнее и правая ладошка больше лопаты для снега нашего дворника Птолемея Лесандровича, - на всякий случай отступая на шаг, мало-ли, вдруг ещё захочется шлёпнуть волейболистке, только уже по чемпионски, подачи не взять. -- Носят её на отвес, как хозяйственную сум...
   - Ещё получишь, воркоплёт! Ты знаешь, что к нам с обыском приходили?
   - У-у-у,- скорбно.- Шанцы-манцы-обжиманцы-колошманцы. Что же ты хотела, сластёночка? Сама видишь, что получилось. Карамболь с папенькой... Послушай сюда, девушка. Наш дворник Лесандр Геростратович говорит: "Пусть сердце мое будет старым деревом, которому не грозит, что его будут резать ножом и покрывать лаком".
   - Надоел ты мне, алкоголик!
   Это он-то алкоголик?! Да, он выпил. Но выпил не от хорошего настроения. Ему его изуродовали. И именно тогда, когда занимался делами, до которых художнику, как слепому до живописи. Возится чёрт знает с чем и он же еще виноват. Бей быка, за то, что не даёт молока.
   - Успокойся.
   Успокойся... Да он спокойнее стога сена, но зачем обижать?
   Абигель словно отряхнулась от всех этих неприятностей, вздохнула:
   - Скучно-то ка-ак.
   - Скучно, эхма! Наш дворник грит, - помавая шуйцей и десницей над ушами и предусмотрительно не приближаясь ближе вытянутой руки собеседницы. - "Как это скучно сто лет без движенья в воду смотреть на свое отраженье."
   - Пойдем картины смотреть.
   - Картины..? А, да! Я ж приглашал надысь. Милости прощу... э... просю милости... ну в смысле - прошу. Ыскусство - высшая форма освоения мира. - врубил в свет.- Моментик, сейчас разверзнем.
   Пошел дугами, растаскивая из пачек вдоль стен полотна.
   - Вуаля! - повел рукой вокруг.- Проведем сортоиспытание.
   Абигель попросила водки. Степан в некотором роде обрадовался. Раз пьют, так и он оправдывающе - слегка выпивший человек, правивший настроение. Нашел на балконе бутылку, но возвращаться не спешил. Задрав голову к угрожающе наклонившемуся шпилю, требующему, наверное, самого серьезного ремонта, глубоко дышал, прочищая мозги. Прочистив мало-мало, вернулся, подал чашку и с удивлением смотрел, как она по-мужски выпила, не поморщившись.
   - Скажешь что-нибудь про картинки?
   - Скажу. В них мало секса.
   Степан хохотнул. Картин, распушенных из пачек, было много, но Абигель прямо прошла к "Старому старому богу", одному из трех его внутренних шедевров. Небольшая работа, среди других не выделявшаяся ни яркостью, ни техникой, рыло какое-то с языком до ключиц и грустными а ля глазами. Только сам живописец видел в сосуде драгоценную материю, принимающую форму сосуда. Качество для себя. Не для вечно случайных зрителей же.
   - Ты умный человек. Но хитрей я не встречала.
   Хитро-умный художник поддомкратил бровями, выражая тектоническими складками лба свое удивление.
   Помилосердствуйте. Не хитрый, но брезгливый. Когда столько времени трачено, чтобы фортифицировать себя элементами просеянного сущего, глупо открывать врата кому ни попадя. Нужно дистанцировать праздношатающуюся публику. Не так сё называется. Не хитрый. Всего лишь обороняющийся солдатик за родными стенами.
   Как-то его доедают. Он такой бело-пушисто-безотказный. Наверх, вниз - пожалуйста. Куда еще - вбок? Очень удобный мальчик, а с него стружку снимают, оскорбляют. Только с какой стати?
   - Ты вроде чем-то недоволен? Обиделся?
   Следовало бы обидеться, да не в его это характере. Себе дороже. Душевный дискомфорт только опостылел. Зато опьянение исчезает, что называется, стриженая девка косы не заплетет. Даже с большей скоростью: лысая девка косы не заплетёт.
   - Мне кажется, ты превратно истолковываешь события. Во всём этом лично я - не пришей кобыле хвост.
   Объяснять не стал, что ему стоила безопасность их шайки-лейки. Стоила всего лишь прекращения делания картин. Не жертвенно разве? А писать тянет. Художник же он, бич божий, не фотограф или подобное, полудохлое.
   - Не оправдывайся.
   Да как не обороняться? Все так. И Степан защищался напускной простотой. Многим казалось: открытый душевный парень, коммуникабельный. Неплох приударить за девочками, потрещать крыльями, не затискан трезвостью, жестокой, как парижские полицейские, не прочь элегантно похамить в честной компании, иногда бывал пошловат, но это уже по спецзаказу. И внешне всё с проскальзыванием, без замучивших пропасть интеллигентов тягомотных комплексов. Плохо?,- вались конем. Хорошо?,- дайте куснуть.
   Надоел художнику дурной разговор. Не разговор - тявканье. Абигели, похоже, тоже. Вместе собрали холсты снова в пачки, после чего Абигель попросила расказать по порядку.
   - Намучился я с ними. Лучше грозный царь, чем семибоярщина.
   Под семибоярщиной подразумевалась беспечность учёных. Понятно, кто был царь-контролер.
   - Когда предложили ломануть лабораторию, я даже не знал, как реагировать.
   - А что они искали?
   - Так вход в антимир. Пофессор даже утверждает, что он с подсветкой, как мой нос, хех! Это дерьмо на шпиле обнаружилось. Их, вообще, как грязи. Просто первую обнаружили. И взбесились. Пушка им резонансная занадобилась... Видишь, чем закончилось? - вздохнул, и подумал: "Сам здоровьем скудаться стал. В затылке чешется. От озабоченности по поводу происходящих событий".
   Абигель задумалась. Степан же разглядовал её лицо. Девица - конечно, анофлексная штучка, но красивая какой-то негражданской красотой. Волосы такими не бывают. Нежный болезненный овал. Греческий нос. Классическому художнику нос особливо ласкает глаз. Глаза сощуренно-невозможные. Капризный рот. Приоткроет губы - сейчас скажет, и снова закроет - обойдетесь, обманула. Да глицериновые движения, будто живет на Юпитере с многократной тяжестью.
   - Аби, ты откуда?
   Реакция у девицы тоже аномальная. Взлетела над ним.
   - Не занимайся психоложеством! Пошли в жопу, если не понимаете, что таких людей трогать нельзя!
   - Но отец сам же...
   - Какой у приемной дочери отец?! Чёрт бы вас побрал, дурундаев!
   Несправедливо. Ушел на балкон, пробормотав:
   - Что за Завал Петрович?!
   "Дурундая нашла! Дурак проспится, печенюшечку покушает. Дураки в цирке неплохо, говорят, зарабатывают. Ты слазай в секретные упокои, узнаешь тогда, почем фунт стерлингов! Когда дурак умен? Когда молчит. А я ваще не вякаю. Резонансные пушки только ворую, делать мне больше нечего!"
   Москва сдурела в последнюю пятиминутку перед ночным обмороком. Город наполнился конвульсией. По хребту метромоста с воем и проблесковыми маячками скатывалась спецколонна. На смотровой площадке бешено фотографировались. С автоматной скоростью мелькали вспышки. Под ним, на лестнице главного входа, играла молодежь, выкрикивая азартные лозунги. Даже не азартно, а почти истерично, даром что молодежь. Над ним шаркнул по небу патрульный вертолет. Взревев на развороте раскаленным мотором, упал куда-то за реку.
   Сердце остановилось. Девушка в этой мороке незаметно подошла сзади, прижалась щекой к его плечу.
   - Извини. Нервы это.
   Её пальцы скользнули к левой стороне груди, раздвинули рубашку, кожу около соска, и трогали остановившееся, но еще горячее сердце художника.
   Степан медленно повернулся и оказались они лицом к лицу. Настолько рядом во внезапно наступившей тишине, сменившей, провалившиеся под землю, урчанье и грохот города, настолько близко, что уже ничего не оставалось делать, как поцеловать юпитерианские губы. Глаза ещё её - океан без дна. Броситься в него и тонуть, тонуть...
   Потянула его в мастерскую. Художник понял, они уходят. "Это правильно. Это хорошо". И они ушли в город, валяющийся внизу в обмороке.
  
   12
  
   - Для нижней деки Страдивари использовал весла затонувших галер.
   Похоже, ассистент крепко думал вторые сутки, прошедшие с ареста профессора. А сейчас так задумался, что рассматривал сквозь художника деревья. По этому его мечтательно-рентгеновскому взгляду Степан понял: додумался до чего-то интеллектуал. Лузин продолжил с невозмутимостью пражских гвардейцев, охраняющих свои Градчаны:
   - В нижней деке живет душа смычковых инструментов. Не в струнах из воловьих жил. Всему своё место и время.
   Они сошли на конечной остановке автобуса в Немчиново, прошли по Сетуни и устроились на берегу среди бесстыжих в своей наготе берез. Переносить напластовавшуюся тягомотину в городе стало просто тошно, затем необходимо пообедать, наконец, не зря его альбинос ангажировал. Ну да пусть созревает. Посмотрел на небо, прошептал:
   - Птицы кружатся в пустоте небес. Благодаря пустоте превращенья совершаются без конца.
   Протянул с костерка Лузину веточку с поспевшими, в золотых каплях жира, колбасками.
   - Съешь с удовольствием, сёгун. К чему эти мешки крови? Потом объяснимся.
   Ученый очнулся, засмеялся.
   - Почувствовал, сейсмограф?
   - Что тут чувствовать? В воздухе п а х н е т к р ы с о й . Е ш к а л о р о з о .
   Потом так потом. Римляне тоже сначала предпочитали трапезничать калорозо, дословно: одушевленно, с огоньком. А уж потом - в сенат, Цезарей резать.
   Мясо таяло во рту. Поджаренные шкурки вафельно похрустывали при укусе. Хлеб ломали руками и запивали томатным соком.
   - Вкуснятина!
   - А то! Я бы даже развил тему. Можно в излишества пасть многозубую впасть, - поволозил ладонью по траве.- А можно травой жить, цветочками: рассвет - зацвёл, закат - заснул. Не метаться, озабоченным до невозможности, как бы окружающим радость причинить, - цыкая зубами. Зубы хоть и стоят плечом к плечу, как коммунисты, но между ними волокна опортунизма всяко разно пролезут.- Ладно, какая будет интродукция?
   - Ждешь неприятностей?
   - Не в этом дело. Голодные льнут друг к другу, сытые разбредаются.
   - Мы-то пообедали. Разбредаться будем?
   - Не окучивай. Не разбредёмся, а сольемся в брежнево-хонеккеровском поцелуе.
   Лузин оглядел товарища приязненно. Когда нельзя было положиться на сибиряков? И начал помалу. Кандидата уже трясут капитально. Как давно ассистирует Копеляну, точки пересечения профессиональных интересов, проявление неконфиденциальной информации, прочее. По вопросам о физической форме шефа ясно - они добрались до их пролаза. И сильно сомневаются, что профессор был способен так солировать. Они ищут помощников. Понятно, кто на это почетное место первым корячится.
   - Но антенной пока не интересуются?
   - Пока нет, слава Богу!
   - Ну, слава этому Богу, бес ему в ребро!
   - И слава Богу, что не догадались, - посмотрел на художника препревнимательно. - Поэтому нужно успеть сделать самое главное.
   - Хватит мочало жевать, - надоело Степану вступление. - Выкладывай!
   Лузин вздохнул, взял ветку с последней колбаской.
   - Я не хочу. Будешь доедать?
   - Буду. А ты говори, клоподав.
   Пока художник ел, ученый читал ему:
   - Маленький мальчик со сломанной ножкой кушает суп алюминевой ложкой. Ласково смотрит мамаша на сына: когда ты нажрешься, хромая скотина?!
   "Язви его в душу, мальчика-жуайё! Юморит ещё."
   - У меня, мамаша, в детстве рука была сломана, а не нога. И не тормозись, глаголь дальше, сладкоглаголивый.
   Лузин упал спиной на траву.
   - Я за эти дни понял, что смогу сам, без Нарцисса, забрать линзу. Надо разрубить гордиев узел.
   Степан что-то в этом роде и предполагал.
   - Разрубишь гордиев санузел - нанюхаешься потом. Хорошо, говори.
   Ассистент заговорил о том, что времени не осталось, что-де в любой момент на загривок сядут, о том, что срочно нужно восстановить статус-кво, вернув клеммы в старые гнезда. Сигнализация в таком виде - улика. И главное. Знает ли художник, какой единственный путь прогресса? Степан знал как смешивать "цитроновую" с "зеленой ФЦ" и что крайне нежелательно разбеливать "краплак". Также знал, как можно лисировать "волконскоитом" по сухому и фактурить "марсом", а единственный путь прогресса не знал. Как-то прозевал, хотя и читал много, Конфуция там, древних греков. Конфуций брыластый с полоротыми греками, видать, тоже не знали. Поэтому и Степана не известили.
   - Единственный путь прогресса - опровергать самого себя,- важно произнес Лузин. Еще и потряс пальцем в эмпиреях: мол, обратите внимание: мысль не фрагментарная.
   - Бурные продолжительные аплодисменты. Экий вы, батенька! Ну дак кому копыта выломать?
   Лузина осенило. Чем является резонансная пушка? Торт. Дорогущий юбилейный. А есть же оборудование демократичнее. Не торт, а торталетка. Есть у него такая.
   Степан решительно прервал. Не надо было им в лабораторию лезть? Спросил, теперь сам уже вглядываясь напротив препревнимательно. И всё ему стало ясно по этому блудливо вильнувшему взгляду. Колотить языком по дёснам можно как угодно, но на практике имеется чаще минус, чем плюс. Подавится торталетка инфернальным интимчиком. И вообще, кто наступает на грабли дважды, скажите пожалуйста? Художнику больше всего не нравится, что нет свободного маневра. Наверное, можно было не подметать коленями кабелеводы. Собирали бы прибор в надёже из консервных банок месяц, год, сколько нужно. А потом бы сели на потную кобылу и ускакали в степь. Тут бы им была и страховка, и результат, и движение, и эротика, и подноготная естества.
   Но Лузин замечания пропустил мимо ушей. Ещё и раздражается:
   - Должна она схавать!
   - Успокойся. Съест так съест. Я ведь не разбираюсь. Просто чувствую,- потянул носом воздух, показывая - чуешь?, пованивает. - Ладно, говори откуда беды ждать, замышленник?
   Лузин когда сердится, губы у него становятся восковыми. Вспомнить Красноярск. Они только познакомились. Тогда еще аспирант, купил у него картину. Степан провожал до стоянки такси. Налетело дутое, заверещало: "Пропустите! Опоздаю!" Кульками шмыр-шмыр, картину на пузо своё стратостатное, да об угол дверцы. В картине дыра, у Лузина губы восковые, а тетёхи той будто и не было. Степан тогда другую картину отдал, уже не за деньги, подарил. Так и подружились.
   - От тебя ничего не скроешь!
   - Говори тогда! Тряхнем стариной. Главное, чтоб не отвалилось.
   - Чтобы сбросить линзу в рот пушке, нужно антенной по-настоящему ожуравить.
   Начало-о-ось. Предбанник заперт, сигнализация работает, тут антенна сама по себе вдруг - хрясь! Спутники - винтом, специалисты на уши, космофлот на ноги, милитаристы, жирующие в космосе... И живописец под полом пишет пейзаж, называется - "Гром среди ясного неба." Зурст!
   - Значит чистим зубы крокодилу?
   - Хорошо, а что ты предлагаешь?
   Да художник, собственно, ничего не предлагает. За него уже в начале первого тысячелетия римский стоик предложил: "Не желай, чтобы всё происходило, как ты хочешь, но желай, чтобы происходило, как происходит, и будет тебе в жизни хорошо".
   - Так ты предлагаешь вообще ничего не делать?
   - Я предлагаю делать, но по-умному. Согласись, что корова не даст молока пока сена не нажрётся.
   Лузин вроде бы согласен и даже соломой кивает.
   - Умец какой! Не надо быть Холмсом, чтобы догадаться - кто был последним в туалете. Сидка внизу - женщина, сидка наверху - мужчина. По обоссаностям тебя вычислят мгновенно, Гордей Гонорович.
   Но Гордей Гонорович, продолжает настырно:
   - Продумал я. Восстанавливаем сигнализацию, стреляем, забираем линзу, исчезаем. Главное - алиби. Меня жена прикроет. А у тебя есть прикрытие?
   Степан покачал головой. Давит его, понимаешь, авторитетом, не вспотеет. Художник такой напор видел только у цыганки, когда она вязалась к нему по поводу долголетия. Опомнился уже тогда, когда денежки перекочевали из кармана в бюстгалтер гадалки, а линия жизни ушла с ладони через плечо по ноге в ботинок. То, что дело нужно закончить,- это ясно. Но шилом море не нагреешь. Кто пальнул антеной - специалисты не найдут? Сколько их там вообще таких умных?
   - Семь сотрудников, - морщится Лузин.
   - Во, я умерла хохотать! Огромное количество! Обблююсь сейчас. Ты ж ходишь последнее время с блаженной улыбкой, все оборачиваются, будто золотые ковчеги фараонов нашёл.
   Лузин вспылил. Еще бы не вспылить. То, что план его шит белыми нитками, он сам знал. Паутинками шит самого последнего микроскопического паука.
   - Да плевать! Я дело доведу до конца!
   - А мне придется мылом ноздри закрывать, отбивая зловредный запашок,- развалился на траве-мураве. На небе болталось голое, без нижнего белья облаков, солнце.- Я так устал, Гонор Гонореевич, что даже нет сил набить тебе морду,- допил томатный сок и откатил бутылку.- Вы мне тех пастухов напоминаете. В тундре меня пельменями собирались потчевать. Мясорубки нет, так вся семья, даже старуха с одним зубом, оленину жуют и в тесто заворачивают, - в этом месте ассистента передёрнуло.- Сколько повторять? Закажи мясорубку по рации, сложимши в башню умиротворения своё всечасное нетерпение, дождись вертолета и далее, без надрыва. Ай, надоело слону яйца качать!
   И Лузин, похоже, выдохся.
   - Что я, правда, банный лист до задницы... Гранд мерси за иваси и забудем.
   - Светская ты морда. Забудем...- подняв пальцы к глазам.- Песок сеять - кактусы собирать. Степашка-замарашка.
   - Это чья же поговорка? Мексиканская?
   Русская. Глянул художник на грязь под ногтями и сочинилось.
   Утка, сидевшая в метре от мостовой опоры, встала, и Степану показалось, что она снесла хрустальное яичко. На самом деле, блеснуло заиленное донышко разбитой бутылки.
   Вернулись на автобусе к метро и ещё пошушукались. Степан подумал об алиби и позвонил. Маша готова была исполнить всё, о чем он просил. Если кто полезет с вопросами, отвечать следующее. Типичный дилетантизм, но лучше так, чем ничего. Мудрость ведь тоже обгорелая палка. Что и утешает в какой-то мере.
   Пошапковались в метро, и Степан в заключение перевернул в гробу Конфуция:
   - Благородный муж, Ивар Игоревич, живет одиноко, но в согласии со всеми, а низкий ищет себе подобных. Низкие мы мужи, скрытные, шибко секретные совместники.
   Гильотина дверей схлопнулась, электричка пошла. Лузин же заговорил по-французски:
   - Значит, пойдем до конца, художник. Жюск а ля фэн!
  
   13
  
   Они продолжали рискованную игру. Подготовились вроде неплохо. График работы и отступления выверен со скрупулезностью, понравившейся бы фармацевтам. До решающей ночи остался вечер, и Степан прикидывал, как его приговорить. Но сладилось само. Сначала позвонила Маша и уточнила деталь в их плане, потом позвонил Вильчевский, ("Ты что там сексом по телефону занимаешся, всё занято?! Если ещё заикнёшься, чтоб я купил женских тампонов - убью!"). Иван тогда подарил Томе букет, в котором она обнаружила пачку тампонов ("Раньше кавалеры дарили дамам цветы, внутри открытка со стихами и приглашением съездить в Париж, а в наше время в букеты вкладывают предметы гигиены. Какая деградация!") В заключение пригласил в Центральный Дом Художника на вернисаж. Узнав о невозможности для Степана занимать вечер глобальными мероприятиями, рассказал матершинный анекдот и попрощался. Когда с кофейной чашкой бродил по балкону, в мастерской снова зазвонил телефон. На этот раз была Абигайль.
   - Ты у себя? Я сейчас приеду.
   - Зачем? - машинально спросил Степан
   - Не груби и дождись меня.
   Художник выдул губами свистульку и снова ушел на балкон коротать время, размышляя плавно по-над городом. Он думал о Сибири с её освежающим морозцем когда слюна во рту замерзает, об охоте, по которой соскучился, и о двоюродном брате, тоже охотнике, забранном медведем. Вспомнилось его "столпничество" в пятилетнем возрасте. Лазил по забору, да свалился, зацепившись ботинком за гвоздь. Древний дед потом колотил клюкой в ворота и кричал: "Эй соседи, у вас там на штакетнике летучая мышь мается." "Вот же порода!" - посмеивались родственники. В самом деле: висит вниз головой, кряхтит, мордашка пунцовая от натуги, но на помощь не зовёт. А когда через полчаса постучала девушка, в ностальгическом настроении, с бутербродом в руке, пошел открывать дверь. Перед ней случайно откусил так много, что Абигель сказала:
   - Давай поцелуемся?
   Чем смутила. Прожевав и проглотив, заоправдывался в том плане, что: кишка кишке бьет по башке. Целый день не было времени поесть.
   - Это плохо,- показала Абигель на бутерброд.
   Плохо, всухомятку питаться, не понял Степан? Нет, плохо вообще питаться. И растолковала. Сексом не стыдно заниматься, а пожирать органику - плохо. Это же безобразный физический процесс: кусать, жевать, давиться, отрыгивать, прикусывать язык, выделять слюну, переваривать, выковыривать мясо ногтем из межзубного пространства... Задуматься только: то, что кушается, вполне ещё может казаться пищей, но грань очень тонкая. То, что сьедено час назад пищей не будет считаться при самом благоприятном раскладе. Вчерашняя же пища имеет свойства неожиданные: она быстро движется, и движется одновременно в разные стороны, также приобретает свойства физической волны и проникает всюду, через материалы любой толщины и прочности. Фикалёшечки-то.
   У Степана от такой интерпретации брови домиком, а Абигель вдруг прояснилась лицом и засмеялась. Пошутила она. Что так перепугался? Кусай же.
   - Ну, знаешь..! - Степан пошел к кофейным принадлежностям.- С твоими шуточками, правда, кусок в горло не полезет. Что случилось?
   - Что может случиться, миленький, кроме того, что уже случилось. Скажи честно, что поделывает Ивар Игоревич?
   - Кому это интересно, Аби? Работает.
   Эта женщина умела обращаться с мужчинами. Взяла художника пальчиками за подбородок, повернула голову к себе. В глаза смотреть!, не буквой Г. Она ведь не просто спрашивает. Её снова вызывали в органы и вопрошали на этот раз про Лузина. Его подозревают и если опять что замышляется...
   - Ну, Аби...- завырывался Степан.
   - Не Аби, не Аби! И отцу будет хуже и у того шпендрика тараканы в голове, и сын, мечтающий о космосе. Пиндюлей бы вам наставить!
   Тараканы в голове многим нам знакомы. Да он-то здесь при чем?! Господин оформитель у них на подхвате, и Вася не чешись! Такой же безынициативный, как вареная курица.
   - О каждом шаге сейчас думай!
   - Да мое сердце - чистая яшма! Но всё, всё! - подрубая ладонью воздух перед собой. - Кофе пьём!.
   Молча бренчали о блюдца чашками, похлебывая. Повернул голову в окно, однако чувствовал, как его, мотылёчка, накалывает на взгляд-булавку доставучая дева-энтимолог. Не выдержал:
   - Ну что ты смотришь зелеными брызгами?! Ты хочешь, чтобы мужики ломались от неудач и не боролись до конца, когда уже и шансов нет? Так же не будет!
   Абигель поставила кофейную пару и ушла ему за спину.
   "Пропади пропадом беспомощность угря. Какие серьезные дела и какая рыба с малюсеньким ротиком. Ни рук, ни ног, ни пальцев. Беспомощность и невозможность переломить игру в свою пользу. Что я могу с моим крохотулечным ртом, слова ведь не вставишь, никто слушать не станет."
   Абигель чмокнула его в темечко. "До чего переменчива!" Опрокинул голову, так, что видел девушку над собой перевернутой в пространстве. Соответственно, ее перевернутая улыбка имела другое значение - негативное.
   - Знаешь, что мне хочется?
   - Знаю. Посадить меня в ложку и выпить всего до капельки, сладенького,- скокетничал Степан.
   - Сгрызть тебе лицо.
   Спокойно так сказано. Нет, теперь он не собирается реагировать с пламенным выражением чувств своих на абигелевы выпады. Уже привык к этому действительно странному человеку.
   - Только лицо? А остальное, значит, собаки съедят? - встал, приблизился вплотную. - На!
   Абигель просунула пальцы меж его и легла щекой на грудь. Ее волосы пахли тонко, чем-то живым, пахли амброй, пахли женщиной.
   Подкрались сумерки и набросились на город. Город ждал и организованно отстреливался вспыхивающими электрическими огнями. Залп!, и тело навалившейся темноты светлело, теряло мрачность. Залп!, и тело просвечивало больше. Вразнобой запоздавшие, но крупнокалиберные выстрелы прожекторов высоток. Потом будто плеснули бензина и гриб света поднял на спине к небу призрак того, что ещё вот только хотело пожрать город, но было посрамлено и отринуто.
   Беседовали. Девушка рассказывала о себе.
   - Училась в университете, на факультете невест - филологическом. Но вовремя бросила. Сейчас работаю полдня в фирме. Не сидеть же у отца на шее.
   Чем больше Степан расспрашивал, тем больше понимал, что за внешним улеглись еще слои. Что-то насобирал по жизни человек. И когда открылась её связь со "строителями" - удивился.
   - Я сама не "строитель". Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Но они мне нравятся. Новый дух и прочее...- улыбнулась. - Привели меня однажды к кришнаитам...
   - Ну-ну? - улыбнулся тоже Степан, вспомнив знакомого кришнаита. Тот убедил подружку записаться, обрил её. Девушка еще не привыкла, одела на голову платок. Они шли втроем по Красной площади: Степан, кришнаит, кришнаитка. Вдруг порыв ветра сдергивает с девушки платок, тамбовские туристы: ха-ха-ха!, кришнаитка расплакалась, кришнаит ломает руки, Степан успокаивает. И смех, и грех.
   Дальше мирно общались. Абигель рассказывала, слушала его.
   - По той причине, почему люди не любят садиться спиной по ходу поезда. Они ждут новостей. Жить, вообще, скучно, но жить хотелось интересно. Один заливает пустоту жизни литрами пива, другой заполняет её коллекционированием подсвечников... Ты сейчас интересно живешь?
   Степан благоразумно промолчал.
   - Никто же до сих пор не понимает, где граница между живым и неживым. Может быть, там спрятались ответы на все стрёмные вопросы. Откуда и куда? В чем смысл жизни?
   Степан прислонился виском к ее плечу.
   - Это-то просто. Смысл жизни в самой жизни.
   - Просто, но и мы уже не в телячьем возрасте.
   - Ну уж и возраст.
   - Возраст, возраст. Люди в двадцать пять лет, сработав на пределе, погибали с чистой совестью. Кто бы дятла знал, кабы носом не стучал. Ты же работаешь, как китаец, я твои картины видела
   - Да я бездарность.
   - Врун ты большой и охмуряла. Знаешь софизм "Лгун"? Вполне возможно, что лгун сознается в том, что он лгун. В таком случае он скажет правду. Но говорящий правду - не лгун. Следовательно, возможно, что лгун не есть лгун.
   - А я знаю софизм "Рогатый". То, чего ты не потерял, ты имеешь. Ты не потерял рогов. Следовательно, имеешь рога. А ты была замужем?
   - Нет. А ты как?
   Да он-то подженился. Жёнушка ему каждый день последний месяц повторяла: "Из упрямства ни на шаг не продвинется Степашак". А какой из художника самодур-администратор? Ему только одно и надо было: краски портить.
   - Бе-е-дненький!
   И бедненький художник то же самое утверждает.
   - Гутьере, мой вечный преследователь. Вместе учились здесь,- постучала по камню пальцем.- Испанец, а туда же, затащил к...
   - ...И доказывали, батюшки мои, что ртуть есть неизменный дух, соль упрочняет тела, а сера производит рост живого. Сказки первобытного леса.
   Действительно, какой только ерунды не читали и не слушали.
   - ...Фрейд отшлёпал. Религия - форма коллективного невроза. Банально - захват территорий.
   - Так понять надо было самой. Папа говорил: "Если бы мне удалось разобраться с углеродом-двенадцать, со всеми его загадочными энергетическими уровнями, я бы булки выпекал".
   - ...инкарнация - переселение душ. Плохой - в прямой кишке родишься. Хороший - в минерале. Потом спинку обточат, в кольцо вставят и будет кто-нибудь на пальце носить, не снимая в бане и ковыряя в носу.
   - ...Это уже могло увлечь. Голова - дом мечтаний.
   - А мне даосизм нравится. Экологично мыслят. Не терзай природу, слейся с ней. Только не христиане, страхуилы-людоеды! Шаловливая церковёшка! То девчонок жгли на кострах, пидеры, отдали бы мне, то пятьдесят тысяч детей погонят за гробом Господним, так что потом ни одного найти не могут. Православие наше жирнозадое. Муслимы эти... Тупизм и фанатьё. Чем исламист хуже буддиста? Да ничем, кроме религии. Под носом румянец, во всю щёку - что в носу.
   - Точно. Представить себе: мы пошли на балет - ну и что?, нормально. Пошли арабки. На сцене - белое "Лебединное озеро", и полный зал чёрных мешков с бронетанковыми прорезями для глаз. Жуть какая!
   - ...Китайцы прелесть. На вершине священной горы травы растут без корней.
   Так они беседовали дальше и дальше в пришедшей ночи.
   Интересная женщина оказалась. И с дурами скучно, и слишком умных не любил, без толку хлопотливых в мыслях, при которых рта нельзя открыть, чтобы не чувствовать себя корзиной для скомканных и выброшенных всяких умностей. Эта многим интересовалась и многое знала. И хотя сразу обманула глицериновой медлительностью, но оказалась живым человеком. Но, ох, странным!
   В том же духе закончился их разговор.
   - Бог-то есть,- подвела черту после пересмешек по поводу религиозного творчества народов.
   - В смысле? - приогорошился художник.
   - Я не про того бога. Этому богу не надо резать баранов. Ему вообще ни до чего нет дела.
   Степан помял кончик носа, и не отпуская его, прогундосил:
   - М-м, ну-у ты про пантеизм?
   Не ответила. И выяснять уже времени нет.
   - Аби, извини, я сейчас должен идти в город.
   - Пойдем, я с тобой.
   - Нельзя. Я с человеком встречаюсь Быстрые перемещения, серьезный разговор.
   - Встречайся, я подожду.
   - А если я с девушкой встречаюсь?
   - Встречайся.
   "Вот смола!" Начал злиться.
   - А если я ей ноги задирать начну, ты, прислонютой сиротиночкой, рядом болтаться будешь?
   Невозможно понять это её неожиданное упрямство.
   - Послушай меня теперь ты, Ван Гог занюханый!
   Голову опустила, смотрит из-под бровей, кривится губами. Отойди дальше - человек в гневе. Но он-то рядом стоит и видит бурлеск.
   "Что ей надо от меня, актрисетке? Невозможная девица!"
   - Ты меня как сексуальный объект не интересуешь вообще. Если я с тобой целовалась, то я точно так же щенков целую. Если я говорю, что пойду с тобой, значит, мне надо!
   - Ну, знаешь..! - рассердился по-настоящему.- Если не скажешь, зачем надо, вытолкаю взашей!
   В этот момент увидел, что Абигель уже не играет. Бурлеск, может, и продолжается, но Петрушка бьёт Пьеро по голове колотушкой презло, перестав даже ухмыляться для приличия.
   - Мне нужно, потому что...- пауза.- Потому что...- снова молчание.
   - Да почему, ядрена вошь?! - тряхнул ее за плечи.- Почему, сумасшедшая?
   Абигель осевшим голосом прошептала:
   - Потому что я боюсь.
   О, Август! О, Боб Бензольный! Чем он занимается?! Поднял руки к небесам и плетьми бросил книзу, хлопнув по бедрам. Вот-вот Лузин явится, Маша уже в машине... Убегать нужно со скоростью стрижа. И эта ещё сюда... Голова всмятку. Сапоги всмятку. План-график всмятку. Глиссандо по белым клавишам ребром ладони.
   - Извините... Извините, у вас открыто.
   В дверях стоял Лузин. Его перекашивала тяжелая сумка. Он ничего не понимал, но первая тень сожаления на лице уже появилась.
   - Тьфу на вас! Я вам всем очень рад, когда вас здесь нет!
   Сожаление заполнило всё лицо Лузина. Ли ц е з а т м е н и е п р я м о .
   Сзади грубо дернули. Пришлось обернуться. Абигель свирепо смотрела на него.
   - Значит, вот с какими девочками ты встречаешься? Вот кому должен ноги на плечи закидывать, гомик проклятый?! - прыгнув к Лузину.- А ты, шпак, опять со своими пассатижами приперся?
   Хватит миндальничать, с чистой совестью можно яриться. Степан взял её сзади за плечи, но не больно, как женщину, повернул и мягко выпулил в сторону двери. Абигель по инерции пробежала несколько шагов, остановилась, спрятала лицо в ладонях.
   Они стояли, ледяно замерев. Прошло несколько мучительных секунд. Вот повернулась, опустила от лица руки, и оба увидели, что Абигель противоестественно спокойна. В глазах ни зверства, ни гнева, рот расслаблен. Только еще не слетел со щек туберкулезный румянец.
   Степан тьфукнул и обречённо махнул рукой.
   Поднялись к антенне. Сигнализация восстановлена, прибор лентами к антенным расчалкам.
   - Я за компьютер, ты разбираешь коробки.
   - Сами не знаем,- проворчал Степан.
   Разобрался с коробкам, выдавил заветное стекло и сбросил вниз две веревки: одну для прибора, вторую, с крюком, для них. С этим крюком вызревала возможная неприятность. Лучше всего, конечно, спуститься вниз, как делают альпинисты, на двойной веревке. Дернул снизу за один кончик - вся веревка свалится. Но здесь, на крыше, двойную веревку не за что фиксировать. Пришлось остановиться на сомнительном варианте. Зацепить за край желоба крюком и спуститься - не проблема. Проблема: как веревку сбросить, когда спустятся вниз. Значит, крюк должен быть пятьдесят на пятьдесят: и чтоб держал во время спуска - разбиться не разобьешься, но ноги переломаешь,- и чтобы возможно было позже стрясти его снизу вниз. Степан целый час молотком отминал крюк до нужной формы.
   Боеготовность полная. Лузин совершил ручкой какое-то неуместное аллегорическое движение и так набросился на кнопки, что запонка из клапана отлетев, упала на пол.
   - Вечно вываливается. Помнишь, профессор намекал, что, мол, линза не за горизонтом событий? Нажму кнопку - должно вспыхнуть перед медиатором пушки. Если тоже вывалится...
   Степан сделал над учёным движение, будто солил ему голову. В Индии, стране, удрученной змеями, отец сыпал на голову новорожденного щепотку алмазной пыли на долгую жизнь и благополучие. Благословляет художник сынка своего.
   - Пуск!
   Никакой вспышки. Лузин снова навалился на клавиатуру. На щеках хмельной румянец гарцует.
   "Эх, пианист! Фуга твоя... Фугуй, фугуй".
   - Нету.Но почему нет... ёб... понцы?!
   "Э-э, паря, тебя понесло. Это уже нехорошо."
   - Увеличиваю мощность,- лузинские пальцы играли аллегро.- Эписодий второй. Шарах!
   Никакой вспышки.
   - Слышь, эрудит,- не выдержал Степан.- Женщина без живота, что чемодан без ручки. Ну ее, это, не знаю что, к едрене фене! Давай-ка, бросим без ручки, да рванём. А?
   Лузин себе на пользу речь друга не уважил и, похоже, взялся безобразничать. Он вдруг захихикал и, набирая очередную программу, заявил сквозь неуместное своё хихиканье:
   - Сейчас п а л ь н у в с е м ч т о е с т ь . И перчику добавлю. Назвался грудью - полезай в бюстгалтер!
   - Ну ты, Жора с титьками! Не торопи умирать, дай состариться! - заорал художник, чувствуя, что, пришло время. - Кончай!
   - Всё, закончил,- даванул в кнопки.- Товсь! Пли!
   Уже начав движение к антенне, Степан увидел краем глаза загоревшуюся красным надпись в мониторе поверх цифири: "Внимание! Возможно резонансное наложение." Тут его влёт так кольнуло в сердце, что потемнело в глазах.
   "Что это..? - чуть не кувыркнувшись через голову.- У меня же сердце - огурец. Здоровое. Ах ты, мармонетка!" - дошло до него. Это же Лузин со своей пальбой. Обернулся для гневных речей. Тот откинулся на спинку стула, схватившись за грудь. Лицо мучнистое, дохловатое.
   - Ив, ты что?! - бросаясь на помощь.
   - Подожди...- руку навстречу Степану.- Сейчас пройдет.
   - Тоже кольнуло?
   Лузин приоткрыл удивленно глаз.
   - И тебя, что ли?
   - Пшел ты, ворошиловский стрелок! - дернул невежливо заводилу за шиворот.- Вскочил, очухался и бегом! Или пинка поставлю, стахановец!
   - Да, уже, очухался, бляха-муха...
   Несколько щелчков - монитор погас. Выдрали прибор, вырубили свет, коробки на место и выбрались на крышу. Спустили пушку, сбросили веревку вниз. Пора и им. Степан встал ногой на крюк, придавливая всем телом. Лузин слетел вниз. Взял протёртое стекло за края. Отпечатков он не оставит, обрыбитесь господа. Уложил четвертинку на место, пришлепал штапики.
   - Ну, домине, пронеси!
   Установил крюк на бортик крыши, вцепился в жестяной край и осторожно сполз в пустоту. "Ну, голуби, вишу? Не падаю?" И подражая ленивцу, соскользнул к балкону.
   "Какие там Атосы-Портосы с их мызгатней вокруг бриллиантовых подвесок. На университеты надо лазить!"
   Дернул веревку - та не свалилась. Еще дернул - тот же результат. Неужели крюк плохо разогнул? Это будет конец света. Задергал зверски - не падает, сволочь!
   - Не так.
   Лузин, вырвал веревку, отбежал далеко в сторону и слегка дернул кончик. Веревка волной пошла вверх, крюк сорвался и полетел вниз.
   - Берегись! - крикнул Степан, бросаясь в сторону.- Рационализатор ты мой, слатенький. Сумку давай, паразит!
   В мастерскую.
   - Аби, ты где? Ходу!
   Быстро, быстро! Бегут впереди взгляда.
   - А двери... двери закрой.
   - Не надо.
   - Почему? - удивился Лузин.
   - А ты подумай. Мало ли кто куралесит тут, если меня нет и всё открыто.
   - Ясно. Под вашей охранительной сенью...
   На лифте на первые этажи, на цыпочках в фойе.
   - Тсс. Я первый,- прижав палец к губам
   Лузин с красным лицом держал сумку, Абигель уцепилась за его локоть. Степан выглянул из-за колонны в круглый зал. Около дверей за столом, спал вахтер, выдувая на губах булькающую рыбью мелодию. Пожалуй, это самая большая их удача за сегодня.
   - Снимите обувь. Подходим к двери и сразу б р о с к о м н а у л и ц у .
   Прошли не дыша мимо вахтера. Степан навалился на тяжелую дверь. Пулей вылетели на улицу. Дверь пошла назад, глухо встала на место, стрельнув от себя плиту воздуха, ветерок ударил по залу, вахтер вскинулся, сонно покрутил головой и потянулся к термосу с кофе.
   Степан бежал первый, держа сандалеты. За ним летела Абигель, размахивая босоножками. Последним криво прыгал по ступенькам Лузин, одной рукой забрав в горсть замшевые туфли, другой придерживая бросающуюся на него тяжелую сумку. Проскочив лестницу, начали притормаживать, оглядываясь. И встали, соображая, что происходит.
   От реки поднимался туман, похожий на лесной пожар. Он мгновенно пожрал этажи университета один за другим. Двинулись в сторону набережной, вглядываясь под ноги.
   - Не расходитесь,- сказал Степан.- Растеряемся.
   Обернувшись, еле увидел две поспешающие за ним фигуры.
   "Впрочем, если бы девушка наша психиатрическая потерялась, может быть, лучше только было. Прав я или прав?"
   Показался "Ситроен", караульный пёс, лежащий на брюхе. Маша их заметила. "Ситроен" сразу взвыл мотором и приподнялся на гидроусилителях, готовый к броску, дать только команду.
   - Заждалась, котёнок? Поехали отседова скорее.
   Маша включила противотуманные фары и надавила на газ.
   - Фу-у-у...- выдохнул Степан, откидываясь головой на подголовник.
   - Все ребята со двора малярам кричат ура! - поверула к Степану голову Маша, улыбаясь.
   - Уря-уря,- Степан потянулся, упираясь в потолок.- Осторож..!
   Поздно. Из тумана вывалилась фигура, удар, визг шин об асфальт... Н е х о р о ш а.я тишина.
   - Мамочки родные, я кого-то сбила! - сообщила Маша.
   "Заметили,- выскакивая из машины.- Этого еще не хватало."
   Случай - распорядитель дел людских.
   Перед автомобилем полусидела, полулежала девушка. В стороне валялся целлофановый пакет, из которого выкатывались в туман какие-то фрукты.
   Кинулись к пострадавшей.
   - Где больно?
   Девушка стянула вниз задравшуюся юбку и завсхлипывала. Маша наклонилась над ней, бледная то ли сама по себе, то ли из-за тумана. Лузин уже собирал в пакет фрукты, убегая в молоко.
   - Я улицу переходила у-у... и вдруг у-у-у...- с судорожными вздохами плакала она.
   Маша отвела степанову руку.
   - Отойди, я маленько понимаю.
   Степан вспомнил, что она ему говорила о своем отце, известном хирурге.
   - Перелома нет. Ушиб. Но ее бы всё равно в больницу.
   - В машину! - скомандовал Степан, вспомнив, что они поедут мимо семьдесят первой кунцевской больницы.
   Подняли с асфальта пискнувшую пострадавшую. Та уже отплакалась. Последние слезинки тянули в две полоски тушь с ресниц. Усадили жертву на заднем сиденье, мужской состав по бокам, Абигель впереди. Маша поехала, вся внимание, кусая губы.
   "Она не виновата,- подумал Степан.- Вообще ж не видно." Черепашьим шагом выехали с Ломоносовского проспекта на Минскую улицу. Туман начал редеть. Машина пошла быстрей. А когда вылетели на Кутузовский проспект, туман исчез, будто корова языком слизнула.
   - Маш, за Аминьевским больница будет...
   - Не надо, уже прошло... Ссадину бы только смазать...
   Маша притормозила, проезжая кунцевскую больницу, а потом поддала газу
   - Завезём Ивара и на дачу. Йод, пластырь имеются.
   - И славно! - выдохнул Лузин.- Хорошо еще, что мой дом по дороге. А мы всё-таки...
   И замолчал. На что Степан сказал особо:
   - Знаешь, что Пир сказал, когда с римлянами поцапался?
   По лицу ученого было видно, ч т о о н з н а л. . Н о С т е п а н з а к о н ч и л :
   - Еще одна такая победа, и мы погибли!
   Нырнули в квартал от кинотеатра "Минск", высадили застрельщика этой хлопотливой ночи.
   - Винтарь поганый,- кивок на сумку с пушкой.- Правда, лучше пока туда.
   Когда машина сорвалась с месте, Степан высунулся в окно и крикнул:
   - Эй, Эйнштейн, а я так и не понял: наша желанная, в закромах? - стукнув о корпус "Ситроена".
   Последнее, что увидел, пока машина не ушла за угол дома, как Лузин поднял на уровень лица пятерню и сложил фигушку, загибая пальцы по очереди в сторону носа.
  
   14
  
   Пока девушка умывалась в ванной, Маша первым делом налила в рюмочки напиток героев.
   "Уместно",- одобрил Степан, понюхал букет выдержанного коньяка и с удовольствием выпил.
   "Вот те на! А какая страшилка была с тушью на щеках",- прокомментировал про себя выход пострадавшей из ванной. Девушка оказалась прехорошенькой. Она только чуть прихрамывала на ногу и смущалась оттого, как на это оценивающе смотрят остальные. Маша протянула рюмочку.
   - Выпей. Тебе сейчас это больше всего нужно.
   Та взяла коньяк и с трудом выпила. Похоже, порядок. Больше напугались. Даже клеем не пришлось ссадины заливать. Синяк только вылезет позже что надо.
   - Спасибо вам,- поблагодарила девица.- Я теперь уже ходить могу.
   Все рассмеялись. Они же ее ухайдакали, она же их и благодарит.
   Маша предложила познакомиться.
   - Я - Маша. Степан. М-м...- поворачиваясь к Абигели.
   - Абигель,- подсказал Степан.
   - Варварушка я.... Сядристая,- смутилась.- Знаете, всякие фамилии бывают: и странные, и грубые, и смешные, и никакие, а моя - древнерусская,- словно оправдываясь, объяснила.
   Степан ее утешил:
   - У тебя, Варварушка, еще нормальная, поверь. Ты посмотри, какая у меня - Бумажный. Картонажный, можно сказать, древесно-стружечно-волокнисто-целлюлозный. Эдако папирусно-макулатурно-мелованный, кендырь камышовый, бибельдрук, бумазея с начесом..
   - Степа, тебя понесло.
   Понесло-то сегодня Лузина, если честно. Н и к а к н е х у д о ж н и к а .
   - Еще коньяк будете? - спросила хозяйка.
   - Налей по последней,- предложил Степан.
   - Я не буду,- торопливо сказала Варварушка, прикрывая рюмочку ладошкой.- Я уже пьяная.
   Опять посмеялись над девчонкой.
   "Какая миленькая",- после коньяка умилился Степан. Человек если перенапрягся - ему пробку дай понюхать, он и раскиснет.
   Спросил: не студентка ли Варвара? Да, студентка, только что перевелась в Москву из небольшого волжского города со старинными университетскими традициями.
   - А зачем тогда в Москву? - спросила Абигель.
   Та пожала плечами.
   - Москва есть Москва.
   - Это точно,- защитил Степан.- Париж есть Париж. Был кто в Парижике?
   Никто не был, кроме него. Маша весь мир с родителями объездила, а вот Париж пропустила. На неё в тот раз грипп напал. Абигель только раз в Болгарии с отцом отдыхала.
   - А я нигде не была,- застеснялась Варварушка.
   - У тебя все впереди,- подбодрил Степан.
   - Ты это так говоришь, будто у тебя всё позади,- сказала Абигель.
   Степан положил ей руку на колено. Специально положил, пока Маша отвернулась.
   - Ух, какая ты заноза, Аби! Не гляди комком, гляди россыпью, детка.
   Та сбросила руку.
   - Что такая злая сегодня?
   - Человек должен быть лёгким, злым и счастливым. Я - злая, Мария - лёгкая, Сядристая - счастливая, что легко отделалась.
   - А я?
   - А ты - Бумажный.
   Прекращая пикировку, Маша предложила выпить за Париж. Степан согласен, Варвара за этот город выпьет с удовольствием. Так уж ей хочется хоть глазком посмотреть. Абигель лучше б выпила за город Зябки Витебской области.
   Только коснулись рюмок, Варвара заполошно вскочила.
   - Подождите, у меня же такие груши!
   Убежала на кухню и загремела фруктами в мойке, промывая. Скоро вышла, держа перед собой вазу с грушами.
   - Вы таких не ели. Мы на даче на Волге выращиваем. Бергамот. Старинный русский сорт.
   - Главное, чтобы всё было русское и старинное, - процедила заноза. - Я вот армянка еврейского разлива. Восточноевропейская овчарка ещё была...
   Если человек не в духе, его заявления лучше слушать снисходительно, мало ли чем ему захочется конфузить приличное общество.
   Выпили, взяли фрукты. Темно-зеленые с кирпичным румянцем груши вправду поразили винно-сладким вкусом. Степан прокусил тугую кожуру, мякоть брызнула в нёбо эфирным маслом. Божественно! Хвалили до того, что Варвара покраснела. Краснела она провинциально обильно.
   Степан откинулся в кресле, натянул носки ног. Маша увидев его потянучки, заставила подняться и увела на второй этаж. Она хочет пошептаться - кого куда. На даче только большая родительская кровать и её диван в зале. Как лучше сделать? Обняла за шею.
   - Задушишь же,- гладя подружку по аккуратненькой попочке.
   - Я и собиралась заняться этим душегубством, но кто же знал, что ты такой любвеобильный.
   - Не виноватая я, он сам пришел, цигель, цигель ай лю-лю,- засмеялся Степан.
   Куда теперь кого? Абигайль на диван. Эх!, девчонка все-таки расстроилась. На большую им бы завалиться. Но раненую на пол ведь не положишь. Выходит, художнику на полу валяться. Степан не в притензии. Бросить ему хоть что. Ну уж, хоть что. Нашлись и надувной матрасик и плед. Подушку свою отдала. Не надо ей, она низко любит.
   Степан пошёл ополоснуться. Ночь потихоньку склонялась к концу. Наваливалась вялость и плавность мыслей. Когда вышел из ванной, свет в зале был потушен. Улегся на свое ложе за столом от дивана, где лежала Абигель. "Сплю, провалиться мне на этом месте." И не заметил как провалился вверх, в лунный свет, падающий колонной из открытого арочного окна. Его несло лунным ветром. Его тянули за плечи чьи-то сильные руки в мягких перьях.
   - Мальчик.
   Степан вышел из дрёмы.
   - Я заснуть не могу, мне так тебя жалко. Всем удобно, только ты тут...
   - Ну что ты, Машунь... Потянет.
   Нет, так не пойдёт. Провинциалка спит, чистый младенец, а кровать широченная. Им и на её половине хватит места. На цыпочках, чтобы не разбудить Абигель, ушли наверх. Легли, обнявшись, и скоро Степан сообщил, что разница-то есть. Мягко, и женщиной пахнет...
   - И остальное? - спросила Машенька, влажно блеснув зубками. - Мужчина! Поздоровавшись с феминой, раздень её до ароматной кожи. А попрощавшись, сделай тоже.
   Повернули головы к Варварушке. Та спала, уложив под щеки ладошки. Они прицеловнулись и замерли, тишайшие.
   - Любовь - это четыре ноги под одеялом,- полежав, прошептала Машенька.
   - Осподи, ты где такой пошлости набралась?
   - Сам ты Бумажный. Хочешь, еще ляпну?
   - Давай,- пробираясь пальцами в теплые девичьи подмышки.
   - Записывай мой точный адресс: город Красоты, улица Свиданий, дом Ожиданий, квартира Любви, будет время - заходи, хи-хи-хи.
   У художника вместо головы - труба. Такие апокрифы сейчас и слушать. Плутовка! Сдается, тут какие-то цели преследуются.
   - Ну, места ведь везде хватает, правда же?
   - Ах лиса! А что мне, одинокому уставшему волку, за это будет?
   А что угодно! Что уставший волк захочет, то ему от лисы и будет. Показать, как дама прогуливается с ребенком?
   Картинка, к слову сказать, и веселая, и фантастическая. Юная дама гуляет с воображаемым ребенком. Ночнушка собранна рукой у середины бедра, что летний сарафан. Дамочка улыбается миру, катит перед собой коляску, у нее хорошее настроение и эластичные ноги, которыми она нет-нет да сделает какой-нибудь тур шенэ от полноты чувств и живости, переполняющих молодое тело. Но чу!, не пора ли возвращаться домой? Идет гроза. Зонтик не раскрывается, он сломан, и приходится бежать к дому, перепрыгивая через лужи. Ребенок не орет дурниной, ребенок - наш человек, и тоже радуется приключению, молотит ногами по воздуху, словно собираясь смутить и перепутать падающие на него капли и услать их в другую сторону, хотя бы даже на юницу. Когда они добираются до дома, промокшие до нитки, оказывается, что дама вовсе не мать ребенка, а леди и няня на заработках. Перепеленав ребенка в сухое и сдав его на кормление настоящей, обегемотившейся матери, няня уходит к себе, погрозив пальчиком подкачавшему зонтику, переодеться самой. Сарафан с трудом снимается с влажного тела, от которого глаз не оторвать, и леди вытирается полотенцем, разглядывая, как радуга материализуется на фоне убегающей тучи, поражая всех своим совершенством. Худшим, конечно, по сравнению с прекрасным телом девушки. Хоть самодостаточным, но худшим. Не зря утверждает бирманская раса, что радуга обожает человечину.
   - Ты победила, прелестница. Приказывай.
   - Не торопись. Ничего не надо делать. Просто лежи.
   Девушка замерла, обняв его, но он чувствовал, как она прижимается всё более, не телом даже - дыханием, желанием. Снова потянули сильные руки в мягких перьях и с высоты ахнули вниз. Он не сопротивлялся судороге падения. Потом опять кружил над жутковато-спокойным озером, отражавшем арочное окно и кипящего света луну, управляющая звездами. Нежно пела свирель из лебединой косточки. Откуда эта музыка? Разве это музыка? Это же ветер свистит прихотливо. А он летит. Нет, уже падает. Па-а-адает.
   - Держу тебя-а-а...
   Ах небесные качели! Наверх и вниз, наверх и вниз. И снова, и еще...
   Оттолкнулись друг от друга, упали на спины. Замерли, закрыв глаза. Через веки сочился лунный свет. И... и погас. "Что-то изменилось",- подумал, разжмуриваясь.
   - Как красиво!
   К беспомощному светилу подкралось чернильное хищное облако. Оп!, и нет луны. Проглочена.
   - Как это может быть? Ветра же совсем нет.
   Облако категорически, несмотря на небольшие размеры, не просвечивала. Это здесь нет, пояснил Степан, а на той высоте ветер ураганный, выше чуть - тишина, еще на километр вверх тоже ветер, да дует в противоположную сторону. Так бывает, он читал.
   Маша поднялась на локте.
   - Дай я тебя поце...- замерла, глядя через его плечо.
   Степан повернул голову. Их соседка лежала, ладошки книжечкой под щекой и смотрела на них.
   - Ты хочешь сказать, что она видела, как мы..?
   Маша засмеялась.
   - Варвара...- по-директорски начал Степан, но сбился.
   Варвара прошептала:
   - Меня дразнили Варварищей. Мне лучше нравится Валя. Меня и зовут Валей все, хоть я и представилась Варварой...
   - Но ты видела, как мы барахтались? - прервал пояснение.
   И так ясно, что видела. Машенька уже смеялась вовсю. Степан сам расхохотался, директорское настроение враз прошло.
   Кляксоидное облако скакнуло в сторону и луна радостно взорвалась магическим светом.
   - Я видела однажды фильм, нас парни заманили... Я не хотела смотреть, потом незаметно выскользнула, но даже что успела увидеть... Это было так плохо! Меня потом кошмары мучили. А вы так делали... плавно, будто мёд падает из перевернутого кувшина... И я позже с вами полетела...
   - Ты, случаем, не девственница? - надоело Маше.
   - Да не получилось как-то.
   Машенька, играя смутной улыбкой, сказала:
   - Спроси-ка её: как она относится к плаванию ночью, когда берега не видно?
   Кто не купался ночью? Кто не орал от страха и восторга?
   Тишина. Ночной мир устал бороться с сжигающим душу ледяным светом. Лежали, молчали. Степан положил на лоб руку, маска спокойствия на лице и мудрые древние мысли в складке губ. "В ночной тишине звук колокола особенно чист."
   Маша подняла голову.
   - На одном конце крыла - воздух яростно кричит, на другом конце крыла - черти с богом душу делят. Проигравший - замолчит, победивший - небо дверит. Целуй ее! Немедленно!
   Степан повернулся.
   - Хочешь этого?
   Надвинулся, рассматривая в упор, почувствовал, как она потянула одеяло вниз, и весь сразу лег на жаркую стихию молодого тела, но не придавливая, а паря, зависнув. Одновременно губами на губы, как сливаются в единое страстная медь и сдержанный никель. На спине чуть не паническое дыхание. В руку впились ногтями. Второй рукой девушка сжала его бедро. Другая рука, обхватив степанову голову, запутала пальцы в волосах, цепко и нежно.
   Луну снова проглотило черное животное. И будто рядом во мраке боролись гигантские мифические змеи. Медленно, с болью соскальзывали мимо друг друга тела, хрипели передавленные и вытянутые на километры горла, впивались в кожу клыки. Далеко внизу горела рана. Но не убивая, а прожигая мясо до сладких судорог, томного потягивания, хищного стона. И падать, и падать всю оставшуюся жизнь, зная, что дна не будет никогда. Погасить стон, запечатать поцелуем. Но он, всё равно интимно сочится, протекает. В голове какая-то отчаянно-фантастическая мешанина.
   Всё! Туман нирваны уходил. Будда очнулся, собирая и прижимая к себе все свои руки. Художник очнувшись, не разжимал глаз. Падение закончилось, он разбился о чью-то дрожащую от неровного дыхания грудь. На спине уже не змеи рук - просто руки, на ногах не змеи ног - ноги. Разлепил глаза и перед ним выплыла из пелены...
   - Ты..?!!
   Степан содрогнулся. Ему в глаза смотрели яростно-счастливые глаза Абигели. Повернул голову влево, вправо, озираясь, встряхнул башкой... и потерял, бедолага, сознание.
  
   15
  
   Кошмар замучил. Над повешенным по всему дереву расселись птицы и тренькали, и тренькали на повышенных тонах. От чего проснулся и огляделся. Получалось, это он висит на дереве под птицами. Так напугался, что проснулся по-настоящему.
   - Долго будешь лягаться ногами, сплюка эдакая?
   Степан развернулся из напряжённой позы эмбриона, огляделся. За окном, на дереве две птицы с азартом тренькали. Не по очереди, а как разговаривают женщины, одновременно.
   - Давай, вскочил, умылся. У меня уже оладушки простыли. Кормить тебя буду. На халат.
   Степан принял халат, завязал на животе бантик
   - Маш, послушай, а-а-а...
   - Чего изволите? - девушка звонко чмокнула его в щёку.- Пэ а пэ?
   - Маш, а где Абигель? И эта..? Подожди...- бросая руки вниз.- Мне приснилось, что ли?
   Разве вчера девчонку не сбили? Разве на дачу не привезли? Разве не...
   Девушка положила ему ладони на грудь. Ну сбили, ну привезли, ну...- на лице та самая смутная улыбочка, по которой восстановить события прошедшей ночи не то чтобы сложно.
   Степан пошел к окну, оглядел озеро в кашке, щебечущее разнокалиберными птицами небо, трясогузок, гоняющих мух по крышке мусорного ящика.
   - Потом ты потерял сознание. Бывает от переутомления.
   - А потом?
   Потом, он в обмороке, она хотела за нашатырем сходить... здесь ей стыдно, но сама отключилась. Но всё равно утром с ним же проснулась, обнявшись. Абигель и Варвара исчезли.
   Степан взъерошил виски. Что-ж, римляне, вообще-то ему надо прийти в себя от травм, полученных в предыдущей жизни.
   Позавтракав, затолкал винтарь поганый в самый дальний угол подвала дачи.
   - Ты пошто не спрашиваешь о авантюре?
   Маша ответила: он - только художник. За этим больше ничего. Поцеловал девушку, поблагодарив. Закрыли дачу и уехали в город. Пятница - короткий день. Закончив работу, люди потянулись за город. По широкому Можайскому шоссе, стадами на водопой, неслись автомобили. На их тёплых боках расслабленно висели руки водителей. В воздухе чувствовалось: ух, как отдохнем! Колонна, идущая в город, была худосочна и безвольна. Встречная полоса - плотно забита машинами, гуттаперчево-напряженна и целеустремленна.
   - Вот она, наша жизнь германская. За день укататься, вечером надраться. Если все-таки что - помни устав о челяди. Мы розы подстригали.
   Поцеловал деву, выскочил из авто и подался на свою высоту. А влетев в мастерскую, запнулся на первом метре.
   Тит Карфагенянин по этому поводу неплохо выразился в свое карфагенское время: "В обществе большая часть берет верх над лучшей".
   "Что ж, поиграем в переглядушки!"
   Двое молодых людей находились в разных концах мастерской. Навстречу уже шёл третий службист, мужчина официальной наружности, в летнее легкомысленное время завернутый в черный строгий, но прилично сшитый, с покушениями на моду, костюм.
   "Это главный. По физии видно "черного трубковерта""
   - Надо полагать, Степан Бумажный? Здравствуйте.
   Вытащил сигареты, посмотрел вопросительно. Степан кивнул, разрешая. Сели.
   "Скверная поросль, ядовитый драконишко",- сформулировал, разглядев виз-а-ви.
   Тот же закурив и отогнав сигмообразные волокна дыма, тоже внимательно разглядывал Степана.Заметил внимание художника к выпуклости пиджака, выдавленную рукоятью пистолета.
   - Оттопыривается?
   - Вообще-то, простите, как вас..?
   - Александр Александрович Немятый. Следователь Прелесть какая! Это ваша работа? - показывая на натюрмортик, висевший у его плеча, где кошка давила косяка на птичку, приценивающуюся к фруктам на столе.
   "Вот новости! С каких это пор гражданские следователи интересуются военными обьектами и позорными натюрмортами?"
   - У вас на лице оттопыривается, Александр Александрович.
   - Принято. В таком случае, вас не удивляет, откуда нам известно ваше ФИО?
   Степан не посчитал нужным о т в е т и т ь . Д у р а к у п о н я т н о , о т к у д а .
   - В самом деле, в канцелярии, где же ещё? Мы только туда зашли, спросили, как одна дама сразу выложила всё, что о вас думает. Это не он, случаем?
   К Степану давно приставала делопроизводительница с просьбой написать ей "Какую-нибудь флору. Но чтоб мазюка была красивая!". Так надоела, что написал. Классика: белая ваза, бархат на столе, цветы, только когда заказчица в упор разглядела натюрморт, она ужаснулась. Не букет - целая планета. Среди цветочков и листиков микроскопические людишки копают ямы, молятся идолам, пьянствуют, режут друг друга, занимаются сексом, в общем, живут в своё удовольствие.
   - Где вы были вчера с семнадцати тридцати и прошедшую ночь?
   Вопрос задан без всяких там аранжировок в виде: "Не соизволите ли вы, любезнейший Степан Андреевич, очень просим, силь ву пле..."
   "Прозрачно это, спец. Читали. Сначала следует серия расслабляющих вопросов, а потом кинжальный выпад. Знаем мы эти допросы партизанки. Не подловишь."
   - Не понимаю, по какому поводу базар-вокзал,- начал Степан, подпустив фривольности.- Но с указанного времени, и в ночь я находился на даче у моей знакомой. Машей звать.
   - Телефон Маши сейчас назовете,- мгновенно среагировал следователь.
   - Нихт проблем, как говорят французы.
   Вынул рожок, набрал номер, подал. Включена "Общая речь".
   "Надо же! У нас свои методы? - подумал Степан брезгливо.- Не хочет петь а вокка кьюза, с закрытым ртом. Ничего, нас этим не собьешь. Наши деревенские от семерых отмашутся."
   - Добрый день. Следователь Немятый. Маша, разрешите побеспокоить. Осветлите вопрос: где находился ваш друг Степан Бумажный вчера в вечер и ночь?
   Из микрофона послышался испуганный голос:
   - А что случилось? Что со Степаном?!
   - Абсолютно ничего, и он, по-видимому, собирается сварить нам кофе. Итак?
   "Артистка моя славная. Где находился, где находился... Буратину стругал!" - стараясь проскользнуть извивающимися мозгами в ту самую чёрную дырочку памяти. Вроде того, что проскользнул, но этого явно недостаточно. "Где находился, где находился... Вот, наверное, корова завидует онанистам. У неё ведь только копыта." Засыпал в турку кофе и встал на страже у п л и т к и . "А онанисты коровам, естественно. Сисек-то сколько! Самовозбуждался в одиночку, Александр Александрович. А если бы рядом была дама, это было бы уже по французки. А если бы рядом случилась ещё одна дама, это было бы извращением. А если бы рядом каким-то образом оказалась ещё и третья дама, уф!, это друг мой уже никак не называется. Просто какая-то жопа!"
   - На даче мы были вместе. А что произошло?
   Следователь проигнорировал вопрос, но потребовал подтверждения.
   - Ну, я не знаю, кто подтвердит... Родители в отъезде. Поэтому мы и поехали на дачу, подышать свежим воздухом, хи-хи? А вы скажите, что там за..?
   - Спасибо. Позже вы переговорите с вашим другом. До свидания.
   Передавая рожок и принюхиваясь. Кофе поднявшись, браво запахло.
   Еще бы. Немец-художник Клаус Хенке, у которого Степан жил в Штутгарте, говорил каждый раз по этому поводу: "Штефан, ду бист айн гросер шпециалист!" Подал кофейную пару.
   - Великолепный кофе! Вы знаете, что находится за этим потолком?
   Сказано было без малейшей для приличия паузы между кофе и потолком.
   "Это вам не колокольный звон сквозь листву,- сопровождая изгибы разговора комментариями про себя.- А медным тазом по голове. Бум!"
   - Думаю, знаю. Антенна космофлота. И само собой военные примочки.
   Следователь даже вроде как обрадовался.
   - О да! Нет секретов под луной. Скажем, ты, к примеру...- защелкал пальцами.
   - Президент,- подсказал Степан.
   - Хм... Пусть президент...
   - И имеешь склонность сосать под одеялом палец,- продолжил Степан.
   Следователю не особенно понравилась президентская тема. Лояльный чиновник - долгая служба.
   - И пускать слюни на подушку,- гнул свое Степан.
   - Не будем отвлекаться. Вы знаете кого из людей, работающих наверху?
   - Наверху..? - закатил глаза, вспоминая. - Сверху-то легко плевать, попробуйте-ка снизу... Нет, скорее. Чешись конь с конём, а поросёнок с углом. Мой угол - моя мастерня, а до прочих дела нет.
   Следователь собрал посуду.
   - Ваш кофе, мой сервис. Люблю, знаете ли, мыть посуду. А вы с Лузиным Иваром знакомы?
   "Ребром таза по яйцам, да-дах!, чтоб не занимался групповушкой, сластолюбец!"
   - Его я знаю.
   - Расшифруйте.
   Степан рассказал о Красноярске, нарядах на оформление. А в голове в это время стояла фигура, показывающая себе фигушку.
   - Значит, вы приятели, если не сказать больше?
   - Александр Александрович, я младенцем соски кормилице не отгрызал. У меня со всеми приятельские отношения. Значит, Лузин работает с антенной и что-то там произошло?
   Следователь наклонил голову. Почему тогда мастерская оказалась ночью не запертой? Степан пояснил, что запирать нет необходимости, вся жизнь - под ним. А он, как всегда - витает в облаках.
   - А что Ивар натворил? Это же тихий зайчик.
   - Тихий зайчик с пулеметом арестован. Если честно, дичь какая-то получается,- вроде доверчиво приоткрывая карты, тактически подманивал. "Расскажи-ка буква Ё про твое житье-бытьё." Они сами не понимают, какой из Лузина супостат. Пробирается через балкон наверх в лабораторию, показывая навыки морского пехотинца, хулиганит с антенной.
   - Так вы подразумеваете шпионаж, что ли?
   - Кто ж его знает?
   - Ну, знаете..! - не играя возмутился Степан.- Такой же нонсенс, как дружба ёжиков с воздушными шариками, как выходные у муравьев, как... как рок-н-ролл на горных лыжах, как восьмичленная Тантра тайных устных наставлений в четырех томах!
   - Хватит, хватит, Степан Андреевич. Довольно!
   Кивнул художнику на балкон и пошел к своим. Степан оцарапал взглядом следовательскую спину, двинулся следом и с удивлением оглядел раздвижную стремянку, на которой работал один из помощников. Второй, с счастливо-выпученным взглядом, как у персонажей картины Мочальского "Они видели Сталина", курил рядом.
   - Ну?
   Тот, который был наверху, покачал головой.
   "Шиш вам! Я человек подневольный, галушка в гуще событий, а сработал чисто. Молодцом, галушка!"
   - А почему вы считаете, что это лузинские напортачки?
   - Не вопрос. Бабка-соседка чай холодный пила на кухне. Квартира на первом этаже, у ней ночная жажда после селедки, а Лузин перед ней прошмыгнул. Опознала.
   "Чувырла бабка! Не сволочь, конечно,- бестолочь. Знала бы, дура, кого подставила. Всё равно контра!"
   - А может, он у любовницы был? - потанцевал бровями.
   - Нет, он очень любит свою жену, насколько я понял. В отличие от нас с вами. Потом запонка за стилажами. Там ещё коробчушки чисто декоративно стояли... Джеймс-бандитизм какой-то...
   Степан сразу заткнулся. "Маша-растеряша! Убил бы дубину нордическую!"
   Помощник спустился вниз. Следователь вопросительно поднял бровь. А ничего. Главного - отпечатков пальцев нет. Стекла прочие в пыли, а то самое тщательно протерто. На жести тоже. Окисел отпечатков не даёт. На ребре следы металла, крюк какой-то был. Возможно от веревочной лестницы.
   "Так-то! Если б не бабка, да не запонка, можно было бы сказать: полюбуйся, варварская страна, на обнаженные ягодицы. А по большому счету, нет козырей у тебя, казённая душа. Одни дамы легкого поведения, да вальты туповатые."
   Предложил ещё кофе. Следователь согласился и они вернулись в мастерскую. Степан встал на страже. Пенка убежала - кофе проигран. Подними пенку раз не доверху, приподними на секунду турку, и последний раз - чтоб шла пена лавиной шампанского. Умудрись в последнее мгновение сдернуть и ударить по ней струей воздуха, гася. Это не каждому дано: рвануть турку в сторону резко, но не пролив ни капли. Художественно.
   - Забавная турка,- рассматривая консервную банку с намотанной на ней проволочной ручкой.- С Копеляном Сергеем Наркисовичем тоже знакомы?
   "Трактор - железный фраер! Голова в кустах! Кусок интеллекта! В сухом дереве нет дракона, в древнем черепе ясный зрачок. Таз мне на голову, сверху другим тазом бу-бум!"
   - Кажись нет. Не пронзайте вы меня взглядами. Клянусь земли широким лоном, я чист пред верой и законом.
   - А одна дама с музейного утверждает, что видела однажды, как Копелян поднялся до вас.
   - До меня ли? Может, только до зала о т к р ы т и й у н и в е р с и т е т а ?
   - Возможно. Только, что ему там, спрашивается, делать? Я его всё же опишу: черноволос, немного седины на висках, скромный возрастной животик, но подтянут, здесь родинка. Не узнали?
   Степан разлил кофе, подал чашку на блюдце. И увидел на блюдце тающий след от пальца. Ладони вспотели, вот-вот собственный прибор выскользнет.
   - Нет, не припоминаю. Впрочем... У него ногти не накладные?
   Художник развалился в кресле, посмотрел на ясный зрачок бесстрастно, насколько получалось.
   - Хорошо держитесь, Степан Андреевич.- наклонившись вперед.- Значит, ничего не помните?
   Следователю бы ещё включить, слепящую глаза, лампу, как в фильмах о славных гестапо-чекистских временах.
   - Вы знаете, я последнюю позицию не помню. Кажется, моя левая нога под левым коленом партнерши. Колено правой ноги на ее бедре левой же ноги. Это где положено, а вот с руками, знаете, прямо топологическая проруха. То ли правая длань, обнимая даму за шею, держит ее за ягодицу, то ли ее белая ручка, зажав в локте мои легковозбудимые уши, щекочет ими пятки...
   - Степан Андреевич! Великолепный! - взбрыкнул следователь.- Вы знаете, чем для многих закончилось пренебрежение к невзрачному подпункту: за дачу ложных показаний?
   - Знаю. Сам сидел.
   Этого "черный трубковерт" не ожидал.
   - Как..?! - вырвалось у него.- Шутите? За что?
   Степан с цирканьем допил кофе, сдерживая губами рвущиеся в рот кофейные крошки, оглядел сбитого с толку следователя и расказал, как в бытность студентом в их общежитии случились посиделки. Гуляли три группы, две с декоративного и театралы. А тут, как на грех, магазинчик ограбили. Он в этом же общежитии, с торца. Милиция и пошла проверить на всякий случай. Жильцы автоматически разбиваются на три категории. Одни спят, конец ночи, как ни как. Вторая прослойка,- гуляет, дым коромыслом, ну а третья... В этом месте Степан затянул время.
   - Ну же, а третьи что делали? - п о т о р о п и л "ч ё р н ы й т р у б к о в ё р т. " .
   - Третьим-то был один я. За что арестовали, и посадили в кутузку до выяснения.
   - Не понял, за что же посадили?
   - Читал я книжку. Фенимора Купера.
   У следователя совсем вытянулось лицо.
   - А при чем здесь чтение?
   - Да как при чем?! - вскинулся Степан.- Идут служивые, обзыриваются, вынюхивают и констатируют: одни спят, что, согласитесь, нормально, другие нормально пьют. Что у нас чаще леса? Звёзды что ли? Фигня какая! Пивные бутылки! И вдруг посреди гигантской пьянки в пятьдесят персон, чуть только в сторонке, сидит типчик, абсолютно трезвый, и спокойненько читает Купера. Не спит, не балдеет, как все, а сидит и читает. Эт-то, знаете ли, более чем подозрительно!
   "Черный трубковерт" рефлекторно хихикнул, сжал узкие губы до того, что оказался совсем без рта, и расхохотался по крупному. Запал его весь вышел. Встал, протянул визитку.
   - Не потеряйте. Уверен, мы ещё увидимся.
   Сибирский дед в этом месте наверняка подумал бы: "Дружба дружбой - жопой врозь".
   - Не обижайтесь на мою безотчётность. Постоянно путаю Малагу с мамалыгой, австралийцы у меня жили в Австрии, за что получил в глаз от моей любимой учительницы географии. Раз на литературе даже самого Сервантеса сервантом обозвал. А педагог ещё школьным трио аккордеонистов руководил. Видите какие у меня уши?
   - Это печально Степан Андреевич. Будте здоровы.
   - Прощайте Александр Александрович. Успехов в боевой и политической подготовке.
   Следователь и помощники ушли.
   Степан взял кофейную чашку следователя, нежно оглядел ее со всех сторон и с хрипом горловым: "Надуй фофана!" бросил в стену. Пока еще бренчали фарфоровые кусочки, укладываясь по мастерской, выскочил в окно, плюхнулся животом на парапет и сообщил городу:
   - Состояние экстаза испытал уже два раза. И хотел бы третий раз. Заживёт вот только глаз.
  
   16
  
   Проснулся от мелодичных звуков. Ноздря, полузажатая между щекой и подушкой, выдувала красивые свистульки. Перекатился на спину и смотрел, как в окно бьется шмель. Восходящий поток воздуха от теплых крыш затащил его на нетипичную высоту. Насекомое таранило лбом стекло, не понимая, что не пускает его в синенькое небо. Следил за шмелиными потугами и анализировал причины своего третьесортного настроения.
   Сколько усилий и времени потрачено, а результат? Профессор с тюхтюшкой нордической в узилище. Обидно, что всё, выходит, зря. Только эти двое и имеют представление, что за тарелки лизали. Какое ещё там научное открытие? Пока только криминал дешевый.
   Чего же хорошего? Хорошо, что его важность на свободе. Эх-ма, хорошо называется! По колено в говне, по локоть в масле!
   Шмель издолбившись в стекло, криво полетел по мастерской. Силы оставили насекомое и он на бреющем свалился на простыню, в колени художнику. Ударился, тяжело перевернулся, но не смог взлететь, а только грозно зажужжал худосочными крыльями.
   - Э, э,- опасливо произнес, сев в кровати и осторожно спихивая пальцем с колена неудачника.
   Шмель собрался с силами и взлетел в сторону степанова лица. Художник упал на бок, пропуская.
   - Смотри куда пилотируешь, харя хвостатая!
   На этот раз шмель попал в открытое окно. Почувствовав свободу, реактивно взвыл и исчез в небе.
   Степан встал, возвратил на место перекрученные беспокойным спаньем плавки и подался к умывальнику.
   "Что ж так жабры горят?- размышлял, вытираясь полотенцем.- Что-то надо предпринять." Задумался, примяв пальцем щеку. "Квасу бы на березовом соку. Или что? Работа только шрифтовая, по мелочи. Стошнит. Картину помазать? Какие картины, когда не настроение, а бычья морда!"
   Подал голос телефон.
   - Не спишь, кровавая собака?!
   Степан растер грудь.
   - Встал. И за ушами помыл. И пописал. Привет.
   - Привет-привет. Ну ты как сам себе?
   - Ноль целых, три десятых. Жизнь - самая смертельная болезнь. Вылечить практически невозможно.
   - Не, так неоченно нельзя, грустяга! - и оглушил, засыпав междометиями.
   Степан, предохраняясь, отодвинул трубку от уха. Иван недоволен тем, что позавчера-вчера не мог дозвониться. Где, спрашивается, дружка ситного носит? У Томы день рождения и господин Бумажный быстро приглашается сегодня на вечер, пока снова не показал пятки.
   - Ты попал под замечание. Последнее тайм со мной почти не пьешь, картин не пишешь. Ты чем ваще, молодица, занимаешься ?
   - Нагрузки, по-французски и по-русски , - н а ч а л б ы л о С т е п а н .
   Всё равно, пердяча кишка! У лучшего друга выставка, а он даже на открытие не смог приехать. Степан вспомнил тот день. Скончался телефон-инфартник, и он решал проблему, покупая мобильник. И вечер, когда они с Лузиным натёрли перца с лабораторией.
   - Не мог я. Честно, не мог.
   Ой, не нравится Ивану Вильчевскому последнее время кореш. Мессианские идеи не подбираются? Так поддаваться не следует - надо отстреливаться репейниками. Нечего бояться! На что Степан меланхолично заметил, что не стоит бояться тех червей, которых ты ешь. Бояться нужно тех, которые тебя съедят. В трубке замолчало, потом послышалось пыхтенье человека, тягостно обдумывающего осложнение. Наконец, вкрадчивый вопрос:
   - А ты там на крест не лёг? Веселых венгонококков, прыг-скокуищих, нет случаем?
   - Нету, нету. Прыг-скок...
   - Меня окатило! - возопил, хоть лишки продавай.- Ты вознесся!
   Вильчевский знает, Вильчевский встречал. Убедят льстецы кондового провинциала, что мол, гений беспримесный, мол, фигура алямофонистая. Так, берегись, чтобы не упасть. В Древнем Риме позади колесницы бежал государственный раб и покрикивал так во время процессии. Умерял гордость триумфатора и напоминал тому, что он только человек.
   - Чушь какую-то, Ванька, несешь!
   Чушь? Тогда ладно. Тогда Вильчевский рад. Но всё равно чувствует кислятину. Разговаривает, а с верхнего микрофона, что от дружка, уксус капает. Прямо в ухо. Уже полное натекло.
   - Вань, знаешь, почему негритята не играют в песочнице? - спросил без связи.
   - Ну? - подозрительно.- И почему?
   - Потому что кошки засыпают их песком.
   Телефонная трубка пошуршала акустическим песочком, потом выплюнула:
   - Так, Джига Джигус! Я сейчас на Кутузовском. Буду у тебя через сто пятьдесят секунд. На месте посмотрим, что за чопопальное дерьмо.
   - Иван, Иван! - крикнул Джигус.- Тебе же день варенья...
   В ухо запикало. Надо же, какие друзья у н е г о ч у в с т в и т е л ь н ы е .
   Вильчевский появился не через сто пятьдесят секунд, как грозился, а с академическим опозданием в пятнадцать минут. Пронёсся по мастерской сквозняком, размахивая многочисленными пакетами.
   - Так, секунд-майор, быстро выложил, где здесь Мадонна с мешком!
   - Какая ещё Мадонна, Иван?
   - От какой ты пылаешь страстью, как вулкан Везувий на Камчатке. Помнишь, как мы девкались и бабились? Где твои враги говняные? Выкладывай! Не позорь камень, не держи за пазухой.
   Бросил пакеты в кресло. Но ко всему, в руке у него оказалось еще и мороженое. Палочку он, конечно, потерял и сейчас выжидательно уставившись на Степана, высовывал язык на всю длину и напряженно шевелил кончиком, пытаясь достать мороженое со дна картонного стаканчика.
   - Вань, остынь ты. Вертолет вертел винтами, волновал траву с цветами.
   - Я тебя, слюнявого, до задних каблуков внутрь вижу. Если будешь врать, я тебе устрою это самое по это самое! И это еще легко сказано. Говори! Ля-амурчики повылазили? Кризис жанра? Кокаин-витамин? Чего маешься? Глянь на себя в отражение. У тебя на харьке кисломолочныые продукты бродят по ряшке?
   Степан почувствовал - его отпускало. Гниль и порча, отравляющие утро, истреблялись с появлением этого человека, занимающего так много места в геометрическом пространстве. Хлопнул друга по плечу.
   - Ох, Иван, какая же ты гремучая дубина!
   Тот сразу обвалился в кресло, кресло выпустило из расползающихся швов воздух - пфу-у-ф.
   - Я не дубина. Дуб лечит, ель калечит, сирень благовоняет. В сосняке - веселиться, в березняке - жениться, в ельнике - удавиться. А я тополь по гороскопу,- и заоглядывался, куда бы засунуть вылизанный стаканчик из-под мороженого.- Тополь - дерево живописное. Но могу впадать и в пессимизм. Ты видел меня мрачным? Я видел. Могу пускать пух в глаза.
   Тема ему понравилась. Он, наконец, нашел применение стаканчику. Установил на столе донышком вверх и шлёпнул ладонью. Раздался оглушительный хлопок.
   - Это дерево благородное. У меня в родове еще семь национальностей. Немцы, греки, татары, еще что-то, вечно путаю. Но самая моя большая гордость - прабабка. Польской графиней оказалась. Умереть не встать!
   - А что же ты орешь на всех углах, что сибиряк потомственный?
   - Вот балда! Кто, по-твоему, Америку завоевал - американцы? И Сибирь не сибиряки покорили, а Ермак Тимофеевич. А у него, поди, в родове папуасов тоже было, как тараканов за печкой.
   И, вообще, Вильчевский настоятельно просит не отвлекать. Войдешь в ельник - плакать хочется, по сосновому летишь. Этот серьезен до того, что только на дрова его. Сирень - девственница: отдала себя и висят кирпичные кисточки-старушки. Никто ее не вспомнит до будущей весны.
   Такой разговор Степану сейчас и нужен - проветривающий.
   - Так, а ты у нас кто по древесине? Родился же в..? Ага,- береза. - и тут же выложил массу гороскопических сведений о степановом естестве.
   - Ты - сентиментальная береза. Изящная, гибкая и одаренная. Дерево искусства. Синтетическое мышление, интуиция развита до безобразия. Импульсивен в любви, но слаб.
   - В каком это плане слаб? - потребовал разъяснения Степан.
   - Не в половом, а что дев любис вельми.Ты не импотент? Тогда медальку "Скр первой гильдии" навешиваем. Я про Вову-двоечника не рассказывал? Дети, напишите предложение: П о в е ч е р а м с к р е б ё т в п о д п о л ь е. .
   - Ну, Ванька!
   - Тогда бери пальму.
   - Какую ещё пальму?
   - Первенства по любовям. А медаль снимаем , р а з н е н р а в и т с я .
   - Дурачок ты!
   Можно, Вильчевскому продолжить, несмотря на коментарии не по делу? Так вот. Береза полна неясных мыслей и неуловимых ощущений. Не доверяйте ее внешней деликатности, она решительна внутренне, до упрямства. Изображает из себя слабое создание, а в сущности, умеет великолепно защищаться, стоя по колено в ледяной снеговой талой воде. Так, что еще, дай бог памяти, Ивану? Болезненна и неказиста, но опасный оригинальный ум.
   В том месте, где "болезненна", Степану показалось, что дружок напутал. Вильчевский же вещал, развалившись в кресле кучей, хоть лопатой собирай.
   - Безгранично добра и не испорчена цивилизацией.
   - Что ты несешь?! Как может сочетаться - безгранично добра и опасна?
   Вильчевский, лупнув глазками, по инерции выдал:
   - К тому же береза постоянна и роняет яблоки, словно созревшие афоризмы.
   Степан расхохотался. Он развесил уши, мокрые от уксуса, а корефан-хитрюга, видя его вислоухость, расшевелил.
   "Люблю я его, черта! Вались конем кислятина!"
   - Ванька, дурик, ну ты трепа-ач!
   На что Вильчевский ответил как девки накануне:
   - Сам ты Бумажный.
   - Ваня, Ваня, простота, купил лошадь без хвоста.
   - Во, щас вижу,- настроение у корня поднимается. А то - ню-ню-ню, ню-ню-ню. Ожбанимся что ли? А вечером ко мне приедешь на день рождения.
   - Запили заплатки, загуляли лоскутки,- выражая сомнение.- Ты помнишь, как нас Томка вычислила, когда хлебнули из копытца и окозлели? А тебе, наверное, еще по магазинам надо.
   Вильчевский сложил сразу две фиги - во, по магазинам! Он уже всё скупил. Конфуций ясно же сказал: "Золотой век" позади. Чего, спрашивается, оспаривать? Не пора ли выпить и дальше регрессировать, деградировать и угнетаться. А Иван дружку вот сейчас бутылку подарит для настроения. Он торжественно поднял из пакета за горлышко бутылку марочного. Степан с удовольствием выстроил недовольное лицо. Нельзя так. Куплено на день рожденья и пить тут будут королевские запасы.
   Мгновенно был раскрыт пакет, в котором лежали четыре винных бутылки и литровка водки. Ампул на всех хватит. А они, ну только одну. Так зверски надул щеки, что сомневаться, что только одну, как бы не приходилось.
   - Давай, искуситель, - махнул рукой Степан.- Дороже всего подарки, ценность которых в самом дарителе.
   Вильчевский живенько сорвал пластмасску и затребовал самый главный в жизни инструмент - штопор. Разлили, Иван встал, локоть крылом ввысь. Космонавт Орлов к полёту готов!
   - На повестке дня два вопроса. Построение коммунизма и выпить по масенькой. Ввиду того, что досок нет, сразу переходим ко второй части, - выпил, крякнул. - Эх, почему нет водки на луне?!
   Потом сделал что-то глазами, оттопырил пельмени и достал из одного пакета вытянутую коробку, а из неё бокал редкой красоты, с верхом, словно совершенная талия, и длиннющей матовой ножкой, такой тонкой, что держать ее сарделечными пальцами людоеда Ракшасы - всё равно что гладить хомячков экскаваторным ковшом.
   - Опупительно! Сердце мое растаяло воском посреди внутренностей моих! - искренне восхитился Степан.
   Во! Для Вильчевского главное - первая реакция. Реакция его удовлетворила. Он так и хотел, чтобы статуэтка Фаберже, окажись она рядом с его произведением искусств, самоуничтожилась от зависти. Бокал известной фирмы "Леонардо", с ценой, о которой неудобно даже как-то говорить, оказался подарком жене. После его демонстрации выпили еще за Тому. Иван достал красномордые яблоки, но Степан решительно вернул яблоки в пакет, пакет обратно в общую кучу и принес морковок на тарелке. Они ободрали ножами морковки, раскапустились в креслах и захрустели. Через неторопливый часик вину пришел конец. Вильчевский перевернул бутылку горлышком вниз и горестно, прямо Отелло над придушенной им Дездемоной, начал было:
   - Тю-тю! Вот что мыслю...
   Но-но, остановил Степан, понимая, куда клонит дружок. Нечего распиваться. Им, ведь, алкоголь противопоказан категорически. Они от него пьянеют.
   - Да я...
   - Зарекался медведь в берлоге не пукать.
   Медведь не согласен. Надо действовать смело. Надцать метров кишок, для двойной очистки совести, прочистить забродившим виноградным соком умело.
   Русский человек, если уж начал, перерывов не делает и наступает до полного изнеможения. Но кто будет виноват, когда Тома вечером справедливо выскажет по этому поводу? С другой стороны, верно, если бы не Вильчевский, он и до сего времени прокисал бы. Время двигаться в сторону иванова дома, Степан проводит, с сумками подмогнёт, в транспорт посадит. По дороге, знамо, еще куда-нибудь зарулят. Около фундаментальной библиотеки бар есть такой же, там и диагностируют принципиальную разницу между исламским миром и его фундаментализмом.
   Только угнездились за барной стойкой, стало ясно, что их соседи музыканты: джазист в майке с эмблемой джазового фестиваля, по-видимому, добирающий градусы второй или третий день, и такой же в матину пьяный мужичок с пианиновым ртом: две белые клавиши - чёрная клавиша, две белые клавиши - снова зуба нет. Их опохмеление давно превратилось в пьянку. "Пианисту" хотелось общаться, но джазист погружался в пучину бессознательного и только бестолково повторял: "Слышь, слышь...". Дальше его речь не развивалась. Когда хорошо пьешь, должен хорошо закусывать, иначе поплатишься на следующий день головной болью. Музыканты зря пренебрегли народной мудростью. Перед ними стояли тарелки. Откусанная сосиска джазиста валялась на полу отрезанным пальцем, сосиска другого упала ему на гульфик, напоминая один нескромный орган. Художники беседовали, изредка оглядываясь на музыкальные помехи.
   - Фюнфлиниен систем! Пятилинейный нотоносец - это вовсе не то же самое, что авианосец шестого американского флота. Это, Полуэктушка, ближе к седьмой по величине длительности мензуральной нотации, чем к авианосцу шестого американского флота. Не дрыхни, брательник!
   Степан пил и чувствовал уколы совести. Но тут же караулившая душевная муть гасила его совестливые мысли.
   - Иван, пошли уже. Ты пьян.
   - Меня чтобы свалить, знаешь, сколько надо алезарину вылакать? Не думай об дне варенья. Ништяк полнючий! - и ультимативно потребовал от гарсона по сто пятьдесят.
   - Ты ч т о , о б а л д е л т а к и м и д о з а м и ? !
   - Молчи! Первый бокал пьётся за здоровье, второй - ради удовольствия, третий - ради наглости, четвертый - ради безумия. Пить будем всего два бокала ради удовольствия. Но по сто пятьдесят.
   - Если бы был какой по счету против дриснявого настроения, я бы выпил.
   - Так он есть! Под номером пять,- приобнимая друга. У Степана в плече хрустнуло.
   - Заврался. Ты ж его не упоминал.
   Он в сноске, разумеется. Где ж ему еще быть? Но если по сто пятьдесят, да сорокаградусного, да до пятого, они лягут, сомневается Степан. Тут главное - не дрейфить, мнение Вильчевского. Тем более, что третья и четвертая пропускаются. Эй, гарсон, будь лапой, плесни вон того сразу по сто пятьдесят. Не мелочись! Бармен почесал в затылке, нет у них таких рюмок под крепкие напитки. Вильчевский показал на бокалы для коктейлей, лей, давай, виночерпий!
   - А я ведь другую версию вспомнил. Первая чаша принадлежит дружбе, вторая - веселью, третья - наслаждению, а четвертая, действительно,- безумию.
   - Здорово! Мы тогда твою версию третьей саданем, раз за наслаждение.
   - Но четвертую все-таки не выпьем? - засмеялся Степан.
   Заговор! Что они сговорились, что ли, заканчивать на четвертой?
   - Эх, Ваня, никогда ты не слушался классиков. А классики, между прочим, говорят: "Из всех пороков пьянство более других несовместимо с величием духа."
   - Кто это сказал?
   - Вальтер Скотт
   - Вот именно. Пьянство, корефан, несовместимо с молоком. Эка, величие духа! Я итак великодушный, хоть и выпить не дурак. Одно другому не мешает.
   - Великан ты душный.
   - Зато твой классик - Скот! Хоть и Вальтер. Эй, любезный, плескай по двести пломбиру. Запломбируем дырки.
   - Хватит, давай до дому. Мне неудобно будет перед Томой.
   На что Вильчевский, навалившись на него горой, душевно отвечал:
   - Если я решу утопиться, не ищите меня внизу по течению,- поклевал пальцем в степанову грудь.- Ищите меня выше. Я - сибиряк!
   Грохнул ладонью по стойке так, что подбежал бармен и полюбопытствовал: в порядке ли у них? Иван показал большой палец, во!, лучше всех. И насупив чело, молвил:
   - Скажи, любезнейший, честно: похож я на сибиряка? Видна во мне удаль молодецкая?
   Бармен пришипился, поправил бабочку и ответил:
   - Полагаю, Карфаген должен быть разрушен. Я имею в виду: пить до победы.
   Вильчевский привстал с барного пуфика:
   - Не понял мысль! - грозно.
   Степан махнул рукой бармену: не обращай внимания, рассчитался и решительно потянул друга к выходу. В спину им ударила возвышенно-экстатическая радость. Это выдал на гора агонизирующий музыкант.
   - Ах, Полуэктушка, полный ты каданс! Ганшлюс и целотонная гамма. Если б не худрук, кандидат орально-анально-мандальных наук, ни за что не ушел бы из ансамбля. Сакатина! Ты меня уважаешь, саксофон?!
   - Что он там выражался... про Калифорнию?
   - Про Карфаген он выражался. Ты что, не знал? Один сенатор к римлянам всегда, когда трёп в сенате заканчивал, в смысле: любое дело надо доводить до конца. Известная фишка.
   - Всё равно я ему бланш бы навесил. К чему бармену знание истории? Это извращение.
   Они добрались до стоянки такси. Вильчевский сурово потребовал в девятнадцать ноль ноль быть на дне рождения. Если Степан не приедет, тогда бланш достанется не бармену, а ему. Понятно ли сказано? Да по дороге ещё роз Томе подкупит, гости разойдутся (хитрое подмиргивание), "Сырую Дашу", естественно, замастырят.
   Такси нырнуло в уличную мешанину, а Степан двинулся в мастерскую. Но через сотню метров плюхнулся на бордюру. "Что же я хочу? Полдольки лимона я хочу." Взгляд остановился на магазине за дорогой. Встал и двинулся к нему. Друг его спас, и уехал. А вакуум остался. Но на то он и вакуум: жадное ничто со свойствами пылесоса. Зазеваешься - и будет снова доверху, пустого места не останется. Неприятное ожидание свинства.
   Значит надо купить красивое яблоко.
   За кассой сидела печальная девушка, отбивала чеки, но смотрела в себя, делая работу автоматически. Плохо было птице в ее стеклянной клетке с клацающим на всех кассовым аппаратом. Не одного его, значит, подташнивает. Выбрал яблоко с этикеточкой, показывающей, что яблоко уродилось под страстным испанским солнцем, заплатил и положил фрукт перед кассиршей.
   - Это вам.
   И сразу ушел. А в спину ему смотрела девушка и не было больше печали в ее глазах. Только удивление и благодарность.
   Степан двинулся к университету.
   "Сгущенка потекла? Нет, не потекла. А селезенка увеличилась. Желчи полные сапоги, хлюпает. Бросай казниться! Что за поражение в башке? Нельзя играть у колодочки смычка, нервно-спёрто-сжато. Зачем? Отступи на простор и выдай звучание полных струн, открытых бирюзе небес. Не жмись к краю, тоскуя. Если в доме жара, не открывай двери, а убей дракона раздражения, и тело твое останется холодным. Самый главный библейский грех - уныние. Ну, бездарно, ну, жалко всех, шедевра жалко. Но тебе-то что, по большому счету? Испереживался! Эгоисты всего мира не соединяйтесь! Мы не придём к победе коммунистического труда. Кому это надо?! Займись своими делами, ну их всех! Да же? Нет, не ну их, не ну их. Вот поэтому и чухня на душе!"
   По небу приползла одинокая тучка, всплакнула чуть.
   "Может закурить раз в жизни?"
   - Эй друг, угости сигареткой.
   Сигарета кончилась и туча исчезла.
   - Фу, какое дерьмо! Что хорошего?!
   Отшвырнул окурок. В сыроватой траве случился микроскопический атомный взрыв. Дымок вздернулся грибком и лопнул. Во рту гадко от никотина.
   - Каловый завал!
   От вакуума не осталось и следа. Что может остаться от того, чего нет? Зато полный он снова доверху.
   - Чини настроение! Чини! Начнешь гладью, кончишь гадью! А потому что всё бездарно! Чинитель, твою блиномать! Эй! - трем студенточкам, идущим навстречу.- Починяю настроение, примуса, поливные астероиды!
   Девушки захихикали, обтекая художника с двух сторон. Подошел к фонтану. Фонтан трудился. Изо всех ртов бронзовые кошачьи морды плевались водяными струями. Перед фонтаном упали воробьи и сцепились на асфальте в драке. Прибежал мальчик, осклабился на зрелище зубами в металлической оплётке, дождался конца боя, облегчил себе нос, пошмыгал, перепроверяясь, и, довольный собой, подался дальше. Степан продолжил:
   - А ты что пресней воска? - Я-то? Да нет, я просто павлин, обожающий ядовитую пищу.- Ты счастья своего не знаешь, понастроил тут, понимаешь, раскаленные башни ада и переживаешь, спасу нет, до чего рефлексируешь. Так глупо! Залей угольки и иди к Августу-Бобу Бензольному. Пиши картины, а не устраивай нервности до колотья в груди. Прямо девочка-институтка, не мужик.- Спасибо за совет, а то я и правда девочка-припевочка, коза, кончившая жизнь под мостом. Намагнитился до не могу.- Иди размагничивайся. Или натри карбункулом за ушами. Очень пользительно, рассеивает меланхолию. Камень воинов. Ты же воин? - спросил себя с нежностью, все более ласкающей и ядовитой.- Дадыромегеровна я.- Нет, ты не Дадыромегеровна. Ты Мегеродадыровна. А это разница диаметрально противоположная. Давай-ка, подбери сопельки, бери пример с Парацельса, загони в рукоять шпаги мелких бесов. У тебя шпага-то имеется? Соберись, - и вперёд! Отвлекать тебя больше некому - в тюрьме сидят. И ты садись за работу. Без тебя большевики обойдутся. - Я потрясен силой вашего убеждения. Стыдно за себя. Обидиотился дальше некуда. Прямо томление святого Фомы. Довольно! Сейчас расслаблюсь и соберусь. Грустную курицу если сварить в супе, она вряд ли повеселеет. А я обязан! Буква четыре, видите ли, мне не нравится и мое настроение, потому что слишком часто меняется. Осознал. Раскаиваюсь. Сейчас, сейчас. Один момент!
   Этот диалог с самим собой Степан произнес вслух, морщась. За клумбой несносно орали ультразвуковые дети. Их криками можно дробить камни в почках. Решительно шагнул на газон, уселся по-восточному: ноги в бутон, ладони вверх.
   - Жрецы знали, как очистить сердце. Практика бесконечной молитвы. Повтори одно и то же тысячу раз. Тысячу раз. Всё-о-о-о.
   Неподалеку прошли пенсионеры. Они пели песню про взаимоотношения девицы и залёточки. Характер она у залёточки вызнала - характер ой какой, она не уважила, а он, значит, ушел к другой. Тинейджер вон идет, насвистывает из классического битловского. В губе серьга, на пальце перстень с черепом, на шее засос. Наверное, это его первый засос, потому что несет он его гордо, медалью.
   Упал на спину в траву, спину приятно охладило. "Красивое же здание! Всё вверх, в ляжки боговы. И я в нём живу. В башне вавилонской. Башня - высочество, я - художник, значит, я - художник ее высочества. Стоит ждет, принцессочка."
   Лежал долго, спокойный, наконец. Система отлаживается. Пусть у художника будет во всем порядок и нормальность, а у того пацана, переставшего орать ультразвуком,- своё. Мальчишка, высунув на полкилометр язык, хищно потрошил китайский наборчик; пистолетик, целлофанка с шариками-патрончиками, липовый бинокль. По всему видно, больше всего ему понравились пластмассовые наручники. Глазки у мальчишки затуманились, он прикидывал, на кого их можно надеть: на родителей, на сестру или на приятеля.
   Поднялся в мастерскую. Чистый холст Августу в объятие. Решил написать знаковую картинку. Личину какую-нибудь. Пописал. Через некоторое время понял - не пошла работа. Грубо выразился. Ну и пусть. Следующая получится. Взял флейц и начал закрашивать белилами влево-вправо. Потом всё медленнее красил, ещё медленнее, пока не остановился. Белила тонко смешались с примитивными цветами знака. Осталось подрисовать пустячки и картина состоится. Вот так в живописи-то. Во рту по прежнему никотиновая гадость. Так тогда парсуне и называться: "Брось курить, сволочь." Творческому человеку всё сгодится - и плохое, и хорошее.
   Надолго заголосил мобильник.
   - Ну кто там такой долготерпивый? Алло!
   Чудные вещи создал человек. Художник уговорил себя, поработал - успокоился. Но вот тянет к уху кусочек пластмассы, железа мелкого, кристаллов, что там еще внутри? И лицо его снова темнеет, рот собирается в скорбную складку, лоб напряжен, в глазах растерянность.
   - Аби... Аби..! Ну, Абиге же! Подожди... Меня тоже тошнило недавно. Страшно? Хочешь, я к тебе сейчас приеду? Нет, я быстро... Хорошо, сама. Встречаемся на смотровой площадке. Приезжай, горе луковое!
  
   17
  
   Шел и думал: Абигель, кто она? Почему она волнует его всё больше? Суть её - тропический лес с гигантскими змеями, пауками, поедающими райских птиц, бабочками размером с человеческую голову и желтыми глазами пантер. И втягивает, и втягивает в свои агатовые тени.
   - В реках Африки живет злой зеленый пароход,- прокричала детям габаритная воспитательница.- Кто это? Кто б навстречу не поплыл, всех проглотит..?
   - Крокодил! - хором закричали ребятишки.
   Шла детсадовская колонна.
   Сталистая проволока червеобразно извивалась под ногами. Степан, перешагнув через нее, оглянулся на дыру канализационного люка со снятой крышкой. Рабочие заканчивали какие-то работы. Сняв ограждение, они втроем потащили к стоявшему поодаль грузовику кабель на пластмассовом барабане. Один рабочий напряженным от натуги голосом крикнул Степану:
   - Эй, красавец,- поставив ударение на "ец".- Куда поперся, не видишь ограждение?!
   Степан развел руками, прошу мол прощения - задумался и, перешагнув через желто-красную ленту ограждения на противоположной стороне, встал у дороги, пропуская машины. За дорогой - смотровая площадка университета с лотошными рядами, где он первый раз увидел Абигель, и где ожидал ее сейчас, спустя время, за которое и произошли их злополучные приключения.
   Конец рабочего дня, люди поехали с работы, машины шли сплошным потоком. К переходу подошла старушка вся в розовом и с розовым пуделем.
   - А-а!!! - выстрелом ударил в уши безумный крик.- А!!! А-а-а!!! Помогите!!!
   Пудель заскулил и завертелся на поводке. Там, где рабочие занимались ремонтными работами, в том месте, где сняли ограждение, прошла детсадовская колонная с габаритной воспитательницей во главе и еще одной, по-видимому, помощницей, на глазах у Степана рухнувшей на асфальт в обмороке. Еще не понимая, что произошло, но понимая, что произошло страшное, Степан уже бежал к ним. Детская колонна остановилась, голова ее и середина смешались, детишки, жалко улыбаясь, со страхом оглядывали то лежащую фигуру, то воспитательницу, зашедшуюся в бритвенно-режущем крике.
   - Помогите!!! Помогите!!! - протягивая руки поочереди к подбегающему Степану, к детям, в небеса.
   Ее парализовало ужасом, она не могла сдвинуться с места и только кричала голосом, от которого волосы на голове шевелились. От машины мчались рабочие, бросив барабан с кабелем на землю. Степан, наконец, понял. В конце колонны стояла девочка и смотрела то на свою руку, то в колодец у ее ног. И, вот-вот заплачет, пропищала:
   - Дяденька, а Петя в колодец...
   Упал на колено и только глянул вниз, стало ясно: решают секунды. На дне колодца мелодично булькал поток, уходя по трубе в сторону реки. Вскинулся на ноги и с нечеловеческой скоростью бросился к переходу. Бежал без дыхания, в застывшем сознании пульсировало только одно: успеть!
   Уж погас зеленый человечек, показывая, что переход через улицу закончен, зажегся желтый, колонна взвыла моторами, готовая броситься вперед, первые, самые нетерпеливые уже поползли, когда Степан подбегал к переходу. С визгом от него бросился перепуганный пудель, чуть не сдернув с ног хозяйку.
   "Где он?!" - соображал, крутя головой. Вперед рванула пиццевозка, Степан, не останавливаясь, скакнул прямо на капот, сделав в нем вмятину. И когда спрыгивал вниз, в полёте увидел на проезжей части у бордюра противоположной стороны крышку второго люка. На него почти наехал серебристый "Мерседес". Проскочил предпоследнюю машину, которая, завизжав тормозами, клюнула носом, и с перекошенным лицом бросился к "Мерседесу". Водитель повернул голову к бегущему и машинально тоже ударил по тормозам. Автомобиль встал прямо над канализационным люком.
   - Уезжай! Уезжай! - кричал Степан, ударяя ладонями в стекло перед водителем.
   Тот в страхе отпрянул назад, ничего не понимая. Степан метнулся к двери, дернул ручку, зверским усилием вышвырнул водителя, плюхнулся на кресло, включил какую-то скорость, мотор взвыл предсмертным криком, автомобиль кинуло вперед, он еще катился, заглохший, а Степан уже бежал обратно к люку.
   На улице творилась паника. Крайние к бабушке с пуделем ряды машин уже неслись. В середине автомобили ползли, люди оглядывались, не понимая, что происходит. Задние нетерпеливые, устроили сигналами какофонию. На асфальте лежал обалдевший мужчина, схватившись за колено. Из пиццевозки выскочил с красным лицом и ртом, открытым для брани, жилистый мужик, но не заругался, не закричал, а в ту же секунду понял, что творится что-то неладное.
   Степан шлепнулся на колени, зашарил глазами по люку. По краям узкие пазики для крюка. Пальцы в них, но еле пролезают. С воем боли: "Сука-а-а-а-а!", только кончиками пальцев дёрнул вверх. Хрустнул ноготь. Пошел только один край и поднялся на несколько сантиметров. Жилистый мужик уже подбегал и Степан взвыл: "Помоги же!" Тот наклонился, втиснул пальцы снизу в образовавшуюся щель и еще больше помог поднять, поглядывая круглыми глазами. Степан перехватился поудобнее, выдернул крышку и выбросил на дорогу. Крышка покатилась и, отброшенная машиной на скорости, глухо загремев чугуном, ускакала в кусты. Несколько секунд понадобилось, чтобы слететь вниз. Воняло мочой, фекалиями. Не задумываясь, прыгнул в поток. Он доходил до середины бедер.
   - Неужели не успел? - прохрипел сквозь зубы, нагнувшись и опустив руки в мерзкую жижу.
   Ждал, стиснув челюсти.
   - Ну? Ну же?! Ну давай, давай, давай!
   Кровь лупила в висках, оглушая. Он перестал слышать что-либо. В руки и ноги мягко так, как всегда в воде, надавило. Бросил ладони вперед. Это был ребенок. Выдернул мальчика из воды и на мгновение вгляделся. Рубашечка в коричневых пятнах, голова с заведенными глазами. Большая тряпичная кукла. Мертвая природа.
   Сматерившись, полез вверх, рывком перебирая руку, другой прижимая к себе мальчика. В светлом круге люка над ним склонились головы. Еще немного. Сразу несколько рук выхватили его страшную ношу. Вылез, задыхаясь от напряжения, и только просипел спазматическим горлом:
   - Минуты три только... искусственное дыхание... спасайте...
   А за ним колотилась жизнь. Какая-то женщина властно крикнула:
   - Прочь! Я доктор!
   Перевернула мальчика животом себе на колено и надавила, одновременно залезая в рот пальцами, освобождая язык. Изо рта хлынула мокрота. Кто-то тянул руки, поддерживая ребенка, пытаясь хоть как-то помочь, кто-то протягивал платок, кто-то, как всегда, помогал главным - советом, а кто-то растерянно крутился вокруг собственной оси совершенно не представляя что делать. Холеный мужчина в дорогом костюме кричал в мобильник:
   - Быстрее "Скорую помощь"! Несчастный случай! Утонул ребенок. МГУ, около смотровой площадки. Нет же! Не на набережной, а именно на смотровой. Послушайте, чёрт бы вас побрал! Ребенок погибает, быстрее! Приедете, сами увидите, где здесь можно утонуть!
   Степана отпускало. Он повернул голову к людям. Женщина делала искусственное дыхание. Вдох в рот. Сердце. Вдох в рот. Сердце. Еще. Еще. И! Мальчик судорожно втянул в себя воздух, его вырвало, зашелся в кашле. Повернули на бок. Изо рта к земле потекла липкая желтая слюна. Ребёнок бессмысленно глядел перед собой, моргая, кривил лицом и шарил в воздухе рукой. Но жив. Жив! Вокруг зашумели радостно: "Жив!". Крик, смутный и восторженный, поднялся над толпой, над смятыми автомобилями. "Мальчика спасли! А-а-а! Живой!!" Старушка с пуделем, захлёбываясь, кричала подбежавшему милиционеру:
   - Я видела! Рабочие там заканчивали ремонт и сняли ограждение, чтобы унести свои... а этот шел... а детки не заметили ограждения, прошли внутрь, и мальчик упал. А он,- на встающего с асфальта Степана.- Побежал вниз по течению и выловил ребеночка. И докторша успела откачать деточку. Так всё быстро произошло! Так быстро! Я читала. что человек без воздуха может только пять минут, а если бы "Скорая помощь"...
   Сообразивший милиционер подошел к Степану, не брезгуя его вонючей одеждой, взял за локоть.
   - Вам помощь нужна?
   - Он здесь живет, в МГУ. Спасибо. Я доведу.
   Чья-то рука потянула его через д о р о г у в с т о р о н у у н и в е р с и т е т а .
   - Идём, я помогу тебе.
   - Аби...
   В уши ударила сирена "Скорой помощи" Машины сигналили, оживший ребенок плакал, дружно рыдала детсадовская колонна, все двадцать ребятишек, толпа шумела, истерически смеялась сквозь слезы габаритная воспитательница. Конец света!
   Степан брел, упираясь взглядом в асфальт.
   - Дура я полудурошная, со своими жалкими болячками! Набитая дура! Идем, я тебя обмою.
   Прошли мимо вахтера, который отпрянул, учуяв смрадную струю. Наверх, мастерская, дом.
   - Раздевайся, я сейчас.
   Степан вытянул ремень из пояса. Отсоединил пенальчик с пурпурным рожком. Только положил ремень в кресло, телефон зазвонил. Апатично уставился на него, но, тяжко вздохнув, поднял к уху. Абигель с грохотом сбросила с ванны планшеты.
   - Степа, здравствуй. Это Маша. Чем занимаешься?
   - Я ..?
   Зашумела падающая в ванну вода, подбежала Абигель.
   - Он еще телефонные переговоры устроил. Вы посмотрите на него!
   Выдернула телефон из руки, отключила и бросила в кресло.
   - Ныряй, - в мгновение ока сорвала с него одежды и толкнула к ванне.- Иди, ласточка, я тебя обмою. Или погоди... У тебя выпить есть что?
   Степан отрицательно мотнул головой, падая в пену.
   - Сейчас принесу снизу. Поваляйся пока.
   Абигель ушла, а художник улегся удобней головой на эмалированный борт и закрыл глаза. Опустошение. Снова вакуум в голове, будто в шаре непроницаемом. Какой-то час назад завались было всякой дряни по паре. И все на свету, на виду. Еще час назад, прямо с какой-то угрожающей арифметической точностью снова опустошение, вакуум, забыть бы его, как будущее! Еще раньше, который раз, собиралась в его мироид мелочевка суетливых вещей с их непременными связями. Куда деваться, если вещь существует материально, значит, есть и ее нематериальная связь с другими вещами. Понять это просто. Возьми пучок волос и брось перед собой. Накапай по ним меду. Припороши сверху волосами. Повтори. Накапай - присыпь. Накапай меду, раскидай связи нематериальные. И так сто пятьдесят пять миллионов раз. Слипнется - надо дать меду стечь. Зачем материальному продукту пропадать? Снова ждешь пока высочится из прорвы волос. Хорошо, стекло. Остался только липкий ком причинно-следственных волос. Спрашивается, что с ним делать? Непонятно. Да и делать-то с ним ничего нельзя, ибо связи без вещи не существуют. Инсценированная иллюзия, мираж. Хотя можно повторно использовать стекший мёд. Вот только если в него попадет пара-тройка волосков,- поперхнешься, зайдешься в рвотном кашле. Очень неприятно! Представить только: ком волос в глотке катается и давит войлочными боками на нежное нёбо, на мягкий язычок-молоточек. Дайте салфетку! Прекратите с вашими причинно-следственными связями! Зима ведь заканчивается не потому, что приходит весна, а потому, что она уже всем надоела. И так продолжается весь прихотливый день. Продолжалось. Продолжалось, но остановилось, он надеется. Или не на что надеяться? И нельзя просить великодушной пощады? Утомительный эксперимент происходит, где делят неделимое, подвергая прихотливым вибрациям. День несется в ночь и прячется там. Ночь вы плевывает из себ я день. Обществовдвижении. Люд идействуют, одержимо катят мура вьиный ком.Му равьи раз бег а ютс я. Исчез муравей - м г но вен ь е ,друг ой сгинул - м г н о в е н ь е . Тик-так, ту к-тук понему. Хлесь-хлесь, тик- хл есь. Стр елк и па дают , след уяу да р а м м е т ро н о м а .
   Пустота внутри непроницаемого шара часов. Слева стена металлическая, серебром заиндевевшая, справа стеклянная. Еще напасть! Сзади догоняют стрелки часов, стремительней падающего самолета, тяжелей железнодорожных рельс. Негде спрятаться на циферблате, кроме цифры "семь". Но поздно! Догнали, перемешали всего, выдавили в темное нутро. Здесь тоже утомительно. Оси наматывают на себя. Ногти ног застряли в червячной передаче, вот-вот сорвутся с мяса от напряжения, и тело успело намотать на ось и резиново растянуть на километры. Шестерёнки размером с цирковую арену щиплются, сходясь зубьями. Да больно же! Отпустите, шестеренки!
   - Щиплю его за нос, щиплю... Проснитесь больной, вам снотворное принесли.
   - Заснул я, что ли?!
   - Умотали сивку.
   Девушка сидела на ребре ванны, держа в руке бутылку вина. На коленях - плоская коньячная бутылочка и бутерброд с пятачками жира, проевшего оберточную бумагу. Бутерброд прегоряченький, запах шницеля мгновенно добрался через упаковку до степановых ноздрей.
   - Это в яблочко! Живот прилип у меня к эмали ванны. Дай я тебя за это поцелую.
   Он потянулся, Абигель отодвинулась.
   - Еш пока горячее. Что будешь?
   Степан изъявил желание сделать большой глоток коньяка. Ба-а-а-альшой такой хочет глоток. Миллиграммов так на сто пятьдесят пять миллионов. Соорудив такой глоток, уничтожил бутерброд и тут же почувствовал постороннюю дискомфортную ноту. Сквозь благовоние шампуни налетало зловоние. Скосился на пол, на изгаженные брюки и рубашку.
   - Я их стирать не буду, в пень дырявый!
   Абигель принесла целлофановый пакет, затолкала в него одежду, завязала узлом горло и отфутболила этот кривой мяч к стене. Вот правильно, одобрил художник. У него еще брюки есть - праздничные. Оденет их и будет у него каждый день праздник.
   Глотнул ещё от души.
   - А ты будешь?
   Упал затылком на эмаль. О-хо-хо, приключения... Сколько нужно времени, чтобы спирт всосали клетки и по своим каналам переправили в кровь? Нет, у него в крови вообще-то достаточно спирту - дело не в этом. Интересует интервал времени с момента падения спиртосодержащей жидкости и непосредственно до прихода первой волны спиртосодержащей крови в мозг. Жалко, что бутерброд съел. Посторонний фактор, мешающий чистоте эксперимента. Такс, значит, чтобы акцентировать, укрепить пункт "А" и пункт "Б", нужно усилить дозу. Сделал такой сверхгигантский глоток коньяка, что с трудом проглатил его с тупой болью в солнечном сплетении. Повернул голову...
   Абигель стояла у кресла, где лежал степанов ремень с телефоном, и расстегивала пуговички на рубашке. Сонно, одну за одной. Шёлк на груди полетел свободный, открыв ягодку соска. Рожок вспыхнул и выдал азартную трель.
   - Его нет. Где он? Хорошо, объясняю. Его нет в живых. Он плавает, душечка-подлизушечка, передо мной в ванне с формалином. У меня в руках нож. Сейчас я вскрою ему грудную клетку и выну сердце. Зачем? Это вы спросили по инерции. Через вопли обьяснять трудно. Я съем сердце. О вкусах не спорят. Кто я? Я прозектор, а это не мастерская. Какой Степан..? Здесь этих Степанов штабелями, на всех цинковых столах. Отключаю навсегда!
   И дальше - рубашку, короткую юбку, трусики. Забросала телефон, похоронила, только хвост ремня, змеиной шкуркой, выполз. К нему идет, в ноги встала, села в пену Афродита, ложится теперь поудобнее, отодвигая чем-то невозможно мягким его ступни.
   И сразу - Ох!, - клетки успели всосать спирт, переправить по масонским каналам в кровь и спиртосодержащая волна ударила в мозг по настоящему. "О-о-о!"
   - Абиге, можно я тебя поцелую?
   - Нет.
   - Чем девочка строже, тем она дороже. А щёчкой потереться?
   Её пальцы под водой заскользили от ступни к колену, по бедру, ещё выше... Сердце вынули из груди и едят посреди прозекторской.
   - Я буду любить тебя, когда захочу.
   "Она будет любить когда захочет... Только кто кричал по телефону: "Мне страшно, спаси меня!"?"
   - А почему ты мне звонила так тревожно?
   Есть всё-таки предательство в природе!
   - После университета я лежала в психоневрологическом.
  
   18
   Москвой овладел образцово-показательный летний вечер. Там, где положено упасть за горизонт солнцу, остался в четверть неба, золото с кровью, мазок небесного живописца. В зените, около вызревшей луны, перемигивались рыбьими белыми и кроличьими красными глазками заходящие на посадку самолеты. В противоположном от заката конце неба посуровело. Появились первые пушистые звезды. Художник и девушка стояли на балконе, молчали, глаза в город, оба голые.
   "Где мне взять топаз? "Камень придворных" помогает снискать благосклонность вельмож и правителей. Знатный вельможа рядом. Вельможа Беневентского орешника, где черти собираются в Вальпургиеву ночь. А я - раб. Раб её, желающий благосклонности."
   - Да, я желаю твоей благосклонности!
   Абигель повернулась. Степан ушел к ней за спину. Ушел, называется - убежал.
   "Я трусливый рубин, бледнеющий рядом с кончиком отравленного кинжала." Что ж в ней такого особенного-то? Взять бы, да бросить её на спину парапета, высосать губы, вылизать ушные раковины, выдавить поцелуями глаза, проглотить соски, выпить из пупка Амриты спахтанной, да заставить молиться ногами верхним богам. Чтоб молилась и кричала: "О Бог мой, хватит! Я умру, если не остановишься! Только не останавливайся, пока я не умру!"
   - Хочу тебя!
   Повернулась, легла ему на грудь, губами втянула кожу в рот нежно-нежно. Зубами прихватила.
   "Не закричу же. И ведь знает."
   Отпустила. На груди наливались кровью следы зубов.
   "Жемчуг - этот слезы обиженных ангелов. И я сейчас заплачу жемчугом."
   - А если я тебя изнасилую?
   - Женщине раз в жизни хватит сил победить любого мужчину.
   Не жмите пальцев. После быстрого рукопожатия отнимите тотчас руку, скользнув пальцами по ладони и кончикам пальцев. Магические движения, секреты храмовых блудниц - иеродул. Пусть и мужчина воспользуется тайной силой.
   Ее пальцы ответили, сплелись клубком. Другая рука взобралась на плечо. Шаг назад. Шаг вбок. Закружились. Замерли. Снова движение. Двойной пластический аккорд, звучащий в унисон.
   Чего здесь только нет: то Афродиту видишь в пене шампуни, то отрыжку, стягивающую рот. Амрита божественная пьянее индейских грибов, пьянее страха. То быстро, то медленно. То резко, то, замирая. Танцы - репетиция плотской любви. Танцы людей, не умеющих танцевать, не знающих, что сейчас только они танцевали итальянскую павану. А сейчас двинулись по балкону двойным латиноамериканским шагом. Конечно, это пасадобль. Кругом одно только искусство, в любви рождающееся. Поэзия, музыка, танцы, быки на стенах Альтамиры. Искусство - сама жизнь.
   Обнялись, покачиваясь. Степан зарылся лицом в металические волосы.
   - Ты - убийца. Убиваешь всех. Погоди..! Она же хорошая девушка была, ласковая. Всех прикончишь? Аби-Аби..! Делай, что хочешь. Я люблю, когда женщина делает всё, что хочет.
   - А ты чего любишь?
   Степан засмеялся, удивляясь прихотливости дня, бесчисленной смене интонаций, копеечной игре мелочей.
   - Тебя люблю. Ты победила. Эдакое торжество приятностей женского пола.
   Укус - печать духа на плоти. Отпустила кожу, сказала:
   - Предупреждала! Я сама буду тебя любить. Если захочу. Так что ты любишь?
   Однако неожиданно. Но не вразрез с логикой дня. Почему, собственно, и нет? Что же он в самом деле-то любит на белом свете, кроме пения в ванне? Подумаешь, помывочная эвфония. Струя из крана хлещет, пена бормочет и сам заливаешься так, что любой шансонье, окажись рядом, упал бы в обморок от огорчения и выбил об край ванны передние зубы. Избирательней ведь требуют.
   - Горелки картофельные. Ты же здорово жаришь, вах-вах. Женщин люблю, хорошо жарящих картофанчик. Даже больше тёмного пива. А если сначала предложат пива с чипсами, а потом ещё...
   - Так ты бабник? Генетический Казанова?
   Вопрос поставлен небрежно. Казанова у нас кто? Казанова у нас - Орден Белого Орла, усыпанный семьюстами бриллиантами, а бабник - уже коровий кирпич.
   Уверен был художник до последней минуты, что одну женщину никогда не полюбит. Даже когда в ЗАГСе, дело прошлое, наталкивал кольцо бывшей жене на палец. Тем более потом.
   - Дальше,- щипали его.
   - Море люблю. У дна плавать в изумрудной глубине, с мола нырнуть, физию отбить и так далее.
   - Продолжай.
   - Люблю, когда женщина наклоняется. Особенно когда она в декольте от зубов до подвязок на чулочках.
   Впилась ногтями в поясницу, на что художник не обратил внимания, традиционное место массажа, как ни как.
   - Дальше.
   - Запах осенних листьев, когда их жгут дворники. Запах старых книг тоже. У них такой завораживающий запах, особенно у древнегреческих.
   - Нюхал?
   - Нет, древнегреческие не нюхал, не пришлось.
   - И как, ты думаешь, пахнут древнегреческие?
   - Я не уверен, предполагаю. Наверное, среднее между портянкой после марш-броска и "отпускной котлетой".
   "Отпускная котлета" - класика. Семья едет в отпуск - горшки с цветами передаются соседям, всё отключается и забывается в отключенном холодильнике что-нибудь. Он совсем маленьким был, когда оставили котлету. Как-то забыли в чайнике заварку - приехали, а там аж живое шевелится. Было дело, оставили плавленый сырок, так он в такую марсианскую орхидею превратился, как вспомнит, так вздрогнет, но кодовое название с тех пор всё равно: "отпускная котлета". Знакомые, кстати, забыли кастрюлю борща. Это был разумный океан Солярис.
   - Еще?
   Открыться ей, что ли? Нет, не поймёт,- испытать надо. Есть такое состояние: небо синее, чуть выбеленное, яркое стылое солнце, листья - кадмий желтый и багрец, он, стоит осенью в сибирском лесу, на номере во время охоты. Тишина жуткая... не может даже думать об этом - мороз по коже! Состояние тоски и восхищения, знакомое мистикам. Хорошо до того, что хочется убить себя, а не дикого козла.
   - Что задумался? Ну же!
   - Пауков.
   - Что-о?!
   - Не пауков - паучков. Видела наверное сама, паучок за паутинку свою держиться и несет его ветерок неизвестно куда. Свобода! Аж завидно!
   - Еще что?
   - Пилой люблю медлено водить по ладони. Приятно. Белые носки люблю. Но ношу чёрные.
   - Почему?
   - По кочану, да по капусте. Чёрные можно носить две недели, белые максимум два дня.
   Скривилась, будто ей предстояло войти в газовую камеру с такими носочками.
   - Дальше.
   - Люблю подбирать бездомных котят.
   - Животных любишь?
   - Да не-е, я из них потом зимние шапки шью. Отпилю им головы деревянной пилой, кефиром шкурки выделаю и шью.
   - Дурак! Даун! Кухля!
   Лучше бы укусила, чем так ругаться.
   - Ещё что?
   - Сахар с коржика слизывать.
   - А что не любишь?
   - Я, прямо, вспотела вся, такие интересные вопросики задаете.
   - Укушу.
   - Укусы, дорогуша, будут называться нападением инстинктов на дух. Отстань!
   Абигель втянула кожу, но не прикусила зубами, а сделала засос. Легкий такой. В легкости высасываемого персика. Она его доест сегодня. Он это чувствует и омочает слезами письма любимых, истлевающих в бархатных гробах.
   - Еще что?
   - Пузо.
   - Какое пузо? Что, живот?
   Точно. Только живот есть живот. А пузо уже - гармония со смыком. Слова не скажет, если тучность природная, пожилые годы, физический недостаток там какой, булемия - болезнь аристократов. Но если не из этой компании - всё, терпеть не может! Леность души, кисель, никудышный человек, альфонс, дупло в зубе фиолетовое.
   - Не люблю запах горелого зуба. Если стоматолог задумался во время бурения о чём-нибудь приятном, знаешь такая гарь идёт... бррр!
   - Бррр! Остальным всем доволен?
   Доволен - недоволен. Нет, девушка, вопрос обрывания лепестков ромашки - любит-не любит - скорее вопрос статистический. Один раз опрокинули гроб во время похорон, и всем очень понравилось, как умерший человек еще пожил на этом свете, случайно сделав несколько шагов, прежде чем упасть нагримированным лицом в подвернувшуюся клумбу. Другой раз, тоже реальное событие, всем не понравилось, как труп скатывался с качинской горки в Красноярске, оставив позади себя бестолково мечущихся старух, мешающих физически сориентированным мужчинам исполнить их гражданский долг. То есть догнать покойника, вернуть в гроб, а несших, за неимением прямых родственников, пьянчуг заменить на себя, довести ритуал до конца и оставить покойника на своем этаже - ниже поверхности, по которой ходят еще способные передвигаться граждане, на человеческий рост неутрамбованной земли. Нет, девушка, всё не так просто: нравится - не нравится. Если уж отвечать, как должно, тогда проще податься в эссеисты, если же отвечать, как общаются друг с другом пассажир и кондуктор, так это скучно, смысла нет. Вот смысла охватить женскую талию как с метафизической, так и с физической позиции всегда больше. Охватил - и уже приятно. Но если совсем по честноте, то, конечно, еще сложнее: не укороченное общение пассажира с кондуктором, но кто скажет, что не говорит ежедневно даже с близким человеком посредством стандартных идиоматических штампов,- пусть первый бросит на произвол судьбы камень.
   - Тебя надо, по настоящему укусить, зануда.
   Абигель выбралась у него из рук, обнимающих талию и начала щупать степанов живот.
   - А у тебя он не превращается в пузо?
   - Отстань, щикотно!
   Вырвался, хотел было убежать, но поздно. Абигель с быстротой дерущихся кошек наклонилась и поймала его. Первый раз Степан увидел, при ее глицериновых скоростях, такую резвость, чему сильно поразился и сразу перешел в медленный темп. Нельзя рисковать своим оружием.
   - Ну, А-аби-и... Ну так же нельзя-а-а... Отпусти-и.
   Взял лицо девушки в ладони. Разве она не видит? Он всем хорош. И статен и брыласт. А комкость лап, а уму непостижимая бочковатость рёбер. Гордость выжлятнины!
   - Абигель, ты любишь меня... может быть..?
   - Ещё чего.
   - Я не говорю, что сохнешь или н а д ы ш а т ь с я н е м о ж е ш ь , может хоть слабость питаешь или там сердечную склонность?
   - Обойдёшься.
   Ах так? Ну погоди, инквизитор! Она его мучила? Теперь он открывает дознание.
   Поймал за талию железной рукой. Девушка гнулась от него, падая головой в электрический костер города. Еще секунду, и совсем обвисла в руках, глаза обморочно закрылись, ноги подломились, и если бы Степан не держал крепко, сползла бы на жесть балкона.
   - Придуриваешься, выдерга? Хорошо, начнём. Три вопроса - еда, поэзия, секс. Потом подсчёт баллов. Первый вопрос - твоя любимая еда?
   Клубничные губки вышептали еле слышно:
   - Чеснок с черным хлебом.
   - Ну пускай. Второй вопрос - твой любимый гренландский поэт?
   Памэ, как бы в обмороке. Вопрос пропускается.
   - Последний вопрос. Любимая позиция в сексе?- подставил ухо. - Что..?! Так не бывает! А если бывает, тогда ты устюжская поповишна Соломония. Та всё страдала половыми галлюцинациями.
   - Вот дрянь! - взлетела из его рук. - Я тебе сердце съем! Где нож? - вопила фурия, летая вокруг.
   Степан крутился и отворачивался, отмахивался и защищал свое оружие. Она же почти дотянулась до него. У Абигели оказался ясный грудной смех матёрой взрослой женщины. Стоило её раздразнить, чтобы услышать такую прелесть. Они сцепились и с веселой яростью боролись, свалились вниз, покатились по протестующе вякающей жести. Он отбивался из последних сил, но был побеждён. Она загрызла его. Последний укус в шею.
   - О, Аби..!
   Мужчина и женщина лежали, обнявшись, в вечном антагонизме. Сморенные, но не примирившиеся. Обмен веществ изнашивает материю и время замереть поэтому. Степан гладил металлические волосы, смотрел на небо. Луна в пятом доме, застрявшая в неблагоприятной фазе, опомнилась и откатилась подальше. Сатурн, губитель и враг природы, продолжал путь, расслабляя плеть. От этого звездное чело успокаивалось, покой становился флегмой, флегма - алебастром.
   - И что? Я рассказала... А в сумме?
   - Суть тестирования такова,- Степан закатил глаза, заканчивая сложнейшие подсчеты.- Ты любишь похавать, не любишь гренландскую поэзию и прописать бы тебя в Устюге.
   - Ах ты..! Подловил, болтун.
   Замолчали, полежали ещё и, вдруг, да одновременно так бросились друг на друга, что окажись в этот момент рядом блюститель порядка, он закричал бы: "Прекратить драку!"
   - Дьявол меня побери, сердце же остановится!
   Завис, паря, целуя соски. Женщина раскрылась без всякого стыда. Адам лакомился яблочками, втягивая её маленькую грудь в рот. Церемония сакральных знаков. Искусство вечности. Жизнь.
   - Значит, вон там то, из-за чего у всех чердак поехал?
   - Что? - не понял Степан.
   - Я говорю, на шпиле эта сучка?
   - Как-кая сучка?
   У художника ощущение какого-то бесподобного надувательства. Зато Абигель лежит себе и непонятными глазами смотрит на шпиль.
   - Ты в своём уме?! Очнись! Как ты можешь сейчас?!
   Абигель поднялась.
   - Я хочу увидеть это дерьмо, тебе жалко, что ли?
   Степан рывком вскочил на ноги.
   - О да! Вижу в полированном столе свое отражение. Ха-ха! На лбу рисую крестик. Ты прав, поэт,- я - первый подкаблучник! Горше смерти - женщины, гадом буду!- разглядывая с любопытством, ну правда, диво дивное. В абигелевых глазах отражалась светящаяся полоска шпиля. Полоска делила зрачки желтой вертикальной чертой. Такие пантерные глаза видел художник в зоопарке.- Беру в рот ароматное яблоко, а оно рассыпается пеплом... Абигель, малыш... Мы случайно жили хорошо.
   "Она же сумасшедшая! Шутили-шутили, и дошутились..."
   - Мы сделаем это?
   - Я могу пройти сквозь стену и мочить голыми руками поезда, но...
   - Мы сделаем это?
   - Каким образом? Ты подумай, технически-то.
   - Но мы попробуем?
   - Если по-человеческм обьяснишь, зачем это надо?
   - Ну я же прошу тебя.
   - Пошла в задницу! Притомила!
   Убежал в мастерскую. Тыкался о мебель в темноте, пытаясь найти недопитую бутылку коньяка. Не нашел. Вспомнив про вино, бросился к ванне. Обратно на балкон.
   - Ага, вокруг меня нормальные люди, только я святой чудотворец. Дядя Стёпа всех застёпит, перестёпит, выстепит. На лунный луч плащ повешать? Зрители собрались?
   Смешно повторял одно и то же движение, пытаясь зацепить ногтем пленку колпачка. Ноготь срывался.
   - Сопьёшся так с вами!
   Абигель оторвала глаза от шпиля, взяла бутылку из его рук. Степан бросил: "Подожди, штопор принесу" и понёсся к окну, но тут же остановился, словно его дернули обратно. Девушка за его спиной взяла и ударила бутылкой о камень, горлышко, отлетев, звонко покатилось по жести. Степан обернулся, по звуку катящегося стекла понимая, что бежать дальше за штопором такая же дурость, как и пить теперь из этой опасной бутылки. Ничего подобного. Поднесла к губам острый край, пьёт.
   - На.
   Взял бутылку и увидел, как по её подбородку поползла нитка цвета гнилой вишни. "Кровь же!" Бутылку отшвырнул, схватил деву, прижал к себе. Прошептала ему в ухо:
   - Человек может всё. Человек сильней всех. Даже крысы. Крыса заберется куда угодно, если ей понадобится, а ты нет. Ты не мужчина, ты - уж, а мастерская твоя - гнездо ужа.
   Что тут скажешь?! Воистину, связать бы языки всех женщин мира, да так зарыть, чтоб не отрыл бы ни один археологический проныра.
   Подняла на него глаза, отчеканила:
   - Я - шизофреничка, а ты - просто трус!
   На гнев можно ответить смехом, на издевательство - простотой, на пустословие - молчанием, на ревность - любовью. Но только делом умерщвляется обвинение в трусости. Всё, что делалось потом, с чистой совестью можно назвать помрачением. Диким стал художник.
   Вошел в мастерскую, включил свет и взял со стола нож.
   Дальше китайской ширмы, за которой астматически задыхался холодильник, стояли двухметровые картины. Пять самых больших его, многодельных работ. Первую картину к себе и замер, разглядывая. На полотне изображен перекресток. Люди, смазанные в движении, подобие пролетающих душ. Двумя жесткими пятнами мужчина и женщина, остановившиеся в несущейся толпе. Бросающийся из-под ног, в фантастическом повороте, пёс. Стекла окон, из последних сил отражающие уходящее солнце. Перекресток жизни. Взмахнул рукой и ударил лезвием в середину картины. Холст захрустел, раздираемый. Нож в зубы, ткань руками в разные стороны, потом - срывая и отдирая от подрамника. Выбросив за спину освобожденный подрамник, перевернул следующую картину. Абстракция, перебранка с реальностью, пятна, пятна. Пятна вкусные, и не очень, до специально противных убитых казенных цветов. По этому полю рядами светящиеся точки, словно солнечные пчелы, летящие семьей за взятками. Нож в руку - снова крик, хрип холста. Живую кожу сдирал с подрамника. Третья картина. Женщина плывет. Вроде море, но нигде ни границ, ни берега, ни горизонта, будто женщина плывет не в воде, а в загустевшем бирюзовом небе. Ноги и руки расплываются без контура в глубине, груди почти чёткие, плечи совсем чётко. И голова, ясно выписанная голова женщины, улыбающейся купанию в небесах. Ножом в сердце купальщицы. То ли холст лопнул, то ли женщина вскрикнула, один чёрт! - подрамник свободен. Картину к себе. Огромный, как стог, букет цветов. Фантастические цветы из самых дальних уголков вселенной, размером с детскую голову и мелкой мозаикой, живые, из мяса, и рафинированные формы, вытянутые изящные, грезы стеклодувов. Ножом сверху вниз, разваливая букет надвое. Последний холст. Мондриановский мальчик. Сам бледный, а рубашка яркая, вся в мондриановских квадратиках и полосках. Рядом кошка неизвестной породы, но глаза какие-то знакомые, черные зрачки, разбитые желтой вертикальной полосой. Прости мондриановский мальчик, по лицу твоему видно - не жилец ты. Вспорол картину и через несколько минут подрамники были растерзаны, выломаны уголки, а рейки выкинуты на балкон вместе с инструментами и гвоздями.
   Абигель не смотрела на его беготню, она отвернулась в город. Степан принес из мастерской еще пачку метровых подрамников без холстов. Рейки с больших картин клал параллельно и, разрывая маленькие подрамники, приколачивал перекладины. Художник опять делал лестницу. Делал из того, что было под рукой. А под рукой были только картины. Первую секцию ко второй. Если прибить третью - сил не хватит поднять, поэтому первые две - к стене, а с третьей - наверх и с диким напряжением, держа лестницу навесу, со словами: "Сооруженцы трудятся с полной отдачей!", приколотил к той, на которой стоял. Мучился, а помощи не просил. "Отдыхай, барышня, а я сейчас фанеру попилю, ероплан сделаю и улетим мы к едрене фене куда подальше. Это у нас наследственное!" Осмотрел неустойчивое сомнительное сооружение и оскалился. "Господи, ну почему всегда так? То третьей руки не хватает, то второй головы." Если встать на последнюю ступеньку - до жестяного бортика останется еще высота в человеческий рост. Снова прыгнул в мастерскую. Ну что, что? Ширма китайская! Вырвал шелковые картины, коротенькие долой, три длинные палки сбил в одну и заоглядывался. Вот последний элемент. Оторвал металлическую ленту-вешалку для одежды. Пипки сплющил и отмял молотком крюк. Крюк прибил на конец китайских палок.
   - Надо же понимать различия между полами! В женском общежитии сидка на унитазе всегда опущенна, в мужском поднята. Брызги веером говорят только о нашей беспомощности. Женщины же, как всегда знают, что хотят от жизни и бьют целенаправленно. Иди сюда, слабый пол!
   Взобрался на верхнюю перекладину, дотянулся палкой с крюком до жестяного бортика, длины хватило, зацепился. Хотя сложность была в том, что борт на полметра выпирал в сторону. Такой отрицательный уклон не проблема для профессиональных альпинистов. Ну и, конечно, для взбесившихся художников. Броском наверх - и снова он стоит в свете прожекторов, ждущий грома аплодисментов, великий танцор греха, прима-балерина чёртова.
   - Теперь ты. Только ящерицей.
   Опустил ей рейку - Абигель вцепилась в крюк, повисла. Подтянул спарринг-партнера к бортику.
   - Руку!
   Втащил к себе. Прижались друг к другу, тяжело дыша. В ладонях у обоих липла кровь от плохо проколоченных гвоздей, но это пустяки. Представление продолжается. Амфитеатр внизу полон зрителей, жестяная сцена наверху, на ней они, любимцы публики, готовые сделать следующее блестящее па-де-де.
   - Поблагодарим блаженных за то, что они сделали необходимое легкодобываемым, а труднодобываемое - необходимым. Осанна!
   Вынул стекло - путь свободен. Коробки развалил по проходу, включил свет.
   - Не буксовать. Нам ещё туда, к антенне. Салями, как говорят французы.
   Абигель показала пальцем на кабель, выпавший из коробки. Прихватил с собой. Поднялись в шар, нёсший звезду в пшеничных пучках. Внутри шара темно.
   - Ну?
   - Мозги гну! Помогай, ищи дверь.
   Зашарили по стенам. Нащупал что-то, пошатал в стороны, почти догадавшись, и с силой потянул вбок. Клацнуло. Надавил ладонями. Дверка для ремонтников-альпинистов открылась наружу, впустив свет мощных прожекторов, электрическое пламя города и свет полной луны. Они ослепли. Глаза слезились, привыкая. Притянула его голову, шепнула:
   - Я восхищена тобой, воин!
   Воин расправил плечи, выгнул грудь колесом и направил свои легионы дальше. Вперед! Штурм продолжается. Третье отделение, третий звоночек. Наканифолить носочки! Легионеры в балетных тапках страшно ударили мечами в медные щиты. Над ними -- золотая звезда. Последнее место, куда до зарезу нужно дикому художнику и его спятившей музе.
   Отвёл её руки в стороны, пропустил кабель подмышками и затянул выше грудей узел. Другой конец завязал вокруг своей груди.
   - Если звезданемся, то вместе. По-честному. А я, дурак, еще хотел зарядку сегодня делать по полной программе. Жди!
   Последний бросок был бы чистым смертоубийством, если бы всюду, на пшеничных пучках, на самой звезде, не были бы приварены, привинчены, приклепаны антенночки местного значения. Цепляясь за их усы, успешно страхуясь, по треугольным выступам пшеничного пучка художник полез наверх. Прожектора слепили. Нет, конечно, уголки глаз кололи какие-то алмазные иголки. Что-то там внизу было за квинтэссенцией света, и, похоже, когда-то там был огромный город, но остался ли он до сих пор - неясно. Свет и ветер - хозяева этих высот. Пусть ветра сейчас почти и нет, но он был, вне всяких сомнений. Куда бы подевались и город внизу, и сама планета, на которой лежал упомянутый город. Ветер был и смел всё, что мог, оставив только несколько алмазных иголок, колющих уголки глаз.
   Ухватился за металлическую трубку над боковым лучом звезды, подтянулся и встал на узенькую решетку для альпинистов. Конец мучениям. Проморгался, огляделся. Звезда своим телом закрылась от прожекторов, а художника, разглядевшего бездну внизу, чуть не стошнило от страха.
   - Ничего себе ямки! Тут главное не расстраиваться, Стёпик. В крайнем случае только раздваиваться.
   И город, ощерившийся мириадами алмазных иголок света, оказывается существовал внизу, и сама планета размером с воробьинный нос.
   - Аби! Ужас! Ужас, Аби! Иди ко мне, злополучная.
   Услышал, как скрипнула её сорвавшаяся ступня, перегнулся через трубку ограждения и подобрал кабель, нашептывая:
   - Сейчас ты такое увидишь... А я еще брыкался. Я давал обещание не давать обещаний. Фиг теперь! Скажут: "Нужно на очередной шпиль залезть", брошу всё и полезу. Торжественно обещаю!
   Показалась абигелева спина, перечерченная кабелем.
   - Хватайся, сатанинская секта,- поймал руку, втащил наверх.- Что скажешь, обезьянка богова?
   Нет, не зашевелились волосы на голове обезьянки боговой. Она захлопала в ладоши и засмеялась грудным, таким теперь милым художнику, смехом.
   - А где... где эта финтифлюшка?
   Степан кивнул головой на верхний луч звезды.
   - Здесь. Ничего только ты там не увидишь. Гарантирую!
   Прошли последние метры.
   - Не увижу? Но ты покажи. Папа же говорил...
   - Картинки показать - пожалуйста. Залезть на шпиль - пожалуйста. Финтифлюшку показать?, - пожалуйста леди, не обляпайтесь
   Леди-то леди, только у леди на подбородке кровь с порезанной губы. И у него после поцелуев. Классическая парочка вампиров. Положила ему руки на плечи.
   - В жизни, художник, очень мало реальности. Большей частью это всё иллюзии.
   Они стояли у золотой пирамиды. Можно поднять руку и дотянуться до кончика. Но на кончике звезды приклепали еще одну, самую последнюю елку-антенну в рост человека.
   Абигель возбуждённо прошептала:
   - Ну так что, - посмотрим?!
   Степан пожал плечами - ну, посмотрим. Вот действительно момент истины, чтоб ему!
   К золотой пирамиде на уровне пупа приклепаны две трубочки. Встал ногой на одну, прилип животом к плоскости луча и встал другой ногой на вторую трубку. Теперь он мог дотянуться до самой антенны. Но прежде, на всякий случай накинул на один её ус страховочный кабель и обмотал для верности пару раз. Подтянулся на руках, взобрался на ствол и потянул кабелем Абигель. Посидели на полусогнутых. В этот момент на Степана и накатила жуть, за которую нисколечки не стыдно.
   Последний штырь над головой в пятнадцати сантиметрах. Распрями колени и увидишь, что хотел.
   - Поднялись! - весело крикнула Абигель и встала первая.
   - Вот так,- сквозь стиснутые зубы.- Вот так,- громче.- Вот так! - торжествующе.- Вот так! - свирепо. Крик ведьмы, застигнутой петушиным криком.- Понял ты, идиот?!! - будто вопль - зверина, выношенная в груди, а теперь рванувшая через рот на свободу.- Провалитесь вы все пропадом!!
   - Как же так..? - прошептал Степан, чувствуя в себе тот же грудной вопль.
   Перед ними на расстоянии вытянутого пальца лежал кошмарный паук, вползший в реальность. Или загадочный сфинкс природы, содрогающий логическую плоть своей божественной непостижимостью. Или истина, которая выше людей и выше самоё себя. Перед ними на пятачке прутка светилась жемчужинка, отваренный рыбий глаз, точка, неизвестно что. И это было страшно.
   - Не прикасайся к ней! - предупредил Степан, чувствуя, как по спине забегали капли пота-муравьи на ледяных лапках.
   - Я люблю тебя, мужчина!
   Любовь - алмаз, который не м о г у т к у п и т ь д а ж е ц а р и. . А о н с м о г !
   Абигель задыхаясь под степановой рукой, откладывала ему в ухо слова-яйца.
   - Вот такая картина мира! Ты художник, а это твоя картина. Вокруг одно только искусство. И это тоже искусство.
   К его животу упали металлические волосы, художник, в сладкой муке вскинул лицо, голова взорвалась сверхновой, пульсирующие плечи в слепящем свете... Темнота.
  
   19
  
   Грозовой фронт-игрок подкрался поиграть. Ползал на электрическом животе вдалеке, пугал и слал пробные шары. Пристреливался. Шары неслись над окаменевшими домами, заспешившими пешеходами, поседевшими от страха ивами у реки и распадались папиросным дымом. Игрок громыхал кием, посылая новые. Похоже, имел он характер осмотрительный. Сам, черным телом, залёг полукругом, а в небо над городом набил уже столько шаров, что те, не находя лузы, грызлись друг с другом, поражая соседей уколами молний. Вконец остервенившись, плевались огненной слюной и в хозяина, и в молниеотводы высоток, и куда попало. Устроив такую эффектную артподготовку, игрок пожаловал самолично. Влез тушей в собственный бардак, и хрясь!, выбросил вниз стрекательную пуповину ненормальной толщины и яркости. В ушах лопнули перепонки, в глазах лопнуло глазное дно. Ужасно и страшно до того, что захотелось заорать не своим голосом: "Сдаюсь, ваша партия!". Из ближайшего папиросного тела вылупилась шаровая молния и, празднично блистая радужными переливами, полетела к окнам. Последние метры шар приближался коброй, копировшей мельчайшие движения. Спрятаться негде, встречи не избежать, всё предопределено. Шаровая молния впилась в шею.
   Проснулся. За окном какое-то шипение, треск, будто дрова стреляют в костре, вспышки молний, выбеливающие потолок, и жжение на шее. Время: вспомнить себя. Что-то вспомнил. Он - художник, зовут Степаном. Этот желтый потолок перед глазами есть желтый потолок его мастерской. Желтый цвет есть концентрированный свет, ежу понятно. Остальное - темна вода во облацех. Нет, вот же ещё, сон видел. Как шаровая молния ему в шею коброй...
   Проклятье, а что тогда жгёт шею?!
   Повел головой - кобра тоже пошевелилась и положила ему на грудь ладошку. "Аби!" Девушка лежала у него головой на затёкшем плече, телом на затёкшей руке, ногой на затёкшем колене. Стоило чуть шевельнуться, чтобы понять, как они лежат. Абигель спала, присосавшись к шее жгущим поцелуем. Слабо сказано. Засос это миндалеглазой Нефертити, владеющей тайной властью над духами и царями египетскими.
   Сделал движение подняться и вскрикнул от боли. "Это ещё откуда?!" Боль в спине отступала, но теперь зажгло на груди. Да ещё как зажгло. "Ну всё! Сейчас истерику закачу!" Передвинул руку девушки вниз и скосил глаз. Грудь перерезала багровая полоса и ныряла подмышки. Жгло и там. И на спине. "Кабель же это, ядрит-ангидрит!" Конечно это был след от кабеля, которым он связался с спарринг-партнером на шпиле. "На шпиле..?!" Степан замычал невольно, настолько внезапно пропала ширма, отгораживающая прошлую ночь. Пульсирующие плечи в слепящем свете... Замотал головой - кобра-Нефертити разжала напряженные губы.
   "Спокойно, соображай что почём." Сегодня не его день, это понятно. Но следует разобраться. "Господи, милостивый! Что там разбираться?!" Перед глазами засветилась жемчужина. "Ой, мамочки! Что же выпупенивается?" А выпупенивалось то, что профессор за свою резонансную пушку гноится сейчас неизвестно где. А мальчик-жуайе за пальбу ухарскую гноится там же. А она его обматерила... А он взъярился... И выходит, добрались-таки они до интимчика. Вот это да-а-а-а!
   Повернул голову и широко открыл глаза. За окном, на фоне черного игрока летали языки пламени. И горело не вне смысла. Горело именно там, где должна стоять колченогая лестница, сколоченная из разбитых подрамников. Точнее, догорало. Доски обрушилась кучей, веселее вспыхнуло. Неважно, как это произошло: шаровая молния, не шаровая молния, главное: через пару минут головешки не останется, а ливень, серьезно шумевший, приближаясь, смоет пепел к чёртовой бабушке, пропади она пропадом вместе с уликами!
   Девушку на пол, сам сел. Хотел подняться на ноги, но тут в голове лопнула сверхновая. Поковеркав лицом, открыл глаза. И отпрянул, насколько позволила караулящая боль. Абигель стояла на коленях и смотрела на него в упор. Сна в глазах не было напрочь.
   - П-привет, д-детка,- прозаикался Степан.
   - Я родилась на кладбище.
   - А где же еще рождаются такие девчонки, короткие юбчонки..?
   Произнес фразу в вымученном мажоре, соображая при этом, чего он вдруг испугался.
  -- Я родилась в доме, построенном на немецком кладбище. Когда мне было пять месяцев, я кричала: "Фая!". Мать догадалась, что я кричала "Ф о й е р " .
  -- Что ты несешь?!
   А перед глазами живо так представился немецкий артиллерист в пороховом дыму, кричавший сорванным голосом боевому расчету: "Фойер! Фойер! Огонь! Огонь! Русские танки прут!".
   Ничего не оставалось делать, как вскочить, несмотря на свои болячки, и с убеждающим жестом Петра Великого на жеребце, обратиться к особе в ногах:
   - Фаина - имя редкое... О чём я..? А! Драпаем!
   Нагнулся, в надежде поднять её с пола и не сделал задуманного. Абигель обняла его ноги, прижалась щекой и заплакала.
   - Страшно мне! Атака звуков какая-то. Белое-белое, будто снег, и всё равно при-и-ия-а-атно.
   По ногам катились теплые слезинки.
   "Ну, кутерьма! Ну, буффонада, ну, зеркало слез, ну офэрториум! Как мне хочется стошнить с тридцать девятого этажа!"
   Если честно, некогда разбираться: греки там, Эль-Греки. Драпать надо с курьерской скоростью и не оглядываться. Сейчас придет утренняя смена, если уже не пришла, дадут сигнал, споткнувшись о разваленные коробки, примчится "черный трубковерт" с архангелами...
   - Вставай малыш быстрей. Пойдем.
   Вот за это он ее и полюбил, за непоследовательность. Такую женскую краску. Размазала слезы по щекам, всхлипнула последний раз, подняла глаза.
   - Сядь!
   Сильно он устал за эти дни. В грудь будто ударило подушкой, колени подкосились, теряя равновесие, обернулся в испуге и все-таки рухнул в кресло за спиной. Упал не точно, сначала на подлокотник, затем внутрь, тело встряхнуло, и боль устроила такую инквизицию, что в глазах замелькали вазарелевские оптические иллюзионы.
   - Уи-и-ий! Хорошо, хорошо, давай поговорим. Только спрашиваю я. Что произошло?
   - Ты потерял сознание.
   Ласкало слух. Всё детство и юность имел чисто теоретическое представление об этом эффекте и два раза грохнуться в обморок в цветущем возрасте, когда еще железные ягодицы.
   - Потом?
   Абигель глицериново отмахнулась.
   - Сама плохо помню. Белый снег в голове.
   Она вспоминала, а перед Степаном рисовалась удивительная такая, болезненно-фантастическая картинка. Потерял сознание - факт. Когда повис на кабеле, подружка, ломая ногти, отвязалась, привязала свой конец кабеля к трубке ограждения, спустила его тело на решеточку для альпинистов-ремонтников, и, прицелившись к дверце в шаре, хладнокровно сбросила вниз. Живо так представил себя на своем месте. Его, баранью тушу, привязывают, прицеливаются и сбрасывают вниз. Происхождение бордовой полосы вокруг груди не вызывает больше вопросов, и сорванная спина не вызывает, а просто эдак припадает здоровьем. Как она его заволокла в шарик, еще можно домыслить. Как сволакивала по винтовой лестнице - тоже. Ярко представился стэп его пяток о ступени. Можно также ухохотаться, представляя, как она тянет его за кабель по разваленным коробками к иллюминатору. Но как она его, тяжелого, смогла вытолкнуть на жестяной борт? Это уж, извините, чистая фантастика! Какой-то шаг из круга или крайняя крайность.
   - Так ты куда-то привязала кабель?
   - За стеллажную стойку. И ещё раз сбросила тебя.
   Блеск! Потом доломав ногти, развязала узел. Последний метр до балкона он тоже пролетел. Понятно, почему еще болит и копчик. Она и коробки собрала? И стекло на место вставила? Вот так так! Он пошел бы с ней в разведку!
   - Хорошо. Потом ты повисла на палке с крюком, раскачалась и уцепилась за лестницу?
   - А там палки не было... - округляя глаза.
   - Естественно. Чего ради ей быть на месте?
   Что же получалось? А получался полный свистеж. Девушка не могла без палки с крюком добраться до лестницы.
   - А как же ты спустилась, ёлки-моталки?!
   Абигель терла ладонями грязные колени, шмыгала носом, моргала в потолок, вспоминая и мучаясь. Ей самой хотелось свести концы с концами.
   - Я-а-а... спрыгнула вниз.
   Ну конечно, что он тут думает? Взяла и спрыгнула. Что такого, спрашивается? Если ты из стали сделан. Были у нас, смертных, железный Феликс, который Дзержинский и товарищ Сталин, их то можно было башкой вниз сбрасывать. Подождите, но тогда надо выйти на балкон и найти там ямку семь на восемь, восемь на семь.
   - Растерялась сначала, потом разозлилась, потом представила, что я птица и... не то чтобы спрыгнула... а как бы слетела.
   "Ты не птица, акын-импровизатор ты! А меня за то, что поддался на провокацию, шпицрутенами надо бы сквозь строй в пятьсот человек прогнать разок. Лучше двазок."
   - Выяснили, что первой болезнью было - несварение, первым лекарством - кипяченая вода. А первым дурнем в случившемся - я!
   - Не скажите, пречеловечнейший. Дурак в цирке зарплату получает и премиальные. Набитый дурак чем-то набит. Если набит, значит что-то содержит. Выходит: дурак содержательный. Но если содержательный, значит уже не дурак, а по крайней мере полудурок. Дурак своей шкуры не продаст. Дурак дом построил, а умница купил. С дурака взятки гладки, пристрастный вы наш. Дурацкую голову и хмель не берёт. Отвечаю своею головой, куда деваться.
   В дверях боком стоял мужчина, прижимая к животу в почтении снятую, мятую шляпу. Сутулость его словно поясняла: "Скажите мне: Пст! - и я исчезну".
   - Прошу прощения за внезапное антре, но служба-с, преобходительнейший Степан Андреевич, - делая запинающийся шажок вперед. - Должен признаться, меня привел к вам мля... мля... тягостный долг, впрочем, сие не относится к области чувств, мнэ-э-э... Я вижу, здесь обитает человек искусства, мля... если бы я мог льстить себя надеждой, что вы отнесетесь благосклонно к моему пристрастию к изящному, мнэ-э... я бы мог сказать, что ваше соблаговоление будет столько же отрадно для меня, насколько и скучен мой долг... тьфу, моя дурацкая работа!
   Как ни занят Степан текущими проблемами, сконфузился достаточно сильно. Еще бы. Он без штанов, чисто папуа-новогвинеец времен колонизации. Тут ещё мерзейшая мысль втеснилась: "Вляпались! Нет алиби!"
   - Мамочка говорила: "Терентий, у тебя бес в ногах пятки шилом чешет". О чем я постоянно с ней полемизировал. За что бывал бит, клянусь Афродитой Каллипигой, прекраснопопой.
   Сделал еще протекающий шажок вперед.
   Степану стало нехорошо. У них смута и аврал. Оформление выездных паспортов и собирание фамильных драгоценностей, а поперек порыва какой-то службист, ни дна ему ни покрышки. Да еще штаны в противоположной стороне помещения. На это обязательно нужно разозлиться.
   - Послушайте, гражданин. Быстро отвернулись! Мы в неглиже.
   Посетитель ссутулился больше, отвернулся, да еще деликатно отгородился головным убором.
   - Какие церемонии,- за шляпой захихикало.- Я сам подрабатывал натурщиком и, поверьте, насмотрелся на голых. За сим, невместно может быть сказано, но любая дама в неглиже прелестней, чем в глиже, отрежьте мне язык, если вру. Хотя, если память не изменяет, неглиже - это легкое домашнее платье, а в восемнадцатом веке так назывался костюм для прогулок. Но не будем придираться к словам.
   Степан, направляясь к праздничным брюкам, бросил кислотный взгляд на соглядатая, в том смысле, что впёрся тут и витийствует. Пока художник облачался, за спиной зашумела вода. Абигель залезла в ванну, включила душ и, не отвернувшись даже спиной, смывала с себя штурмовую грязь. "До лампочки, выдерге! Но это кто?" Первое, что необходимо выяснить. После штанов, разумеется.
   - В чем дело? Кто вы?
   Шляпа улетела в сторону. За ней уже держалась визитка. Своевременно. У Степана секундой раньше нога задрыгалась, готовая к гранд-батману под вражеский зад. Дай только повод, а раздражения хватает.
   - Незваный гость хуже пьяного немца. Но, многотерпивый Степан Андреевич, войдите и в мое положение. Служба-с. Хлеба-с насущные. Семеро по лавкам, мал мала меньше. Соизвольте принять.
   Визитка подана в уважительном полупоклоне, но после него клюнул подбородком в грудь и гвардейски щелкнул каблуками. Гусар на выданье, да и только. Степан прочитал золотые буковки: Головатый Терентий Романович. Ниже, помельче: Инспектор Бумтрамтарарамэлектросети.
   Степан еще туго соображал, а инспектор уже затрещал:
   - Визитки - моя предикативно-атрибутивная страсть. Я бы выразился, страсть прихотливо вьющаяся, причинно обусловленная. Не желаете осмотреть устаревшие образцы?
   Степан не желал, но первая выдрана, а на ее место прилетели другие. Инспектор подданнически приготовил мизинец, готовый комментировать. Степан невольно бросил взгляд на верхнюю и задержал внимание.
   "Что за бредятина?".
   Головатый Т. Р., ниже: Заключенный СИЗО, еще ниже: Размышляющий.
   Инспектор времени не терял.
   - Клянусь Аполлоном, имеет смысл иметь сии церемониалы и в неволе. Сидел-с, презамечательный Степан Андреевич, два месяца, адекватные годам. Не сожалею, ибо вынес, помимо хандроза, философские идеи, по которым живу до сих пор. Повод же к заключению анекдотический. Будет к месту, позже между четырёх глаз признаюсь - посмеемся вместе.
   Следующая визитка - Головатый Т.Р. Престидижитатор.
   - Учился в цирковом. Выгнали. В отличие от вышеописанного, случай серьезный. Не вор-притворяшка, но авек эмосьон. Не могу молвить без волнения. Эксперименты моей девочки, львы-азиаты, голова в пасти, продуктивно-деструктивная накладка, многомерная математика хлыста, белые зубы на нежной шее, голова говорит: Мама!
   Дальше мультяшки.
   Головатый Т.Р. Повар. Головатый Т. Р. (ого!) Искусствовед. Головатый Т. Р. Санитар.
   - Стоп! - Степан расставил глаза по местам.- Так что у меня там с электросетями заэтывалось?
   Инспектор посерьезнел, на мгновенье разсутулился.
   - Давайте, присноблагодатный Степан Андреевич, осмотрим ваше жилище и рабочее место, что одно и то же, как мне сообщили, вкупе с вашим полным именем, в канцелярии.
   Не нравились Степану все эти "пре" и "при", но деваться некуда. Они пошли по мастерской.
   - У вас с музейными этажами общий счетчик, верно?
   Степан пожал плечами, вспоминая горячий кабель после ночных опытов.
   - На музейных три компьютера, четыре кондиционера. Лифтовые минус. Лаборатории вне нашей компетенции. Спрашивается, куда утекает электроэнергия? Посмотрим на счетчик. А счетчик в постоянно взбутетененной вертикали. Как, препочтеннейший, вы прокомментируете сие проблемно-отраслевое несоответствие? И что же-с? - усластил словоерсами.- И как же-с?
   - Понятия я, Терентий.. э-э...
   - Романович. Правда, этимология слова такова, что очень скоро вы перейдете на усеченный вариант - Терентирьманыч, клянусь своей эспаньолкой.
   Степан уксусно покосился на треугольную бородку, именуемую со времен грабежа золотых галеонов эспаньолкой. Надо сказать, любитель визиток имел интересность в лице и фигуре. Умный по высоте лоб с крестиком первых морщин, художественные патлы до плеч, артист театра и кино, прямо. Пиджак черный, брюки белые мятые. Элегантной нотой отвисал приличный галстук, но он не спасал общего впечатления, ибо на коленях несвеже вызначились охристые пятна, будто человек накануне молился в глине. И, при его высоком росте, ещё сутулился. В школе, поди, "каланчей" дразнили. Кого-то он напоминал. Степан вот же, перед эпопеей, читал. Дюма-отец! Такой же жуир и артист в том значении, которое вкладывают в слово англичане. "Дамы, живенько, живенько!" Коляска Дюма-сына влетела в имение, и полуодетые женщины мечутся по дому в поисках укромного места.
   - Мое становое имя - Лорикэрик, что по первым буквам - Ленин, Октябрьская революция, индустриализация, коллективизация, электрификация, радиофикация и коммунизм. Роблен - родился быть ленинцем. Ремизан - революция мировая занялась. Даздраперма, кошмар какой!,- да здравствует первое мая. Представляете последний вал? В армии меня унижал ефрейтор... Пришлось идти в паспортный стол.
   "А вот что я вам скажу!" Степан обратил внимание на развинченность, свойственную кому? Правильно! Попивает дяденька.
   Абигель, слава приличиям, оделась после душа. Инспектор заметил сорванные холсты.
   - Вот душа, одним дыханием создавшая себе хрупкое тело, способное уничтожать картинные фортеции. Вы откуда родом, сердешный?
   Степан удивился: к чему вопрос? Но ответил.
   - Разумеется Сибирь. С л ы ш а л и о Ш п е н г л е р е ? Он насчитывал восемь культур: египетская, индийская, вавилонская, китайская, греко-римская, византийская, западноевропейская и культура Майя. Самое интересное, предсказал девятую - русско-сибирскую. Каждая культура функциональна в течение тысячи лет, затем сдает рога в каптерку. Сообщество пьет мертвую воду с лица и перерождается в "массовое общество". От деяний - к механической работе. Новая духовность грядет. Поднимается нечто из сибирских снегов.
   - Послушайте,- надоели Степану теории.- Кофе будете с коньяком?
   - С коньяком? - реакция мгновенная. Картины забыты, глаза загорелись витражными стекляшками.
   "Вот так! Такую рыбу ясно, на что удить. Коньяка оставалось на два пальца. Да на балконе валяется с отбитым горлышком, со стакан выдою." Коньяк в стакан, турку за хвост, мимо мятого.
   - Я кофе сварю, а вы добавляйте по вкусу,- стакан на стол перед инспектором.- А лучше сейчас сделайте глоток за знакомство.
   - А вы, милейший?
   - Я вина выпью. Сейчас принесу и поддержу. Аби, покарауль кофе, лапочка.
   Нацедил из бутылки, а когда вернулся, с удолетворением отметил: выпито почти всё, оставлено для приличия, только на самом дне. Плеснул себе на дно чашки вина и весь стакан инспектору. Сейчас в город, там пиндалыге ещё в том же духе и пусть потом докажут старому трикстеру.
   Абигель, понятно, упустила кофе. И отлично, в рукомойник турку, труба зовёт.
   - Терентирь..., тьфу!, Терентий Романович, не желаете поддержать компанию? Намочим жало?
   Инспектор желал. Ноздри затрепетали, словно у терьера, почуявшего крысу. Степан потянулся за рубашкой. "Престо, престо! Удираем престо ассаи - еще быстрее. Престиссимо - догони меня, Жужу!" Рубашка зацепилась, забылся, дернул её - и взвизгнул от боли.
   - Что с вами, лучезарный?
   Степан страдальчески жмурился.
   - Вы больны, мамочка моя? Вот незадача!
   - Спину я сорвал. Прошло, кажется. Идёмте же!
   - Страдания совершенствуют личность- увидел в кресле мобильник, отстукал кнопки.- Элечка? Доброе утро, прелестная. Ах, что за вопросы? Итэдэшные дела. Ни в одном глазу, оставь пожалуйста! Ха-ха. Лечиться пиявками на висках. Хм, это будет потрудней, чем махорку в лошадиных ушах мимо таможни провезти. Обслужи, душа моя, поставь парня на ноги. Спина сорвана. Когда? Сдвинь очередь. Благодарю, припадаю на колено и целую ручку. Чмок! - радостно художнику.- Через час.
   Степан было отрицательно мотнул головой, но инспектор чуть не захлебнулся, доказывая, что неведомая массажистка - уникальный специалист, что экстрасенс - пальчики оближешь, что бабушка ее - известная всей Украине народный целитель, но самое главное, она здесь, в двух шагах.
   - Уверяю, к ней не попадешь! Только по рекомендации. Японцы едут. Массаж, массаж и массаж, клянусь лазуритовой геммой, смягчающей человеческие слабости.
   - Хорошо, уговорили. Идёмте.
   Массаж, в самом деле, не помешает. Идёт ведь императором всея Руси, Малыя и Белыя, плавненько, лишь бы на шило боли не напороться.
   - Вот такие французские романы,- проснулся в лифте Терентий. Похоже, после коньячного энтузиазма произошло у него первое торможение.- Душновато здесь, - в руках инспектора появился веер. Он томно заобмахивался.
   В лифт, первые этажи, двери расползлись и... Степан, опустив голову, прошел сквозь трех мужчин. Но не выдержал и в последний момент оглянулся. В кабине лифта стояла святая троица: следователь Немятый с апостолами, в руках зонтики, в глазах дыры. Двери сошлись.
   "Что произошло? Почему не остановили, не потребовали тут же отпечатки пальцев там, отпечатки зубов? Может быть, они решили, что мне деваться некуда? Или не связывают меня больше с антенной? Как же не связывают, если несутся туда. Или не туда? А куда тогда, язви их?!"
   Было бы проще, если следователь тормознул его, они бы поздоровались, потом Степан делал бы оловянные глазки, невинно порхал ресницами, изворачивался, прикалывался, доказывал, что лично он в этом колесе - последняя спица слева. Или он что-то недопонимает?
   - Хотите яблоко?
   Вместо веера престидижитатор держал в руках яблоко. Абигель взяла яблоко, понюхала, но есть не стала, а неудачно засунула его в нагрудный карман рубашки. Степан сморщился и показал бровью на это дело в том смысле, что оплошала ты Абигель Сергеевна, сисечки-то теперь ассиметричные и яблоко улетело в кусты.
   "Фамилия его от слова "голый" или от слова "голова"? Головатый, Головатый... Увяз я!"
   В баре Степан, кряхтя, влез на сидку, заказал коньяк и прищурился на Абигель. Ощущение, что куда-то уплывает, деточка. Белое-белое и приятно, видете ли. Играет девушка с ослабленными струнами. Может быть, ночным хулиганством довольная? Или он схоластически настроен сегодня?
   Бармен тетёшкался с пультом, переключая программы. "Не пр-р-робуждай воспоминаний моих безумств и исступлений" - певица, терзающая романс... Лукавая ряшка президента: "Если бы демократия заключалась в том, что лебедей в "Лебедином озере" имели возможность танцевать негритянки..." - назад, конечно. "И мимолё-о-отных сновидений не возвращай, не возв-вз-вз-взращай". Отключил телевизор, но включил магнитофон: "Занзибар, Занзибар! Е, е-е! У! У-х!".
   - Интеллигенция поет блатные песни, поет она не песни Красной Пресни.
   Степан удолетворён: бухарик лакал, сколько наливали. Еще два двойных, ну три, ну четыре, и можно будет бросить штукаря кошкам в подвал.
   - Еще по масенькой?
   И коньячок плясал на деснах, и инспектор кривей турецкой сабли, и у "черного трубковерта", видимо, астигматизм жуткий, и счастливую талию удержит, самое время поклястся. Как Головатый говорит: "Клянусь прекраснопопой Каллипигой?" Но задницу загрузили больше некуда, между ними, декадентами, говоря. Жаловаться иногда так приятно! Кому пироги да пышки, а ему художнику, само собой, синяки и шишки.
  
   20
  
   - Гурзуф, Понт Эвксинский! Там прошло мое детство. Я учился тогда в четвертом классе. Писали в те времена еще чернильными авторучками, поршневыми пипочными. В парке стоял полуживой летний кинотеатрик. Как сейчас помню: ложные колонны, зеленая рейка. Он так и назывался: "Зеленый". Удачно налетела туча. Народ кто куда, а мы с дружком просочились на взрослый сеанс. Дождь барабанит, слуга травит Франкенштейна, а мы с Харлампием аж прикипели к стульям от ненависти. Уселись в последнем ряду, больше никого, а перед нами Цветан Цецаревич, сокращенно "Муха Цеце", директор школы, день назад как оттаскавший нас за уши. Плечи бабьи, лысина зеркальная, по ней кверх ногами бегает Франкенштейн. Я говорил: кинотеатр доживал последний сезон. Крыша влагу не держала, кое-где с потолка сочилось. Женщины смеются, мужчины пересаживаются, настроение приподнятое, как всегда у людей, прихваченных ливнем. А мы с Харлампием горим адовым огнем и действуем. Лысина передо мной. Снимаю колпачок, под ней резиновая пипка, нажал - капля. На лысину ненавистную - кап, директор сидит. Другую - кап, достает платок. Я кап, он утерся. Кап да кап. "Муха Цеце" лысину старательно утирает, сморкается, уже и шею обмахнул, и колени утирает. У меня чернила кончились, директор наконец догадался пересесть, Харлампий, приняв эстафету, выкапал свою авторучку. Дождь закончился, до конца фильма несколько минут, мы - под ноги и к дверям. Свет вспыхнул, ударили на улицу, за кусты. Кусаем губы, чтоб радостный вой не выдал. Я ха-ха не могу вспомнить, хоть убей, чтоб на нем ха-ха-ха хоть пятачок розовой кожи остался! Это было одно большое фиолетовое пятно!
   До массажистки пятнадцать минут. Ещё двойной коньяк. Рассказ смешной, но и человек крепкий оказался. "Или уж я его в слишком быстром темпе накачиваю?"
   - До тридцати не живешь - учишься, дурак дураком. После сорока гниешь, бабай бабаем. Сейчас нужно жить! Каждой миллисекундочке радоваться! Всю лучшую десятку от тридцати до сорока.
   - Мне двадцать семь.
   - А мне за сорок. Христос у нас прожил тридцать три года, а я дотянул до сорока трёх. Что делал бы Христос после тридцати трёх? Тоже самое,- повторялся. Он уже всё сказал. Оставалось только каждый год вешаться на крест и коптиться на солнышке. Вот и я в лапоть звоню,- снова смеялся.- Если честно, я пьянею от ромовой бабы, а с коньяка на меня такое щебетание находит, в пору жениться!
   Степан чуть не поперхнулся коньяком, которым полоскал рот. "Вот это я мазанул!"
   И здесь инспектор складно прочитал целую лекцию, проявив знание коньяков и вин. В конце Степан даже поспорил о качестве и тонкости "Пино", забытого виноделом в бочке из-под коньяка, а инспектор тем не менее доказал, что есть вина несравненно лучше. К примеру: "Кортон Гранд", не покидающий королевские столы, с "лёгкими ароматами выгребной ямы", по поводу которого Петр-I вскричал: "Ну и вонища!" или "Херес-де-ла-Фронтера" урожая 1775 года по сто тысяч долларов за бутылку. Им, смертным не попробовать подобное при любом жизненном раскладе.
   Расплатились и пошли. Инспектору же непоследовательно взгрустнулось.
   - Вышел из тюрьмы, ушел в тину, погудел, посушил носки у самовара, и вот до сих пор чиновником на побегушках. А ведь работал искусствоведом! Пусть заштатный городишко, пусть неподтвержденный диплом, пусть в музее из великого один этюд Шишкина левой ногой, но ведь было! Нет, я никого не виню, если бы не это дело,- откровенно щелкнул себя по шее.- А жены мои любимые! - заломил руки, артист.- Такое горе! Болит, Степан Андреевич?
   Болит, естественно, постреливает периодически. Инспектор театр одного актера ломает, Абигель сзади бредет, с улыбочкой юродивой.
   - Пульхерия Фаллалеевна. Богиня! Пульхерия по-гречески - "красивая". Такая она и была. Груди... О, груди! Шила себе бюстгальтеры сама. Проще сшить, чем купить. Познакомился в церкви. Признаю, был первым бражником драгунского полка, волочился за актерками, а женился на... - сделав губами звук "пцх!".- на костюмерше. Богиня выкуривала в постели сигару на ночь и в минуты раздражения грозилась татуировать меня и сдать в цирк. Каково?! Ах, Пульхерка, гром-баба! Ей бы танец живота освоить - в каждой складочке по кисточке, мировой бы успех! Все арабы бы сбежались. Успех же уездный, другого рода. Умерла-с! Погибла рафаэлевой смертью. На вершине экстаза, на очередном любовнике любвеобильное страстное сердце не выдержало. Разорвалось в клочья! - горестно покивал.- Так и похоронили.
   Степан рассмеялся. Полная бредятина. Имеется в виду изложение. Царских жен и любимых жеребцов, тюкнув по головушкам, укладывали в могилу в качестве необходимых аксессуаров на том свете. А богиню, значит, так и похоронили, на вершине блаженства, с разорванным сердцем, на любовнике. Какая позиция? Пятая. Почему пятая? А какая, спрашивается, разница?!
   - Лакримоза диес илла,- серьезно страдал инспектор.- Слезный день. Реквием скорбящий.
   Встал посреди перехода от станции метро "Университет" правой к станции метро "Университет" левой. Из его глаза поползла лакрима по латинской щеке.
   - Э, э,- напомнил о реалиях дня художник.- Идемте через дорогу, проникновенный вы наш.
   Что легкомысленнее пьяных откровений?
   - Вы правы, но я страдаю. К тому времени ногти на моих ногах перестали блестеть. Раньше блестели, что свидетельствует о душевном и, в первую очередь, физическом здоровье. Прозаически-трезво, а стали загибаться. Загибаются, мутные, и стучат. Иду по кухне - загибаются и стучат по линолеуму.
   - Может, всё же про жену? - подправил Степан.
   - С небесным наслаждением, справедливый. У Пульхерии был брат. У брата жена. У жены подружка. Она и стала моей второй женой. О, Натанаэль! Занимала четверть пульхерьевского объема. Но любил я ее в четыре раза больше. Любил беззаветно!
   Они перерезали по зебре Ломоносовский проспект от левой станции метро "Университет" в сторону цирка.
   - У меня маниакальное ощущение, что мы по крайней мере неделю знакомы. Не приятельски-фамильярно, но прецизиозно-мистически, клянусь сторуким Бриареем.
   "Если хлопнешь двумя руками - возникает звук. Каким будет звук, если хлопнуть одной рукой?" Дзен-буддистский коан, на который ученик обязан мгновенно найти ответ. Параллель прямая. Проблема разрешалась самым неожиданным образом. Вместо грамотного отступления сначала разборки с любимой, потом с третейским человеком. Ну не коан ли это? Если хлопнуть одной рукой Пульхерию Фаллалеевну - рассыпчатая задница еще долго будет чувственно содрогаться.
   "Не-ет, идем-беседуем словно Пегилен и Великая Мадемуазель. Да еще в сторону позиций контры. Я протеже и увяз уже по уши. И Аби ехидина какая-то, позорящая королевский род."
   - Я плакал и убивался. Как не плакать? Первая жена умерла, противная р а б о т а , вторая п о г и б л а. . Можно сказать, нелепо, но принимая во внимание, что любая смерть - лишь банальный конец, подавился ли ты пельменем или трогательно умер великим Леонардо на королевских руках. Несчастный случай. Работала на бабаевской конфетной фабрике, брала пробу и упала в чан с шоколадом.
   - Как в чан..?! - воскликнул Степан. Очень уж экзотическая смерть.
   - Вот так-с! Непреднамеренно. Не думаю, что она покончила с собой. Никаких к тому оснований. Мне позвонили, благо у телефона оказался, Натанаэль выловили, я прилетел на такси. Господи, ужасное боди-арте! Дальше вообще говорить даже не могу..! - рассказчика согнуло, кисть флюгером вихлялась в клапане в смысле: вуаля, а что можно сделать в этой ситуации? - Пробовали вымыть, да какое там. В носу шоколадные пробки, в ушах пробки, не штопором же их вытаскивать. Под ногтями шоколад, в других интересных местах... Больше пару - кожа, что с гуся, слезет. А так хоронить не по-человечески. Подумали-подумали с её подругами, она сирота, договорились с начальником цеха и макнули любимую еще раз в шоколад. Так и похоронили сладкую женщину. Лежит теперь, родная, в шоколадной мумии на Троекуровском кладбище. И египетских цариц грешным делом вспомнишь в саркофагах, и "Сникерс".
   Абигель расхохоталась так, что перепугался сенбернар на выгулке. Степан расфыркался, не забывая про сорванные мышцы. Но с трудом сдерживался, чтобы не перейти на банальное, как смерть, ржание.
   - Ну, дорогой фокусник, поддели вы нас!
   Престидижитатор щелкнул пальцами - в них зажглась бенгальская искра.
   - А если я правду рассказал?
   Распахнулась дверь.
   - Терентий, ты уже клюкнул! Ну-ка, в такси - и домой.
   Инспектор непрекословит и откланивается.
   - Проходите, молодежь. Тю-тю-тю, спокойнее. Сюда иди. Подожди, не вались, я тебя раздену. Да что с тобой?! Терпи казак, атаманом будешь,- положила тёплые ладошки на его глаза.- Разве можно за себя не бороться? Чтобы больше ты этого не делал, я накажу тебя китайской казнью. Будешь улыбаться пятнадцать минут. Приказываю - улыбайся! Улыбайся, говорю, щас как бэцну!
   Время пошло и разулыбался, спасу нет. Даже рот заболел.
   - Ку-ку, свидание через минуту.
   Открыл глаза. На потолке трусливо дрожали солнечные зайчики. Повернул голову к левому плечу - закрытая дверь, уронил к правому - в окне кипятится летний день. Сенбернар шмыгнул, взлетающая воробьиная стая разорвалась надвое, прошла дама с кошкой на руках, за деревьями блестел стеклянными боками цирк, за цирком неслись разноцветные лысины автомобилей.
   Опасливо поднял руку - ничего. Поднял обе руки, сдаваясь,- ничего. Спрыгнув с кушетки, сделал два притопа, три прихлопа. Да ничего! Ощущение, будто тридцать лет и три года валялся на полатях Илья Муромец, саморегулировался, саморегулировался во сне, а ссаморегулировавшись, вскочил добрым молодцем для подвигов ратных. Подайте нечистое рыло, кулаки чешутся.
   - Выстирали?
   В дверях стояла женщина в натянутой загорелой коже. От нее исходила благодать и хорошее настроение. Возраст средний, но неопределенный. Если женщина следит за собой, ее возраст всегда минус четвертинка от прожитого.
   - Где я? - задал до сих пор актуальный вопрос.
   - Где-где... В Катманде! Давай-ка для начала поздороваемся по-людски. А то я двери настежь - а мне на руки перепоясанную бандероль, нате вам!
   - Здрасьте.
   - Добрый день, молодой человек. Как дела после массажика?
   - Как послезавтра.
   После обмена любезностями снова уложила его на кушетку, приказала закрыть глаза и расслабиться. Очень приятно! Пальчики, с проворством ручья, укрывающие грудь, мурлыканье:
   - Как сквозь жилки голубые льется розовая кровь,- перевернула молодца на живот.- На ланитах огневые ямки врезала любё-ёфь.
   Степан рассупонился, обвис локтями, по-кошачьи жмурясь в пространство.
   - Извините, а как вас я должен звать по отчеству ?
   - Без отчеств. Не люблю! В гроб лягу Элечкой.
   - А правда, у вас бабушка была знаменитой знахаркой?
   - Правда. А ты хотел у меня увидеть пузырьки со слезами любовников и закрещенные горшки с чертями? - теперь от ее ладоней исходил вулканический жар. Заставила сесть и мяла плечи.- Остатки жира уберем гороховой мукой, вотрем пот металлов - мумие в эти скверные защемлины.
   - Мне приснилось про китайскую казнь? Это гипноз?
   - Хто усрався? Фирма веников не вяжет и секрет не продаёт. Оглядись-ка, деточка.
   Степан ахнул. Вместо фиолетовой полосы на груди розовел еле видный след-остаточек. Кожа встала заусками и осыпалась под пальцами.
   - Ну вы шпециалист - пальчики оближешь. А слабо будет волосяные луковицы укокошить? Бриться надоело каждый день до чёртиков, а борода противно колется, хоть челюсть отрывай.
   Смеялась она мило, прикрываясь по-деревенски ладошкой.
   - Человеческое тело - всего лишь пространственно-временная комбинация различных элементов. Давай попробуем.
   В соседней комнате что-то свалилось с кастрюльным звуком, поднялся шум неизвестного происхождения, и в дверь ударило раз, другой, будто кидали в нее тугой ком одежды. В очередной раз дверь поддалась кому и открылась. В комнату влетел щенок. Он винтом носился в ногах, пытался дослюнявиться до рук, домогаясь общения всячески.
   - Ёка-ё-ё, Жулька! Кыш ты, пропасть! Я занята. Дём кабыська. Не стану я тебя на руськи брать с твоими сопями.
   Но живот всё же почесала. Щенок сразу брякнулся на пол и блаженно умер, расшеперив лапы по четырем сторонам света.
   - Ой, ку-уська! Любит ваввачка зывотик цисать. Ай бакуська!
   В комнату степенно вошла мама щенка. Художник разглядел собаку. Аффен-пинчер. Старинная порода. Степан видел их на картинах Дюрера и Яна ван Эйка. "Аффен" по-немецки - обезьяна. Так оно и было. Маленькие, но крепко сбитые, их никак не назовешь неженками. Мордочка комичная, обезьянья, но в луповатых глазах - преданность, бдительность, готовность защищать хозяина. Хвост купирован, размером с палец. "Правда, палец." Даумен, по-немецки же, и все оттенки собачьего настроения по нему увидишь. Шерсть черная, от даумена гладкая, к голове всклоченней, я упала с сеновала. Потешный зверь, и серьезный. Французы окрестили его "усатым бесенком" за определенные услуги королевскому дому. Несмотря на малый рост аффены отличные крысоловы. А крысы, родные, есть везде. Даже в Версале. И в немалом количестве.
   - Ты чего, Матэсса, за ребенком не смотришь? Забирай свою пружину и катись отсюда!
   Ваввачка улетела пулей, за ней удалилась мамаша.
   - Масатыкал гончий, честное слово. Ты собак любишь?
   - Больше кисок.
   - А я собачек. Кошки слишком нарцистичны, вечно себя вылизывают.
   - Ёка-ё-ё.
   Элечка засмеялась и сделала вид что готова влепить подзатыльник, Степан даже потянулся башкой в ту сторону. С животными она общалась, как с малыми детьми. Не то что сюсюкала, а просто разговаривала на их языке.
   - Твоя девушка тоже животных любит. И больше, чем людишек, что грустно. У неё проблемы есть, я чувствую. Да и тебя я ещё бы посмотрела. Забавные мультики.
   - А меня зачем? Я куська.
   - Ты куська, но каёка. Катетку хочешь?
   - Катетки не хочу, а вот позавтракать по настоящему не помешало бы.
   - Голодный - значить здоровый. А давай тебя посмотрим? Ну их, этих клиентов. С тобой интересней. А то целый день масаз да масаз.
   Вот такой он для нее, наверно, и был аффен-пинчер, отроду до году. Повезло ему. Так бы и прописался на этой кушетке. Только сколько будет стоить? Он же бедный художник.
   - Бедный худозник с цветными кадаськами. Ложись давай в кредит. Я вчера на "Лебединое" в Большой ходила. Ты видел его? Вот тогда сюжет и расскажу. Возражений нет? Хорошо, первое действие. Белый лебедь в ожидании, ждет принца. Долго прождав его, уснула. Слуги разбудили её и пытаются переубедить в том, что принц придет. Она соглашается и убегает. Слуги, не теряя надежды, ждут принца, но зря. Прошло три часа, лебеди-служанки задумались, но их думе помешал коршун. Злой коршун показался на вид разобрадованным, и лебеди подумали, что это он не пустил принца.
   Массажистка была штучка. Она не гипнотизировала, не пружинила дланями в очи, а просто рассказывала об увиденном подружке. А подружка только на "два" и "пять" таблицу умножения одолела.
   - Лебеди стали разведывать. Разнеженный коршун и рассказал правду. У Одетты терпение кончилось, и она пошла его искать. Долго мучаясь, она теряет сознание.
   Сознания осталось с гулькин хвостик. С даумен. С таким сознанием всю таблицу умножения не одолеть. Сколько будет семь ю восемь? Сорок восемь. Верно, потому что складно. Надо жить проще.
   - Действие второе. Служанки, отделавшись от коршуна, пытаются придумать план. Наконец принц вырвался и побежал искать принцессу. Найдя возлюбленную, он просит прощения, и она его прощает. Неожиданно заявляется коршун, и принц с коршуном дерутся.
   А сколько восемь ю семь? Не знаю, не знаю. Снова двойки? Ну и пусть! С понедельника возьмусь.
  -- Побеждает принц. Лебеди превратились в девушек, и они поженились. Конец.
   Сознание схлопнулось.
  
   21
   Абигель стояла у кресла, расстёгивала пуговки на рубашке, одну за другой. Шелк на груди полетел, свободный, открыв ягодку соска. Пурпурный рожок вспыхнул и выдал азартную трель.
   - Алло. Машенька, здравствуй, лапа. Это я, Абигель.
   Отвернувшись от напрягшегося художника, пыталась говорить так, чтобы не слышали мужские уши, но понимали на том конце провода. Мужские уши всё равно слышали.
   - Что ты, чудесно было. Да абсолютно никакого! Чем реже удовольствия, тем они приятней. Созвонимся, жизнь не закончилась. Ну его, - пусть хвост отращивает. Целую ниже родинки на четыре пальца. Ты помнишь?
   Степан крякнул и пробормотал:
   - Синий голубь, белый пух, не влюбляйся сразу в двух.
   И дальше - рубашку, короткую юбку, трусики. К нему идет, в ноги встала Афродита, и ложится в пену, отодвигая чем-то невозможно мягким его ступни.
   - Если уж вы, красивые женщины носите такие мини-юбки, зачем их вообще одевать?
   - Если женщина до тридцати лет не стала красивой, значит, она просто дура.
   Пальцы гейши заскользили по ногам. По обеим ногам зеркально повторяющимися движениями. Ласковые пальчики, предрассветное дыхание. Нежноовальное предчуствие квадратноугольного.
   - Не надо! Мороз по шкуре.
   - Молчи. Не набухай на меня. И расслабься.
   Пальчики скользнули в долины на бедрах.
   - Болезни по коже сеются, в кости втыкаются, в плотные органы падают, в полые проваливаются.
   Долины сходятся в тени, трепещущей формами.
   - Аби! Прошу тебя!
   - Дурачок ты, дурачок. Да плюнь ты на всё! Оглянись же!
   Ну оглянулся. Ну весело горит электрический костер города.
   "Правда, что киснуть? Малыш мой славный. Меняю солярий на остров у экватора."
   Зато Абигель теперь смотрит крокодилом.
   - Мне исполнилось два года, когда мать погибла. Студенткой она познакомилась с настоящим моим отцом. Он был фанатичный альпинист и ее заразил этим. Отец погиб на восьмитысячнике. Уровень в семь скачков, скальный выход называется "голова Тифона". Про это мама рассказала Сергею Наркисовичу. И ушла через год туда же с командой. Пришел циклон, погибли все. Непонятно, что произошло, об этом писали, но вместо того, чтобы бороться миром, почему-то разбрелись и замерзли поодиночке.
   Сочувственно сжал лодочки её ступней. Лодочки маленькие такие. Затонувшие.
   - Склон упирался в ледник. Перед спасательной командой от него откололось, лёд разбился на пластины и бритвами прошелся по краю. Двоих не нашли, в том числе и мать. Нашли кисть, сжатую в кулак. Когда в тепле разжали пальцы, обнаружили кольцо без камня и уголок от карты маршрута. А на нём перекошенные холодом буквы: "Когда найдешь камень и позовешь, я вернусь".
   - Фур-бу- буль, - выпустил Степан воздух в воду.
   Жуткая история, но чувствовал он себя, наконец, хорошо. Что в минор впадать? Итак, всё на каблуках ,
   д а н а п о л у с о г н. у т ы х .
   - Растравил душу, засранец!
   Не думал вовсе. Дело прошлое, а ему всё равно сейчас утешно и хоть куда.
   - И ты думаешь этим кончилось, засранец? Сиди и слушай до конца, засранец. Папа ведь, который Наркисович, это кольцо не узнал. Не помнил он его в материной коллекции. Но кольцо с тех пор всегда лежит у отца в кабинете на столе.
   - Ну что ты, я извиняюсь, засранец да засранец. Я же славный, разлюли малина.
   - Разлюли засранная малина.
   "На это мы сделаем так. Дотянемся и пойдем пастись по травушке-муравушке. Имею право."
   Колени сошлись капканом, и теперь ему ломали зажатые пальцы с вафельным хрустом.
   - Не буду, хи-хи, больше. Рассказывай дальше.
   - Я играла кольцом и иногда забывала вернуть на место. Засыпала с кольцом в кулаке. В эти ночи я беседовала с матерью о школе, моих проблемах, прочем. А однажды, кольцо под подушкой, мама снится и говорит: "Абигель, ты должна заболеть. Сейчас же!" Проснулась, пробралась на кухню, съела весь лед в морозильнике. Наутро жар, кашель жуткий, скорая помощь. Папа юлой вокруг меня, на работу не поехал, позвонил. А вечером приезжает его коллега и рассказывает. После взрыва на полигоне ни установки, ни людей. Воронка только размером с лунный кратер. Так и живу до сих пор. Выросла, а хоть раз в неделю несу кольцо с мамой поговорить во сне.
   Степан дрыгнул бровью.
   - Ну-у сон, так сказать, ежедневная репетиция смерти... А вообще страшилки!
   - Страшилки так страшилки.
   Абигель встала, вытянула пробку, включила душ. Душ гнулся в ее руках гофрированным питончиком и шипел. Степан раздавил щеку ладошкой, думал думушку.
   "Тоска её по нормальной семье, бзыки, ненормальность, и голоса, с мамочкой-альпинисткой соотносящиеся, объяснимы. Но я-то здесь причем? Вот в чем вопрос. Я в родственных отношениях не состою. И оттого, что не состою, имею право языком вдоль позвоночного столба до лунок у попочки, где струйка латинскую S вытанцовывает. Ниже, пожалуй, не могу ещё. Я её знаю от силы-то... Да и знаю ли? А мне и пальцы ломают, и засранцем обзывают, и целоваться не хотят. Не хотя-ят. Будто я - мерзлый штоф, треснутый у основания."
   - Я выговорилась, и мне полегчало.
   Танцуя, подкрадывается, пальчиками жмет себе соски, глазки лука-авы-ы-е-е. Что не минётся - закрестим. И ставит ему губами на шее влажные крестики. Много-много. Уже целое кладбище выросло. Прекратить поцелуйчики! Посмотрите только, как она им небрежно помыкает. Обидно!
   - Я тебя не обижаю, я тебя обожаю.
   - Ангелы - это девочки и мальчики со слёзами вместо крови.
   Как хорошо плакать под дождем. Никто не понимает твоих страданий. Плач под душем - эрзац, но возможность остаться наедине со своим горем и афронтом унижающим.
   А его целуют, ласково обтирают полотенцем, последняя прозёванная капелька благоговейно слизывается языком, будто он божество.
   - Любовь - жестокий царь. Но его всесильное иго не распространяется на братьев фебовых. Можешь поцеловать своего ангела ниже на четыре пальца от сего места,- указывая на пупок.
   О, как чисто должно быть поклонение. Как его розовая кожа. О, как внятно должно быть сказано о любви к нему. Лобызайте его!
   Абигель постучала по темени, покрутила у виска пальцем, после чего показала половину его и похлопала божеству в ладоши, что означало: аплодисменты куску дурака.
   - Мне известна тщета оваций. Ну их к чёрту! Давай целоваться?!
   - Не понтуйся, бобочка,- его звонко шлепнули по заду.- Погулять, чо ли? - сплюнув сквозь зубы на пол. - А что, это идея. Ноги будем щупать, Асей?
   Асей выкатил святые глаза, медный слиток воли перевернулся в груди и ухнул в неприлично-нижнее положение. Протянул руки к скверноговорящей, несогласной чтить божественное.
   - Ноги щупать - не значит драгулями,- хлестанула по протянутым рукам.- Межножному пирожному фигурное безе портить. Это значит готовиться к побегу, - и захохотала, удаляясь.
   Божеству дурно. Межножное пирожное, Асей-бобочка... бе-е-е! Дайте салфетку. Рука к горлу, в глазах прыгает, в голове только одна, но спасительная мысль: "Нашатырю!"
   Коньяк хуже нашатыря, но деваться некуда. После глотка в голове прояснилось. Хотел предложить уродке, оглянулся - её не было. Метнулся к креслу, в нём та же композиция: полотенце, трусики, юбка, рубашка. В этом фокус. Детская вселенная такие штучки пестует. Полёты, сражения с негодным оружием, изматывающее убегание в никуда, гулливеризация и, конечно же, появление в голом виде в публичных местах. В чётках сушеную крысиную лапку нашла, и в город дунула.
   Времени хватило только на брюки. Бежал вниз по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Хотелось через четыре, но дурнота не уходила. Прямо калейдоскоп какой-то. То страхи мучают, то беспричинная весёлость, то нимб макушку греет, то тошнота кадык раскачивает, губа титькой.
   - Стой! Ты что, сдурела?!
   Поздно. Двери маленького лифта захлопнули ее мефистофельскую усмешку. Если будет он вдруг знаменитым художником, ни один скульптор не вылепит его в такой неэстетичной позе. Отпыхивается, руки на коленях, зад откляченный, вот-вот на горшок сядет, лицо не сиятельного божества, а бретера-дуэлянта, получившего пулю в мягкое место.
   Вдоль стен зала открытий стояли навытяжку двенадцать колонн, лоснясь в лунном свете ложным мрамором. В их сморщенных капителях можно было прочитать: "Что, высокородие обзделались, упустили барышню? Но особенно не расстраивайтесь. Если девочки убегают от мальчиков, это не значит, что они убегают насовсем. Просто они так бегают. Круг завершат и вернутся на исходную позицию."
   В чётках новая бусинка - пессимизм. Никогда ему её не догнать.
   Лестничные марши кончились. Влетел в геологический музей, услышал, как клацнули двери скоростного лифта и засвистели моторы. Поздно! Вбежал в тамбур. Двери маленького лифта сошлись перед ним, пряча пустую кабину. Зато на глазке скоростного с испуганным морганием мелькали цифры.
   Хилый наследник трона спал на ложе, вырезанном из одной большой глыбы нефрита. А он, бедный-пребедный художник, спит на раскладушке. "Камень жизни" - китайским императорам, а художнику - только вата в матрасе. Не догнать, ой, не догнать. Вата не дает жизненной силы.
   Ткнул кнопку соседнего скоростного лифта. И не успел уныло спросить: "По какому случаю моя жизнь?", как двери открылись. Несомненно, это везение. Вечно ждешь его.
   - По какому случаю моя жизнь? - орал в падающей кабине.- Чтоб ее, как ржавый мотоцикл, в доменной печке прикончить!
   Оптимизм! От него еще никто не уходил!
   - Секретари Такум и Сякум! Пишите указ: Наддать скорости! Боцман Сосисоч! Попитать гребцов самокатной откатки цветочными колбасками, персиковыми сосисками и яблочными окорочками. Билёлики! Принести космические ласты! Бархотка-семиперышка, играть туш! Курс: Лагуна-дель-Кефиро, между архипелагом Сан-Кобыло и атоллом Сан-Пед-ро-де-Банан. Гребите жористые обжорки! Больше мажора!
   Вбежал в фойе. По лицу вахтёра блуждала гаденькая улыбочка. "Точно! Через это ушко ниточка прошла."
   - С Новым годом! Эй, парень, ты если за снегуркой побежал, тащи её сюда и вместе покувыркаемся! Ты будешь дедом морозом, а я елкой. Пощекочу где...
   Ну не старый ли козел?! Начистить бы ему пятак, да времени нет. Но как он сегодня зол! За двери. Вверху луна - владычица женщин, внизу, далеко впереди - лунный голый крест. Остановилась машина, сожрала лунный крест и сорвалась с места. Погрозил вслед красным огонькам.
   - Проклинаю тебя, враг природы, и лишаю водительских прав! Клянусь Сатурном, мрачнее мрака, предвозвестным старцем с козой, что Луна уйдет с линии раздела и скроется в пятом доме. О, Зерефер всемогущий, останови нечестивицу! Заклинаю тебя! Не дай ей скакать на серых животных. Не дай ей начать каменную постройку. Не разрешай ей выбирать в полуночный час жену. Умоляю тебя и готовлю кровавую жертву - петуха.
   Боднул головой, разрушая наваждение. Жену, он сказал?
   "Вот бякушки! Куда меня понесло? Половая холодность и облысение у женщин вследствие неблагоприятной конфигурации этого к этому. Погоди, да это же уже где-то было? Сатурн, разрушающий зубы... Что за бороздка паркетная, нескрипящая?"
   - Стой! - отмахивая доисторическому "Запорожцу". Плюхнулся на сиденье, скомандовал. - Догнать вон тех.
   На третьем светофоре они настигли преследуемых. Мигание фарами, параллельная езда с призывными жестами ни к чему не привели. У машины тонированные стекла, а что происходит за ними, одному дьяволу известно. Пролетели под железнодорожным мостом по Минской улице, нарушив правила, пересекли сплошную линию и нырнули в лес.
   Степан заорал:
  -- Если вы сейчас их не остановите, я тебе голову оторву!
  -- Сам такой! - бестолково огрызнулся шофёр и утопил педаль газа в пол.
   В последний момент перед поворотом шоферу удалось обогнать преследуемых. Он прижал тормоза, успев ударить по звуковому сигналу. Сзади тоже зашипели колеса. Степан выскочил и постучал в стекло задней дверцы.
   - Цып-цып. Вам ли не знать, что утреннюю серенаду - маттинату поют по утрам? Я что за тобой до утра должен бегать? - и запел.- Чисти зу-убы, дорогая. Выходи на сво-о-ой балкон,- дернул ручку двери.- Выходите, выходите, синьорина. Я уже убегался в маттинату.
   Средненькие режиссеры любят показывать такой шаблон. Открывается дверь роскошного "кадиллака", оператор снимает из канализационного люка со снятой крышкой - ракурс эффектней, соответственно, эффектное появление стройной ножки на высоком каблуке.
   Степан протянул руку в темноту. Джентльмен предлагает даме опереться. Из нутра запорожского кадиллака на подлунный божий свет выбралась сначала чумазая абигелева пятка, затем сама девочка-жуайё. Нелишне напомнить, что "жуайё" по французски означает "веселый и радостный". Такая она и вылезла. Показалась улыбающаяся моська, чмокнула в протянутую ладонь.
   - Классно прокатились! Формула один.
   О да! Она не здесь, не голая, не среди одетых мужиков. Церемония озорства продолжается.
   - Ну и что, Абигель Сержиковна, ты этим хотела доказать?
   На что получил и надменно:
   - Ничего ты не понял, Стёпик!
   Больной он. Занеможенный. Ой, там болит, ой тут болит!
   "Уехать быстрей назад. Позорище в дурдом, меня в реанимацию. А солнце за горизонт будем закатывать вручную позже, по выздоровлению."
   Махнула на него рукой, на бестолочь непонимающую.
   Какие болезни, когда так оскорбляют?! Следующая бусинка в четках - гнев. Негодование и неистовствое бешенство. Исступление и остервенение. Остервенелость и... и... Короче, общи начало и конец у периферии круга. Дураку понятно.
   Как сговорившись, из автомобилей вышли водители. Который Степана, выглядел неважно. Зато молодой парень из другого автомобиля куда как оживился, его похотливые глазки приклеились к телу Абигель. Степана замутило.
   - Эй ты! - охочему до эротических зрелищ пареньку.- Что уставился?
   Паренька непросто смутить. Он повернул голову к Степану, но глаза продолжал скашивать на девушку. И резонно спросил:
   - Вы бы, товарищ, не ругались, а достали деньги за проезд из смокинга или дама за корсетом пару луидоров поискала.
   Степан скребанул по дну кармана, - денег не было. Откуда в брюках, надеваемых раз в году по торжественным случаям (к мэтру на вернисаж босиком), возьмутся деньги? Вспыхнул свет. Степан обернулся и увидел, где они находятся. Это была сталинская дача. А вокруг - ельник сталинской дачи. А это забор дачи, проваливающийся в темноту слева и справа. Остановились они как раз в двух шагах от вдомика охранников, одного из четырех въездов на дачу. Из домика на шум вышел служивый. Из открытой двери пропускного пункта выглядывал молодой солдатик. Матерый охранник подошел к ним.
   - Что тут у вас за баранина, братва?
   "Красота! - порадовался художник.- Уже пятеро мужиков и одна голая дура."
   Охранник увидел девушку. Встал, как вкопанный, по инерции выговаривая, но запинаясь, приготовленную фразу:
   - Ребя...та вы отсюда уё...зжайте. Здесь нельзя...
   Служил он второй год. Был обучен, мастеровит в ратном деле. Не салага - дед, давно не видевший женщин в натуральном виде. Иначе не взял бы его такой мощный столбняк. Теперь вояка будет жалеть, что вместо девушки против него не вышел, к примеру, бундесверовский "Тигр" со сверхмощной керамической защитой. Он бы ему дуло-то сапогом забил. Он бы выхлопную трубу картошкой запломбировал. Он бы командирские окуляры глиной замазал. Проявил бы суворовскую смекалку и победил в картофельном поле голыми руками. А тут проиграл вчистую.
   Абигель обошла автоматчика, на ходу погладив того по шершавой щеке. Дед рот открыл, потом закрыл, снова открыл. По-видимому, он произнес какой-то низкочастотный афоризм, красота и изящность которого навечно увязла и останется в прокуренных зубах оратора. Абигель шла так не торопясь, так спокойненько, что ни у кого не возникло никаких дурных предположений о ее планах. Разгаданный план противника предполагает действие. Отсутствие первого есть бездействие. За эти секунды бездействия Абигель успела дойти до дверей караулки. Первым опомнился Степан.
   - Эй, солдат! - взвизгнул он.- Не пускай её!
   Салага растопырил руки, смешно преграждая путь. Девушка ударила в него, взасос в губы, языком внутрь. В древнеиндийском трактате о технике секса такой поцелуй называется "поцелуем пчелы". И мимо солдатика в двери.
   - Куда?! - взревел дед.- Стрелять буду!
   Караульные инстинкты к нему вернулись быстро. Сорвал с плеча автомат и побежал.
   Степан бросился вдогонку еще мощнее. Охранник услышал настигающие прыжки, резко тормознул, развернулся. Степан уперся животом в автоматный ствол.
   - Стой! Застрелю!
   Дуло на горячем животе имело какую-то жутко-отрицательную температуру. При такой температуре газ становится жидким, металл хрупким, а бараньи туши становятся стратегическим сырьем и употребляются без проблем хоть через сто пятьдесят пять миллионов лет.
   - Да ты что! - заорал художник, озверевая от этого холода.- Ты не видишь, что ли, - она сумасшедшая?! - бережно отводя ствол в сторону.- Ищите давайте и в дурдом ее.
   Охранник еще несколько мгновений с недоверием вглядывался в степановы округленные глаза, но вернул затвор на место и со злостью салаге:
   - Что запозевал, сопля?! Ищи давай девку!
   Они втроем заскочили в караульную. Старший сразу захлопнул дверь, не обращая внимания на возмущенный вой водителей по поводу платы за проезд. Выскочили в лес внутри ограды. В свете фонарей от ворот текла истресканная асфальтовая дорога. Абигели нигде не видно.
   - Ищи челноком. Ты слева, я справа от дороги,- приказал старший.
   Степан постоял недолго, слушая удаляющийся хруст веток под их сапогами. И ему пора. Один вектор, но стра-а-а-шно-о-о! Кругом в кустах и в траве пауки. Арахнофобия. А преследователь между прочим босиком. Но идти надо, и если шагать шире - меньше шансов наступить на паука.
   На лицо нежно-отвратительно легла паутина. Судорожно стёр её с лица, даже покарябал оное. Перед ним выросло двухэтажное здание. Обошел угол и чуть не врезался лбом в открытую оконную раму.
   - Допроветривались, дамочки и джентльменчики, интервьюёры и интервьюёрки?
   В комнате темень. Выставил руку на уровне гульфика, защищая драгоценное место. Дверь. Приоткрыл, прислушался. Вроде никого. Но нервы пошаливают. Будем нервничать, но не-ежненько так - не зурст!, а зюурсть.
   В конце коридора - ещё дверь. Толкнул от себя. Катафалочные портьеры, морёная кровать, давившая ковер, на тумбочке лампа под абажуром с родимыми пятнами герба великого могучего, никем не победимого. По тумбочке ползет змея телесного цвета. Висперофобия - боязнь змей. Какие еще фобии есть? Да любые! Тиран, к примеру, здесь дышал, отхаркивался табачными миазмами. Брызги эти, как тщательно ни убирай спальню, покрывают всё. Они в микрощелях деревянной кожи кровати, в бахроме портьер. Когда телу нездоровилось, оно потело, уксус пота высыхал на потолке. Даже если потолок и перекрашивали, краска ведь не броня "Тигра". Атомы пота сочатся сквозь краску и летают сейчас вокруг. Нет сомнений в том, что вот именно в это мгновение с вдохом в грудь влетел и лег на стенки легких очередной атом его пота. Особенно же опасны эти механизмы. Тело чистило себе ногтем мясо из зубов или, еще хуже, ковыряло серу в ухе, или, еще хуже, поправляло вялую мошонку на ночь и палец давил кнопку, выключая лампу. Его органика оставалась на кнопке. Конечно, на следующее утро горничная протирала механизм, но ведь смешно думать, что тряпка уносила на себе все атомы гниющего мяса, серы, мошоночного уксуса. Меж той же кнопкой и корпусом лампы щель. В нее не залезет никакая горничная тряпка. Из щели можно этот яд выбить, быть может, где-нибудь в Пулкове ураганным протонным бомбардированием. Но говорится всего лишь о запуганной охранкой девушке-уборщице, а не о мощном синхрофазотроне. Значит, именно в эту секунду и он, и наблюдаемое им женское тело на кровати покрыты пусть не мириадами, но достаточным для отвращения количеством атомов тирана. Пройдет не одна тысяча лет, пока они рассеются и исчезнут из спальни окончательно, а сейчас только купаться в них своими телами, дышать ими, и знаете ли, это пакостно! И то, что она собирается делать,- ужасно. Подползает, берет зубами палец, тянет к себе. Больно и надо поддаваться. Колени уже на покрывале, и нет сил сопротивляться. Пусть ему, но ведь на его оружии и те атомы! Групповой секс с Сатаной. Хорошо бы с Сатаной, а то ведь с дряблым желтым телом. Вокруг сосков волоски солнышком, верхний край - висюльками вниз. Дурно от этого. Красное-красное. Пеленой томатной. Но прия-ятно-о-о!
   - Аби...- легкие еще спазматически ловят воздух с проклятой материей хозяина спальни.- Ты знаешь, где мы? - поднялся, отжимая плечами миражи. - Правильно! Это тебе, гад, за моих!
   Абигель сплюнула на покрывало липкое и добавила:
   - И за моих родственников, виришвило - ослиный сын!
   Обнял девушку, понимая, что она женский демон, амурничащий со спящим.
   - Ты суккуба.
   - Я рада. Читал ты, что из-под дачи до Кремля идёт его персональное секретное метро.
   - Какое ещё метро..?! Улепётываем!
   Абигель отпихнула его. Пока он балансировал над лампой, девушка вылетела в коридор. Когда выскочил из спальни, её и след простыл. Пошел по коридору, заглядывая во все подряд двери. Сунулся в следующую. Бетонный короб опадал ступенями, а внизу, у металлической двери с поворотным колесом, стояла его подружка и манила пальцем. Степан, выразительно скалясь, помахал ей. Абигель помахала в ответ, призывая. Степан зло замахал: давай, мол, сюда немедленно! Она загребала к себе. Нет, художнику ее не перемахать. Пришлось спускаться.
   - Какого ещё..?!
   - Ты же знаешь - жить без трудностей, всё равно что быть безработным, - поворачивая колесо.
   Позади платформы - вагон. Сомнений нет, перед ними та самая сталинская карета.
   - Тогда прошу, миледи,- открыл дверь вагона и восьмеркой отмахал воображаемой шляпой.
   Абигель подняла полы воображаемого платья и, соорудив жеманный книксен, вошла внутрь.
   В голове вагона - сиденье водителя, панель управления, ручка на бронзовой пластине, метки: 1, 2, 3. Подтолкнул ручку на деление вперед - вагон пошел. Еще на деление - поехали быстрее, на риску "4" - вагон рванул так, что дохленькие лампочки на стенах туннеля слились в один светящийся лампас. На платформу выскочили люди и застрекотали автоматы.
   Заднее стекло расползлось трещинами и в вагон вползли несколько предметов. Они проплыли мимо Абигели и приблизились к степановой груди. Скорость вагона совпала со скоростью пуль.
   Наклонился к первой. За ней сантиметрах в десяти летела другая. Глубоко вздохнул и, сильно, узкой струей, выдул весь воздух на головку пули. Свинцушка нехотя остановилась, потом, развернувшись корпусом, пошла назад. Степан угадал. Только первая пуля ударила своим тельцем вторую, та, по всем правилам биллиардного искусства, срикошетила и разбив боковое стекло вагона, ушла в сторону. Чуть позже она встретилась с бетонной трубой туннеля. Выбитый фонтанчик пыли унесся в сторону автоматных вспышек.
   - Ты мне сама себе нравишься. То-то же! - произнёс сытым тоном.- А то устроили тут, понимаешь, войну макаков с коекаками.
   В той стороне, куда со скоростью автоматной пули летел вагон, появилось светлое пятно. Дернул ручку назад: 3, 2, 1 - электромоторы заработали в нормальном режиме и мирно заурчали под брюхом вагона. Показалась платформа, полная солдатни. Их известили, они приготовились. Вагон остановился, Степан вышел на платформу. К нему подошел чином главный, приставил к виску художника пистолетище и сказал:
   - Смерть знает нечто большее о людях и не спешит порой их умерщвлять. Только не в этом случае.
  
   22
  
   Из тумана выплыло декольте. Степан шевельнул было головой в теплых ладонях, но его держали крепко. Он - рыба, ладони - те же столбы, меж ними натянута веревка. Веревка из рыбьего глаза в рыбий глаз прошила голову. Висит рыбка на солнышке и всё ей до мормыша. Голова, самое главное, провяленная, то есть пуста-а-а-ая. И очень хорошо.
   - Выкуклился, великомученик Господен?
   Великомученик приподнялся, окинул взглядом массажную, посмотрел в окно. За окном, в обратном направлении, прошла дама. Перед ней кралась кошка, трусливо припадая к земле брюхом и умоляюще оглядываясь на хозяйку. За цирком неслись разноцветные лысины автомобилей. Порядок в поднебесной! Правда, древнеримские греки? А то! Как ни как, не поднять.
   - Самочувствие, космонавт?
   Космонавт прислушался к своему телу, вставленному в жизнь. Орбитальное самочувствие отличное. Органы работали радостно и мощно. Можно сказать: сладострастно. Жить иногда, честное слово, приятно.
   Приятно-то приятно, однако следует объясниться. Как всё выглядело технически? У них с девушкой акт, вождь-извращенец участвует, а массажистка в каком качестве? Он ласкает тело кушетки, а Элечка подключает пальцы к его височным розеткам и тем же порядком участвует, применяя свое сенситивное превосходство? Или просто по его монологам, половинкам диалогов и взбрыкиванию ногами видит мозаику грез?
   Степан с эканьем и мэканьем попытался сформулировать вопрос о способе её восприятия (чёрт как неудобно!), ну вобщем эротической части. Представить, что в определенный момент его фаллос пружинит... Тьфу, двенадцать домокловых мечей ему в задницу!
   - Неправильно понимаешь. Я не подглядывала. Знаешь ли, мне до сраки дверца. Я участвовала.
   Он так и думал! Сгореть бы от стыда на месте, если бы у его римлян свальный грех не был бы обыкновенным делом. Но все-таки, в каком смысле участвовала? Плюньте в ковшик с колодезной водой, обегите в полночь шестьдесят шесть раз вокруг пальмы, выпейте что осталось в ковшике после беготни - и перхоти как не бывало. "Ян", достигая предела, конечно, превращается в "Инь", но не до такой же степени?!
   - Хочу рассказать тебе одну историю.
   Степан пожал плечами, разглядывая в окне затор из автомобильных лысин на дороге. Что-то там произошло пустое. Железо, наверное, мнут друг другу.
   - История о том, как святой Аполлон, игумен Фиванской пустыни, захватил в плен беса гордости в образе маленького эфиопа. Порадовался этому, позлорадовался над сатанинским отродьем, закрестил и зарыл эфиопа в песок. Убедительно победил.
   - И что? - подтолкнул к обобщению рассказчицу.
   - А ничего! Как оказалось, эфиоп вовсе не был бесом гордости, а был простым эфиопом, жил в соседней деревне, пас коз и любил чесночные лепешки.
   Степан поджал губки: "Бьютифул!"
   - Расслабься. Сложности в другом месте. У тебя было много женщин?
   Схоластические изгибы эти...
   - Ты неправильно понял вопрос. Я не твой духовник и не собираюсь делать не свою работу. Но у тебя такая щекотливая ситуация,- ласково погладила пациента по плечу.- Либо ты в щечку поцелуйчик получишь, либо подзатыльник.
   Чего бояться? Лучший массаж - подзатыльники.
   Его снова коротко погладили по плечу. Что ж она всё останавливается? Гладила бы, да гладила.
   - Меня не интересует количество и волнующие детали. Я хотела лишь спросить: ты женщин любишь?
   А что тут спрашивать? Степан Андреевич Бумажный похож на гомика? Да, он любит женщин. И хорошо к ним относится. Даже к бывшей жене. Он же не Александр Сергеевич, паразит, "У Анны Керны ноги скверны".
   - Люблю. И не могу спать, между нами девочками говоря, с ними без прелюдии, пусть прелюдия хотя бы на пару минут. А, собственно, в чем дело?!
   - Значит, не можешь целовать им без прелюдии шеи и даришь в знак любви и благодарности цветы. Какие цветы? Розы предпочитаешь?
   Ну не цветки цикория. Розы больше чем цветы. Даже когда денег не густо, пусть хоть одну, но розочку.
   Чирикнул телефон и массажистка, извинившись, выскользнула из комнаты. За дверью сразу поднялась какая-то возня и бубнёж, но художник не обратил на это внимание, подбоченясь-набычившись и задумавшись.
   Фу-ты ну-ты, мозги гнуты, цветочки, граждане, вам не цыганская шаль. Это гораздо фундаментальнее и благороднее. Они вон с Вильчевским сколько намучились, пока не нашли единственно верную комбинацию. Пиво с водкой называется "Ершом", шампанское с водкой - "Северное сияние", спирт с томатным соком - "Кровавая Мери", но это обрыдло, как подстригание ногтей и художники попытались творчески доразвить маникюрно-педикюрное положение вещей. Если вермут с ромом, соком и льдом является класическим болиголовом, значит в коктейль следует добавить абсорбент, реконструирущий качество. Такой абсорбент, в результате творческого поиска нашелся - тот же ром, но доза увеличивается вдвое. Само собой вермут дисквалифицируется, также как не обязателен и сок. Но на двухсотграммовый бокал коктейля добавляется ещё пятьдесят грамм "Бычей крови". Про капельку "Шанели" из пробника тоже следует упомянуть. После первой дозы начинается немотивированное веселье, но здесь издержки в том, что употреблять можно не больше двух раз - после второй Степана приспичивает по девочкам, а Вильчевского потянет домой в мать-родну Сибирь до того, что дело кончается ностальгическим завыванием в бороду про бродягу, бежавшего с Сахалина сибирской дальней стороной. Слушать его невыносимо жалко, да и кто выдержит следующее; "Умрру!, в чужой земле зароют, заплачет маменька моя. Жена найдёт себе другого, а мать сыночка никогда!"? Они много экспериментировали, но шедевр родился тем не менее случайно. Степана угораздило сварить ореховый кисель как раз тогда, когда друг пришел навестить его с бутылкой "Аммарето", как известно сделанного на основе миндаля. Такое совпадение их насторожило и дружки по вдохновению, выпарив в кастрюльке на две трети ликер, смешали его с круто заваренным киселём и спиртом, используемым для промывания кистей. Нахлебавшись новоиспечённой комбинации ложкой и захмелев, они, взвеселясь, снова подогрели её и разлили в розы, приготовленные к вечеру к походу на Малую Грузинскую к свирепой в любви Сульме. Желе в розах застыло и поедали художнички его вместе с розами позже в городе и радовались жизни. С тех пор сей шедевр так и называется - "Сырая Даша", по узбекской реке Сыр-Дарья, на берегах которой уродилась Сульма. Цветы - больше чем цветы! Любому недотёпе ясно.
   - А за последнее время скольким женщинам дарил цветочки? - как ни в чём ни бывало продолжила массажистка, появившись в дверях.
   Ах, вот оно что! Куда флористика завела. Зачем так многозначительно и издалека? Это всё советы мертвецам. Он и сам уже наблюдает, как из рафаэлевского облака в виде множества кудрявеньких головок поднимается самодостаточная фигура.
   Степан отвёл глаза от декольте в окно, где хлопотала по кустам женщина. Похоже, кошку она потеряла, но, судя по призывно открывающемуся рту, искала её.
   - Итак. В некотором царстве, в некотором государстве родила царица в ночь... Сколько там вас в семье?
   - Трое. Два брата технической группы - инженеры.
   - Понятно. Значит, родила царица в ночь двух инженеров, третьего - художника. Пропускаем детство, отрочество, образование. Сексуальную ориентацию не пропускаем. Ты к мужскому телу как относишься? Стоп! Только не здесь! Хорошо, дальше. Любил художник сильно слабый пол. Боря Ире дал ириску, Ира Боре - барбариску. И все бы ничего, да появилась новоосвещенная особа, принявшая на себя весь интерес третьего брата к противоположному полу.
   Похоже, его ждет некое резюме в характере альбигойского слабительного. Так ли это важно? Важны внимание её и радость, профессионально даримые всем. Спустил ноги вниз, оказавшись перед массажисткой, наклонился и поцеловал загорелую кожу повыше долинки в декольте.
   Замечательная минуточка случилась. Элечка умолкла. А Степан с невинной физиономией, но внимательно следил за линией рта, куда поползут уголки, на минус или на плюс. Конечно, он - римлянин времен распутства Мессалины, конечно, он сознательно, но всего лишь на чуть-чуть переступил грань дозволенного. Но бесов в воздухе, что пылинок в солнечном луче. Воздух - вообще дьявольский раствор, в котором утоплен человек.
   Забыв о сказочке "а ля Рюс", Элечка тряхнув головой, произнесла:
   - Женщины, живущие в бассейне реки Амазонки, называются амазонками, но, как ни странно, живут с мужиками. Ну ты... Я просто теряюсь! Однако речь не о мужиках. Ты не догадываешься, но у твоей подружки нешуточные проблемы. Ей сейчас всё лишнее... раскачивающее там... Вредно. Слушай, что я тебе скажу внимательно.
   Степан приготовился услышать строгое медицинское заключение.
   - Тот, кто вглядывается в кончик волоса, не заметит, как велик мир. Тот, кто вслушивается в шорохи, не услышит, как грохочет гром. Тот, кто видит большое, не увидит малого. Мудрый ни на что не смотрит и поэтому всё видит. Не надо искать то, что не спрятано.
   Спору нет, врачеватель нашёл в доходяге адову кость. Но зачем же так прозрачно? Она же не Конфуций, а он не китаец. Можно спросить напрямик, а почему-то не спрашивается. Реактивный момент пропал.
   - Хорошо, возьму на карандаш. Вы через дорогу от меня. Если что - прибегу за консультацией.
   Вышли в соседнюю комнату. Абигель играла с щенком.
   - Собак любите? - спросила Элечка.
   - Обожаю! Особенно щенков. Собака такой же человек, только грязный и вонючий.
   - Он ваш.
   - Да вы что! Он же бешеных денег стоит,- взмахнул руками Степан.
   - Конечно,- подтвердила Элечка.- Гляньте на мамкины награды,- указала на стену, где висел ошейник с треугольником многочисленных медалей.
   Мама-пинчерша по очереди ощупывала всех глазами. Она прямо понимала человеческую речь. Сейчас может решиться судьба последнего её ребенка.
   - Берем!
   - Нет, ну право же...- начал было Степан.
   - Цыть! - перебила дева.
   - Примайтэ гарнэ собачатко. Скажи им Жулька.
   Щенок сказал: "Тяф!" У мамы-пинчерши, показалось, в глазах появился лаковый блеск.
   - Вы не думайте, он уже всё умеет: туалет, еда, кошек шугать. До невозможности умное животное! Правда, сынок?
   Абигель подняла щенка на руки. Сынок по-стариковски тяжело вздохнул и воткнул нос подмышку новой хозяйке.
  
   23
  
   Абигель замолчала. Ликвидировала вторую сигнальную систему, как святой Аполлон эфиопа. Когда это произошло, Степан даже не заметил, но обращаясь раз за разом к девушке, не получал ответа. В остальном ничего не изменилось. Художник говорил или спрашивал, и подруга его реагировала обычным фоном в степени обычной своей необычности. Играла бровями, дула губки, особенно много показывала капризная нижняя губа. Эдакая буква Гимель, соответствующая каббалистическим символам карт Таро. Волновалась лицом и не смеялась. Просто улыбалась всеми оттенками. Жесты выразительные, миманс немых, но ни полслова, ни слога, ни буквы.
   Степан, понервничав, провёл подробно выстроенную беседу, подозревая в себе, как все дилетанты, способности к психоанализу, но получил только игру бровями и буквой Гимель. Беседа - предмет обоюдоострый. Здесь же, что в стенку горох. Человек зажил своей жизнью, куда вход художнику заказан.
   Степан помнил предостережение массажистки. И собрался просить её помощи. И, грешным делом, уже подумал о психоневрологическом диспансере. Шизофрения, в конечном счете, такая же болезнь, как печеночные колики, и может быть даже поддается лечению пилюлями. Но что-то его остановило. Тот, кто вглядывается в кончик волоса, не заметит, как велик мир. Главное, птичку свою райскую он укроет сводом ладоней, пусть хоть ногти повырывают, не раскроет, не отдаст. Очень всё серьезно стало. Да дело даже и не в этом. А почувствовал художник, напрягая шестое чувство человека искусства, нечто, чему и определение-то не дашь. Амбре мистическое. Самое время пощёлкать в воздухе пальцами. Брахман в металлических волосах, немыслимый невидимый неслышимый непознаваемый неизменяемый нерожденный безначальный бесконечный. Почувствовал и приглядывался теперь к этому нечто, исчезающе малому, внимательно. И чем дальше, тем больше, нет, не видел, а чувствовал, да даже и не чувствовал, а чуял по-собачьи. Да даже не по-собачьи, а все-таки как художник, решающий материальные творческие проблемы нематериальными образами, тонкость и эфемерность которых определяется божественностью того же Аполлона. Не того Аполлона, дурака Фиванской пустыни, зарывшего в песок бедного эфиопа, а Аполлона, который бог солнца, куратор мудрости и покровитель искусств.
   Вторичные отражения обозначенного мистического амбре Степан теперь наблюдал в следующих вещах. Во-первых: Абигель перестала есть. Здесь патологию художник заметил буквально вот-вот, когда девушка уже третьи сутки не выходила в город из мастерской. До этого она, конечно, куда-то ходила, работала ли она в своей фирме, была ли у себя дома на Бережковской набережной или в другом месте, несколько раз она гуляла со щенком в окрестностях университета, в любом случае она могла насытиться гамбургерами в "Мак-Дональдсе" или прочей такой же скверной едой, или там, скажем, у себя дома сварить кастрюлю пельменей и жить после этого у него в мастерской без приступов голода. И всё равно странность эта вызначилась. Вот сейчас он жарит яичницу на беконе. Запах! Приглашает её к завтраку, а в ответ - сморщенный носик, будто ей тухлую кошку предлагают,- и на балкон. В руках полудохлая маргаритка. Смотрит в город и нюхает своего заморыша. Словно в маргариткиных парфюмах для неё калорий больше, чем в беконе.
   Во-вторых: она без всяких там "Сидеть", "К ноге", "Апорт" общается с щенком, будто Жулю не несколько месяцев, а несколько лет и работал он в славной труппе династии Дуровых на первых ролях, определяя по незаметному публике движению брови дрессировщика схему дальнейшего представления. Что пёс действительно обучен не гадить где попало и есть прилично, это понятно, но Абигель кивает ему головой куда-то через всю мастерскую и щенок приносит ей газету (сам видел). Жуль стоит рядом, мордашка на ее колене, и смотрит, как девушка складывает из четвертинки газетного листа самолетик. Потом первым бежит на балкон и ждет, оборачиваясь, когда подружка переберется к нему из мастерской и запустит самолетик в город. И радуются оба. У неё довольная мечтательная физиономия на кулачке, и у щенка хвост-даумен - что сложенная человеческая пятерня, известная своим символом, как "Отлично!". Кулак сжат, большой палец наверх, отлично летит бумажный самолетик! Не падает, соскальзывая, а, опираясь на восходящие потоки нагретых университетских крыш, поднимается в небо и улетает, исчезая, за Москву-реку, в сторону центра города. Взаимопонимание и согласие у них. Экстрасенсорный контакт двух симбиотов. И он рядом - с мешком Брахмана столкнувшийся.
   В-третьих... Тут в самом деле чистая мистика начинается. Нет, сексом они не занимаются. Как можно заниматься любовью с немой? С немой, конечно, можно и нужно. Но не с человеком, провалившимся в параллельный мир, не с существом, перешедшем, скажем, из состояния гусеницы в состояние куколки. Или из куколки в бабочку. Бабочка, спору нет, насекомое изящное. Но наблюдал кто-нибудь её в первые секунды, когда она из лопнувшей куколки выбралась? Сидит на травинке червячок, словно кокаинист в ломке, и гонит кровь в жеваные крылышки. Крылышки расправляются постепенно, но пока ни цвета, ни перламутровых разводов, ни легкости, ни изящества. Вместо символа - недоразумение. И Абигель - недоразумение. Приходит ночь, а ночью нужно спать. Нормальные люди, во всяком случае, спят. Художники-оформители, наработавшиеся за день, тоже желают выспаться. После бесполезных заманиваний укладывается, отпустив по течению весло. А проснувшись среди ночи, наблюдает одну и ту же картину. Кулачок под фарфоровым лицом и щенок у её плеча. Прижмутся друг к дружке, симбиоты, слипнутся в целое. И заснет, не почувствует, когда она вползает к нему под утро в постель. Есть люди, способные проснуться в пять часов утра? В три часа можно, если мочевой пузырь о себе заявляет. В четыре еще можно. В шесть уже можно. Но в пять часов - увольте. Просыпается же он дико. Снов таких сроду не видал. Не сон - реальность. Вот один такой. Можно назвать условно: "Канализация".
   Степан, Абигель и Жуль идут гулять. Погода мерзейшая. Мокрый снег, чавкающий под ботинком, на ботинке мгновенно солевые белые разводы. Ветер втирается в прорехи одежды, руки стынут, но гулять надо. Это, по выражению Лузина, процесс автоматический. И они гуляют. В смысле: в рано наступающих сумерках месят грязный снег с солью меж каких-то разбитых фабрик, страхолюдных свалок ржавого железа пополам с битыми бетонными плитами. Ворона на заваливающимся телеграфном столбе скорбно комментирует их променад, Жуль с мокрым хвостом адекватно ответствует ей, облаивая, мизерабль и вполне достаточно. Темнеет гуще, они подходят к цели. Цель - в заглавии. Вот высокий забор, уходящий в бесконечное влево и вправо, и ворота. Над воротами вывеска, подобная фабричной в кинофильме "Мать", снятом по одноименной повести Горького. На вывеске надпись в горохообразных мадежах (дробью в неё что ли пальнули?): "Канализация". Вопрос художника:
   - Может, вернемся? Холодно. И совсем сейчас стемнеет.
   - Нет,- следует ответ съежившейся мученицы.- Раз пришли - войдем.
   Художник безнадёжно апеллирует к собаке:
   - Давай, друг человека, вернёмся?
   Жуль тоже не соглашается.
   Степан пожимает плечами и толкает от себя скрипящие ворота. Необходимо сделать эффектную паузу. А лучше - раз увидеть. За воротами - голубое небо в облачках, похожих на воздушное безе, краями которого лакомятся языки лёгких ветерков. Умытое солнце, небесный свет, соответственно - масло, умащивающее тело земли. Благорастворение воздухов. И вообще полдень, тихий и радостный. Вид, будто стоишь на горке. Склон, опадающий полого, в альпийских свежих травах и цветы, цветы, цветы. Далеко внизу петли покойных речек, серебряные пруды с жарко горящими солнечными дорожками, мех березовых опушек, трели жаворонков с ангельских высот. Одно слово - лето. И лето прекрасное. Всем летам - лето. Жуль уже несется по лугу, вспугивая из трав кузнечиков, скачет теннисным шариком и вопит: "Что собакам не дают - они сами достают!".
   - Отчего собаки бегают? Они бы полетели, да крыльев нет. Закрой ворота.
   Степан закрывает одну створку, толкает вторую и, когда створки сходятся вместе, в этот момент - бац!, трансгрессивной дубиной по голове, гиперпереход сквозь ржавое железо ворот,- оказывается на той стороне, где снег с солью и ворона в сумеречном свинце хрипло давится от смеха. Смеётся, конечно, над ним. С тем и просыпается. Спина липкая, пальцы холодные, на душе... и так ясно: сто пятьдесят пять миллионов мизерабелей и одна сардоническая ворона на заваливающимся столбе.
   Понятно, что сон - зеркало личной мифологии. Но простите, почему только тогда, когда её металлические волосы щекочут его губы? У кого растройства? Или психическое нездоровье - вещь заразная, как зевание? Или имеет место алхимический брак? Союз серы и ртути. Короля-оболтуса и королевы. Или бультерьеровское уродство. Выдержанные породы, сведенные больным воображением. Чудовище как персонификация дурных помыслов. Аффен-пинчеры, к примеру, достойный результат работы поколения селекционеров. Брюссельский грифон плюс декоративный вариант немецкого жесткошерстного терьера. Собака плюс обезьяна. Обезьяна, она и есть обезьяна. До невозможности умное животное.
   Буквально на следующий день Жуль завел дружка. Довольно часто на балкон подсаживались вороны, изредка голуби. Воробьи на такую высоту не забирались. Птицы, увидав в окнах мастерской степановы перемещения, шарахались прочь. Щенок так же относился к воронью, как и Степан: вредные существа, имеющие привычку биться ближе к человеческому жилью и гадить в то место, на котором сидят. Прилетел здоровенный ворон, уселся на зубец, до которого щенку не дотянуться, прокурорски блестел глазом и не обращал внимания на попытки Жуля деморализовать противника энергичным тявканьем. Или делал вид, что не обращает. Жуль махнул на парапет, пытаясь достать пришельца, подпрыгивал, сползал по камню вниз и выл от злости за свою беспомощность. У Степана замерло сердце. Щенок прыгал над бездной. Чуть вильнет в сторону - и свалится вниз, отскребать будет нечего. Выскочил на балкон, согнал щенка, отругав за беспечность. Воронище, понятно, упал куда-то вниз. Но вскоре объявился снова, словно ему импонировало такое к себе поначалу отрицательное внимание. Степан в течение нескольких дней обсервировал сквозь окна налаживание добрососедских отношений с урегулированием пограничных разногласий, а сейчас наблюдает вообще уж что-то исключительное. Ворон летает вокруг мастерской, описывая математически договоренный круг, а Жуль несется по балкону вокруг. Настоящие соревнования. И самое главное, чувствуется: никакого жульничества. Ни ворон не сузит диаметр круга, уменьшая путь, ни щенок не побежит по внутренней стороне балкона. Махнув так кругов двадцать, шлепаются враз: воронище на зубец, Жуль на жесть, и отпыхиваются. Птица еще и прокуренно откашливается. Не бывает такого! Разве только в цирке. Но Степан в цирк не ходил и отроду его не переваривал. Такое же недоразумение, как бабочка только что из куколки, или гиперпереход за ворота в сторону мокрого снега с солью, или бультерьеры.
   Позвонил телефон. В трубке сопение.
   - Алло! Кто звонит? Отвечайте же!
   - Ответственный секретарь Однокорум по связям легших на дно художников с общественностью. Это ты, Степик, в итоге ?
   - Я, кто ж ешё?
   - Побожись!
   - Не сойти мне с этого места! Вильчевский, ты что такой странный?
   Если бы странный... Злой! Потребовал сразу набить кому-нибудь морду на телефонной станции. Как выяснилось, он звонил неоднократно и постоянно попадал на какого-то урода. Пытался разобраться с телефонным номером и натыкался на тропически-пышное хамство. Поэтому и сейчас после звонка молчал и прислушивался, на кого напоролся.
   - Я вежливо прошу: назовите, пожалуйста, ваш номер. Может быть, номер изменили или что, а он мне, подлец: "Возьми цугундер и не трёкай зря".
   - А что такое цугундер? - переспросил Степан.
   - Цугундер - телефонный справочник. Я терпеливо прогибаюсь: не позволено ли мне будет узнать, мосье, быть может, в настоящий момент телефон ваш спаренный, а он мне, подлец: "Сделай взнос в КПСС, баклан хавирный, а спаривается бык доёный.
   Вильчевский заскрежетал зубами. Степан рассмеялся.
   - А что такое взнос в КПСС?
   На что Вильчевский на том конце провода совсем зашелся, погрыз трубку (пошел какой-то треск в микрофоне) и разъяснил, собравшись с силами:
   - Сделать взнос в КПСС - значит сходить в туалет. Безграмотный ты какой-то! У нас полстраны старанием феодала пересидело в лагерях. В парламенте до сих пор по фене ботают.
   Отругавшись и успокоившись, взялся за Степана. Чем занимался, да как настроение? Взялся серьезно, ибо давно чувствует в настроениях друга эдакое посмертное попурри. Как бы Степану не хотелось, а ему действительно не хотелось, нельзя перевешивать свои проблемы на других, он не стал бы рассказывать Ивану ни о криминале с антенной, ни о своих таинственных обмороках, ни о липких снах из серии "Канализация". Чтобы повернуть разговор в другое русло, потребовал рассказать новый анекдот. Но Вильчевский, обычно с радостью это делавший, на этот раз не поддался.
   - Ты не гони подливу, а расскажи, чем занимался, скажем, позавчера?
   И потребовал поподробнее, на правах старого боевого товарища. Чтобы прекратить ненужные сейчас разборки, Степан выгнул спину и пустил искру.
   - Днем ублажаю лобзаниями ангелов света Сахаэля и Анадхаэля, и еженощно стараниями развратного призрака, обрезанного Эзекиля, вовлекаюсь играть роль женщины в содомском грехе.
   Такой поворот понравился Вильчевскому, после чего они вкусно потрепались, Иван пообещал, что про томкин день рождения грядёт особый разговор и избиение Степана еще впереди, и попрощался. Как только отключил телефон, тут же рожок в его руках снова подал голос.
   "Кто там так впритирку?"
   Оказался оперуполномоченный Несвижский Александр Александрович, "увидевший Сталина". Как же-как же, прекрасно помнит охотничков за человечиной и до сих пор пытается уразуметь: что произошло, когда их бригада прошла сквозь "искусствоведов в штатском". Виделись они у лифтов. Ви-де-лись! Так почему он утверждает, что хотели встретиться второй раз, да его не застали?
   Опер ещё поканючил по пустякам. И всё-таки без подтекста. Его не подозревали. Подозревали, понятно, если цеплять глобально, но впрямую с учёными не соотносили. Может быть, и соотносили, да ничего не имели фактически. Не зря он, бедолага, столько времени картины не писал, придумывая прихотливую фортификацию.
   - И последний вопрос, Степан Андреевич.
   - Я могу сказать, жалко нету! - надоел художнику.- Если б сам знал. Морская свинка имеет такое же отношение к морю и свиньям, как я к этой лабуде. Да и потом, спросите шефа, он меня уже допрашивал. К чему дубли?
   - Да, допрашивал, наверное...- как-то неопределенно протянул опер.
   - Слышь-ти, а командир у вас в порядке?
   Почувствовалось замешательство в рядах противника. Но ему ответили честно:
   - Собственно, я сейчас веду следствие. Шеф... э-э приболел.
   Ответ далеко не полный . Впрочем плевать, остофигело! Они попрощались.
   Надкусив яблоко, приятнее увидеть в нем целого червяка, чем половинку. Расследователи хоть и давят в мягкое подбрюшье, однако не обвиняются, работа у них такая. Но чтобы дознание не особо продвигалось, пусть чувствуют во рту как можно больше половинок червяков
   - Челюстью бы подвигать.
   Степан уже несколько часов писал планшеты, а время далеко за полдень. Абигель с щенком где-то гуляют. В холодильнике - тоже, что в вакуумном масс-сепараторе. Самое грустное - яблок нет. Надо идти в город.
   Москвичи потянули с работы и везде гомонило. Автомобили цепочкой вползали в подземные гаражи супермаркетов, тесно парковались у магазинов помельче, перед каждой торговой уличной точкой скапливались кучки отоваривающихся.
   Перед ним фургон. Вывески на бортах заманивали свежими сыро-молочными продуктами и диетическими яйцами. Яйца - первый продукт по скорости приготовления. Прикинув количество покупателей, встал в небольшую очередь, состоявшую из разнокалиберных теток и старушки со стервоточинкой, по очереди задиравшей соседок. Тётки пока молчали.
   Степан же задумался. Тень, как известно, преследует тело, точка не имеет размера, розы - бывший шиповник, а художник картин не пишет, что является такой же аксиомой. Пора! Пора надавить новой краски, всмотреться в белый квадрат, помолиться поэзии белого света и...
   - Сожми лепестки, даладунга. Я тута занимал.
   Степан очнулся. В очередь влезал мужичок, отодвигая задом стервозную старушку. Неудачно он выбрал место прорыва. Сто лет старой нужны двести граммов можайского сыра. Она, по своей природе, променяла бы все сорта деликатесного сыра на один единственный соблазнительный скандал. И дождался. Старуха, накопив яду, приступила к делу.
   - Граждане! Гляньте на хорька! Без штемпеля влез в курятник и задом ишшо ковырят. Бабы! Могёт, вперед его пропустям? Могёт, срамец желаит?
   Напор и бабкина желчь постепенно воспалили женщин, склонных к коммунальным перебранкам вне зависимости от образованности и инте л л и ге н т н о с т и. .
   - А может он вправду занимал очередь,- необдуманно влез продавец.
   - Ай, голубок репаный, заступничек колхозный! Оне, мушшыны друг за дружки пластаются, а мы дуры терпим!
   Пятна старческой гречки на бабкиных лапках от нервности стали контрастными.
   - В самом деле,- не выдержала первая, из числа образованных и интеллигентных.- Невелика очередь. Могли бы, если отошли, и заново занять.
   - Умри, хреновина.
   Степан склонил голову вбок, разглядывая хама. Мужичок низкорослый, но крепкий. Его лысый череп, с ползающим червяком блика, также не понравился. Такое ощущение, будто волосы обильно растут внутри черепа и это ясно потому, что волосяные пучки буйно выпирают из дырок носа и ушей.
   Бабку заколотило:
   - Ошкурил картоху и жмуритца, похмельный хорь. Упехтался, бедненький. Влязьти яму надо. Товарышши! Хто милицию покличет? Иль мне, старой, маяться?!
   Женщины подхватили. Разогрелись они и истомились. Друг с другом, парами, слышалось: "В самом деле, мужчины, попрощались с умом!", "Пусть занимал, но без хамства", "Семь человек в очереди и старушка". И к нарушителю порядка: "Имели бы совесть!", "Связались со старым человеком".
   Степану надоело, он позвал мужика, раненного жизнью в голову:
   - Эй, идите передо мной, расслабим ситуацию.
   Тот услышал, но даже не оглянулся. Только слегка повернул бобовидный череп.
   - На фиг нужно было быть.
   - Ничего себе! Я его калачом, а он меня кирпичом.
   - Всех облаял! - торжествовала старая.
   На хлопок в подсочельник хам явно заработал.
   - Послушайте, вы заедаться-то заедайтесь, но не хамите.
   - Туда же, - пробурчал негромко, но развязно, как бы не к Степану.- Не мужик, не баба, а железа внутренней секреции. Реагирует, угрозёл.
   Теперь художнику ясно до конца: надо бить. Необходимо только оформить.
   - Ты, пир о ж о к б е з н а ч и н к и ! Т в о и р е ч и , о м ы в а ю щ и е м о е с е р д ц е . . .
   Но тот оказался проворнее и успел вставить:
   - Прямую кишку они омывают.
   Оформилось. Как говорил вождь мирового пролетариата: надо брать почтамт и разводные мосты. Промедление, естественно, смерти подобно.
   - Пойдем отойдем, одноклеточный! - жестко сказал Степан. Церемонии закончились.
   - Что, бить будешь? - осклабился лысый.
   - Буду-буду,- потянув за рукав.
   Женщины враз примолкли, ожидая развязки. Только старуха всё шипела:
   - Нашпиль яму, паря! Ишш, лось беспачпортный!
   Мужик не собирался выбираться из очереди. Стоял и с хмурым интересом рассматривал узоры на надутом шелковом заду впередистоящей. На таком заду много что можно увидеть. Женщине за сорок и парашютный зад раскрылся по п о л н о й п р о г р а м м е .
   - Я что сказал?! - повысил голос и с силой дернул за рукав.
   Мужика от толчка развернуло. Этого никто не заметил. На его руке висел пакет, но когда пустой пакет отлетел от поворота, очередь увидела - перед ними инвалид. Рука в кисти делала бублик, и скрюченные пальцы будто чесали бок.
   Мировой конфликт, возможно, и произошел из самой природы бога, как утверждает мировое сектантство, если мы по образу и подобию... Но не бить же инвалида. Еще большее хамство, чем зоологическое хамство этого субъекта.
   - Не я первый бякал - бабка,- и предложил.- Ты дерни меня за свисток, может, полегчает.
   С удовольствием взял бы художник за горло редкостного хама. Этика не позволяла, чтоб ей ни дна, ни покрышки. Но стрекательные клетки выпустил:
   - Всыпал бы я тебе, деланый пальцем!
   - А ты всыпь, бздиловатый,- не остался в долгу сквернослов.- Руку одну привяжи и всыпь.
   Степан сощурился. Хорошая идея. Если, скажем, создать паритетные условия, то, пожалуй, можно. Или нельзя таки? Кто его знает, что у него еще атрофировано, кроме головы. Ситуация!
   - Что бебиками хлопаешь? Привязывай руку.
   Он еще и провокатор. Ну, это уже ни в какие ворота не лезет. За меньшее Александр Сергеевич на дуэль вызывал.
   "Стоп! Что-что? Дуэль?" Пусть он инвалид и подкожное заражение клетчатки, но он мужчина. А мужчина должен отвечать за свои поступки. В двадцать лет Галуа был великим математиком, выдающимся революционером, а погиб классически - на дуэли из-за женщины.
   Наклонился, отчеканил:
   - Сударь, я вызываю вас на дуэль.
   Бабка ахнула и закрестилась.
   - Гы-гы-гы,- заржал мужик.- Я тебя забросаю высокотоксичными носками. А у тебя-то, интюллигент, оружие найдется?
   Выбор оружия - дело техники. Оружие представляет собой выражение воли, направленной к определенной цели. И Степан был уверен, что оружие найдется немедленно. Исключались дуэльные пистолеты и шпаги, чистая архаика. Не исключались двустволки и столовые ножи, но исключался конечный результат. Нельзя убивать людей. Но можно бороться, побеждать, получая сатисфакцию.
   - Ну ты, орудие господа! - наехал грудью.- Я не шучу, козёл!
   На "орудие господа" тот ухом не повёл, а на "козла" среагировал мгновенно. Он вроде взрыднул, набираясь сил ляпнуть очередную гадость, но Степан на этот раз был готов и успел первым:
   - Я сказал, будешь со мной драться, и заткнись!
   - Чем драться?! Яйцами биться, что ли?
   Качественная мысль. Для такого дела сойдут и куриные, далеко ходить не надо. А удар яйца, пущенного со злостью, больнее больного. А если двадцать штук разбить об его лысину. Степан продефилировал мимо замерших женщин.
   - Сорок яиц, по двадцать в отдельные пакеты.
   Бабка пискнула.
   - Изляпай-ка его, парень.
   Лысый подрастерялся. Он наморщил медный лоб и по инерции отвесил старухе:
   - Молчи ты, мать поросенка!
   - Хто? - не поняла бабка, морща носик.
   - Хто-хто. Свинья, значит. Затеяла базар-вокзал.
   Интеллигентная и образованная не выдержала:
   - Вы что, в самом деле? Это же смешно!
   - Не скажите,- ответила дама с ренессансно выбритым лбом.- Свое достоинство можно отстаивать не любым способом, но убедительным. А желток на рубашке это, знаете ли... И потом домой через весь город пешком. Кто ж в транспорт посадит? Правильно парень делает.
   Степану вовсе не хотелось устраивать дуэтно-акробатическое представление перед римлянами: им хлеба не надо - им зрелищ давай.
   - Пошли, кроманьонец,- бросил через плечо.
   Мужик затоптался было на месте, но старуха ядовито спросила его в волосатое ухо:
   - Зассал, шибздик?!
   И тот пошел, окинув бабку презрительным взглядом.
   - Пасись на стороне, чахлык невмерущий.
   Догнал художника.
   - Слышь, ты, куда идем?
   Степан повел его в университетские скверы подальше от любопытных глаз. Здесь, за деревьями, около теннисных кортов, они нашли свою Черную речку. Художник выложил из пакета рядком двадцать яиц, прикинул убойное расстояние и в рядок выложил яйца противника.
   - Вокруг тебя пауки уже паутину сплели, - распаляя противника на бой.- Слухай, я тебя где-то уже видел? Ты мячом на чемпионате мира по футболу не подрабатывал?
   Противник созрел. Он встал за свои яйца, пятнистый от злости.
   - Мы работать не боимся, но работать не пойдем. По очереди штоль? Пуляемся-то как?
   - Как накакал, так и шмякал. Зачем по очереди. На счет "три" бери больше, кидай дальше,- посмотрел на его недееспособную руку.- Если хочешь, я тоже могу левой.
   - На хрена? - злобно ответил мужик.- Я - левша. А уворачиваться можно?
   - Хоть задом повернись, только в стороны не отскакивай. Стоим на месте.
   - Ну, брус легавый, годи! - и взял яйцо.
   Степан взял свое и подумал, как бить. Будешь злым - будешь мазать. Первая заповедь шао-линца - спокойствие. Кидать нужно так: не рассчитывать бросок, а медитировать, стать любовью яйца и силой всей своей страсти мечтать лечь на грудь любимой, в смысле: лоб мужика - грудь любимой.
   - Грустноглазый и домикобровый, не смотри с паволокой дубовой. Начали!
   - Получай фашист гранату! - крикнул лысый и первый метнул яйцо.
   Яйцо со свистом пролетело под мочкой уха, охолодив ее. Мужик замер на секунду, пораженный неудачей, и, схватив другое, бросил с силой. Степан немного отклонился в сторону. Яйцо далеко за спиной щелкнуло скорлупой.
   - Курва! - взъярился дубинородный по большому счету.
   Он кряхтел, нагибаясь за следующим, но уж больно распустился в гневе. Промазал мимо яйца, раскатил остальные из рядка, наконец поймал одно и когда поднимался, Степан хладнокровно залепил ему выше бровей первое яйцо. Бросил не сильно, но с любовью к груди любимой. Соперника потрясло. Он остолбенел и выпучил глаз. По второму у него бежала яичная сопля.
   - Киндер сюрприз! - проговорил он и, с бешеной скоростью, от травы запустил в художника подряд три яйца.
   Первое взвилось в крону соседнего дерева, второе Степан умудрился отбить рукой, разбив его о ладонь вскользь, но не замазавшись, а третье врезалось у ног, обрызгав редкими каплями колени. На шорты даже не попало. Тактически не рискуя, запустил снарядом мужику в пузо. Яйцо расползлось на животе кляксой. Тот всхлипнув, уставился на брюхо и Степан воспользовался удобным моментом. На этот раз он вложил в бросок всю силу. Яйцо с каким-то даже звоном раскололось в центре бобовидного черепа. Мужик взвыл, инстинктивно смазывая яичные сопли и случайно перенес жижу на не залитый глаз. Попытался убрать, но ещё больше заляпал. Противник ослеп, однако это входило в условия поединка. Пока глазаньки протирались, художник хладнокровно испятнал его одежду следующей серией. Несколько яиц пролетели мимо, но такие потери не принципиальны. Качество, действительно, налицо.
   - Мухи умирают естественной смертью. Их убивают.
   Яйцо снова попало в голову. Как известно, надбровье - одно из самых чувствительных мест у человека. Мужика перекосило болью. Он завертелся на месте, хватаясь за лоб и случайно раздавил несколько яиц ногой. А Степан методично добивал деморализованную вражину.
   - Харэ! Жалок, жалок ты дружок. На те сахару кусок,- остановил себя Степан, прикидывая не остаться без снарядов в конце поединка. Последний выстрел пусть останется за ним.
   Уделанный с грехом пополам протер глаза и с воем добросал последние яйца. Это была агония. Сначала он, схватив случайно сразу два яйца, бросил их веером и мимо. Потом попытался ударить точнее. Не мимо, но Степан уже чувствовал вдохновение. Одно яйцо угодило художнику в голень, не обидно обрызгав. От других уклонился. И вдруг умудрился поймать вяло летящее яйцо. Лысый, увидев такую ловкость, растерялся и, не спуская страдающих глаз со Степана, наклонившись, шарил в траве. Снаряды кончились. Горестно взмыкнул. Зато художник стоял напротив веселый и надменный. В левой руке - свое последнее яйцо, в правой - пойманное.
   - К барьеру! - приказал мужику, увидев его движение.
   Тот хлопнул по сопливой одежде.
   - Недолго музыка играла. Эхма! Недолго фраер танцевал. От струи не убежишь. Кидай, братуха.
   Степан подкинул пару раз в руке яйцо, разглядывая унылое положение противника. "Никогда не бей лежачего. Ведь он может встать." Трусоватая какая-то присказка, но что-то в ней есть.
   - Довольно, я удовлетворен.
   В лице мужика что-то сломалось, он как-то враз потерял наглость.
   - Мерси и на этом. Чё ж теперь? В реку идти купаться что ли?
   - Далеко живешь? - спросил Степан.
   Тот обреченно махнул рукой: не близко.
   На всё желательно реагировать по-человечески. Даже на хамство. Подставлять другую щёку, как предлагают христиане, хоть и трогательно, но глупо, но и на мат отвечать трёхэтажным матом тоже не стоит. Лучше не на повышение, а на понижение, по совету мирового конформизма.
   - Пойдем ко мне, обмоешься.
   Мужик снял рубаху, оставшись в мешковатой футболке, и, сворачивая её слякотью внутрь, поглядывал из-под выцветшей брови на художника. Великодушие его не озадачило, но потребовало, наверно, такого же человеческого импульса. Он вышептал: "Слышу шепот звезд" и принял приглашение.
   В мастерской лысому было указано на ванну, дадено полотенце. А пока тот полоскал рубашку, дающую от яиц обильную пену, чистил брюки, обмывал череп, Степан сварил два последних боевых снаряда, не израсходованных из благородных побуждений и съел без хлеба, поглядывая, как неловко мужик гладит-сушит рубаху предложенным утюгом.
   - Ты эта... извиняй,- коряво начал он, дергая руками по поводу недопросушенных подмышек.- Я хамил не ваще, а только бабцам.
   Как оказалось, он пришел к сожительнице после загула с бывшими сокамерниками, голодней негров, не опохмеленный. Первым делом сгрыз на кухне сухарик и только позже догадался заглянуть в спальню. Он, пунцовея лицом, описал увиденную картину. Его блудливая девка дрыхла в постели с каким-то соломенным хлюстом в годах чуть ли не набоковской Лолиточки. Потом он навалял на обе корки любовничкам, хлюста выкинул в одних трусах на лестничную площадку, причём тому, раз связался с его Анькой, поставил четыре фингала (также, как четыре фингала на цветочках "Анютины глазки") - два под глазами, два на лбу от бодания стены, нашел недопитого "мерзавчика", употребил его, потом еще в равных пропорциях: позверел, порыдал в занавеску, покурил и ушел из квартиры мимо паренька в трусах, шарахающегося по лестничным пролетам.
   - Брошу сучку! - в сердцах гребанув здоровой рукой по воздуху.- А говорила, простыга: люблю Бадю, что мамочку. Шанель номер пять! Стервь с трёхдипломными глазами! Зарраза ненаблядная!
   По-человечьи становились понятно его киданье на женщин. Хотя наказание за это задним числом оправдывалось . Мало ли у кого какое учение о музыкальной композиции. А этикет, он и в любой тюряге этикет. Не этикет, быть может, но соразмерность свода приличий и трафаретного быта. Степан не стал комментировать битву полов и сочувствовать. А мужик как-то несообразно напрягся.
   - Давай, штоли, познакомимся? Опосля бацалков.
   Азиаты по этому поводу хорошо сказали: "И дружба начинается с пинка". Хотя, само собой, не дружба в данном конкретном случае. Степан назвался и мужик представился:
   - Бадя я.
   - Как это Бадя? Имя?
   Все-таки не имя. Гражданская кличка - Форшмак. Кличка на зоне - Бадя. Бадя-Форшмак. Мамин-Сибиряк, французские спарки: Мария-Антуанетта, Жан-Поль Бельмондо, прочее.
   - По формальному-то как?
   - Да фигня это,- вздохнул Бадя-Форшмак.- Вообще-то Лабунько. Но кто помнит?
   Положено сказать: приятно познакомиться. Но кому приятно? Форшмаку в гоголь-моголе? Или художнику после сегодняшних шпрингтанц? Танцы с прыжками, да еще с диетическими яйцами. Дуэль называется, курам на смех!
   - Ну, я ушагал, - сказал Бадя-Форшмак, заметно стушевавшись. Где-то он стал похож на нормального человека. И ушагал.
   За окном зевнуло с подвыванием. Степан выбравшись на балкон, обнаружил Жуля. Щенок спал в тенёчке, вернее, просыпался, завошкался, зевнул сладострастнее, увидев хозяина, затрепетал дауменом. Видимо, пока Степан ходил в город стреляться яйцами, Абигель выгуляла щенка, оставила его в мастерской и снова ушла по своим таинственным делам в город
   - Где твой тромбон без вентилей? - спросил Жуля, имея в виду абигелев обет молчания.
   Щенок вскочил, прогнулся в спине, потягиваясь и подвывая: "Уа-уа".
   - Уа-уа,- передразнил художник.- А ну, псина, покажи, как бабы парятся.
   Щенок взлаяв, ударил вокруг мастерской. Разминка после сна.
   "Вот жизнь! - позавидовал Степан.- Поспал - прогулка. Поел - поспал. Прогулялся - поел". И так далее, до собачьей пенсии. "А у меня что?" Улегся на перила. "У меня Мистер Твистер Рескин Джо. Жизнь без труда - воровство. А труд без искусства - варварство. Словоблудие ради мудрствования. Жизнь без воровства - варварство. Воровство без искусства - труд. Или можно так: Труд без жизни - искусство. Варварство без воровства - труд. Или, скажем, так: Искусство без воровства - варварство. А воровство без труда - искусство." Надо же какая вариабельность. В общем, идеи смеются над пространством, а художник картин не пишет. И где, спрашивается, носит его любимую? Онемевшую. Где ее носит, онемевшую любимую? Любимую? Конечно, любимую. Очень любимую. Люби меня, баклан хавирный. Так лысый ругался? Нелюбимый.
   Вздохнул паровозом, спускающим после работы пар. С силой, шипеньем, протяжно. Защемило в молодецкой груди.
   - Где ты ходишь, чудо природы?
   Ах защемило! Хоть Элечку напускай на эти защемлины с потом металлов. Что делает женщина, улучшая породу? Встает на каблуки. Что делает мужчина, улучшая породу? Наверное, ищет женщину.
   Кроме её дома художник не представлял, где искать металловласую. Полчаса пешком и он в доме на Бережковской набережной. Знакомая дверь... протянул руку к звонку и остановился. Правая створка, совсем чуть-чуть, стояла не на своем месте.
   "Двери не закрывает, бедовая." Вошел в квартиру. На кухне бубнил мужской голос. "Ах, так! - обиделся сразу Степан. Меня игнорирует, а с посторонними мужиками треплется!" Двинулся было на кухню, но остановился, неприятно пораженный. В зеркале трюмо отражалась кухонная картинка. На фоне окна Абигель и какой-то парень. Сидят друг против дружки, голова к голове. Парень тихо что-то говорит, говорит и держит в ладонях абигелевы пальцы. У неё глаза сонно полуприкрыты, но видно, что внимает, грешная. Не к месту вспомнился рассказ уголовного хамилы. Его приход не заметили. Вот взять сейчас ворваться с шумом, устроить сцену ревности, пусть безобразную, навалять обоим и выкинуть ухажера на лестничную площадку в трусах!
   Спокойно. В каких ещё трусах? Парень в брюках и может оказаться банальным родственником. Потом... Потом - суп со скотом, конь германский, бык венгерский!
   Замер, прислушиваясь, в принципе готовый к активным действиям а ля Бадя-Форшмак. Но уж больно молодой человек серьезно в чем-то убеждал. Так сердцееды с дамами не разговаривают. Всё проще, смешливей и пошлее, если тру-ля-ля. Неудобно как-то стало. Глупо. Подкрался, получается, подслушивает, подглядывает. Не зная, что предпринять, отступил в кабинет профессора, стараясь сохранить угол, при котором в зеркале видна картинка из кухни. Больно наехал копчиком на угол письменного стола, сморщился, обошел его. Если сесть в кресло, разговорщиков-заговорщиков в зеркале видно как на ладони. Сел, схватил пальцами мочки ушей. Дурацкое положение!
   Перед ним на столе в бронзовой розетке необычное кольцо без камня. Случайные выступы, заблудившиеся декоративные бороздки, нечаянных размеров шарики, припаянные даже с боков, где их не должно быть, соседние пальцы натрут.
   В зеркале картинка изменилась. Степан оторвался от кольца, краем глаза увидев движение. Парень замолчал, обнял Абигель. А та улеглась ему головой на плечо, закрыла глаза. Прямо Персей и Андромеда. Морду надо бить за такие скульптурные композиции! Сжал челюсти, ожидая перемены в эротическую сторону. "Обрадуйте, голубчики. Исстегаю крапивой!" В голове зазмеилась конкретная мысль: то это кольцо или не то, неважно, а если надеть на средний палец, вот так, да заехать по скуле... Но ничего не произошло. Парень встал и, ободряюще притронувшись к абигелеву плечу, пошел из кухни на выход. От мысли, что его заметят, Степан приподняв зад с кресла, нелепо замер. Парень его увидел, остановился и спросил:
   - Ты друг её... верно?
   - Положим. И что из этого? Платон мне друг... ещё...
   Парень двинулся к выходу.
   - Пойдем, поговорить надо.
   Чтобы поскорее выбраться из двусмысленной ситуации, Степан с душевным облегчением покинул квартиру. Он не побежал на кухню отметиться, а пулей выскочил на лестничную площадку, прикидывая, в какой форме спросить у героя-любовника про их взаимоотношения и скульптурную композицию. Парень захлопнув квартиру, пошел вниз. Степан двинулся следом, соображая, какой модус поведения выбрать: агрессивно-наступательный или для начала выслушать, как демократ демократа.
   Уселись во дворе на лавочку.
   - Знаешь, что-то тут не так. Что Абигель - чудачка, давно известно. Но сейчас не пойму, что происходит. Разве такие неврастенические расстройства? Это, по большому счету, дичь, хоть режь меня! - в этом месте Степан подумал: "Можно устроить." - Я, главное, позвонил, трубку взяла, сопит, молчит, а я-то чувствую,- это Абигель. Спрашиваю - молчит, снова вопрошаю - м о л ч и т . Я с ю д а ...
   - Слушай,- перебил Степан про своё. Свербило уж очень.- А чо вы обнимались там? - от двусмысленности такой опошляя великий и могучий. "Джентльмены! Вы чо, в натуре?"
   Парень по-комсомольски открыто глянул в глаза, где-то даже метнулся в степанову переносицу честным взглядом и ответил, что одноклассники, что дружат, доверяют друг другу. А закончилось совсем не так, как предполагал взревновавший художник. Парень признался, что он - "строитель".
   "Строители" - не строители, но последний вопрос, на всякий ревнивый случай задать следует.
   - Нет,- ответил "строитель".- Мне не удалось её разговорить. Единственно, упросил кивать головой, если "да", и мотать, если "нет". Ты знаешь, хоть тест на беременность бери. Прямо носит в себе багрянородное семя. У меня жена, когда ходила на сносях, до того чудила, как вспомню, так сразу в монахи хочется податься! Ты знаешь что? - протягивая визитку.- Приглядись к ней и, если заметишь что новое - звони. Прощаюсь,- и ушёл.
   Степан вклинивая руку в карман, почувствовал на руке неудобство. Оп-па, серебряное кольцо! Прикидывая его в виде кастета, забыл на пальце и, выходит, неумышленно спер семейную реликвию. Не беда, возвращаться не будет, возвращаться, говорят, дурная примета, а кольцо Абигель из мастерской вернет в пенаты позже.
   Ласкал чудный вечерок. Над водой с ленцой баражировали чайки, провожая корабли. Город затихал, умиротворяясь. По улицам ползла слабеющая автомобильная кишка, а вдоль набережной и параллельных скверов прогуливалось всё большее количество москвичей.
   "Продышусь и я",- решив так, двинулся к университету по широкой дуге.
   Порядок в поднебесной. Любови наши, твердеющие надежды, армянский папа, долженствующий благословить полостную багрянородность, вялотекущее следствие, выпадающее в коллоидный осадок, всё расслабляющаяся и расслабляющаяся трапециевидная мышца спины... Самое время написать картину. Поэзия белого цвета, мягкие черепные швы и детское счастье - мокрый хлеб с сахаром. "Вот полечу!" Нереально, говорите? Дудки! Кто сказал, что растут до тридцати? Шевельнул членами и полетел. Кулаки распрямляются, пальцы растут, края закругляются. Бодрая птица, мажорный орел. Учитесь дышать астральным золотом, живописцы!
   - Пора снять целлофан с извилин. Хватит простаивать! Поставлю холст Августу на хребет и упишусь до зелёных соплей!
   Разошлет телеграммы о том, что умер, и сядет за любимое занятие. К тому идет. От этих мыслей настроение поднимается, непорочно взлетает. Степан побежал.
   Бежал по вечернему городу мимо домов-галерей. В пролетающих окнах-картинах чего только не изображала жизнь. Хрустальные люстры, люстры модерн, именуемые в массах "взрывом на макаронной фабрике", люстры живые от сквозняков, медузными тенями пульсирующе плавающие в разноцветной воде потолков, лампочки-сиротки без одежд. Интерьеры на любой вкус. Голая женщина сдобных форм, метнувшаяся из ванной в спальню за забытой ночнушкой, курильщик, пускающий в форточку конус папиросного дыма, супруги с упоением ругающиеся, людишки, людишки всяческих размеров, возрастов и плавностей. Многие холсты оставались пустыми. Предусмотрительные демиурги драпировали их шторами, стесняясь постороннего глаза. Многие картины были испорчены поганеньким синюшным светом включенных телевизоров. А вот и его вавилонская башня. Кто теперь помнит, что первую вавилонскую башню строили художники, пытаясь любым способом достичь цели, упрятанной на небесах скаредными небожителями?
   - Ужо я вам! Как долечу! Как напишу!
   У двери мастерской Варвара.
   - Здравствуй, Степа,- волнующийся голосок.
   - Здравствуй... А ты как меня нашла?
   Через канцелярию, конечно.
   Теперь надо сделать так: "Тысячу пардонов, я только на секунду, за паспортом. Дела-с!". Ушли бы вниз, ручки облобызал, отженился, расстались, и через другие двери обратно. На цыпочках наверх, двери на ключ, ключ в окно, Августу: "Товсь!"
   - Ну как дела, Варя?
   Дела пошли. Живет в общежитии вон в том крыле в сторону китайского посольства, корпус такой-то, комната такая-то, "Всё равно забудешь, дай я лучше запишу." Учебный процесс, хорошие педагоги, особенно магистр конформных отображений, смешной такой, носик - коленка у воробья. Москва-столица - карбид в луже, суть духа ртути, Меркурий - шумный малый, жить интересно.
   - Стёпа... А я в тебя втюрилась. Не возражаешь?
   О-о, поэзия белого цвета! Даёшь дальтонизм! Где он там летал? Зенитки, вы что - спятили?! У него уже не крылья, а решето. Приползли жабы, появились василиски, существа, ослабляющие астральный свет. Миссия у них такая. А вы: Учитесь! Учитесь дышать астральным золотом. Колеса мужицкие! Купить веревку и застрелиться. Степаново настроение, просто-напросто, в свободном падении.
   - Степа, ты мой первый мужчина.
   Это хорошо в случае, если Джек собирается строить здесь свой дом. А если после ночной беготни и усталости, трех девичьих головок на его груди... это нехорошо-о-о-о. Кому что: новое поколение может быть и выбирает "Пепси", а его поколение, знаете ли, выбирает клизму.
   Возраст у нее такой. Любовь - ослепляющий палач. Пальцы холодные, сердце пылкое, образы чудные, фантазии известной природы, придуманные диалоги, целование собственной руки. А здесь перед ней стоит молодой человек, не дурак, не дурен, размер воротничка: сорок три. Сушите серебряные весла, гребцы, спускайте пурпурные паруса. И впредь наука. Будешь знать теперь практикант, как у барышень появляются мысли о любви после получасового занятия арифметикой.
   Девушка подошла, прижалась так страстно, что можно сказать - навалилась. Степану, чтобы не опрокинуться на спину, пришлось машинально схватить деву в обьятия. Потянулась к нему лицом, Степан напрягся. Была же мысль - позавтракать колбаской с чесноком. Съела его губы, обвив руками шею.
   - Целуетесь, собаки?!
   В дверях мастерской стояла Абигель. На губах ещё та ядовитая улыбочка. Яд действует избирательно. Пошла реакция на синильную кислоту. Правда, кому что: Абигели плюс ко всему резкое сужение зрачков - миоз называется, художнику - остальное: металлический вкус и жжение во рту, онемение кончика языка, головокружение.
   Чистое ведь недоразумение! Классический несчастный случай.
   - Брысь отсюда, - приказала Абигель Варварушке.
   Варвара скользнула мимо его суровой подружки в двери.
   - Я пришел картинку писать, а здесь...
   Поражает яд с запахом прелого сена: стеснение в груди, томление, затем состояние мнимого благополучия, сердечная слабость, повышение температуры до любовного жара, дурнота.
   - Картинку он собрался писать, а тут вдруг эта, с морковными губами. А пустыню, случаем, пылесосить не собирался?
   Действие другого яда, масляной жидкости с запахом горчицы: впитывается в почву, кожу, картины, поражает парами и каплями. По поражению появляется покраснение, пузыри, затем язвы.
   - Перестань! Ты же видишь, я не вру! Я картинку прибежал писать, а тут...
   - А тут я вошла не вовремя. Надо же, как не повезло!
   Степан воздел руки, прося сочуствия. А воздевши, увидел, что пальцы дрожат. Природу таких перстотрясений понять не трудно. Страх.
   - Хорошо. Тогда пиши,- указала на станок.
   Нужно идти. Это приказ. Вот чистый холст, сто на семьдесят. Пинен на палитру, спичкой чирк - вспыхнуло пламя. Мастихином срезал размякшие бугры старой краски. Новые краски разноцветными червяками по палитре. Кисти всех номеров, что шпаги и стилеты для дальнего и ближнего боя.
   - Что будешь писать?
   - Тебя!
   Не к этому ли он шел? Не строил ли дурацкую теорию, когда будущее пишется еще одной краской, имеющей название - страх.
   - Аби,- где-то уже приходило понимание процесса.- Вот бы сейчас чуть страшнее было? - и зубами чак-чак-чак.- Отрегулируй?
   - Страшнее, целовальник?
   Зачем так-то? Дела ему нет до мокрых поцелуев. И машинально поцеловал пространство перед собой. Движения губ не ускользнули от Абигели.
   - Уж чересчур!- скорёжило.- Вернись на пятнадцать процентов, будь любезна.
   Пишет художник картину, с места, в карьер, в ядовитом тумане каком-то, будто не он это вовсе, а дух кошмарного дерева. Вот и пришел час икс. И пустило дерево Игдрасиль корни в самую сердцевину ада, который вовсе не ад, а вечная страсть творца к творению. Твори! Создавай свою вселенную. У бога всего много. Тех же полубогов, создающих дубли бытия.
   - А мне казалось, ты меня любишь?
   Кисть летала по холсту, в окна подсматривал череп небес, наполнившийся мириадами звезд.
   - Только тебя и люблю. Теперь точно знаю!
   Как Степан Бумажный писал портрет, никто не вспомнит. Художнику не вспомнить точно. Нет опьянения сильнее, чем опьянение страхом. Ибо страх это не черные ноги, не зеленая чешуя на боках, не раскаленная козлиная голова. Страх по табелю о рангах выше дьявола, имеет звание высокородное и металлические волосы, смотрит на придворного художника пристально, не замечая холста, на котором живописец творит портрет своей сиятельной любви.
   Он суеверен в одном: нельзя писать любимых людей. Поэтому писал девушку в первый и последний раз. Во всяком случае, так думалось, пока все цвета палитры, перебрав самих себя, не остановились на черном цвете.
  
   24
  
   Сколько можно не дышать? Счет на минуты. Даже если всю жизнь ныряешь за раковинами жемчужниц. Сколько можно бояться? Тоже всего ничего, даже полагая страх творческим экспериментом. Недолго ждать - придет равнодушие, самая серая краска. Такого напряжения, как в работе над портретом её высочества художник не испытывал, пожалуй, со времени приснопамятного истерического броска на шпиль университета. Между этими событиями мизерное расстояние, но огромная разница. Там - вакханалия, здесь - помрачение рассудка, раскисающего в универсальном растворителе - страхе. Выдержать такое под силу лишь титанам, да сумасшедшим художникам, возмечтавшим чего-то ради свиной щетиной написать картину из будущего. А выдержав такие перегрузки, необходимо удирать куда подальше, отращивать новый хвост или восставать из пепла, в зависимости от степени поражения. В общем, переместиться в места без алхимических заморочек, где, к примеру, дым, аллегорически, не есть ненависть долин, а просто дым. Скажем, не в Небесный Иерусалим с двенадцатью золотыми воротами, а лучше в Красноярск, где дым является дымом; СО2 , сажа, прочей гадости по мелочи.
   Что Степан и сделал.
   Грозовой фронт-чудовище запугал полмира. Бильярдными шарами катили напоенные энергией тучи. Тучи грызлись друг с другом, поражая соседей уколами молний. Но почувствовав общую кровь и злобу, оборотили огненную солому вниз, к окаменевшим в страхе домам, рябью побелевшим водоемам и трусливым прохожим, заспешившим в укрытия из кирпича и бетона, и железа, личного и общественного транспорта.
   Аэропорт Домодедово, окруженный грозой, был похож на желудок, пораженный несварением. Страх порой вызывает и такой фэршпэтунг1, как сказал бы немецкий авиадиспетчер или немецкий вентильный тромбонист, застрявший в аэропорту из-за погоды. Недопереваренную прорву пассажиров бросало по петлям и ёмкостям аэропорта. Надежда выбраться, после объявления по радио о приближающейся грозе, оставила многих. Самые небоеспособные сдавали билеты. Другие колотились у контрольно-пропускных запоров, пытаясь прорваться до полного прекращения полетов. Подавляющее большинство смирилось и занималось всякой всячиной: кто-то баловался пивком, кофе, многие погрузились в хроническое чтение, третьи ударились в разговоры, переходящие в беседы со значением и обратно в сторону разговоров, с омертвением тем до примитивного перекидывания словами. Счастливчики, прошедшие контроль, бежали по прямой кишке коридора на посадку в последние отбывающие судна. Авиасудна, разумеется. Повезло и художнику.
   1 Verspetung (нем.) - задержание.
   Самолет стоял готовый к полету и загрузить заинтересованных пассажиров удалось мгновенно. Двигатели выдали мощное "Аий!", и лайнер круто пошел вверх, собираясь перепрыгнуть злобный фронт. Пресс ускорения даванул и голову придавило к спинке сиденья со значительной силой. Лайнер перепрыгнул было бильярдные шары и вдруг, вопреки логике, когда молнии падают вниз, вверх выбросилась стрекательная пуповина ненормальной толщины и яркости. Она знала свою цель и таки поразила её. На излете анилиновый кончик молнии догнал лайнер и впился в его серебряное брюхо. В ушах лопнули перепонки, в глазах треснуло глазное дно. Ужасно и страшно до того, что захотелось заорать не своим голосом: "Я скорблю и сокрушаюсь о том, что пал с неба! Но не потому, чтобы я хотел поклоняться Тебе или признать себя виноватым! Скорее чем поклониться Тебе, я согласен быть брошенным на дно ада, в муки, в сто пятьдесят пять миллионов раз злейшие моих нынешних!" Но никто не успел бы произнести ни буквы. Художник на мгновение увидел черную трещину с мешаниной кабелей и тут же черное вспыхнуло слепящим синим небом с искрами от разрывавающейся электропроводки. Трещина разломила самолет как раз над головой и по корпусу вокруг, прямо под степановым сиденьем. Последняя мысль мелькнула, великолепная по своей глупости: "Я забыл пристегнуться" и лопнула вместе с взорвавшимся от ужаса мозгом.
   Сознание вернулось не сразу. Чудом было само возвращение сознания. Когда Степан разорвал сжатые, не страхом - редким ужасом, веки, он успел заметить нырнувшие в злобные шары две половинки лайнера. Сам он падал отвесно, уцелевший в катастрофе и абсолютно невредимый. Рядом с ним, потеряв горизонтальную скорость, кувыркались какие-то предметы. И больше ни одного человека. Он один. Один! ОДИН!!!
   Какую высоту успел набрать самолет, неизвестно, наверное, все-таки огромную, ибо быстро степаново тело достигло облаков и, пробив их, вылетело в пространство, скрытое от прямых солнечных лучей. Хотя солнце исчезло, темнота не побеждала. Светло вокруг, как если бы падать вдоль бесконечной поверхности фонаря-шара из матового стекла. Не внутри бесконечной сферы, а снаружи. Фонарь горит.
   Степан отстрелялся вокруг сумасшедшими глазами. Гроза осталась вверху. Но и земли не видно. Некое светлое пятно поднимается навстречу. Может, вспышками молний освещаемая земля, может быть, еще облачные покровы, понять невозможно. Навязанный просмотр слайдов-кошмаров. Неизбежность смерти превращает разум в одну большую конвульсию и само по себе является крупной философской мыслью. Такой же, как мистический счет с любого места, но к нулю, который - Нихиль.
   До смерти: сто пятьдесят пять, сто пятьдесят четыре, сто пятьдесят три... Можно погибнуть от шока, если просто ждать и падать. И всё же, и всё же, и всё же... Степан вспомнил, как передвигаются парашютисты: руки ближе к груди, ноги пошире, создавая эффект планирования. Попробовал. С раскачиванием и рысканием, но получилось. Почему бы вон в том черном предмете не оказаться парашюту? Или длинному куску материи? Он успеет завязать один конец вокруг груди, в другой вцепится с силой обреченного и кто его знает... Реальная история в книге рекордов Гинеса - одна женщина упала с четырехкилометровой высоты на снежный склон и осталась жива. Тот самый единственный шанс из ста пятидесяти пяти миллионов.
   Черный предмет приблизился и оказался ящиком. В последнюю секунду понял, что не сможет остановиться, не умеет. Выбросил руки вперёд, предохраняясь от удара, и всё равно больно ударился грудью о жёсткий угол. Здесь, в заветрии ящика, беспорядочно колотились мелкие воздушные вихри. Степана затрясло. Скверно! Лететь на расстоянии вытянутой руки и не быть в состоянии открыть крышку. Ящик кувыркался в руках, по свойствам своим напоминая кусок мыла, упавший в ванну. Наконец вывернулась плоскость с замком держащим крышку. Успел вцепиться в него и дёрнуть. Крышка пошла, воздушные струи ворвались внутрь, выжимая какой-то куб. В последней надежде схватил его и он распался под пальцами шестью пластмассовыми плоскостями, поролоновыми прокладками и яйцом, размером с его голову.
   Руки с яйцом к груди, ноги собрал, отлетел в сторону. Зачем ему яйцо? Чтобы не сойти с ума? Подумав, ударил его о колено. Скорлупа и желатиновые капли унеслись вверх, а у колена летело теперь тельце. Птенец выкатил из-за пленки бусинки глаз и произнес первый звук: Кля-я. Степан взял его в ладони, чувствуя с этим, как проходит страх. И птенец вот умрёт, рожденный летать. Нелепо.
   - Расправь свои гульки и лети! - крикнул.
   "Кляр",- ударило над головой и волна воздуха перевернула Степана лицом вверх. От него удалялась птица гигантских размеров. Но на него пикировала другая. Острые когти схлопнулись перед самым лицом, крылья обдали молниеносным духом уксуса потного тела.
   - Возьми ты его! - отпихивая от себя птенца в сторону завершившей круг и падающей на него первой птицы.
   Вовремя же он это сделал. Теперь бы они не промахнулись. Закрылись ощеренные железные клювы. Птицы падали куда-то в бок за птенцом, кажется сообразившим, что держать крылья - значит жить. Падение его всё замедлялось, переходя в соскальзывание, в куцый неумелый, но полет. В отличие от Степана, дырявившего облака.
   Кто понимает природу? Быть может Зевс? Вряд ли. Зевс может помнить созданные им вещи, но не охватить ему бесконечность причинно-следственных связей. Дважды два четыре. Четырежды четыре шестнадцать. Шестнадцатью шестнадцать двести пятьдесят шесть. Двести пятьдесят шесть на двести пятьдесят шесть равно шестидесяти пяти тысячам пятистам тридцати шести. Шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть на шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть равно четырем миллиардам ста девяноста четырем миллионам двумстам девяноста шести. Четыре миллиарда сто девяносто четыре миллиона девятьсот шестьдесят семь тысяч двести девяносто шесть умножить на четыре миллиарда сто девяносто четыре миллиона девятьсот шестьдесят семь тысяч двести девяносто шесть равно 17597750611451 и еще 10 в девятнадцатой степени. На следующую операцию не хватит страниц библии. А если еще сто пятьдесят пять миллионов таких операций? Здесь даже Зевсу делать нечего.
   Что природа хочет показать ему? Содомический рай? Мазохический ад? Воплощение его теории страха? Где бедному художнику понять бытие, которое для него не выше 2 х 2 = 4. Ну может быть ещё несколько арифметических операций.
   Поразмыслив в вертикальной плоскости - убеждаешься - падать можно, горизонтальность - миф.
   Снизу подтягивалась новая структура. Скоро она поднялась до уровня горизонта, потом ее край уполз ввысь и теперь Степан падал вдоль стены, не имеющей пока свойства. Нет, свойства проявились. Рядом падал скейтборд и Степан заметил на плоскости его отражение. От огромной скорости отражение колыхалось привидением, секунда за секундой прижимаясь всё ближе. Осторожно протянул руку.
   - Лё-од!
   Не подумав, попытался оттолкнуться, и его закрутило так, что в голове подурнело. Кое-как выправился, успокоил карусель тела. Такая акробатика опасна. Рядом притерало скейт. Вот что ему необходимо. Посредством коротких отпихиваний дотянулся до снаряда, доску под спину, и - вьюи-и - заныли колесики Лед идеальный, зевсова полировка, но скейтборд примитивен, крак!, и колеса, не выдержав бешеных оборотов, взорвались под доской.
   Вытащил из-под спины бесполезную теперь доску, отбросил в сторону. Деваться некуда, сейчас он раскинется крестом и уляжется на плоскость льда. Смерть его не будет ужасная, будет она гастрономическая. Сначала сотрется затылок, задница, пятки, а позже сотрет слой за слоем лучше, чем сыр на терке. О такой пытке инквизиторы даже не мечтали. Но ничего не произошло. Зевсово качество и здесь проявило себя, слава Зевсу! Лед скользил по одежде, не причиняя вреда. Единственно, что художника всё прижимало и прижимало. Уже голову трудно приподнять. Что происходит?!
   Опёрся о локти, разглядывая пространство, куда попадал. Ледяная стена постепенно переходила в горизонтальную плоскость, и если переход будет достаточно плавный, очень скоро полураздавленный художник остановиться на ледяной равнине и сядет на бесчувственный зад. Впереди показалась какая-то перемена. Степан, кряхтя, удерживал голову на налившейся кровью шее, не без основания прикидывая возможные неприятности. С огромной скоростью приближалась размытая полоса. Поздно он сообразил, в чем дело. Перекатился на живот, вцепился ногтями в лед, пытаясь затормозиться. Ну хоть бы монетка была. Хоть бы значок. Хоть ключ какой.
   - Не надо! Мама-а-а-а-а-а-а!
   Его запустили в следующий полет. Потом был ещё один ледяной трамплин. Потом ещё. На каком-то очередном ему даже удалось затормозить, используя последние запасы сил и матов, и повиснуть на ногтях на краю ледяного обрыва. Но лед растаял под пальцами, и он снова обрушился дьяволу в кишки.
   Ад, как представлялось,- не сковорода с кипящим маслом, ад - это рейс сто сорок семь Москва-Красноярск.
   Лед нагрелся сначала до тридцати шести и семь десятых градусов, потом температура поползла выше. Не пародокс ли? Льду положено таять, утверждает наука. Почему же он не тает, деревенщина небельмесная? Непостижимо! Не-е-ет, самолетами этой авиакомпании он больше не полетит!
   Степан проснулся, щекой на руке. Между щекой и рукой аж булькало от пота.
   "Ну да, конечно. То по полгода ни одного сна, даже черно-белого, то предохранители горят."
   Зрение налаживалось. Растёр влагу в глазах кулаками, открыл рот, собираясь пробурчаться соответственно настроению, разбросанно огляделся вокруг и замер, не распрямив спины.
   За столом, за которым-на котором он спал, на треножнике стоял холст. Холст оставил в прошлом белую кожу и нёс на себе тонкую пленку масляной краски, ещё даже чуть стекающей под тяжестью собственного ничтожного веса.
   Сомневаясь во всём, в углу попробовал пальцем, на выкрашенной плоскости остался отпечаток, на пальце - краска. Неизвестно, что сказал Зевс от переполнявших его чувств, когда легкомысленно разбил сферического человека на мужчину и женщину. Быть может, ничего не сказал, удовлетворясь содеянным, но если что-то и сказал, то Степан брякнул, в любом случае, проще:
   - Я вчера такую казюку зеленую вытащил.
   Самое время задать вопрос: "Как?". Страх помнит, процесс письма - нет. Хоть убей! Впрочем, так ли сейчас важно знать: как? Любое изображение - форма мысли. Пусть даже мысль из подсознания. Важно только то, что он всё-таки сделал масляную пленку на холсте вопреки правильным законам страны своего черепа. Можно радоваться, можно недоумевать, но как интересно жить. Витиевато порой. Чудно!
   Крутил пируэты по мастерской и всё оглядывался на портрет, вползающий в золотой утренний луч. Съел яблоко, снова к Августу, наклонился, разглядывая портрет в упор.
   - Это не я. Точно, я ещё сплю!
   В груди возился зверь и дрожали пальцы. На этот раз перстотрясение имеет другую природу. Понимание счастья. Не ощущение, а именно понимание. Явление, которому еще ни один самый размудрый мудрец не смог дать приличного определения. "Надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым". Ах, Лев Николаевич, до чего тривиально, граф. Или: "Уж тот достаточно счастлив, кто горем не посещен". Пошло, гражданин Гораций. Мальчишки должны быть зацелованы, а счастье пусть дрожит кончиками пальцев и не меряется глаголом.
   - Что ж, маэстро! Творчество художника и философа - высшая форма человеческой деятельности. Здесь человек соприкасается с абсолютом.
   В дверях, словно в раме, картинно стоял Терентий Романович Головатый, употребляющий чиновник электросетей, и внимательно смотрел на Степана.
   - Виртуозный пассаж! Честное слово, поразили мастерством, Степан Андреевич. Не придворно-панегирически, но, поверьте, от души-с.
   И хоть был Головатый свидетелем, Степан сейчас даже обрадовался мятому пиндалыге. Тот вспомнив их рассуждения в баре по поводу марок изысканных вин, не удержался и зашел на короткое время. "Вот с этим, преуважаемый. Мускат Люнеля. Редкая, по нашим временам, штучка." Пожалуй, Степан не против залить нутряной пожар рюмочкой-двумя. Тремя-четырьмя. Да всю бутылку бы сейчас из горла залпом, событие-то какое!,- картинка каким-то образом вдруг из будущего, как из худого мешка, да сюда к нам вывалилась. Тут не вино, тут нужно целлофановый пакет на голову, на горло красивый бантик, да глубоко дышать, дышать ацетоном.
   - Мотыляешься тут бездарней веника по хате! - заговорил инспектор, оглядываясь на портрет.- Электросчетчики, электрические стулья, электроконденсатор с пробитой золотинкой... не растравляй сочувствием, вседержитель! А здесь бешеный поток, разрушающий свое ложе, ворочающий обломками. Декорация громадной сцены, за кулисами которой стоит творец и руководит движением сфер, рождением нового универсума, потому что ему, видите-ли, так хочется.
   - Так, девушки! Вы замужем или половой жизнью живете?
   Из дверей выпочковался бобовидный череп. Бадя-Форшмак, развязно-смущенно ухмылялся, приближаясь. Из кармана брюк торчало бутылочное дуло.
   - Дай, думаю, посетю душевного мушыну.
   Он вытянул за горло поллитровку "Пшеничной", звякнул ногтем по корпусу, в плане: что скажете на это девушки?
   - Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй.
   Сейчас художнику нравились даже воспитываемые урки. Понятно, по какой причине пришел лысый. Его тронуло степаново благородство и потребовало равноценного ответа. Пусть даже в водочном эквиваленте.
   Головатый разлил вино, с некоторым сомнением плеснув Форшмаку. Тот понял секундную заминку, но с первого раза не стал отказываться и открывать водку, а состряпал тост, соответствующий моменту.
   - Ну так чё девчонки, давайте пописаем чё ли на брудершафт?
   Инспектору понравилось, он всхохотнул. После того как выпили, размягченный Головатый познакомился с Бадьяном. Бадьян снова развернул историю про клички, чем заработал от инспектора вензелястую визитку
   - Давайте выпьем, мужики,- предложил Степан, разрезая яблоки на четвертинки для закуски.
   - Моего,- сразу предложил Бадя-Форшмак.
   - По возрастающей,- не растерялся инспектор.
   Пьянка наладилась. Более того, послушать самих себя со стороны, такие все разные, но как собутыльники получилась классическая троица.
   "Господство... господа мои э-э... некой модели-парадигмы. Мнэ-э... так сказать, дисциплинарной матрицы." "Питерских мало. Встретил Леху-мурляндского, Витьку-Стоху. Живем семьей." "Пока парадигма не взрывается под давлением аномалий. Со скоростью расстёгивания бюстгалтера первый раз в жизни, то есть долго... Так сказать, ночь Брахмы, космическая Пралайя... Таким образом, каждый конец несет в себе семя нового... э-э... начала. Где твой стакан, Бадиан?" "А-а, бросил сючку! Херовые времена - блатные масть не держат. Бабы не держат за... Гумозницы па-а-аскудные!" "Тише, тише, державнее Бадьян... Ты расскажи лучше Терентирь... тьфу!, Терентирьманычу, как мы с тобой дуэль соорудили. Прямо либидо" И так далее: "Гей, славяне!" "Сарычь на кичку!"
   Портрет сохнет, Абигель через тысячу лет смотрит в сегодняшний день с прищуром, настроение более чем хорошее - пылкое. Первая спиртосодержащая волна пришла в мозги. И другая пришла. И далее идут. "Сколько водки ни бери, всё равно два раза бегать." - народная мудрость. И хочется уже отдать город на разграбление философам. "Хорошая ведь мысль мелькнула, ё-маё!"
   - А что, в самом деле, произойдет, если отдать городишко на разграбление философам? Скажите, Терентирьманыч?
   - С премоим удовольствием, предрагоценный! Думаю, произойдет полная дискредитация философии, как фаллического начала всепроникающего Логоса.
   - Чугунка менты спалили с запалом в краснухе... - ставил на свои порядки "шквал интеллектуализма".
   Портрет вон стоит, фактичнее всемирного тяготения. От этого глаза распускаются цветочками, сердце скачет теннисным мячиком, пальцы шевелятся потными щупальцами. Хорошо-о-о!
   Пьянствовали они до обеда, добирая в ближайшем магазине водки и пива. Водка без пива "Элефант", крепостю семь градусов - только водку зря переводить, в единственном военные правы. Реализм - это вам не использованная чайная заварка. Реализм - это нифеля, взрывающиеся под давлением спиртосодержащей волны всепроникающего Логоса. Портрет сохнет, а художник кривей знаменитой турецкой сабли. Но никто его за это обвинять не собирается, по той простой причине, что те же рыбы не в пример пьют больше. И потом, хорошая пьянка - четверть отпуска. Это же аксиома. Каждый художник надерётся, умудрившись написать картину из будущего. Зовите девушек с корзинками роз, бейте в цимбалы. Эй, Аполлон, где твой лавровый венок для супчика? Есть свободная макушка.
   Хочется сделать жест. По возможности широкий. Хочется сказать речь. Всем римлянам. Или, скажем, встать волнуясь и сбацать гимн. Слабо будет встать и сбацать гимн Союза Советских Социалистических Республик? Алонс энфантс де ла па-а-атрия... Пардон, это не наш гимн.
   Кольцо натёрло палец. Перекрутил его, найдя положение поудобнее.
   - Что за шило? - спросил Бадя-Форшмак, заметив это.
   Степан сжал кулак перед его носом.
   - Тяжеленное. Если врезать кастетом - мало не покажется.
   Какой-то охотничий блеск появился в глазах урки.
   - Дай глянуть. Здесь что, камня нет?
   Он рассмотрел кольцо и сказал задумчиво, не как обычно дебиловато:
   - Кастик не для кабошона. Камень пяточкой. Но какой камень?
   Выяснилось, что до отсидок учился он на Урале на огранщика камней, не закончив училище, но сохранив тайную страсть к камням. Жизнь его пошла под откос после несчастного случая на Миасском комбинате. Циркулярная пила на практике задела руку, сделав калекой и понесла его нелегкая.
   Степан проникся скомканным рассказом. Вот тебе и пирожок без начинки. Людей желательно сначала выслушивать, а уж потом стучать головой о стенку.
   Пьянка после этого пошла камерн е е .
   - А я ведь знаю, что здесь за камень был, - показывая ногтём на бурые риски. - Такой след только гематит-кровявик дает, спалиться мне на гастролях.
   - Слышь Бадьян, а ты бы не мог подобрать сюда минерал?
   - Минералы - такие же растения, только растут медленнее. Распили сталактит - те же древесные кольца. Камни живые. Я вставлю камушек.
   Степан же спохватился. Вещь для абигелевой семьи менталитетная, и человека он во второй раз видит, особенно если учитывать первый. Потом, урка есть урка. Только в книжках пишут про уголовное честное слово. На самом деле, народец этот дешевый, продадут родную маму, если будет резон. И Форшмак почувствовал. Он вытащил из кармана на груди паспорт и написал фломастером со стола на стене паспортные данные.
   - Ты не бойся, я тебе уже завтра-послезавтра принесу.
   Степан был крепкий малый. Чтобы он, насколько мощно не вливай в себя, свалился в обеденное время, да не бывать этому! Вот только, когда позвонил Вильчевский, злей индейского духа Вурругуры (он порезал язык, вылизывая фольгушку от йогурта и теперь шипел на всех), Степан, потрепавшись, не обнаружил в пределах мастерской ни инспектора, ни уголовничка.
   - Хм, а куда други усвистели? - подивился художник.
   День на макушке, корешки разбежались, портрет сохнет, и совершенно непонятно, что делать дальше.
   Снизу послышалось тявканье и возня у лифта. В мастерскую выстрелился Жуль и метнулся рикошетом по коленям.
   - Обезьяна, ты и есть обезьяна,- пытаясь догнать пальцем собачье ухо.- Нагулялись?
   Послышались шаги, но какие-то тяжеловатые. Ещё кого-то привела?
   Из темноты хода выплыл плюмаж колеблющихся петушиных перьев на бархатном берете. Под перьями лицо в окладистой бороде. Борода разрасталась на щеках во взбитые сенаторские бакенбарды. Вся эта староанглийская волосня была подана на присборенном у горла, воротнике, называемом "мельничным жерновом". Мужчина, войдя в помещение, ударил посохом себе в ноги.
   - Ее Высочество Абигель Викторьёз1! Пауза для всех голосов!
   1 victorieuse (фр.) - победоносная
   В мастерскую влетели двенадцать ливрейных юношей, встали по шесть в ряд двумя колоннами от входа, напрягли икры в белых лосинах и с усердием вытянули вверх подбородки, не знающие бритвы. В степановой головушке совсем смешалось, когда из дверей появились двое трубачей. Они прижали полированную медь к губам, ожидая команды. Посох ударил снова - трубы врезали.
   С одной стороны можно предположить белую горячку, с другой стороны, многое можно предположить. И его отсталость от университетской жизни, предположим происходит какой-нибудь студенческий карнавал, а сейчас студенты прикалываются, а он пьет, и ни ухом ни рылом. Или глюки на почве перенапряжения с портретом, он пьет, и ни ухом ни рылом. И еще чего-нибудь в этом же роде, он, опять же, ни ухом ни рылом.
   Фанфары, ломившие уши, умолкли и послышались ещё шаги. Степан напрягся, ожидая увидеть в дверях принципала прикольщиков. Но в мастерскую вкатились два карлика. Они гремели бубенцами, скандалили меж собой по-французски, почти дрались, и нарочно толкали вышколенных юношей. Подошли к художнику, оглядели с ног до головы и большеголовый, с вислым носом, спросил:
   - Ангуассэ?1
   1 angoisse (фр.) - томительно
   "Класс!" - подумал Степан, подмигнув карлику. Тот пожав плечами, встал справа. Другой встал слева и запихал липкую лапку в ладонь художнику. Если бы предполагался далее выход слонов с сандаловыми беседками на хребтах, сомнения по поводу его ненормальности отпали бы сами собой, но вошла Абигель. За ней семенил негритенок, голый до пояса, в шальварах, босиком и обмахивал начальство опахалом.
   - Чем ты тут занимаешься, мальчишка?
   Степан засмеялся и затоптался, один в один салага, получивший от старшины "Вольно!".
   - Слушай, вы какие костюмерные грабанули больших и малых театров?
   - Ну так как тебе?
   - Красиво! Прямо выход королевы Марго из Малых Августинов. Это студенты?
   Абигель махнула рукой, отпуская студентов.
   Самое время всем вскинуться, смешаться, заорать, поржать, срывая парики, повытаскивать бутылки, перезнакомиться и дальше со студентами, дядькой с баками, который поди, вахтер из бывших военных, забег в ширину, чтоб к вечеру до бычка в ухе, до смычка в рыле. Или наоборот.
   Но этого не произошло. Процессия обратным порядком, соблюдая линейность и торжественность, покинула мастерскую. Последним уковылял карлик с вислым носом. В дверях он состроил преидиотскую рожу, пальнул из пальца в Степана и крикнул:
   - Дэ фуа.1 И оба мимо.
   1 deux fois (фр.) - два раза
   - Тебе туда же. Флаг те в руки, барабан на шею,- ответил художник, поворачиваясь к Абигели. На лице его без лупы читался вопрос.
   - Маракуешь, что происходит? - хихикнула его подружка.
   Что же она такая довольная жизнью? Словно празднует какой-нибудь баварский фест, или бразильский карнавал, или русскую масленицу. Какие могут быть праздники на рабочей неделе? Кроме пьянок, которые четверть отпуска.
   - Ну, Аби! Кто такие? Фестиваль я проморгал за беготней?
   - Фестиваль, фестиваль,- пропела девушка.- Я им сейчас такую параллельную манифестацию устрою! Спички в нос и устрою! У тебя телефон следователя под рукой?
   Вот, пожалуйста.
   Абигели поговорив, назначила встречу у "Матросской тишины".
   - Что за выкрутасы, детка? Ты чего это придумала?
   Ответа не последовало. Степан пошел за деткой в двери, начиная серьезно расстраиваться. Спустились в зал открытий университета. Студенты, оказалось, никуда не ушли. Они успели переодеться в форму десантников. У каждого за плечом объявился десантный автомат Калашникова с складным прикладом. Командовал всеми военный из бывших вахтеров. Мужик оказался матерым и на своем месте: черный берет, засученные по локоть рукава, наемник наемником. Трубачи превратились: один - в гранатометчика, другой - в радиста, несущего за спиной рацию с качающейся антенной. Негритенок на этот раз предстал поваренком в белой куртке. В руках он держал плоский термос, в каких носят и чай, и кашу, и борщ на позиции.
   "Карликов куда дели?" - тут же почувствовал, как снова в его руку по мышиному вползла потная лапка. Уродцы выбрались откуда-то из-за спины, встали у его левого и правого бедер, вид у них, честно сказать, был преглумливый. На войне, как на войне, но судите сами: на головах натянуты шерстяные шапочки с прорезями для глаз, шеи вымазаны камуфляжными пятнами. Такой макияж наводили в свое время во Вьетнаме янки. Карлик с вислым носом одел тельняшку навыпуск, на ногах армейские ботинки еле отдираемые от пола. Другой, в форме охранников с жирафьими пятнами, навешал на ремень нож в чехле, фляжку, кобуру из коей высовывался хвост морковки. В районе пупа висела ручная граната РГ-5, надо надеяться,- учебная.
   Степан объяснил себе это так . Любая война является формой соединения и, следовательно, любви. Любовь порождает веселье души в форме баварского феста, бразильского карнавала и русской масленицы. Слиплись сомысленно, заглянули в рюмашку, залюбились-зарадовались и по зубам, напоследок, для тонуса. Круг замкнулся, всё очень просто.
   "Я тоже хочу поучаствовать. Я тоже хочу блеснуть копытом, знаете ли! Спасибо заранее."
   - Готовы, болваны?! - весело рявкнула шефиня.- За мной! Щас дадим дрозда!
   Абигель впереди всех, он впритирку следом, вниз к скоростным лифтам, слыша за собой марш-марш. На двух лифтах вниз, на ступени главного входа.
   - Гляди,- показывала в сторону смотровой площадки.- То, что нам надо.
   А что им надо? Подошли к смотровой площадке. Автобусы, доставившие туристов, стоят тут же гуськом вдоль дороги. Похоже, сценарий обговорили заранее. В открытые двери автобуса вскочил черноберетник с баками. Когда Степан проходил мимо переднего стекла, он успел заметить несколько объясняющих открываний рта у десантника. Потом у шеи шофера появилось пистолетное дуло. Шофер сделал круглые глаза размером с фару своего транспортного средства и кивнул головой. Через мгновенье автобус, утробно басируя двигателем, нёсся по городу.
   Показалась знаменитая тюрьма. Возле ворот стоял "увидевший Сталина", и попинывал камушек. Автобус остановился, двери открылись и Абигель, чуть-ли не танцуя двинулась к оперуполномоченному. Степан следом.
   - Здравствуйте. Вы хотели дать показания? Я слушаю.
   - Привет-привет. Показания будешь давать ты, дружочек!
   Степан не видел, каким образом подкрались карлики. Только ведь царапались в автобусе на задних сиденьях и вот уже висят на опере, вцепились тому в пояс, в карманы куртки. Внезапно, но не страшно, а нелепо. Опер стряхнул бы с себя малышей-коротышей, делать нечего, учили и стрелять, и отбиваться. Но не шутов же, метр пять с кепкой.
   - Значит, папу здесь держат?
   - Здесь,- опер даже поднял руки на уровне плеч, чтобы ненароком, инстиктивно чего не сделать с карликами.- Вы могли бы его навестить, если бы набрались терпения. Предусмотрено, - оглядел свои довески и так, будто карлики его не слышат, прошептал, наклонившись к Абигели. - А нельзя ли убрать... э-э... ваших товарищей?
   - Ха, знал бы ты, что это за товарищи.
   Степан стоял и гадал, чем закончится сей творческий акт. Пока до карнавала, как до луны, пока чем дальше в лес, тем толще партизаны, пока только голимая фантасмагория.
   - Так где отца держат?
   - Вас не пустят! - вскричал опер и сделал попытку стряхнуть карликов. Ему не удалось. Мало того, в шею воткнулся пистолет бывшего вахтёра. Степан оглянулся: автобус стоял пустой, только шофер застыл с офонаревшими глазами, а юные вояки успели рассредоточиться полукольцом вокруг ворот, зарывшись в траву газонов, прикрывшись деревьями и вытыкнув из-за них стволы автоматов. Ох, не нравятся художнику такие карнавалы! Чересчур уж смещены акценты.
   - А это мы ещё посмотрим, пустят или не пустят,- махнув в сторону автобуса. - Давай!
   Ближайший солдатик вскочив, прыгнул в автобус. Степан увидел, как он вцепился в воротник шоферу и выдернул того из водительского кресла. Взвыл мотор. Степан подумал, что если сейчас события будут происходить в той же логической аранжировке, то он... А что он? Спит, что ли?
   Автобус рванул вперед и почти прошил двойные ворота тюрьмы. Из вспоротого автобусного бока хлестал бензин. Кошмарный и, очень хочется надеяться, всё-таки сон выдал такие перлы, от которых у Степана вспотела не то что спина, стельки в туфлях стали скользкими. Юные десантники бросились в щель между стеной и перекошенным автобусом. Внутри двора раздались предостерегающие крики и сразу профессионально-скупые автоматные очереди. Хлопнули гранаты, по жести крыш весело зачирикали осколки.
   - Идем. Показывай,- обернулась Абигель к оперу.
   А тот, похоже, пришел в себя, взыграл бесовым ребром и решил действовать. Не размышлять, а довериться своим боевым инстинктам. Матюкнулся, мгновенно стряхнул с себя карликов - и получил пистолетной рукояткой по затылку. Не до потери сознания, но до потери воли. Карлики потянули опера во двор. Степан протиснулся следом. За ним, блестя смородинами глаз, пробирался негритенок. Термос он приложил к животу и по мордашке его было видно, как ему всё по душе. Мороженого бы вот ещё на палочке.
   Гранатометчик приложившись, саданул гранатой в металлические двери. Двери разорвало, как размоченный картон, пролежавший целый день в луже. В дыму раздались вопли, и из него выполз охранник. На лоскуте униформы за ним тащилась оторванная рука. Черноберетник, пробегая мимо, выстрелил в голову, пуля попала ниже и вырвала челюсть. Охранник при этом разулыбался вечным оскалом.
   - Что это такое?! - в ужасе заорал Степан.- Аби..!
   Переодетые студенты молотили из автоматов по дальним дверям. Грохот, учетверяясь в дворовом колодце, выплескивался в небо. Похоже, после такого карнавала Москва перейдет на военное положение. Чихая в дыму, Степан пробирался коридорами, получая полное представление о задумках сценариста. Здесь снова шарахнули гранатометом, разваливая перегораживающую решётку, здесь сорвали ключи с пояса охранника с мечтательным выражением глаз в потолок и с мокрой дыркой во лбу, здесь открывали подряд камеры, из которых выглядывали чумные глаза заключенных. Теряющий сознание живописец услышал крики. Бросился за угол, увидел - опера прижали к стенке. Рядом с ним прилип к стене охранник, до того без кровинки в лице, что казался зеленым. Абигель по очереди приставляла пистолет то к виску опера, то к виску охранника.
   - Где Копелян?! Убью, сральная бумага!
   - Его перевели,- ответил опер, морщась и отворачиваясь от дула, похожего на назойливую муху.
   - Камера седьмая,- молился охранник.- Камера седьмая, камера седьмая,- его заклинило.
   - Здесь он! - крикнули с первого этажа.
   Бросив опера и охранника, карлики, смешно закидывая ноги в бок, покатились по лестнице.
   - Аби, Аби! - взрыдывал снизу знакомый голос.
   - Дайте, что ли, водки стакана два, во имя отца, дочки и святого неунывающего духа,- попросил Степан и побежал вниз праздновать воссоединение семьи и доглядывать такие впечатляющие пассажи баварского феста, бразильского карнавала и русской масленицы. На русской масленице христолюбивое воинство разве не балуется гранатометами? Тогда к а к э т о н а з ы в а е т с я , гадские пацаны ?! Любовь, что ли, которая война и наоборот?
   Потом за воротами тюрьмы остановилось любопытное такси. Аби его сразу оприходовала, усадив папу-вольноотпущенника на переднее сиденье. Степан плюхнулся на заднее. Последнее, что он увидел, как его подружка, прицелилась в сторону бензиновой лужи, вытекшей из автобуса и вышептала:
   - Дэ фуа. И оба на месте.
   Хлопнул два раза пистолет, пули высекли из камня искру, бензин вспыхнул, обдавая котельным жаром, и перепуганный шофер сорвал такси с места.
   "Имена - отражения души, но тут какое-то несовпадение Абигель1 Сергеевна. Отец, конечно твоя радость, но не до такой же степени, чтобы громить государственные тюрьмы!" - подумал Степан, рассматривая, как Абигель играет пистолетом. Самое интересное, ему был хорошо знаком этот девятимиллиметровый "Магнум". Самому приходилось стрелять из него, но только в мирном тире добровольно-спортивного общества красноярских железнодорожников.
   1 Абигейль - отец мой - моя радость. (древне евр.)
  
   25
  
   Жуль разбудил художника, вылизывая ему пятку.
   - Гулять просишься, облоухий? - с неудовольствием спросил Степан.- Пускай тебя кто приголубил, тот и выгуливает.
   Голова после вчерашнего потрескивала. И трудно было понять, от чего больше. От выпитого ли или от ужаса, которым его накануне нафаршировали, словно миролюбивую утку тротиловой гречкой. С самим фактом случившегося требуется провести серьёзное разбирательство. Не по поводу реальности мокрой дырки во лбу охранника, а по поводу его самого, художника, дееспособности разума.
   С другой стороны, благодарственное рукопожатие профессора совсем не иллюзия. "Выплеснули с водой ребенка, уроды! Пойти в булочники, что ли, а, Стэпан?" Расставание на Бережковской набережной, само собой, два стакана водки после всего залить нутряной жар. Вон же стоит "Пшеничная" без двух третей. Или он не пил и тогда это не мастерская художественного оформления МГУ, а отроги Кара-Катау.
   Пока принимал утренний туалет, мучила и мучила некая мысль. Но когда в руке оказалась чашка кофе с кисловатым парком по бортику, мысль оформилась конкретно. Если вчера воевали - сегодня автоматически в новостях нужно ждать сообщение. Самое время пошарить по программам телевизора. И конечно же, как всегда действовал основной закон энтропии - закон подлости. Когда не надо, кажется по всем каналам одни только новости, со всем этим утомляющим коктейлем из катастроф, военных переворотов, коррупции, светских сплетен, прочего дерьма. Сейчас же аэробика, мультики, биржевые интрижки, повторы телесериалов, третьеводняшнее заявление президента по поводу ввода национальной гвардии в Закавказье, зайцевские "селёдки", демонстрирующие бельё, да моталась по сцене от кулисы к кулисе сумасшедшая Жизель.
   - Чучело! - ругнулся и по поводу заявления президента, но больше по поводу своей нетерпячки.
   Терпячка кончилась. Схватив губную гармонику, вывалился на балкон помузицировать. Пастушеская песенка выдулась с такими похмельными рывками, что доведись коровам её услышать, у них молоко скисло бы ещё в сиськах. Оставил в покое музыкальный инструмент, вернулся в мастерскую и вдруг прыгнул к телевизору. У Жуля появилась новая игра: он переворачивал ведро на бок, забирался внутрь и катался по полу с грохотом и довольным уханьем.
   - Тише ты, паразит!
   "По сообщению главного пожарного управления, за вчерашний день отмечена серия бытовых пожаров. Сильнейший пожар произошёл в тюрьме "Матросская тишина". Огонь у центральных ворот был такой силы, что металлические ворота от жара обрушились. Выясняется причина возгорания. Специалисты ищут выход газа из подземных коммуникаций. Жертв нет. Можно сказать, анекдотичный случай произошел на Плющихе. Жена пенсионера вылила ацетон в унитаз. Её муж пошел курить в туалет и спичку бросил под себя. Граждане! - призвала пресс-секретарь, не выдержав и разулыбавшись по поводу незадачливых пенсионеров.- Будьте осторожны с огнем!"
   Художник же лупит ладонью по лбу и орет:
   - Как это, жертв нет?! Офигели?! Там этих жертв не занимать стать!
   У него, значит, отсутствие хрусталика в глазу. Видите ли, он жертвы не увидел. Увы вам! Видел художник жертвы! Видел! Видел белые ромашки. Лютики-одуванчики голубые видел. Видел оторванную руку. Действительно, оторванная рука может напоминать цветок шагов за двести, со сжатым кулаком - розочку, с растопыренными пальцами - ромашку.
   - Здоровеньки булы!
   В дверях Бадя-Форшмак улыбался на ширину косяков, протягивая на ладони кольцо.
   - Как обещал,- он был горд.- Конец - телу венец. Кольцо готово. Ты чё такой растрёпанный?
   - Кольцо? Ах, да, да... Эх, Бадьян, тут такие пируэты фуэте на сорок пять градусов, с прихлопом и притопом, сдохнуть можно!
   - А чё за кипеж?
   Рассказывать свои кошмары глупо незнакомому человеку. Тем более такому. Впрочем, не такой уж он плод ленивого чадородия, если посмотреть на историю с камнем.
   - Неужели подобрал камушек?
   - Не подобрал. Сам выточил и вставил пирамидку. Гематит - каменная кровь. И камень, и металл. Поровну. Шумеры царей лечили.
   Степан поблагодарил. Самый повод по баночке пивка для тотального прояснения мозгов. Но Бадьян, на удивление, отказался, оставив художника в невыгодном положении. На "Мосфильме" нашел калым и торопиться на работу. Предложил и Степану подзаработать в массовках.
   - Работа не пыльная. Тебя оденут в военную форму, дадут деревянное ружо и бегай перед кинокамерой туда-сюда. Давай?
   Теперь Степан отказался. Тут бы со вчерашним разобраться. Тоже кино. Бадьян ушел.
   - А-а, вот и наша красота пожаловала.
   Жуль рыдал, пытаясь поцеловаться с хозяйкой.
   - Как папик себя чувствует?
   И вообще там, на Бережковской разве троллейбусы обычным порядком ходят? А Бумажному представляется, что набережную перегородили бронетранспортерами, вылавливая одну весьма хлопотливую компанию. Как объясните двоечнику? Спрашивается не ради праздномыслия, но ради душевного равновесия.
   Папу Абигель отправила в Крым.
   Прекрасно. Единственно непонятно насчёт всесоюзного розыска подельщиков. Самое главное, ведь не отрицает, что имело место. Если последуют развёрнутые комментарии, он готов внимать хоть до завтрашнего утра. Ему лишь бы разобраться, только бы срослось в итоге.
   - Помнишь, я рассказывала про лже-розенкрейцеров, где Гутьере целовал мне мочки?
   Помнит. Кроме целования мочек. Правда, сейчас последнее не важнее дырявых носков, хотя, конечно, неприятно.
   - А я тебе говорила, что после дурацких розенкрейцеров занялась магией?
   Нет, не говорила. И что дальше?
   - А какое сегодня число?
   Такое-то, если память не изменяет.
   - Подходит.
   Очень хорошо. А что подходит? К чему и кому?
   Долго молчит. Лица не видно, волосы укрыли и лоб, и глаза. Подняла лицо, так глянула, что лучше бы по морде чайником. Но вдруг фыркнула. Уникальные её смены настроения.
   - Духи охотно предлагают свои услуги, Стёпик. Чистый пергамент в этом доме есть?
   Сколько угодно. Художник он или не художник? Еще ей нужны: тушь, новое перо, двенадцать крестов, сделанных из дерева с колючками, нитки красного шелка, кисть и краска.
   Тушь есть, найдется и новое перышко, колючие веточки выдернем из икебаны, кистей, красок, что дерьма у засранца. Но с шелковой ниткой проблема. Чего нет, того, увы, нет.
   Абигель, не долго думая, сняла с себя белую шёлковую рубашку.
   - Режь ножницами на полоски и выкрашивай тушью.
   Блузке капут, зато полоски красного шелка в наличии. Главное в жизни - манёвр. Что ещё, преискусная наша?
   Надо понимать, готовится сеанс магии. И в конце концов, после пускания зайчиков магическими зеркалами, жонглирования священными кинжалами и чертежа магических кругов вокруг гвоздей гроба, явится ему, сбрендившему живописцу, трансцендентная сущность случившегося. Или просто явится козел Мендеса с женскими грудями. Козел расскажет пару-тройку свежих анекдотов про гермафродитов, так что не грех их будет позже Вильчевскому перепрезентовать, сальную историю про последнюю половую связь с ведьмой на метле (секс на метле даже французам в диковинку - сильно узко), а Степику останется только сделать соответствующие выводы о своей бурно развивающейся шизофрении, отягощенной лунатизмом и ритуальным моченедержанием. Нет, Степик поможет довести сеанс до логического финала с водкой, хохмой и целованием капризной губы. Он не правоуклонист какой-нибудь.
   - Что не рыпаешься?
   Не думает он рыпаться, а с нежностью разглядывает розовые соски любимой и режет из колючих веточек палочки. Чуть позже свяжет их в крестики.
   - Ты посмотри, какой он непрекословный.
   Вообще-то он более чем прекословный. Но себе на уме.
   Любимая его, по детски прикусив от усердия губу, уже рисует на полу круги. Пишет пером тушью символы, нанизывает пергаменты на шелковые ленточки, прикалывает на крестики.
   - Готово. Иди ко мне внутрь. Начнём.
   Вошел внутрь пентаграммы.
   Не существует сверхестественного. Бред собачий. Зато в природе есть женская спина с родинкой аккурат между лопатками, эти скрипичные изгибы поясницы, именуемые "ручками любви". Нужно взяться за "ручки", прижаться к родинке ухом так, чтобы звук заклинаний превращался в неясный, почти музыкальный гул.
   - ...послать одного из твоих духов ордена Юпитера...
   ...выходите из пещер, оставьте смертных, которых вы мучаете...
   ...приказываю духами небес, серафимами, херувимами, великими и славными ангелами, владеющими кормовыми вёслами судьбы...
   - Вы спутали священные имена во внутреннем круге, и вместо нитки, скрученной влево, лапша из блузки... Что, впрочем, не мешает воплощению, но смещает центр силы,- сказал мужской голос.
   Степан оторвался от теплой спины, отклонился в сторону и увидел низенького человека.
   - Сегодня вечер среды. Черная месса свершилась.
   "Так! - понеслись скоростные рваные мысли.- Дурачились-дурачились и вдруг в лицо тортик летит. Этот плюгавый с балкона вылез? Срань господня!"
   Боднул головой и двинулся из круга к человечку. Но Абигель вцепилась в его локоть.
   - Не выходи из круга! Простите, регент, он не верит.
   Тот снисходительно засмеялся.
   - Бывает. Но зовите меня по имени - Асиель.
   Степан дернулся решительнее, побуждаясь выбраться за магические круги. Шутки кончились. Но Абигель держала цепко и шипела:
   - Стой, тебе говорят, в кругу шшалобон!
   Ну хорошо, стоит он, стоит.
   - Женское имя означает рот над поверхностью воды. Покажите ему,- кивок на Степана - Действие мужского имени.
   - Действие мужского имени показать несложно. Но жрецам приходится платить. Готова ли ты подписаться кровью из мизинца левой руки?
   - Готова!
   У Асиеля удолетворённо блеснули глаза и пальцы по змеиному сцепились в клубок на животе. При карликовом росте и щуплости нёс он в себе некую значительность, собиравшуюся из мелочей: усталые глаза за тяжелыми верхними веками, уши не в пропорции большие и вытянутые, шрамы морщин вокруг скептических губ.
   - В таком разе введите данные, как говорят современные программисты.
   Абигель убедилась, что Степан оставил попытки выбраться из круга и заговорила:
   - У человека четыре возраста - детство, юность, зрелость, старость. П о ч е м у н е с д е л а т ь п я т о е ?
   - Пятый возраст человека - смерть. Что при наличии вечной души, согласись, та же жизнь. Времени нет. Есть символическое членение эволюции материи. Другими словами, эволюция - всего лишь разница состояний. Поэтому следует говорить не о времени, которое "вечное настоящее", а о том, как бы выдрать из мышцы эволюции одно волокно и развить его не поступательно, а перпендикулярно к общему потоку.
   - Тогда вырастим это перпендикулярное волокно.
   - С кем работаем?
   Абигель пригнула голову, похожая на стартующего бегуна.
   - Со мной.
   - Ты смелая девушка, жрец. Что ж, начни, я продолжу.
   Абигель прошептала Степану в ухо:
   - Что бы ни увидел, главное - не выходи из круга.
   "Еще чего!" - подумал художник, но промолчал. В каком смысле "чего", сам не знал: то ли обязательно выйдет, то ли теперь уже останется. "Наверное, всё-таки я спятил, если не разгоняю эту шарашкину контору."
   - Я хочу увидеть мир по-другому. Органы чувств, другие возможности, прочая дребедень.
   - Принято.
   То, что художник увидел позже, он оценил тремя словами: "Капец! Спучь напал!". Абигель стояла рядом и... и раздвоилась. Вверх медленно вылетела она, вторая, но без одежды, остановилась над головой так, что, подняв руку, можно было дотянуться до пяток, и потекла розовым пластилином. Волосы свалились с головы клочком сена и не долетев до уровня выпученных глаз художника, распались дымом. В нос шибанула сера. В наше время тиф придушили, поэтому зрелище лысой женщины несколько угнетает. Даже панки оставляют на бритом черепе архитектурные гривки, смоченные гелем или слюной. Форма менялась, голова уменьшилась, шея утолщилась. Удобно летать, пронзая воздушные массы копьем. Появилась змеиная пластика, угнетающая не меньше. Ямочки лица сгладились, наполнившись жидким пластилином и, самое ужасное, пропал нос. Пусть мужчины не носят галстук, пусть женщины не красят губы, пусть дети перестанут кушать шоколад, но пусть останется нос - характер лица, его смысл и значение. Человек без глаза воспринимается нормально, но человек без носа... Уши потекли вниз, мочки соединились с плечами, склеились. Само мяско истончилось, прозрачнея, складки расправились. Превращение в хрустальные крылышки насекомых. С эстетической точки зрения приемлемо и даже больше - оригинально, но конечно непривычно. Рот исчез. Мутировало и тело. Пупок втянулся, в нём появилась разрастающаяся дыра. Надо понимать, не стало внутренних органов. Через мгновение исчезла вместе с животом и грудь. По краям корпуса остался вытянутый бублик. Руки превратились в крылья из розовой пленки. Ноги удлинились, а вот колени по-птичьи сложились в противоположную сторону. Человек-журавль. И, пожалуй, это вызывало самое тягостное впечатление, тягостнее, чем лысая женщина, змеючесть головошеи и пропажа носа вместе взятые.
   - Последнее - глаза. Пусть всё тело станет одним оком.
   Белки глаз, радужная оболочка и зрачки взболтались, изменили материальность, превращаясь в ртуть, и потекло из глаз. Пленка укрыла головошею, руки-крылья, тело, ноги и... и вдруг засияло неземное существо металлической, идеально полированной кожей.
   - Ух ты! - выдохнул художник.
   Ангел зеркально отражает телом мир, летуч и свободен. Поймет ли кто такое превращение? Если нет, тогда сделайте так - найдите суровый танк на постаменте и выкрасьте его розовой краской. После окраски увидите мерзейшее зрелище. То же впечатление, но с учетом инверсии.
   - Принимай, жрец. Но помни,- до первой упавшей звезды. Подпиши договор.
   Абигель уколола палец о шип крестика. Капля крови полетела к Асиелю, приготовившему лист, и упала на него подписью.
   - Истинный свет зовет. Я ухожу.
   Человечка окутал зеленоватый дым, из него выглянула медвежья голова и прорычала.
   - Твоя душа прекрасна, жрец. Я жду её.
   И дух исчез, оставив серную вонь, от которой тянуло расчихаться.
   - Назначил свиданку моей душе, шмакодявочник! Что остолбенел? Выходи, теперь не утащит.
   Степан сделал шаг за жрецом, зацепил ногой, потащил за собой ленточки, сбросил их балетным пти батманом, и заглядывая девушке в глаза, спросил:
   - Признайся честно? Ты мне в кефир гашиш подмешиваешь?
   Абигель презрительно бросила:
   - Перестань сопли на кулак наматывать! Наслаждайся великолепием небес!
   - Что за выражения?- имея в виду не великолепие небес, а сопли.- Ты ж интеллигентная дама.
   - Слюна жабёныша я. Начнем или будем тянуть вола за яйца?
   Стянула за пятку ангела и надела на себя ночнушкой.
   Уж больно грациозен и тонок ангел. Сначала из его точёных форм выступали волосы, нос, плавнички ушей, островки плеч, локтей. В том месте, где у ангела пустота, ещё мастились груди, животик, но вскоре пропали. Ангел всосал в себя женщину и ожил. Расправил крылья, полетел к окну. В голове взорвалось: "Ка-ака-ая кра-асо-ота-а-а!!" Это была телепатическая связь.
   Раздался звук лопающегося переспелого арбуза, и из ангела на пол вывалилась всклоченная Абигель.
   - Ты сам посмотри на мир! Это ж земля и небо!
   Схватила парящего ангела и подступала с ним к пятившемуся художнику.
   - Отойди от меня! - нервно крикнул Степан.- Что ты хочешь сделать?!
   - Надеть на тебя, хи-хи-хи.
   Хотел убежать за стол, но не успел. Ощущение грандиозного нападения. Внутрь накачивающий удар, подобный клизме, неожиданный и противоестественный. Путаясь в тине, еще поборолся, понимая, что уже проглочен и замер. И как только замер - вселенная открылась.
   Представший мир был божественно прекрасен. Степан-ангел питался чистой энергией, в изобилии плещущейся вокруг. Не той примитивной энергией, бегущей в кабелях в ставших прозрачными стенах, собирающейся росой на антенне космофлота в шпиле, а метаэнергией "неподвижного перводвигателя", радужными волнами омывающей его крылья (и впитывающейся крыльями). Реальность преобразилась. Нет, он не перестал видеть город внизу, но стало видимое прозрачным и только частью огромного мира, осматриваемого не двумя глазенками, а одним огромным глазом от кончика крыла до кончика крыла, от вершины летящего копья до малюсеньких пальчиков на ногах. Он видел и бесконечный космос, и сквозь землю, и мешанину городов, людей, вод, кораблей, дорог, автомобилей, заводов, разноцветных полей, деревень на горизонте. И всё открытое, и не главное, потому что сквозь это можно увидеть любое следующее. Всё играет цветом, бликует миллионами мыслей, слов, намеков, интонаций, которые он может охватить и догадаться о их смысле. И если есть необходимость, то по произволу что-то приблизить к себе, рассмотреть, понять детально. По человечески, но и как бог.
   Вот, к примеру, эта девушка внизу. Посмотрел на неё и видит её лептонную душу. Душа ограничена двенадцатью гранями, формой - додекаэдр. И понимает её соучаствующий восторг и любовь... Любовь? Да, любовь! Любовь скрываемую до сих пор.
   - Вылезай,- смешок снизу.- А то я вижу, тебе понравилось.
   Художник было собрался попарить, но девушка его резвокрылость пресекла и прошептала заклинание на тарабарском языке. В нос ударила серная вонь, в голове орудийно выстрелило и Степан рухнул вниз, больно ударившись затылком об пол. Так больно, что потерял сознание.
  
   26
  
   Каждый день нужно начинать с чуда. Летать ли по утрам на прогулку на Северный полюс или чудесным образом заиметь корзину глазных яблок, и раздарить прохожим, поражая их великодушием и ремиссией. Бесспорно, такие чудеса - аментивный синдром, вид расстроенного сознания, выраженного всякими прелестями типа: острой спутанностью, полной дезориентировкой, двигательным беспокойством в пределах кровати, галлюцинациями.
   Ты ж рыбак сибирский! Заведи бредень в воды бессознательного, подтяни, пади на колени, вынь крайнюю форму выражения, мелкую рыбешку брось обратно, пусть набирает вес. Как дед на рыбалке говорил тебе, пацану, прикидывая возможность уловистых заудов? Правильно, дед говорил в том смысле, что на рыбалке думать надо, это тебе не рифметика занюханная. Иначе: "На безрыбье сам раком встанешь." Такова уж логика его предикатов. И Степан держал грудь поплавком, заводя бредешок, теряя дно под ногами, захлебываясь и проклиная белый свет вслух, и деда вполбулька.
   Вот и займись интуитивным усмотрением высших истин, скрытых во времени. Семь пишем, пять на ум пошло. Думай, что необходимо, чтобы произошло их саморазвертывание. Пора разобраться не шутя. Какие тут могут быть шутки, когда стоишь не по эту сторону радуги?
   Сел, столкнув одеяло в колени.
   - На столе стояла ваза, в голове торчала фраза. Мы башкой разбили вазу, чтоб достать оттуда фразу. Поехали!
   Был ангел или он в объятиях Морфея испытал красочные галлюцинации дичее дикого воображения Пандоры? Понять, наверное, можно было бы тем же образом, каким персы отличали настоящий изумруд от подделки. Предлагалось посмотреть на камень джину и если у джина вытекали глаза и он слеп, в этом случае изумруд полагался настоящим. Вопрос только в том, где этого джина-бедолагу взять?
   - Он внимательно послушал себя. Сердце страшно билось о грудную клетку.
   Пока чистил три минуты зубы, да две минуты, укрепляя, массировал десны, умывался и облизывался, всё время думал о последних событиях.
   Так был ли ангел? Здесь не принципиально: ангел ли, медвежья голова ли из серного дыма... Стоп! Как это, не принципиально? Очень даже принципиально! И легко проверить, выстраивая после этого причинно-следственную цепочку.
   Степан с мокрым лицом побежал по мастерской, разыскивая мистические следы, как то; колючие крестики, шелковые ленточки, пергаменты, краску на полу. Асиеля с два! Ничего он не нашел, что логично, и вернулся к рукомойнику.
   - В чем разница между троллейбусом и трамваем? - накидывая на палец край полотенца и заталкивая в ухо.- Правильно. Троллейбусы чаще синенькие, а трамваи чаще красненькие.
   Так же и с психическими расстройствами. Иллюзия - это искажение органами чувств соответствующих предметов. Мог бы какой предмет в мастерской принять форму ангела? Степан пошарив глазами вокруг, связал губами скептический бантик. Можно испугаться, скажем, пальто на вешалке, представив в полутьме в виде забравшегося грабителя. Но у него и вешалки-то нет, только распятый комбинезон с золотым брелком в виде членика с яичками на стене. Где-то комбинезон может представлять из себя среднее между распятым Иисусом и металлическим ангелом. Но, простите, у ангела в резолютивной части не было никаких половых органов. У Иисуса, естественно, были (какал же он, писал), но не из чистого золота, хотя он и божественного происхождения.
   Вскипятил воду. Кофе внезапно закончился и пришлось заварить чайный пакетик.
   Следующее - галлюцинация. Здесь два варианта; навязанная иллюзия, либо галлюцинация, как собственная болезнь. Болен он? Честнее: шизофреник ли?
   Подергал чайный пакетик за хвост, выбивая коричневый цвет, выбурчал очередной предикат:
   - Солнце красное печёт, мутный чай в стакан течёт.
   Он, конечно, шизофреник, если разграничивать полномочия художника-демиурга и законопослушных граждан. Лично Степан ничего не имеет против законопослушности граждан, даже за, он просто за право отдельных людей погружаться в бессознательное. Этот спит, а этот бдит, или, как утверждает классик: "Человек, неспособный представить лошадь, несущуюся на помидоре,- идиот". В смысле: законопослушный гражданин. А он художник, с гармонично-профессионально сдвинутой психикой (без чего не писать картин). Но не шизофреник же?! Окружение давно бы вычислило и сидеть бы ему в дурдоме или рядом на скамеечке.
   Итак: если исходить, что галлюцинации вызваны кем-либо или чем-либо, следует: первое: оглянуться вокруг и самым внимательным образом припомнить, ну... ну, скажем, питание. Мог он провалиться в параллельное пространство, отравившись? Второе: могло бы нечто другое запараллелить его? Излучение космофлотовской антенны над головой? Или вторая бутылка водки, оказавшаяся протухшей? Всё шуточки, шуточки, нежевано хлебамши. Хорошо, если не что-то, тогда кто вызывает галлюцинации? Кто, если не его любимая, яко дщерь богини ночи? Не гопник Бадя-Форшмак же, не пьянчуга Головатый же, не Варварушка же, не Элечка же... Опять же, стоп! Почему не Элечка? Элечка - супер-экстрасенс, каких поискать. Другое дело, зачем ей это надо? И Варварушка... То-то же, оказывается и Варварушка может. Тем более если вспомнить угар той ночи и её любовное признание. Чувства девичьи, суггестивное воздействие на него, бедненького. Хотя, с другой стороны, что огромнее всего рядом? Спроси себя с обнажённой простотой. Понятно, - миленькая его со своими призашторенными глазами и так странная, а в свете последних событий еще и жрец.
   - Приказываю херувимами, Серафимами Саровскими, юродивым Альсейкой, у которого ногти закругляются и стучат при ходьбе по линолеуму. Вот напасть!
   Вздохнул, проговорил очередной предикат:
   - Сколько дареному коню под хвост не заглядывай, зубов не увидишь.
   Имел он в виду только свои рассуждения.
   Ещё раз - итак. Религия-то есть. Её создали инстинктами пещерные предлюди. В наше время ею занимаются люди с проблемами размышления. А вот бога нет! Его позиция всегда была проста: нет бога, кроме нас самих: ты поклоняешься мне, я - тебе. Вопрос не тщеславия, но добрых отношений. Или он не комсомолец и не атеист, а черти так-таки существуют и происходящее - бесовское наваждение. Нет, граждане, бога нет, и в рассуждении сего явиться Асиель ну никак не мог. Да, человек был религиозным животным, да, в церкви родились, в церкви помрём, но ноги всё равно на улице торчат.
   В который раз - итак. Как предлагают немцы: соберём все мысли под одну шляпу. Религия не при чем, подлая, но психика, психика и еще раз психика. Имеется в виду: психозы. Маниакально-депрессивные и более вероятная шизофрения. В последний рас спросить: кто? Он? Лот более тяжелый и следует ответить честнее: вполне возможно. Портрет Абигели - реальность, но и амнезия - факт. Почему провал памяти? Гигантское напряжение? Атака на пределе сил и организм защищается своими биологическими методами? Боже, как он устал и ничего не понимает! И всего лишь раннее утро. Как охота обратно в школу! Даже еще раньше, можно в детский сад. Спокойно, парень. Думай! Она? Да! Да! Да! Она, ёксель-моксель! Всем известно, что волосы женщин под воздействием луны превращаются в змей. Она внушает ему сны, шумную войну в "Матросской тишине", фобию, после чего, как с неба падает портрет. И что, отрубить голову, не изнасиловав? Жалко. Мозгов нет, а думать надо. Причеши-ка мысли художник-парикмахер. Уложи их хоть как-нибудь. Не в состоянии смастерить модельную причёску, значит мочи ладошку и прислюнявливай как можешь.
   Нашел книгу. Ворошил страницы пальцем, ворча:
   - Умный дяденька, спасу нет, а тут мучаешься, богатый бедностью ума. Охудал я!
   Залез в "Человека с его символами" Юнга. Ни на какое озарение он уже не надеялся. Читал, почесывая ногой икру.
   - Более глубокие слои души утрачивают индивидуальную неповторимость по мере того, как отступают во мрак. Опускаясь ниже и приближаясь к уровню автономно функционирующих систем, они приобретают всё более коллективный и универсальный характер, пока окончательно не угасают в материальности тела, то есть в химических субстанциях. Эге! Субстанция углерода - это углерод и только. Следовательно, душа - суть сама вселенная, так что ли выходит? Ого! - переменив ногу, чесал другую икру.- Понял, как профессионалы отстреливаются? Куда тебе до них, со своими выводами, которые даже куры клевать не будут? Карл Густав Юнг у нас - знайка, а Степик - незнайка. И деда сибирского позиция по этому поводу была бы очевидна - сколько жопу снегом ни три - всё равно какать хочется.
   Снизу у лифтов тявкнул Жуль. Степан напрягся, потрещал пальцами и произнёс на этот раз студенческий предикат:
   - На самца и самка бежит.
   Может быть, подобное и не совсем красило Степана, но очень уж не любил художник линейной торжественности, показухи, любовной патетики, когда и так в глазах можно прочитать и сбивал дурную пену надежным приемом. Перевыспрело? Тогда пошлятинкой, пошлятинкой.
   Жуль бросился целоваться и Степан поскреб ему розовый живот. Абигель на этот раз вошла без свиты из мастеровитых студентов-театралов.
   - Привет, малыш.
   У малыша на лице ехидинка.
   За дело. Что будет, если долго гладить шторы? Неизвестно, что будет. Самое главное, с любовью, нежно, ненавязчиво. Обнять сзади, поцеловать в затылок и далее, как придумал.
   - Понимаешь, котенок, бога нет. И не всё золото, что блестит. Я вчера видение видел... Ангела там блестящего, птичкой полетал...
   - Орлы - золото птиц,- перебила его.
   - Погоди, дай расскажу,- заторопился Степан.
   Нашёптывал Абигели в шею. Религия - сестра невежества, хронический аутсайдер. Лучше разобрать очередные медиаторы синапсов мозга, чем морочить мифологией. Да, для морали польза, как материал искусству - также, но как закон - извините, поезд ушёл. Что такое бог? Это бородатая голова с выпученными глазами катящаяся по Млечному Пути? Причем нимб (кто его видел-то, бога?) оказывается не на макушке, а на бороде и перетягивает оную резинкой у основания. Короткий хвостик завязан в кокетливый узелок. Бога нет, но есть божественное. Явления природы, опосредованные наифундаментальнейшими вещами. Скажем, всемирная гравитация. Или энтропия. Но в таком случае бог, как основатель божественного,- синоним природы. Или чуть ниже - закон всемирной гравитации. Или энтропия. Но в таком случае и молиться следует не так. Вспоминая материны молитвы, которые не от истинной веры, а так, на всякий случай, по поводу, к примеру, дальнего переезда, затянул дорожную молитву:
   - О, Пресвятая Владычица моя, всемирная Гравитация-покровительница. Точне хочу отлучиться и на время сие вручаю Тебе, Премилосердной Матери, мою душу и тело моя, и вся умныя и вещественныя мои силы, всего себя вверяю в крепкое Твое смотрение и есть сильную Твою память. Славима и благословляюща Его во все дни живота моего, и тебе, о, Энтропия, о, Закон Бойля-Мариота, о, Сила Кариолиса! Ныне и присно, и во веки веков. Ами-и-инь.
   Молчит его подружка. Никакой свежей реакции. Хорошо, дальше. Конечно, всё сложнее для художника. И Лузин, объясняя мироздание, остановился на полдороге, предполагая в Степане предел понимания и вроде того, что отшутился. Зря. Что он, не в состоянии понять топологический и философский выверт сущего о том, что сам себя (Уроборосом сия змеина называется) за хвост кусает? Понимает он, не дурнее паровоза. И верующему, как части сущего, молиться следует самому себе. В этом случае дорожную молитву следует читать так. Мучил слово божье далее:
   - О, Пресвятый Владыка мой, Степан Андреевич Бумажный-покровитель. Точне хочу отлучиться и на время сие вручаю Себе, Премилосердному Себе, мою душу и тело моя. Сам Себе свое вруча-аю. Сам Себя я поздравля-яю. Сам Себя и возбудю-у. Ой, охальник! Ну, не смешно это? Отсюда и вывод - нетути бога. Невозможно ходить по облакам без технических приспособлений. Но если я вижу ртутного ангела, значит со мной что-то... не то. И, наверное, имеет смысл заглянуть на огонек к специалистам. Ну там успокоительного попить, электричеством полечиться.
   И не согласилась бы она сходить с ним в одно место за компанию? Чтоб разобраться с его ненормальной такой мечтательностью.
   - Мачта - мечта корабля,- ответила девушка.
   Степан головой качает: э-хе-хе, это что, адекватная свежая реакция? Если это адекватная свежая реакция, в таком случае древние правы, утверждая, что драгоценные камни - слюна драконов.
   - Значит, ты думаешь, что богов нет?
   - Да нету же! - вскричал Степан.- Вот те крест!
   Положила холодные ладони художнику на плечи (Степан поёжился) и произнесла со значением:
   - Если бы ты знал, как ошибаешься. Бог есть! Он у меня дома, и я ему поклоняюсь. А тебя он накажет, несчастный!
   Да, конечно, он тут распустил кадык, доказывая, что бога нет, а бог, оказывается, вопреки логике, есть. Мало того, территориально находится в известной квартире на Бережковской набережной, вот те на! Но, видите ли, на дворе двадцать первый век и мы неумолимо становимся прагматиками, а посему хочется задать вопрос: в какую материальность одет Бог-отец? Святой дух летал голубем, Христос, по-видимому, носил то же, что его иудейские соотечественники, а вот как там с Богом-отцом? Вопрос не риторический. Если он навроде Брахмана - невидимый неслышимый неосязаемый и так далее,- вывод ясен. Если рост, вес, остальное параметрируется навроде призывника на призывном пункте, тогда кричать "караул!" и три варианта: первый - срочно в монастырь грехи замаливать, второй - срочно к психотерапевту, и третий, варварский наипримитивнейший, но, пожалуй, самый надежный - зашел, увидел бога, поздоровался с ним, повернулся к Абигели, треснул ей промеж глаз, чтобы в обморок упала и стой, наблюдай, как бог ликвидируется, ввиду того, что гипнотизер без сознания и не в состоянии больше насылать тьму египетскую.
   - И что? Ты можешь показать бога?
   С ума сойти! Может!
   Хорошо, в таком случае покажите ему бога. Только настоящего, чтоб делал чудеса, ходил по облакам, парил своей ночнушкой, низвергал молнии, чего он там еще умеет? Чтоб саданул молнией, а он бы завтра проснулся, исщипал бы себя и явившись, убедился, что квартира благополучно выгорела.
   Вот так! Рандеву теперь имеет безбожник с вышним предприятием нашего сфероустройства. Пока они шли, Абигель не молчала, а рассказывала о божестве чуть не молитвенно. Степан слушал и семенил, отстав на полшага, для того чтоб его подружка не видела, как он поминутно вытирал вспотевшие ладони о ляжки.
   Вырисовывался заумный, но красочный божественный образ. Если б такой образ имел вид ламии, расчесывающей рыбьим хвостом спутанные после охоты на заблудившихся охотников волосы, он бы точно, раньше срока, заехал гипнотизерше промеж глаз вопреки своим правилам. Но в таком образе...
   Не обращая внимания на конвульсии художника, передается дословно.
   Рост у божества - высота его духа. С огнем его связывает священная нить спряжённая высшими иерархами. Одновременно нить - символ уз почитающих его. Его дух - стихия в центре всех вещей и по совместительству, раскаленный дух сияющего источника. Абигель много говорила по поводу боговой горячности. Сразу запутавшись, Степан с досадой констатировал приблизительность своего представления о божественных формах. Образ - орудие труда художника. Способ рассмотреть как поверхность действительности, так и возможность нырнуть глубже, в неопределенность допустимого, но толку от этого способа рассмотрения даже не внутреннего содержания, а хотя бы внешнего обличия, оказалось мало. Так вот, божественная жара - это богова жажда власти. Бог строит объекты внутри солнечной ауры, окружающей тело в славе. Округлые выражения типа: "его тело - дом силы" также ясности не вносили. У Тарзана тело тоже дом силы. Ни о чём не говорило белое озеро жизни, по берегам которого лежат золотые луки и стрелы. В его теле два отверстия. Куда ведет первое, художник не сообразил, зато вразумился, что воздух в оном зачем-то раздвигается на ширину колеса повозки. Второе отверстие ведет в пещеру. Дальше по матрёшечному; в животе божества - пещера с первичными водами, в первичных водах живет огнедышащий дракон, в желудке дракона - яйцо мира. На берегу первичных вод, сидит праведный рыцарь в гневе, косится на дракона и, если правильно понял замороченный Степан, хочет пырнуть дракона копьем, являющемся мировой осью, связывающей воедино уровни мироздания. Многочисленные восклицания типа: "Его тело окружено узором неописуемой красоты", пропускал мимо ушей. Раз неописуемо, значит неописуемо, нечего голову ломать. Малоинформативны были и боговы возможности, которыми, к примеру, он связывал земного и небесного оленей за хвосты. Зачем их связывать, спрашивается, если ты не садиствующий натуровед? Ко всему, богова спина - раскаленный щит, сам бог - бог хвалы и порицания, сосуд превращений, господин невидимого и всё!, и осточертело возиться с ингредиентами, не складывающимися в съедобное. Замотал головой, прошептал:
   - Если она менонитка, я сегодня же запишусь в менониты, тресну ей промеж глаз, а завтра выпишусь.
   - Что? - обернулась Абигель, оборвав рассказ на полуслове.
   - Я говорю,- хмуро отозвался Степан.- Хорошо быть учителем. Не надо уроки учить. Я, когда диплом защищал, думал: наконец последний экзамен в жизни. А сейчас думаю: как я ошибался!
   - Да-да,- согласилась менонитка.- И бог смотрит на тебя, как ты с очередным экзаменом справишься. Тем более, что экзамены он сам и придумывает.
   Не пойти ли свечку поставить? Так на всякий пожарный случай. Действительно, в голове каша. Его атеизм образованного человека поколеблен. Не поколеблен... но как бы выразиться..? Красота человеческого тела в античной скульптуре уже вовсе не красота человеческого тела, а данность, возможная не вследствие некого достойного уровня эволюционной спирали, а подачка от трансцендентного существа с нимбом. И не так. Какие тут сомнения у прагматика с дипломом. А как бы это самому себе сказать, чтоб не так в затылке чесалось? "Дед! Помоги сформулировать?" Сибирский дед крякнул, видимо и его смутила неоднозначность рассматриваемого посыла, но, как всегда высказался конкретно: "Сколько ни тряси, последняя капля всё равно в трусы".
   В любом случае, черту подводить и точки расставлять по своим местам следует в квартире на Бережковской.
   Пока Абигель крутила ключом в замке, Степан пытался последний раз ухмыльнуться, мол, знаем мы ваши штучки: слоны - не символы облаков, а просто слоны и какают больше кого-либо. Но не был художник ни уверен, ни спокоен. И когда они вошли в прихожую, и когда вдруг из зала раздалось гневное "фуф!", у Степана сердце оборвавшись, упало в ботинок. Через небольшой промежуток времени, пока он боролся с собой, презирая себя за проявленную слабость, из зала снова раздался яростный свистящий выдох, закончившийся булькающим хрипом. Будто рыцарь в гневе, дождавшись момента, всё-таки воткнул копье дракону в хребет. Дракон теперь вертелся на кончике мировой оси, хрипел и мучился.
   - Аби-гель, ч-что это?
   - Он!
   Снова дохнул дракон.
   - Ну всё! - психанул Степан.- Охает дядя на тётьку глядя!
   Если увидишь непонятное, не беги, а бей сразу яростно это страшное по сусалам, гнобя страх, потом только разбирайся с кем поцапался. Отодвинул плечом девушку, протянул руку, готовый отбросить штору и сразу кинуться в зал. Сжал челюсти так, что заныли зубы.
   - Уйдём, он сердится. Я боюсь!
   - Бог связал нас своей силой, что унизительно! - рванув штору, скакнул вперед, кулаки у груди, ноги полусогнуты, глазенки в щелочку, выискивая врага.
   В дальнем углу комнаты на гладильной доске, на треугольной пяточке, стоял утюг. Внутри него заклокотало и из дырок вылетел пар. Дракон выдохнул.
   - Тьфу! - сплюнул Степан, отжимая ребром ладони, мокрые от пота брови. - Называется: здравствуй, здравствуй, дед мордастый!
   У обманщицы - рот скобкой вниз, глаза пустые. Степан долго-долго вглядывался в лицо человека из страны, в которой никто не живёт.
   Спину грело. Обернулся, сделал шаг к гладильной доске и отпрянул. Металлическая пластина утюга дышала волнами сухого жара. Степан с печалью отметил, что действительно всё здесь на месте; и регулятор мощности, белая шайбочка с метками - белое озеро жизни, с лежащими по берегам золотыми луками и стрелами, и пупырышка лампочки - раскаленный уголек, вложенный в рот пророку иерархами, прочее, как рассказывалось.
   Протиснулся мимо Абигели и, стараясь не бежать, чуть позже тем не менее понесся по комнатам. Заглянул в ванную, туалет, кладовку, пал на колени в спальне, пошарил глазами под кроватью, пощупал за портьерами, подпрыгнул вверх, пытаясь обнаружить некое играющееся существо на верхней плоскости шкафа. Всё это делалось по одной причине: утюг был горячее магмы, его металлическая пластина от нестерпимого жара покрылась сизой окалиной... вот только вилка на полосатом проводе от утюга покойно валялась на полу под гладильной доской.
  
   27
  
   Сидел на скамейке у входа в дом, где проживало жутковатое божество. Давил виски кулаками, бессмысленно блуждая глазами по почтовым ящикам напротив. На одной этикетке прочитал - "Копелян". Из недоприкрытой пластинкой щели торчал край письма.
   На соседней скамейке бабушка пытала внука:
   - Сикать хочешь?
   - Не-а.
   - Смотри, в штаны нассышь, по попе получишь. Ты можеть быть какать хочешь?
   - Не-а. Морозенного хосю.
   - Нельзя. Мама не велела. У тебя гланды.
   И они ушли, держась за руки.
   Степан посидел-посидел, повздыхал-повздыхал.
   - Ну что ты мнёшся, Пьеро с кругами под глазами? Труднее всего своровать яму, а письмо-то!
   Подскочил, выдернул письмо. Обратный адрес: Крым, Алушта и так далее. Юрий Штонда (для Копеляна). Со злостью от того, что первый раз в жизни сподобился на такое дрянцо, разорвал конверт.
   Прочитал следующее:
   Здравствуй Абушка.
   Жареная курица, которую я ел, превратилась в жабу и, прыгнув мне на лицо, вцепилась намертво. Как только я понял, что должен буду носить ее и кормить своим мясом до самой смерти,- проснулся. Проснулся, поудивлялся сну, а кругом..! Попробую описать. В окне наблюдаются три соблазнительные сущности; море ежеминутно меняющееся, ветка с персиками и банка меда на столе (муравьишки, отсюда вижу, окружили медовый подтек на боку банки.). Могу тебя заверить: и то, и другое, и третье самого наивысочайшего качества (не имею в виду муравьев, потому что один вчера заполз мне в ухо, когда я раздремался (пришлось срочно нырнуть на глубину)). Море тёпленькое, прибой бесконечно рукоплещет бережку. С дерева каждый час, отслеживая созревание плодов, я срываю и поедаю персик, а хождение на местный рынок, как оказалось, мероприятие, увлекательнее создания всей таблицы Менделеева из одного лишь углерода двенадцатого. Никогда бы не подумал, что торговаться так интересно. Великий человек я на малые дела!
   Приехав, решил устроиться дикарем. Пошел сразу к морю. Центральный городской пляж мне, естественно, не понравился - иголку негде воткнуть, обязательно в кого-нибудь попадешь. Пошел по берегу, и когда почувствовал острую необходимость искупаться, зашел на пляж "Ветеран". Благоговейно упал в море. Валялся на гальке, поднял голову - над головой горка, на ней дом, рядом домик для отдыхающих. Я делюсь с соседом и показываю пальцем, что замечательно наверно жить в такой близости от моря? А он мне отвечает: "Мне тоже нравится. Поливаю помидоры, за грядкой обрыв, дельфины у мола, и будто дельфинов поливаю". Он, без дураков, и оказался хозяином сего райского места. Через мгновенье Юра вселил меня в домик с окнами-иллюминаторами.
   Я был бы еще более умиротворен, если бы ты приехала ко мне. В столице так нездорово жить, если задуматься об экологии. В Москве ежегодно поступает в продажу два миллиона градусников. Если поступает в продажу, значит, старых, надо полагать, в наличии уже нет. И о каком здоровье можно говорить, даже думая только об этих трёх тоннах ртути из разбитых градусников, попадающих в землю каждый год? Приезжай? Тут тебе и оперённые мысли прибудут, и море, что звук, окруженный мелизмами, и серебряные песчинки, взблескивающие в лазури вод, и будет, что вспомнить (как ласковые волны чесали пятки, а мы им говорили: "Кыш!").
   Здесь буковки побледнели, и Степан, воровато оглянувшись на подъезд, дочитал.
   Закончились чернила и я с удовольствием сходил в город за новым стерженьком. Заодно зашел на рынок, наторговался всласть (я доказал дедушке, что если он не продаст персики немедленно за полцены, он обратно их не довезет), ко всему получил дыней по ягодице. История такая. Подошел к очереди и, заглядевшись на гипертрофированный арбуз, наступил женщине на ногу. Хохлячка, сморщилась, высказалась: "Чоловиче, а не пишлы б вы у самый кинец?!". Я ответил, что в конце очереди уже кто-то стоит. За что получил дыней в сетке по попе. Повреждения несерьезные, мы познакомились, проводил её до дому. По дороге съели перезревшие персики за полцены.
   Где-то я уже и отдохнул. Пришел из города (Алочка с Юрой угостили меня пловом с мидиями). Невзначай поразмышлял о мюонах (частицах, не имеющих отношения к проблеме внутриядерных сил) и окончательно утвердился в твердости (мозги на юге такие мягкие!), что дискретность - всего-навсего перекачка материи на самом элементарном уровне. Ах, какой был плов!
   По полям были мечтательно нарисованы ракушки, медузы, похожие на воланы для бадминтона и дельфинчик, перечерченный в пухлом животе волнообразными линиями.
   Куда это меня понесло? Нет, о работе не думаю! Только персики, персики и еще раз персики! Передай привет Ивару, если позвонит, и соблазни его с семьей в Крым (если добьется отпуска). Привет также, что разумеется, Степану. Жить замечательно, ложусь спать, спокойной ночи.
   - Спокойной ночи,- сказал Степан и с нехорошим сердцем скомкал письмо.
   Конечно, полезно для здоровья: сушить кузнечиков, питаться акридами, чтобы потом хруст не стоял под ножом анатома, но что-то здесь не та-а-ак! Среди просвечивающей желтой персиковости выпирали фиолетовые пятна, фигуры рассеяния, эдакие логические допущения, помалу собирающиеся к логическому центру.
   Степан загнул первый палец. Может нормальный человек через несколько дней после охранника с дыркой во лбу писать о персиках, если он не садист по натуре? Загнул второй палец. "Передай привет Ивару, если позвонит". "Эй, стража, не теряйте меня - я выскочу в город, позвонить." Допустимо такое? "Соблазни его в Крым (если добьется отпуска)". "Эй, стража, у вас тут, безусловно, тишина матроская, но я сваливаю." Даже не стал зажимать третий палец. Тут уже не надо пузо рвать, итак ясно, что ночь - матерь богов.
   Не-ет, не зря он письмо вскрыл! Один раз можно сподличать. Один раз в жизни даже не можно, а нужно сделать гадость. Большую образцовую гадость. Будь ты хоть девой Марией, затворником Печерским и архангелом Гавриилом в одном лице. Один раз вообще всё можно! Главное, чтоб не понравилось. А то, что он влез в тайну частной переписки и на гадость не тянет. Кто сам без говна, пусть первый бросит в засранца туалетную бумагу.
   Хватит риторики, пора действовать!
   - Стоять! - кидаясь к дороге и отмахивая п р о л е т а ю щ е м у т а к с и .
   Элечка не удивилась.
   - Проблемы?
   - Еще хлеще,- падая на диван.
   Степан рассказывал, стараясь недоговаривать в части, касающейся истории с антенной.
   - Остановись-ка,- тронула его массажистка.- Я же тебе сказала, в какую сторону думать.
   - Хмыуи...- протянул Степан, очень похоже на зевательные звуки мамаши-аффенши, кемарившей тут же, на диване. И вспоминая затейливые наставления: "Тот, кто вглядывается в кончик волоса, не заметит, как велик мир" и так далее. Такие рецепты только китайцам годятся. "Носите на пояснице шнур, сплетенный невинным юношей из шерсти, взятой с правых лопаток нечетного числа баранов." Ему бы что попроще: "Укутайтесь полотенцем и терпите, пока не оплавятся ногти. Сняв горчичники, выпейте рюмку холодной водки с перцем, одновременно снимая жар внешний и воспаляя внутренний согревающий". Уже лучше.
   - Элечка... Сейчас такой момент... Можно попросить открытым текстом?
   - Бачилы очи, шо куповалы, хай воны п о в ы л а з я т . С о к у х о ч е ш ь ?
   Степан провел языком по сухим губам, кивнул.
   На удивление, за окном ходила та же рыхлая женщина с дебелыми руками. Она отдирала от кофты нервничающую кошку, пытаясь ссадить её на газон.
   "У всех нормальная жизнь, толька я дурочка из переулочка." - подумал, принимая стакан с брякающим кубиком льда. Выпил сок залпом, необдуманно оставив во рту лёд, пораждающий картавость.
   - Нру трак крак рже, Эрлечка?
   - Всё я тебе растолковала, мой золотой. Слушаешь не слыша.
   Степана хорошо воспитывали родители. Он не мог давить на людей, и считал, что толку всё равно не будет.
   В прихожей раздался звонок. Массажистка, извинившись, убежала.
   "Зурст! Поможем, чем сможем. А дойдет до дела - дети не кормлены, картошка не полота."
   Вошло нечто колеблющееся. Проще все пуфики Ближнего Востока перемассировать, чем одно это. Расстроенный Степан побрёл к входной двери, только перешагнул порог, послышались торопливые шаги. Остановился, повернулся лицом к женщине (всё-таки хорошее воспитание).
   - До свидания, - наклоняя голову
   - До свидания, до свидания. Не журысь, а думай.
   Элечка уже почти закрыла за ним дверь, но остановилась в последнее мгновение.
   - Отвечаю открытым текстом. Разговори её.
   Дверь захлопнулась.
   Степан еще постоял в пустом подъезде, послушал муху, мучищую лбом оконное стекло, вышел на улицу, оборвался на полушаге у газона, по которому трусливо кралась кошка. Караулившая ее женщина степенно вышагивала рядом.
   "Что, Степан ибн Андреевич? Получил свой паек?" У Степана ибн Андреевича последнее время самое любимое слово - устал. Собрал пальцы в трещащий замок.
   Кошка принялась откусывать и жевать верхушки травы. Нажравшись, попыталась безрезультатно порыгать, и заскользила дальше.
   Что же он пропустил неприметное, но важное?
   Доломал пальцы. Один оглушительно щелкнул, второй не смог. Перекосило от отвращения.
   - Что она имела в виду-то..? А что она вообще может иметь в виду?! Как все, как всегда, как везде! За чужой щекой зуб не болит! - и бросился к переходу.
   Жуль встретил у дверей.
   - Скучаешь, обезьяна? У тебя, похоже, всегда отличное настроение.
   Пес подбежал к пустой миске, встал на караул, в том смысле, что нечего тут дурацкие вопросы задавать, есть давай. Степан вспомнил, что сегодня еще не кормил щенка.
   - Извини, забыл. Слушай, а "Педика-Ри-Пала" твоего уже нет. Только "Цезарь" остался. Ты его вроде как не очень любишь?
   Жуль нетерпеливо тявкнул: слишком много говоришь, накладывай! Степан отполовинил банку.
   - Где тут у нас визитки?
   Визитки небрежной кучкой валялись на подоконнике. Сверху самая витиеватая с гипертрофироваными вензелями. "Головатый Т. Р."
   - Думаю, Терентирьманыч, ваша протеже Элечка не оправдала доверия. Ладно, если нету барабана мы на пузе поиграем. Терзаем следующего, по "строительству",- шевельнувшись к телефону.
   Жуль вопросительно уставился на хозяина.
   - Я только позвонить пошел.
   Щенок взвизгнул и затанцевал на месте.
   - Я ни-ку-да не у-хо-жу,- произнёс по слогам.- Честное слово!
   В глазках щенка претензии, не гулять ли случаем налаживаешься? Имей мужество признать.
   Настроение не из лучших, чтобы дразниться. Но не удержался, полупил ладонью по своему уху, отгоняя блох подальше к хвосту.
   - Я только на секунду отлучусь.
   Жуль наклонило голову набок, как делают все собаки, с вниманием слушая марсианскую речь людей.
   - Заскочу только по-быстрому в гастроном, куплю сахарную косточку, обсосу на лавке, потом помочу корни той зловредной ёлке, потом зарою, что останется от косточки, ориентируясь на эту ёлку, шесть шагов на на юго-запад. Шугану того таксоида, если будет подглядывать, вываляюсь в песочнице...
   Жуль завыл.
   - Нет, кошек без тебя щупать не буду, не кусать мне ветеринара! Разве пару-тройку для поддержания формы. Эх малыш, всё-то у тебя просто. Не то что у некоторых.
   "Строитель" был на месте. В микрофоне послышалось: "Милейший Володя, возьмите трубочку."
   Поговорив, назначили встречу сразу после окончания работы.
   Степан поставил рожок телефона на широкую пяточку, пальцем задумчиво качая пурпурный кончик. "Кто они такие, "строители"? Это что, дракон, кусающий рукоять меча?"
   Жульену поводок не требовался. Он деловито рысил впереди, поминутно оглядываясь, не потерялся ли чем-то озабоченный хозяин.
   На первый взгляд, в кафе свободных мест не осталось, однако Степан нашел столик с еще не убранными креманками для мороженого. Рядом под локтём так же сомнамбулически кружили черепашки.
   - Если скучно, иди погуляй,- предложил Жулю, показывая на открытые двери.- Только недалеко, чтоб не бегать за тобой потом.
   Щенка возможность заинтриговала. Он вышел в двери и уселся у порожка.
   - Бью челом. Шесть Аполланов это, кажется, шесть звездочетов? Забавное название у кафеюшки.
   Пожали руки и, отклонившись от стола телами, чтобы не мешать, наблюдали, как парень-грузин, собрав креманки, полировал стол салфеткой.
   - Что желают дорогие гости?
   - Кофе.
   - Кроме кофе? - не торопился исполнять заказ официант.
   Секундная меркантильная задержка, за что схлопотал от художника:
   - Коня с человеческими ногами, цурипопиков в сметане и яблоко. Если "Орлеанского ренета" нет, дайте сорт "Сеянец пудовщины".
   - Понял, хи-хи.
   Через мгновение кофе дымился на столе.
   - Что ж, рассказывай.
   Степан вздохнул и заговорил.
   - Я уже запутался. Живем-хлеб жуём, вдруг появляются какие-то гномы с ацетиленовым пламенем в ноздрях. Сначала думал - у меня наваждения. Потом разобрался - она. Такое внушение, прямо до не могу! Дальше - больше. Тут такое дело... отец Абигели, ну, в тюрьме... Было у меня видение, качества - как тебя вижу, но жуть страшная, настоящее побоище. Я потом звоню куда надо, пытаюсь связать. Да, отвечают, действительно, был полковник, стал покойник, профессора освободили.
   - В первую очередь необходимо посмотреть: в чем болезнь. Сделаем так. Есть у меня один музыкант из наших. "Струны" лучше я не встречал. Вопрос только в том, где Карп сейчас. Он москвич, но больше пропадает на шурфах в тайге.
   Степан попросил разъяснить музыкальную деятельность незнакомого ему Карпа на таежных шурфах, а заодно объяснить, что такое "струна".
   "Строительство",- поведал "строитель", предполагает творческое решение своих профессиональных задач. В конкретном случае Карп Мякенький по профессии геолог. "Музыка"- особый метод воздействия на мозг. Художник сам увидит своими глазами. Точнее, услышит. Если уж совсем точно, сначала услышит, потом слышать перестанет. Фаза неслышимой "музыки" является "струной".
   Жуль пришел с улицы, посидел из вежливости рядом и снова ушел на разведку. На этот раз в открытой двери Степан его не видел.
   До "музыканта" дозвонились удачно. Художник издалека услышал, как в микрофоне зарычало.
   - Карпуша, ласточка, если ты так раздражаешься, что ж ты телефон не отключишь?
   Степан пошел на улицу проконтролировать пса. Щенок лежал на брюхе в кустах и собирался ударить по голубям, харчившихся вокруг урны.
   - Сам знаю, как запинается струна при дофаминовом расстройстве. Ты меня закоптил. Да, самый последний гражданский этаж МГУ. Ждём. Уф, громовержец! Давно хочу отобрать у него ящик с радием, чтоб не размахивал.
   - Чем не размахивал? - не понял Степан.
   - Радиевыми лучами.
   Скоро такси высадило их у университета.
   Только поднялись в мастерскую, следом загрохотало. По силе ударов подошв в ступени, так поднимался только Вильчевский. Степан только глянул на вошедшего и сразу понял: перед ним молочный брат людоеда Ракшасы.
   - Попрошу отметить. Мою фамилию следует читать через "к". Хлебная мякина, что полезно, вкусно и всему голова. А не Мягенький, как считали некоторые пентюхастые недотёпы, за что и поплатились,- протягивая длань, шире таёжной лопаты на шурфах.
   - Отметим,- просто ответил Степан, пожимая десятую часть ладони Мякенького.
   - За дело, Карп. Девушку посадим в кресло. Смотри, если ты встанешь здесь, то мембране самое место на подоконнике.
   Предложено кофе. "Строители" согласно кивнули.
   Степан стоял у плиточки, с любопытством поглядывая на предметы, извлекаемые специалистом по "струне" из рюкзака. То, что в нём долгие годы носили вместе с тушенкой и вязаными носками выкопанные из земли камни, не вызывало сомнения. Уж больно у рюкзака отвислая задняя часть. Как у гиссарского барана или высидевшего своё бухгалтера.
   - Мембрану замаскируем, заставим рулонами...
   - Здравствуй жопа, новый год! А я, значит, с дудкой тут просто так шляюсь! Врать, как срать. Посадим девицу в фокус и честно скажем: "Разреши, душа, тебя посмотреть."
   - А если она не захочет? Что, силой усадишь?
   - Я могу. Ты же знаешь.
   - Знаю. Видел твои черепа и шкуры бедных животных
   - А ты с рогатиной на "хозяина" сам попробуй.
   Они всё препирались, а художник, раздав кофейные приборы, подошел разглядеть круглый предмет на ножке. Предмет похож на бубен, только вместо кожи материал непонятного происхождения.
   - Это из чего? - спросил, указывая пальцем.
   - Воздушный пузырь рыбы. Он, когда высыхает, и сам натягивается, да еще этими винтами по периметру донатягивается. Натяжка происходит полгода в определенных условиях. Здесь особая влажность нужна.
   - Ты еще расскажи, где пещера находится, в которой мембраны натягивают. Враз проведут иллюминацию и бетонные дорожки зальют, чтоб пучеглазым туристам удобнее было глазеть.- одевая через голову инструмент.
   Перед лицом Карпа небольшая часть с дырочками, надо понимать, непосредственно для игры, далее разделялась двумя змейками через плечи к затылку. У затылка такая же мембрана на обруче.
   Степан же осмотрел мембрану на ножке и легко ударил ногтем в мутную плоскость. Его хлопнуло по ушам, а кофейная чашка взорвалась в руках. Замер в наклонной позе, только ручка от чашки качалась на пальце.
   - Заставь дурака богу молиться... - расхохотался геолог.
   Базальски объяснил. Если бы у чашки не было трещины, ничего бы не случилось. А так разорвало резонансом.
   - Сыграй-ка на меня, - сел в кресло Базальски.
   По мастерской поплыл звук. Киты так кричат и звуки эти, красивые и печальные, в слоях другой плотности и солености, как по проводам, несутся на тысячи километров, собирая морских исполинов в единую семью. Базальски закрыв глаза, распустился лицом. Звук изменился, истончаясь. Мембрана на подоконнике, ожила. Чуть прозрачней стал рыбий пузырь. Звук стал ещё тоньше - беззвучно распалась на половинки стеклянная банка, флейц, стоявший в ней, упал на бок. Звук исчез совсем - и мембрана тоже. Степан, указывая на такое чудо пальцем, повернулся к "строителям".
   - Пропала!
   "Музыкант" открыл глаза, оторвался от мундштука.
   - Может, точка и содержит все возможности пространства, а вот мои возможности ограничены. Чего орешь не по делу, сбиваешь?
   Из кресла поднялся Базальски.
   - Ух! Первый раз на "струне". Даже страшно стало. Ну что, Карп?
   - Что к чему и сбоку бантик. На тебе пахать надо, а ты весь розовый, на кнопках балуешься. "Струна" - паутинка, ни узелка не заметил.
   - Тебя что удивило?- спросил Базальски художника, указывающего пальцем на снова помутневшую мембрану.
   - Да это... пузырь ваш рыбий того... исчез!
   - Еще бы. Ты бы так повибрировал, тоже исчез бы. Сообразил, что к чему?
   Степан честно ответил, что нет. Карп уже раздвинул бороду, но Базальски не дал ему высказаться.
   - Помолчи. Дай объяснить человеку.
   Ловится особая рыбка в сибирской речке, из неё извлекается воздушный пузырь, остальное - в уху. В пещере пузырь натягивается на обруч из стали. Натяжка такая, что если удалось бы проткнуть мембрану (хотя это очень трудно сделать, опять же по причине сверхнатянутости), то кофейной чашкой не обошлось бы, а шпиль университета пришлось бы искать в Москве-реке.
   Музыкант становится на одной линии с исследуемым объектом и мембраной-зеркалом и начинает играть. Сначала просто играет, потом, понижая тональность, подбирает сверхчастоту, которой исследует, ощупывает частоту человеческую. Точнее, частота накладывается на частоту и они либо дружат, либо нет.
   - Получается трехчленная конструкция. Если фронтально смотреть, то справа - мембрана, зеркально отражающая сверхчастоту обратно, в середине - обьект изучения, слева - инструмент с мембраной-излучателем и мозг "музыканта", прибор анализирующий. Волна отражается от мембраны, возвращается, создает в гипоталамусе мозга точку фокусировки, надпочечные железы дают ракетный залп, выброс энергии огромен, но она тратится на тонкую вещь, на настройку, кругообразно идёт дальше, накладывается уже на частоту исследуемого. Свою характерную частоту имеют все и всё, от человека до осадочных пород.
   - Фаллоимитатор также имеет.
   - Не мешай, Карп. Если болезни нет - частота выглядит гладкой. Если патология есть - частота дерганая, с узелкам. Это трудно объяснить. Лучше раз почувствовать, чем сто раз объяснить. Мораль басни такова: человеческие волевые акты - это природные силы, способные прямо воздействовать на мир. Способ? Человек - резонансная перемычка меж тайным и явным. Человек и мир взаимообъясняются, они одно и то же, только масштаб другой: один к бесконечности.
   - Куда тебя понесло, Вова Базальски.
   - Тогда сам раздвигай ушами камни.
   - Еще чего! У меня рот занят другими мыслями.
   - А у меня получится? Так хорошо объяснили.
   Пусть попробует. Одели на Степана трубу. Художник набрал полные лёгкие воздуха и дунул. По мастерской покатился ущербный звук.
   - Ну-у! - брезгливо протянул борода.- Не умеешь в воде пердеть, не пугай рыбу.
   Вернул инструмент. На губной гармошке как-то привычней.
   Давным-давно в школе в доисторическом хламе обнаружили пионерский горн. Весь его класс пытался выдуть мелодию, где-то знакомую по старым фильмам о революции. Труба не помнила ни о какой революции и только старчески кашляла, урчала, хрипела, но чаще издавала под дружный хохот один звук, по поводу которого Мякенький Карп только что демонстративно зажимал нос. За что оказалась снова зарытой под доисторическим хламом.
   Геолог бабахнул ладонями. Будя разглагольствовать! Подавайте больную.
   Степан позвонил. Трубку никто не брал. Это плохо. Вперед необходимо двигаться механически. Последуют другие мероприятия, как их ни противно так называть. Уже почти отнял рожок от уха, как услышал - пикающие сигналы прекратились.
   - Алло! Алло! Аби! Ты дома?!
   Молчание. Долгое молчание.
   - Абигель, это ты?! Аби! Аби! Аб...
   - Дома,- ответила с запаздыванием, будто улетала в глубины космоса на звездолёте, а радиосигналу необходимо время на дорогу.
   - Аби... Мы... я... Чем занимаешься, малыш? - потерял ритм художник.
   Звездолёт так отдалился, что радиосигнал возвращался чуть ли не минуту.
   - Вяжу.
   Степан приятно удивился. Если человек вяжет, это о многом говорит. Порядок в поднебесной. В это время стрельба в тюремных палатах неуместна. Тётушка его, помнится, вязала на лавочке, рядом он в песочнице, сопливый, коленки в зелёнке, в головёнке одна мысль вертится: что бы такого наврать, чтоб "Чупа-чупс" с "жувачкой" внутри, купили. Тётушка пальцем очки на переносице подоткнёт, на мальца посмотрит и спицами триньк-триньк-триньк. Счастливое детство в зелёнке!
   - Ты вязать, что ли умеешь, малыш? Никогда не видел.
   Да, она вяжет. Кружева вяжет. Кружева вяжут или плетут?
   - И какие, интересно? Вологодское кружево, велюшкой? Брюссельское, на коклюшках? Саксонский кружевной воротник, короной или спицами, столбиком?
   - Столбиком, - механически отвечает.
   Умиляется художник, что столбиком. Просто покой, просто любовь и все остальное - просто.
   - Приезжай ко мне. В смысле: я тебя сам заберу. У меня тут друг твой... А?
   Молчит астронавт, только мерещится: триньк-триньк-триньк. Фотонные двигатели звездолёта, наверное, работают.
   Базальски скомандовал:
   - Поедем вдвоём. А ты, Карп, будь готов,- погрозил пальцем.- Только я тебя умоляю: без своих этих штучек! Она действительно больна. Деликатнее.
   - Ты меня за дуру держишь, ясновельможный пан?- отмахнулся геолог.- Валите и без животных, побежденных героями, не возвращайтесь.
   Они уже неслись в такси, когда очнувшийся от дум художник спросил:
   - Что это за животные, побежденные героями?
   Животные оказались быками.
   - Ты нормально на него реагируешь? Карпа знать надо. Только спустя годы выяснилось, как он тащил по тайге сорок верст девочку. Лодку перевернуло, деревенских под лёд затянуло. Карп половину одежды с себя снял, чтоб ребенка укутать. Ноги отморозил, пальцы на ноге ампутировали.
   Теперь художник имел два предмета из копеляновской квартиры. Невозвращенное кольцо и ключ от квартиры. От кого теперь всё зависит? От кого зависит, у того и ключ.
   Открыли дверь, вошли. Первое впечатление: в комнате сменили обои. Обои в белый горошек. Обманчивое впечатление. Когда прошли в зал, Степан потемнел лицом. Ему сразу стало ясно. Базальски тоже виновато улыбался. Стены, мебель, косяки дверей обклеены маленькими бумажными квадратиками. Их было сотни, от них рябило в глазах. Книги везде. Перед Абигелью раскрытая книга. Очередной квадратик из страницы вырезает, ножницы - триньк-триньк.
   - Привет, мальчишки. А я ещё одну нашла!
   - Что ты делаешь?
   - Вяжу. Смотри сколько успела.
   Мазнула квадратик сзади клеевой помадкой, сощурилась, оглядывая комнату, и пошла в дальний угол. Вытянувшись тростинкой, приклеила бумажку под самый потолок.
   - Аби, поедем?- просительно сказал Базальски. Чувствуется, его угнетали такие с кружевами.
   - Поедем, котёнок? - поддержал Степан, аккуратно вынимая ножницы из её руки.
   - Но мне ещё осталось чуть-чуть. Надо же доделать.
   - Не надо доделывать! - не выдержал, крикнул. - Эти книги уже другие... С ними не получится.
   - Тогда в спальне еще есть,- выбежала из зала.
   Базальски пошел за ней. Степан же шагал от письменного стола к окну, от окна к столу, как заводной. От стены отклеилась бумажка, запорхала к полу. Подставил ладонь и прочитал напечатанное гарнитурой одно слово: "Степан".
   "Да, да! Именно Степан! Что же еще: Диадох Конкордьевич? Перепетуя из-за елки? Подойди к следующему клочку - на нём будет: Андреевич. На следующем: Бумажный. Как же иначе?!" Сделал пробу, прочитал: "Ты".
   - Что я? Ну что я?!
   Следующая бумажка: "Не".
   - Фу, померещилось, что ли?!
   Померещилось, что слова на случайно выбранных бумажках имели связь между собой. Впрочем, легко проверить. Повернулся в противоположную сторону, издалека выбрал одну. Выбрал не выбирая, наугад ткнув пальцем. Пошел к ней и в последний момент схватил соседнюю: "Можешь".
   "Степан, ты не можешь". Оторвал еще, утопая в отчаянии. "Степан, ты не можешь жить". Следующая: "Без". "Без кого я не могу жить, моя бриллиантовая?! На листочке, содранном с косяка, прочитал: "Бога". "Наплевать бы ему в бороду, твоему богу! Я без тебя не могу жить!"
   Какой смысл читать дальше? И так ясно. Но он вертелся на месте, зажатый между письменным столом и горой книг на полу и срывал одну за одной проклятые бумажки: У. Меня. Есть. Бог. Возьми. Его. Себе. Я. Всё. Равно.
   - Слушай, Стёпа, я её уговорил. Поехали быстрей, пока не передумала.
   Виноватая улыбка Базальски исчезла. Стала нормальная.
   Степан повернулся ему навстречу. На лице "строителя" нормальная улыбка снова превратилась в виноватую.
   - Что случилось?
   Степан кивнул на стену.
   - Подойди, возьми бумажку и прочитай. Потом следующие.
   - И что будет? - н о с о р в а л , п р о ч и т а л. : "П о б о ч н ы й " . - Н у ?
   - Следующую.
   - Преступление.
   - Следующую.
   - Письмо.
   - Еще! - сатанея.
   - Животики. Да что произошло-то, Степа?
   - Иди, бери её, веди. Я только попью.
   Побежал на кухню. В горле войлочный шар. Нахватался из-под крана, пахнущей хлоркой, воды.
   "Строитель", придерживая девушку за локоть, уже выходил в двери. Степан, пробегая мимо зала, сорвал бумажку: "Скоро". Абигель и Базальски за дверями, художник за ними, захлопывает двери. Четвертый этаж, третий, второй.
   - Подождите меня на улице.
   Снова в квартиру. Ключ английского замка прыгает в руках, не попадает в щель. Попал. С такой силой крутанул, что с пальца сползла кожа и мгновенно взбухла капля крови. Бегом в зал. Первую попавшуюся бумажку, понимая: что бы он ни выбрал, смысл, будет один.
   Слова собрались в кружево: "Степан, ты не можешь жить без бога. У меня есть бог. Возьми его себе. Я всё равно скоро умру."
   Встал между этажами. Интересно: заплачет или нет? Ну уж нет. Мужик же он! В глазах вдруг так засвербило, что пришлось воткнуть в них кулаки. Постоял немного, обтёр мокрые кулаки о живот и вышел на улицу.
  
   28
  
   - Вот ещё один, потерявший голову на гильотине любви. В каждой глубокой трещине существования, художник, кроме чёрной краски всегда отыщутся цвета надежды. Это я как геолог утверждаю. Что, запёрдыш, ревел?- разглядывая красноту степановых глаз.- Не бзди, прорвёмся!
   Последний раз Степан плакал в шестом классе. Его сбил велосипедист, ему гипсовали сломанную руку, давали нюхать нашатырную ватку. Белые родители и зеленый велосипедист сидели в приёмной. Велосипед с восьмеркообразными колесами остался на месте происшествия.
   Жуль-мобиль так радовался Абигели. Ему не сиделось, не стоялось и тем более не лежалось. Он путано носился под ногами, только цокот от когтей стоял. Каждый круг заканчивал слюнявым целованием абигелевых колен и рук. Девушка, тоже довольная, каждый раз, когда подбегал щенок, запускала ему пальцы в шерсть, пробовала чесать живот. Только коснётся розового живота,- того уже нет. Абигель сидела там, где надо. В кресле.
   Мякенький одел трубу на себя и, секунду потуманившись взором, сделал первый выдох. Только полетел крик кита, Жуль удрал на балкон. Степан, напрягшись, стоял не шевелясь. Базальски за столом так даже не закончил шаг. Его нога, согнутая в колене, зависла в воздухе.
   Абигель, улыбнувшись чему-то своему, уселась поудобнее. Степан, увидев это, длинно выпустил из себя стесненный в груди воздух. Базальски закончил шаг и тоже вздохнул с облегчением. Звук трубы пропадал. Осталось еле слышное комариное зудение. И оно исчезло.
   В дверях мастерской появился почтальон. На лице выражение, будто ему только что на улице подарили грузовик с деликатесами.
   - Вам посылка, - делая глотательное движение, словно уже попробовал кой чего из деликатесов.
   Тут же в дверях показалась мощная спина в лямках крестом. Грузчик пятился, качаемый ящиком. За ящиком кряхтел второй, с потной искрой на носу. Степан поморщился: как не вовремя!
   - Поставьте здесь. Спасибо, но мы очень заняты.
   Почтарь заизвинялся, ящик забирается.
   - Так выгружайте быстро и до свидания,- начал злиться художник.
   - Понимаем,- отвечал непрекословный служащий.- Живей, мужики.
   Откинули замки, вытянули и поставили на пол что-то, завернутое в упаковочный целлофан с воздушными шариками. Грузчики провалились вниз, почтальон лапку на сердце: мол, тысяча извинений, тоже исчезает.
   Глаза у "музыканта" на лбу. Он то на свою трубу удивленно посмотрит, то на Абигель, то по сторонам поозирается. Дудеть уже перестал, руки перед лицом, но обе мембраны так же прозрачны. В голове звон какой-то и Степану вдруг ни с того ни с сего разодрало рот. Он так сладехонько зевнул, что набежали слёзки. Сразу за этим прокололо холодом в основании черепа. Шагнул вперед, остановился в недоумении: "Что я хотел сделать-то?" Рядом запеленатая посылка. "Может, от канцелярии? Готовится что?". Открыл угол целофанки, под пальцами лопнул воздушный шарик. Щелчок загремел по мастерской громче выстрела.
   - Володька, что происходит? Смотри, труба сама играет!
   Степан тоже удивился, сбросив упаковку. Перед ним огромная зажигалка в форме гранаты-лимонки. Просвечивают пластмассовые бока, внутри жидкость, сверху - никелированная нахлобучка с колёсиком. Какой идиот напутал адрес?
   Из-под нахлобучки провод, на его конце... Поднял за провод будильник с чашкообразным колокольчиком. В эту же секунду молоточек ударил в его тело. Часовой механизм сработал.
   Взрыва художник не почувствовал. Но увидел издали, будто глаза отлетели с ещё соображающей головой. Море огня! В оранжевой пелене шла фигура с раскрытыми руками, вдыхала в себя огонь, выдыхала кинжал крика. Другое тело между треснувшим от жара камнем подоконника и, шелушащимся черной перхотью, креслом, корчась на полу, сдирало с себя витых змеек. Холст на станке горел долго. Согласно физическим законам, сначала должны выгореть масло и разбавитель, потом очередь пигменту. Наконец потемнела лицом изображенная на холсте женщина. Почернело всё, потому что сгорели глаза.
   - Одна-а-а-а-ко-о-о-о! Вовка, ты видел что-нибудь подобное?!
   - Называется, действие равно противодействию! Слоны трутся, меж собой комаров давят.
   Степан открыл глаза и перекатился на живот. Геолог сидел на полу между подоконником и креслом. Надо ли говорить, что и кресло, и подоконник были целы. Так же, как остальное. Только оригинальный инструмент "строителя" разлетелся вдребезги. Обе мембраны, правда, уцелели. По этой причине остался на месте шпиль университета. Из-за стола показался Базальски. Он тёр седалище, дико улыбаясь. Мякенький раскатился рыком:
   - Возвышенная душа, нырнувшая в глубины бессознательного, отбила себе пузо. До красноты. Потрясно! - поднимаясь с кряхтением.
   - Что-нибудь увидел на "струне"?
   И Степан поднялся с пола на руки, колени, по-собачьи. Абигель исчезла.
   - Увидел..! Ты вообще-то помнишь, как я сообщал: труба сама играет? Она зацепила мою частоту - мембрана на приём перешла. А зеркалу,- кивнул на завалившуюся на бок мембрану на подоконнике.- Сам понимаешь, до лампочки.
   - Карпик..!
   - Дошло?! А я тебе про что толкую?
   - Я с таким не встречался,- присвистнул Базальски. - Так это ж..!
   Базальски, как поэт-инвалид Байрон, припадая на ногу, вдохновенно заметался вокруг стола.
   - А я встречался,- тихо сказал геолог.
   - Где?! Ври больше! Такого не бывает!
   Степан, стоя на карачках, слушал "строителей", пока не смикитил: позочка у него... Все уже пришли в себя и дискутируют, кроме него, родного.
   - Карп, ну скажи! Что скрываешь?
   Геолог подозрительно посмотрел на художника.
   - На "стройке". У Самого, в Хакасии.
   - У первого муз..?! У Глоовы обратная "струна"?! Ч т о т ы с к а з а л ? !
   - Когда утром моешь уши компотом, не забывай вытаскивать косточки. Хозяин, кофе давай.
   Пока Степан варил кофе, Базальски, стоя у него за спиной, говорил. Геолог в это время хмуро вертел в руках обломки трубы.
   - Музыка представляет собой, Степан, промежуточное пространство между изменяющимся материальным миром и неизменной областью "чистой воли". По этой причине оправдывалось её использование в литургиях, вкупе с возжиганием огня, символа первородной стихии.
   - Вовка, тебе делать что ли нечего?
   - А куда торопиться? - огрызнулся Базальски.- Это ты у себя в тайге... А мы, москвичи, поговорить любим, в чём преимущественное осуществление себе находим.
   - Вот по этой причине, хоть я и москвич, я п р е д п о ч и т а ю т а й г у .
   Кофе попёр пенкой. Степан неточно сдернул турку, пенный шарик упал на плитку и, мгновенно выкипев, невкусно задымил. Такое с художником случилось в первый раз. Это можно было бы считать неудачей, если б пару минут назад мастерская не сгорела дотла.
   - Ты сам видел, каким способом мы пытались найти патологию и что из этого получилось. Абигель - девушка действительно необычная. То, что она навела на нас суггестию исключительной достоверности, может и не удивительно, таких людей достаточно. Гипнотизёры, практикующие психологи, маги белые, чёрные, йоги, прочие. Но поражает мощность. Понимаешь, её сила повернула процесс вспять. Что невозможно...- покосился на геолога, урчащего что-то себе в бороду.- Я думал, что невозможно. А Карп вот говорит...
   - Говорит, что не бывает невкусной сгущенки. Бывает мало водки. Дело не в этом, Степан. Понимаешь, я такую мощность один раз в жизни видел. Но до сих пор считаю, что мне померещилось. Не может человек обладать такой энергетикой. Что-то тут не так.
   Базальски пожал плечами.
   - Но Глоова есть Глоова, уснуть мне на рельсах.
   Мякенький неласково глянул на товарища.
   - Может, сгущенка и вкусная, но она несъедобная. Глоова... Ты его видел, Глоову? Ты даже не знаешь, что у него две головы. Я убежден, Вова, что и Глоова не может. В этом случае, когда зачем-то подделывается мощность, можно ведь начать утверждать, что Сам - очковтиратель и шарлатан.
   - Здрасьте! Договорились!
   Тёмный разговор у "строителей". Степан прервал его с надрывом:
   - Мне без неё удавиться! Не стыдно признать. Я понял: Глоова - основатель движения? Если у вашего шефа такая сила, может попросим его помочь? Как-нибудь...
   - Всхлопоталась собачья пятка! - грохнул ладонями геолог. - Я так и думал, что чем-нибудь в этом роде закончится!
   - Подожди Карп! - подпрыгнул Базальски.- Н а д о ж е о б д у м а т ь !
   - Волосы встали на защиту хозяина дыбом! Можно тебе что-то шепнуть наедине, Вовик?
   Степан сказал:
   - Хорошо, я пойду на балкон, перекурю. А вы поговорите пока.
   - Идёт, - протянул ладонь геолог.- Даром что третьеводни бросил. А курил, между прочим, с детдома. Дай тогда и мне сигаретку.
   - У меня нет,- разводя руки.
   - Ты ж сейчас только сказал: перекурю?
   - Образно сказал. Я, вообще-то, не курю.
   Взяв с тарелки последнее яблоко, выбрался на балкон.
   Полотно неба неторопливо перекрашивали. Пряхи опустили западный край в золото заката, полотно легко, промокашкой, втягивало в себя благородный цвет. Город внизу тоже менялся. Кишкастая тень университетского шпиля уже подползла к дальним тополиным рядам. Настороженные деревья замерли. Онемение вечера. Хлопотливый день позади, никакая ночь впереди, маята и яблоко в руке. Ах, как тяжело на душе. И будет ли хорошо - неизвестно.
   Прилетела чёрная птица, оседлав зубец, завертела железным носом.
  -- Нет твоего дружка, символ тления.
   В окне мастерской перестали размахивать руками.
   - Так же, как и моей подружки. Но деваться им некуда. Будем ждать.
   Воронище, практичный малый, ждать не стал, снялся и полетел дальше.
   - Дай откусить?
   Мякенький Карп явно шутил, но Степан протянул я б л о к о .
   - Ладно, я тоже образно. Знай детдомовцев, домодетовцев-домодедовцев.
   - Ну так что?
   "Строители" разглядывали панораму, с такой высоты картографическую.
   - Чуть не подрались, художник. Но, наверно, иначе нельзя.
   Они сведут его с первым "музыкантом". Только Степан должен понимать масштаб хлопот отца-основателя. Лезут кому не лень. Необходимо договариваться.
   Вернулись в мастерскую, забрали останки иструмента, мембрану и ушли.
   Степан же сел на стул перед портретом. Смотрел долго. Приглядывался к границам творческой удачи, где-то даже ощущая наслаждение от своей умелости ремесленника. Удивлялся тому факту, что при всем при том, что владел тремя десятками технических приемов как живописец, обнаружил еще пару-тройку новых, появившихся на свет божий, когда сам он невероятным и до сих пор необъяснимым образом погрузился во мрак бессознательного. К примеру, это место. Теневая треть лба. Как пишет любитель? Развел корпусную краску - покрасил, рядом белилами светлую долю. Как пишет мастер, знающий традиции? Развел корпусную краску, покрасил и тень, и свет, затем, дав просохнуть, в тени лисирами, на свету преднамеренно перетемненное сверху разведенным полупрозрачным молочком белил с цветовым приссолом, и на третий раз, после очередной просушки, еще лисировка обычным порядком. А здесь что? Степан приблизился в упор, заглядывал слева и справа, ровно ставил голову по центру, снова влево, вправо. Фантастика! Цвет лба менялся. Влево - холодное под теплым лисиром, вправо голову - теплое под холодным лисиром. И ведь и то, и другое в одном месте. Это невозможно! Как он умудрился? Поднял портрет над головой. Висок на портрете прямо дышит, если можно так выразиться. И так холст, и сяк, и кверх ногами. Ах, вот в чём дело! Грубая кисть была, не вытертая ещё щетинка. От этого - мельчайшие бороздки краски, потом плоским колонком слева направо, не дыша, чтоб не смазать студенистую краску, холодным, и, соответственно, справа налево теплым. Последующие лисиры слева направо и справа налево противоположной гаммой соответственно. Объяснил себе? Объяснить-то объяснил. Только как объяснить, каким образом это удалось сделать практически? Никто кроме живописцев не поймёт: слева направо, справа налево не дыша. Проще объяснить сравнением. Вы собираетесь печь торт. Не трогайте "Песочный", и пусть он будет точкой отсчёта в смысле твердости. Отложите до лучших времен "Рыжик", "Гжатский, "Бедного еврея". Оставьте в покое "Ландыш", "Королевский", "Слоёный". Закройте тетрадки с рецептами тортов "Катя", "Света", "Поль Робсон". Вкусные торты. Но нас интересуют не их кулинарные достоинства, а только твердость. Не будем печь и "Трухлявый Пень". Нежнейшая штучка, но всё ещё твердоват. "Сметанник" тоже. Даже не будем ваять "Птичье молоко", пусть за это всю оставшуюся жизнь придется питаться одними селедками. "Птичье молоко" по твердости кирпич по сравнению с тем, что необходимо. Примерно так: первый слой - желе, второй - безе, третий - взбитая сметана, одно на другое сантиметров по пятьдесят. Сделали? Странно! Пускай сделали и это не расползлось на ширину кухни. В таком случае попробуйте сверху поставить печатную машинку и напечатать хоть строчку.
   То же самое и с лисирами, которые вообще-то только по просохшему. Ну и Бог с ними, с этими эффектами, никому кроме самих живописцев не интересными. Творческий человек всегда найдет недостаток в красивом, потому что идеала не существует. Нет его в природе. Очень красиво, прямо Мона Лиза Джоконда. Пусть Леонардо писал её полжизни, а всё равно и здесь можно поправить, и тут изменить, не говоря уже о архивной причёске.
   Пока дождешься звонка от "строителей", можно с ума сойти.
   Здесь чересчур перетемнил, и самое время отбить охрочкой. Совсем чуть-чуть. Не дыша. И здесь можно лисирнуть волконскоитом. И рефлексик загасить. Ярковат. Тяжело на душе. Ах, как тяжело! Но жизнь продолжается.
   - Попишу немного. Допишу. Перепишу.
   Достал мастихин, кинжально блеснувший, срезал с палитры старую краску, новой надавил. Работал и вечер, и ночь. Старался делать так же вдохновенно, какое вдохновение предполагалось в тот самый сеанс. Иначе нельзя. Тут надо по большому счету. Нависал сверху, паря орлом, львом воздуха. Садился на корточки, меняя ракурс. Приближался настолько, что даже ткнулся носом в краску, замарав кончик невероятным сплавом оливкового и лилового. Отходил на длину мастерской, собирая колорит картины в единое целое. Активно, творчески работал, сочленяя кисть с холстом. Когда ночное небо поседело утром, оглядел портрет в последний раз воспаленными глазами и понял - портрет безнадежно испорчен. Его изменения, не в отдельности - в отдельности целесообразно и красиво,- а в массе разбалансировали, выдернули творение из той трансцендентной сферы, в которой боги создавали, наверно, свои невозможные вещи, начиная с подземного озера с тайным именем, в которое ночью спускается солнце, и кончая единой формулой бытия.
   Обматерил какого-то "масляного человека", отказавшего первый раз за свою сваренную жизнь хозяину в помощи. Сломал кисть, пнул стул и, оскалившись, выкинул из себя:
   - Пришла свинья, жопой стерла! Ненавижу живопись!!
   Портрет внимательно следил за его бросками по мастерской. Такое случалось с художником не раз. Если не понимаешь, что прорыв там, где рефлекс, вопреки канону, ярче, загасил его - получай! Сиди, жди очередного вдохновения. Можно одеть хламиду, сшитую из тысячи лоскутков, и тронуться в дальний путь. Совершить святое путешествие пилигрима, чтобы в конце концов войти в храм, где поклоняются искусству. Сложнее это самое искусство придумать и сделать. Потому что с нуля, каждый раз новое, добывая из немыслимого невидимого неслышимого непознаваемого неизменяемого нерожденного безначального бесконечного, из себя, вмещающего всё.
   Итоги дня неутешительны. Настроение и так понятно: пришла свинья и так далее. Ожидание звонка мучительно. Больную его птичку держать сейчас за руку? Тоже мало хорошего. Начнут тебя всякие карлики серным дымом окуривать, улетать в Москву-реку от взрывов шпили университета, прочие визуально-нематериальные катаклизмы.
   В сердцах почистил зубы, разобрал постель и в трусах закружил по мастерской. Он нашел, что хотел. Простое и ясное. Валериановый корень. Открыл наугад книгу. Какая разница, откуда читать? Всё равно не раз от корки до корки. И в надежде, что придет хотя бы относительное успокоение, прочитал: "Зачем твой отец приходил в лагерь мингов ночью? Он знает - мое племя вышло на тропу войны. Шел - знал, что у ирокезов есть ружья и томагавки. Зачем он приходит ночью, хватает меня за волосы и хочет снять скальп с делаварской девушки?"
   Почитав немного, отшвырнул книгу. Ни черта ему не поможет простое и ясное. Необходимо совершив насилие, заснуть. Отключил свет, одеяло на голову, пожаловался:
   - Он не мальчик - у него борода .
   Усталость копится, ожидание мучает, и з - п о д о д е я л а с л ы ш и т с я :
   - Пусть лесной цветок говорит. Если её слова будут так же приятны, как внешность, они никогда не покинут моих ушей. Спокойной вам ночи, приятного сна, желаю увидеть козла да осла. Козла до рассвета, осла до утра, спокойной вам ночи, приятного сна. Против одного корсара - полтора корсара. Проклятье! Подите вы знаете куда, поганцы летучие?!
   Пришедший сон погасил последние мысли. Только не знал художник, что в тысяча восемсот двенадцатом году Наполеон произнес слова про враждующих пиратов именно здесь, на Воробьевых горах, опираясь усталым взглядом на горящий внизу город. Точно в том месте, где спал Степан Бумажный, только ниже на две сотни метров.
  
   29
  
   Спать бы да спать, ни о чём не думать. Низом подушки выбросил руку вперёд, затащил скандалящий телефон под одеяло.
   - Стёпик - ты?! По глазам узнал. Вас домогается Иван Вильчевский. Хошь сказку расскажу? Жили-были зуб и пельмешка, они поженились и родилась у них кто? Вот и ты, какашка!
   Степан тёр глаза, молчал.
   - Что молчишь, продукт пищеварения?
   - Я не проснулся ещё.
   - Ну так я разбужу! Готовься - бить буду! Я рядом.
   - Ваня, если магазин под боком, купи чего-нибудь к чаю перед избиением.
   Посидел, пощурился, привыкая к свету, и поднялся. За окном земля соединялась с драконом. Такая красочная аллегория является красочной аллегорией только для некитайцев. Для китайцев обыкновенно - пошёл дождь, закапало. Немец терзал бы метеорологов упреками типа "Майне Дамен унд Херрен, я всю ночь вычерпывал из подвала вашу сухую безоблачную погоду". Француз бы взбил поэтическое безе: "Пальчики дождя играли на клавесине клёна. Листики-клавиши вздрагивали один за одним, порождая музыку, успокаивающую взбаломошенные облака." А вот что сказал бы русский человек, полуазиат-полуевропеец? Степан запрыгнул в трусах на подоконник. Чудесен аромат дождя! Русский человек, наверно, сказал бы так...
   - Чавой-то размокропогодилось.
   В дверях стоял Вильчевский, в леопардовых пятнах сухого и мокрого.
   - Иду себе по городу, ножницы купил, никого не трогаю, вдруг бац!, дождь-мочитель. Чего, спрашивается, ради? Привет, голопузый.
   Он шлёпнул на стол кулёк с круассанами. Степан надорвал целлофан, вытянул и перекусил пополам воздушную булочку.
   - Живот подвело с утра.
   - Я вами восхищаюсь! Утро..!
   - В дождь так славно спится, - потянулся Стёпан.
   Вильчевский достал из кармана брегет на цепочке, открыл с музыкой и потряс перед носом д р у ж к а , х в а с т а я с ь .
   Внезапно вспыхнуло. Художники обернулись. Солнце, упавшее вечером в нижние воды, уцелело, не растворилось, а покинув озеро с тайным именем, взлетело, искало и нашло в дождевых тучах дыру и ударило через неё лучом прямо по университету. Разветрится, никуда не денется.
   Вильчевский закрыв крышку, опустил брегет в карман. Чувствуется, спроси его сейчас время, он снова с удовольствием повторит доставание часов, щелканье крышкой и музыкальный тринклид.
   - Пижон!
   Вильчевский не спорит. Мало того, с петли брюк, за которую крепилась цепочка брегета, свешивалась связка ключей, оканчивающаяся в нижней части раскрашенным в жизнерадостные цвета черепом. Пижон и модник. В эпоху рококо позвякивание брелка у кавалера считалось признаком элегантности. Посему кавалеры навешивали побольше мелочи из слоновой кости, фарфора и металла. У Вильчевского тоже: висело и звякало. Одно слово - кавалер!
   - Хоть ты и недостоин, но зато я великодушный. На, дарю.
   Из того же кармана, где часы, достал яйцеобразный предмет. Достал не по-человечески. Держа часы левой рукой у правого бока, правой шарил в левом кармане. На лице его было написано, как ему хочется еще раз нажать на кнопку брегета.
   - Приехали родственники. Мне часы подарили, я их за это чуть не поубивал. Но не стал, потому что обидчивые очень. Я любому такую услугу сделал бы. А Аньке всучили эту безделушку. Она, как водится, поблагодарила, воспитанная девочка, а после жалуется: "У меня уже Дима есть, жених, пора меха дарить, а они, непутёвые, думают, что я в щенячьем возрасте с тех пор, когда они в последний раз набежали из Сибири, так и осталась". Тебе меха не надо? Тогда - на, передариваю Тамагочу,- вручив подарок, воткнул руки в боки.- Ладно, я тебя бить пришел! И честное слово, повалю сейчас на пол и буду пинать кирзовыми сапогами по ребрам, если не расскажешь, почему не приехал на Томкин день рождения. Я ведь обиделся, между прочим!
   Э-хе-хе, что говорят Степану Андреевичу по этому поводу дежурные китайцы? Дежурные китайцы говорят: "Уста - ворота ума. Если держать их открытыми, ум ускользнет наружу". Не про ум, конечно, разговор, никуда он не денется. Но взять сейчас и выложить другу всю цепочку, состоящую из ста пятидесяти пяти миллионов звеньев? Молчать тоже нельзя. Настоящий друг всегда почувствует. Надо рассказать хоть звено. Степан рассказал, как спасал упавшего в колодец ребёнка.
   - Ну, ты... ерой! Ну ты... Тарза-а-ан! Дай я тебя обниму! - сгребая Степана в медвежьи объятия.
   - Ванька, отпусти, ребра ведь трещат.
   Вильчевский замахал ручищами.
   - Так что ж ко мне потом не приехал? Выпили бы - нервы успокоил.
   - Да-а...- вяло шевельнув ладошкой.- Там ещё потом было...
   - Ой как мне это занравилось. Чуавек, подь сюда!
   Вильчевский стоял у станка, на котором прятался под распоротой наволочкой портрет.
   - Это что? - подозрительно тыча пальцем.- Какая же ты скрытная скотинка всё-таки. Показывай давай, бык фанерный!
   Сил нет смотреть художнику на безобразие, бездарно устроенное им на шедевре неизвестного мастера. Посредственность - всего лишь страх жить не по своим средствам. Гениальность живёт только не посредствам. Почему гении первыми и спиваютя, первыми в долги залазят, первыми загибаются. Искусство, в таком случае,- прибежище гения от посредственности. Гений мучился, творил, а он, посредственная личность, самым бессовестным образом дрых в это время.
   - Не надо. Запорол я его. Только что завесил.
   - Так отвесь! А уж запорол или нет, я сам буду решать.
   - Нет,- проявил твердость Степан.
   Что тут началось. Носороги побежал по мастерской, переворачивая стулья.
   - Дырка ты поповая! Ударение ставится не по поводу попа, который молится, а на другое "о".
   - Нет, нет и нет,- не отступал Степан.- И не говори мне больше о скальпах.
   К носорогам присоединились слоны. Носороги по-прежнему переворачивали мебель, слоны трубили и плевались.
   - Ты знаешь кто?
   - Знаю. Я молодой реполов, не успевший покинуть своего гнезда.
   - Ну Стёпочка! Ну Степанечка! Ну Степышечка!
   - Нет, Ванюнечка! Нет, Ивашечка! Нет, Иоанн!
   - Хочешь, я тебе посуду вымою?
   - У меня холодильник пустой, следовательно, посуда чистая.
   - Не были вы мне никогда другом, Степан Андреевич. Я цель твою прозрел! Всю жизнь прикидывался лояльным.
   - Неправда. Мой отец снимал скальпы, дед снимал скальпы, и я буду снимать.
   - Что ты так упираешься, Степанчгук-Большой Змей? Ну запорол работу, ну и что? У меня их, испорченных, штабелями. Мне не жалко - смотри. Покажи хоть вполглаза. Ты друг или портянка? Любопытно ведь, как художнику. Покажи, Стёпка, покажи, родной, покажи, зайчушечка.
   - Э-хе-хе, чушечка. Надоел ты мне. Смотри.
   Вильчевский аккуратно снял наволочку. Степан одел брюки, отвоевал с прорешкой и взялся за кофе. Всё это время за его спиной была абсолютная тишина. Вильчевского если не слышно, такое ощущение, что в ушах перепонки лопнули.
   - Называется: он писал картину - остальные работали. Ты... бледнолицый ты хорёк! Негр потный! Никакое племя не пустит тебя в свои вигвамы!
   - Ну спасибо, обрадовал. Кофе будешь, разумеется?
   - Вылей свое кофе свиням! Что же ты прикидывался пейзаном? Запорол, испортил, облювал.
   Вильчевский встал к Степану фронтом, руки по сторонам и вверх, в руке угрожающе бренчит полная горячего кофе фарфоровая пара, на поясе тренькают ключи с брелком, похоже, даже звенят золотые часы в кармане. Неизвестно, правда, обо что они звенят.
   - А мы, оставшиеся за флагом... Когда один из нас умрет, я потом всем буду говорить, что ты был моим другом. Кабальеро..! Очаговательно! Дай я тебя, поцелуя, обниму. Ты знаешь, какая миссия у рыцарей?
   - Не знаю и знать не хочу. У меня слизь под сердцем.
   - Я тем не менее молвлю. Основная миссия рыцарей - освобождение девушек.
   Вильчевский в данном случае не принимает во внимание мистический смысл. Символ поиска и освобождения из плена души, удерживаемой враждебными низшими силами, его не интересует. Мальчики должны быть зацелованы! Андромеда целует Персея, Брунгильда - Зигфрида, Василиса Прекрасная - Иванушку-дурачка. В этом месте его так сладко перекосило, что не приходилось гадать, кто в данном случае Василиса Прекрасная, а кто, соответственно, Иван-дурак.
   - Подсуетился, взопрел промеж лопаток, Горыныча ухайдакал - получай за труды поцелуйчик дурочки-снегурочки. Ты, Андрейкович, заработал этот пицилуйчик. У тебя есть сейчас, кому поцеловать?
   Степана отвернулся, чтобы друг не видел, как неожиданно для него самого свело скулы.
   - Ты что..? Стёп... это... это она, что ли? - до Вильчевского доходило.- А что ты про слизь-то?
   Поставил невыпитый кофе на стол и улегся рядом на край стола. Рок-н-ролльный столик под ним чуть не подломил свои стиляжьи ножки, но всё ж выдержал и застонал.
   - Э-э, парень, да у тебя неприятности.
   Вот они, те самые мучения, вызванные разделением полов. Как было хорошо раньше, до тех пор пока Зевс не разделил сферического человека на мужчину и женщину. Жило бы андрогенное существо, радовалось жизни, так нет, надо было богу такую глупость сделать.
   Степан, сгорбившись, щелкал программами телевизорика.
   ...по поводу предстоящего визита Папы в Москву и последующего затем посещения прибалтийских государств и готовящегося там же Всемирного фестиваля католической молодежи. Пресс-секретарь Ватикана заявил, что они не имеют принципиальных разногласий конфессионального...
   ... называвшийся в шестнадцатом веке блошиным мехом. Чучело соболя, куницы или ласки держали в руках или носили на золотой цепочке. Герцогиня Феррарская получила в подарок от мужа соболя с золотой головкой, украшенной двенадцатью рубинами, двумя алмазами, тремя изумрудами и четырьмя жемчужинами. Блохи предпочитали тонкий мех...
   ... если президент принимает единоличное решение о вводе Национальной гвардии на Северный Кавказ. Конституция не дает такого...
   ... дыр-дыр, бумс-бумс, дыр-бумс, бумс-дыр...
   Негры со своей икающей музыкой, в которой музыки, как в пустыне Сахаре снега.
   - Помнишь собрание на третьем курсе?
   Степан прекрасно помнил то собрание. Вопли: "Храм искусств! Храм искусств!" до сих пор в ушах стоят. Не заступались за Вильчевского, отмалчивались. С педагогами ясно, у них круговая порука, а студенты просто струсили. Только один человек встал - Степан, и сказал: "Вы говорите о дисциплине, пропусках и бумажке из милиции. Но ни один не сказал главного: что Иван Вильчевский самый талантливый в нашем Храме искусств. Давайте выпорем его - и пусть учится дальше", после чего, оторжавшись, вопрос об изгнании из училища этого морально разложившегося засранца, больше не поднимался. Всыпать - всыпали по первое число, но оставили. И теперь друг его хочет, чтобы Иван вёл себя как те малодушные студенты? Это противоестественно настолько, насколько противоестественен инцест фортепиано и арфы. Он понял, что дело в ней,- кивок в сторону портрета. Нельзя писать так, если не обожаешь свою натурщицу. Итак, чем Вильчевский может помочь? Он понимает, что друг из высоких побуждений не хочешь загружать ему задницу, но требует загрузить её.
   - Спасибо, Ваня. Сейчас я жду одного звонка. Если и не получится, знаю что дальше.
   - Честно? Ну и ладушки! Живи, учись и дурью майся. А впрочем, чем хочешь, тем и занимайся.
   Тогда его будут отвлекать и развлекать. Жизнь продолжается. Сейчас главное - найти напильник. Потом ему этим напильником душевные мозоли и сточат. Напильник в таких случаях, не вино, не ликёры, не всякое там рафинированное виноградное. Напильник в таких серьезных случаях один - русская водка. Пивка для разжижения, само собой. Иван по-гречески означает "бог милует". Он, которого так милует бог, как возьмет за хвост змею сомнений, ползущую по позвоночнику нерешительности, как даст-даст её башкой об камни, башка только хряснет и отвалится. Только надо позвонить одной сообразительной скво, предупредить, чтоб не теряла. Обещал ей богом обмилуемый. А затем сделает из Степана эпикурейца, эпикурее самого Эпикура, последовательного, естественно, не в той части, где "живи уединенно", а в той, где "отсутствие страданий, здоровье тела и безмятежность духа". В общем, не бывает неоперабельного настроения, бывают просто совпадения. У вас хреновое настроение, а у хирурга понос. Кстати, известно орёлику, что существуют три позы испражнения? Первая - "степной орел", вторая - "горный баран" и третья - "провисший заяц". Только ушки торчат. Так вот. Сейчас хирург принесет для операции всё, что для этого нужно. Тудыма-сюдыма семь секунд. Засекай! Слоны, носороги и облегченные хирурги ломанулись в двери.
   - Ванька, не буду я пить!
   Из шахты лестницы прилетело, заметаемое топотом ног:
   - Баба с возу - другая лезет.
   Какие там семь секунд. Степану показалось, что дружок его вернулся в то же мгновение, когда вышел. Похоже даже, он вернулся раньше, чем вышел. Вильчевский сбрасывал пар, а всё, что нужно для операции, бренчало в целлофановом пакете с рвущимися ручками.
   - Щас мы линии жизни горб-то вправим. Линия жизни, ты, главное, бойся!
   - Я не хочу. Пьянство мне постыло.
   - Вот поэтому будем пить из аметистовых кубков. В них вино теряет дурманящую силу. У тебя разве нет кубков из аметистов?
   Водка, падая в стаканы, завивалась винтом, самораскручиваясь. Стакан вставлен в ладонь, степановы пальцы с силой обжаты по граням.
   - Чокайся, фифочка. Выпьем не чинясь. Глотай, конина дохлая!
   - Не хочу.
   - Щас ножками затопчу, хвостиком замету. Что, рот силой разжимать?
   - Не буду.
   - Накостыляю! Ребра под кожей чешутся? Щас почешу! Глотай таблетку, моя куколка. Первая рюмка колом, вторая соколом, а протчие мелкими пташками. Считаю до трёх! Раз! Два! Два с четвертью! Два с половиною! Два на ниточке! Два на иголочке...
   Степан проглотил таблетку и пожаловался:
   - Малодушный я.
   - Само собой. Мало того: опреломыслая хавыра, олдовый котел, дынькоголовая мотыга, исцелованная плётками насмерть, девчонский соплюшечник, сало, краказябра, конькеист с потными зубами и демонопат. Сразу по второй, тоску размыкав.
   - Обалдел, что ли? Тогда надо было уж в первую доверху лить.
   - Как я обожаю вакуумные бомбы!
   Под падение самораскручивающейся водки в стаканы, Вильчевский рассказал кое-что об этом чудном оружии. Вакуумная бомба - боеприпас объемного взрыва. Представляет собой смеси различных легковоспламеняющихся нефтепродуктов. Метан, пропан, бутадиен и прочая прелесть. При ударе о землю бомба вскрывается и образует аэрозольное облако, смесь горючих веществ с воздухом. Затекает куда только можно. Ноги так затекли, что не вытекают обратно. Потом ба-бах! Поражающее действие в пять раз превосходит обычные взрывчатые вещества.
   - Ты зачем третью наливаешь? Мы еще не закусили после первых двух.
   - Щас закусим. Вывинтив из мозга пробки, разольём идеи в стопки.
   Чему удивляться, что третья порция упала водой.
   - У тебя соль есть?
   В эту секунду Степану ударило в голову.
   - Соль дороже золота. Без золота можно жить, без соли нельзя.
   - Кто тебе такую ерунду сказал, Степан Андреевич?
   - Коссиодор.
   - Дурак твой Коссиодор! Он где живет? В Люберцах? Там все оригиналы. Если тебе соли жалко, я тоже не могу солить помидоры золотом. Оживляй давай!
   Дружку в одну руку помидорину, соленую такой дорогой солью, в другую - оранжевое яйцо. Степан повертел в руках игрушку. В яйце окошечко. По периметру символы, внизу кнопки.
   - Если выдернуть хвостик сбоку - птенец родится и начнет развиваться.
   Степан помнил, как ещё до его первой поездки в Париж, каждый второй ребенок ходил с подвешенным на шее таким яичком. Из телевизора слышались жалобы учителей по поводу игрушки, придуманной зловредными японцами. Дети во время урока должны учиться, а не возиться чёрт знает с чем под партой.
   - Мы должны его вырастить. Я прихватил инструкцию. Обязаны кормить птенчика, укладывать спать, делать уколы, если заболеет, выносить фекалии, если нахезает, периодически играть с ним. Имеешь право по попке наподдать, если будет капризничать.
   - С ума сошёл? У меня нет времени побриться, а я должен возиться неизвестно с чем.
   - А спать до обеда, зубами к стене, есть время? - и выдернул хвостик из яйца.
   Склонились над игрушкой, разглядывая, что происходит. Яйцо в траве запульсировало.
   - Ну? - не вытерпел Степан через минуту.- И что?
   - Фиг его знает. Наверно, скоро вылупится.
   Вылупится - так вылупится, и откатил яйцо подальше, чтобы не отвлекало.
   - Я, Степан Андреевич, хочу выпить за твоих врагов, - локоть на уровне плеч, на гусарском отлете, аметистовый кубок у губ.- Чтоб у них всё было хорошо. Чтоб имели они огромные квартиры, дорогие машины, большие кучи денег, красивых жён, тёщь на кладбищах.
   - И зачем это нужно?
   - А затем, чтоб от такой хорошей жизни им не хотелось делать гадости.
   Они выпили и закусили. Степан подумал и сказал:
   - Зря выпили. У меня нет врагов.
   Вильчевский не согласился. У каждого человека должны быть враги. Чтобы человек не почивал на щите и лаврах не расслаблялся.
   - А у меня нет,- заупрямился художник.
   - Должны быть. Ты просто забыл.
   Степан задумался, рыская по своей жизни туда и обратно. Не было врагов, хоть тресни! Нет, были, конечно, но все-таки не враги. Так, мелкие недоброхоты. Этому по уху дашь, другого дурака проигнорируешь, на женские наскоки, в которых больше ору, чем дела, не ответишь. Но по большому счёту не было. Никто его особенно не заедал и тем более не ненавидел.
   - Был враг. Точно! Дура-баба-лисапед, мозги на сдачу. На одной лестничной площадке жили. Утверждала, старая, что я об её коврик ноги вытираю. Даже караулила за дверью. Ей бы пугалом на огороде подрабатывать, а она табуретку у двери поставит, сядет и ждет. По-моему, даже телевизор в коридор перетаскивала. Я домой, она выскакивает, глаза бешеной селёдки, стучит соседке, такой же маразматичке, и начинают пронзать воплями уши.
   - Давай ей текинский ковер купим?
   - Это в Красноярске было.
   - Жаль. Постелили бы роскошный ковёр на всю лестничную площадку, у двери тумбочку из антикварного, на тумбочку вазу, в неё букет георгинов каждый размером с её голову.
   - У неё маленькая голова. Как яйца у её деда в холодной воде.
   - Ну какая? Такая что ли? - показал полмизинца.
   - Чуть больше,- Степан передвинул палец Вильчевского в основание мизинца.
   - Мда, для головы ещё сойдет, а для яиц маловато.
   Каркнуло. За окном, на зубце сидел воронище. Вильчевский срочно потребовал рогатку.
   - Это Жулькин дружок.
   - Тогда давай выпьем за дружбу!
   Они выпили за дружбу. Иван подошел к окну и обратился к птице, где-то даже похожий на патера. Патеры, когда с амвона выступают, бывают навеселе? Бывает. Что они не люди, что ли?
   Ворон стал боком, готовый в любую секунду шарахнуться прочь и внимательно слушал.
   - Скучно жить без алкоголя. Ты не согласна, птичка?
   По ворону было видно, что не скучно. Своя напряженная жизнь, мероприятие за мероприятием. Вильчевский махал руками, доказывая. На каждый взмах руки ворон вздрагивал, но не улетал.
   - Кошки не пьют, собачки не пьют, коровы... Нет, коровы пусть останутся трезвыми. Детей кормить сыром надо. Птичка прилетела, фью-фью, нажралась червяков, полетела, крылышками бяк-бяк, на лету обгадилась , снова в гнездо, жопу мять. Ну скучно, сил нет!
   Ворону надоело и он свалился с зубца вниз. Лучше полететь за червяками, чем слушать неубедительные аргументы резонёра о пользе тотального пьянства.
   - Ты ничего не слышишь? Или у меня в ушах звенит?
   Степан давно уже слышал какой-то звук, но не обращал на него внимания.
   - Ба! Да это Тамагочи!
   Вильчевский вырыл закатившееся под бумаги яйцо и пошел к Степану со счастливым лицом.
   - У-тю-тю. Вылупился, перепелушечка. У-сю-сю.
   Малюсенький Тамагочи шлялся из угла в угол и разевал клюв.
   - Он, наверно, есть хочет? - предположил Степан.
   Вильчевский с трудом нажимал толстым пальцем миниатюрные кнопочки.
   - Жмем вот так,- он заглянул в инструкцию.- Смотрим.
   В окошке появилось: возраст - 1 год , вес - 20 грамм.
   - Ты понял? Он еще ни разу не поел, а ему уже один год. Ну йог! А это что за тесты. Дисциплина - нуль, "ханге" - голодность,- нуль, счастливость - нуль. Надо кормить.
   В позиции "корм" появилось меню.
   - "Мил" означает "еда" и "мука". Значит, мучное. "Стейк" - мясное. Слушай, а стейк из курятины бывает? Ничего себе! Он, оказывается, каннибал. Во дают японцы! Ну, кушай, деточка.
   В траву упала печёность, похожая на ромовую бабу. Птенец набросился на неё и живо умял.
   - Теперь мясное.
   Сверху свалилась шайба стейка. Мгновенно исчез и он.
   - Накормили,- удовлетворенно сказал Вильчевский.- Как вспомню, как с Анькой всю ночь прыгали, так вздрогну! То писать, то какать, то сиську, то газету.
   Степан взял яйцо и, балуясь, прошел по кругу по позициям.
   - Чёрта с два! Он недоел.
   В самом деле, в тесте "ханге" из четырех сердечек окрасилось только одно.
   - Ну, тогда он слон! Сколько ж ему надо? Дай-ка сюда.
   Вильчевский нажимал раз за разом и "стейк", и "мил", повторяя:
   - Жри, скотина! Жри! Чтоб ты лопнул!
   Внезапно в правом углу экранчика появился череп. Полезли в инструкцию и вычитали, что Тамагочи нельзя перекармливать. Но зато перекормленного можно лечить уколами. Поставили укол - порядок, череп исчез, и довольный Тамагочи носится по лужайке.
   - Ты знаешь...- смущенно сказал Степан,- У меня к нему где-то даже отцовские чувства пробуждаются. Ерунда какая-то. А что будет, если мне в город надолго надо, а я его оставлю дома?
   - Помрёт.
   - Да ты что?! - Степан опёрся на кулак и задумался.- Меня ж потом совесть замучит. Не надо было его вылуплять.
   Вильчевский, швыркая помидором, пошел к станку с портретом. А как начал рассматривать и про помидор забыл. Кряхтел, наклонялся, отступал, щурил глаз, бормотал в бороду:
   - Когда девица падает, она падает на спину. Я говорю, когда Степан Бумажный пишет картинку, он не пишет крупные фигуры крестьян, он не станет мелочиться, он сразу пишет шедеврики,- воткнул палец в степанову грудь.- Ты достойный человек! Высокий, как сосна, сильный, как лось, быстрый, как лань, свирепый, как пантера!
   - Мужское достоинство это что-то хорошее, но я не знаю, что это такое. Ты, Ванька, думаешь, я потеку? Вчера вечером и сегодня ночью я испортил что только можно.
   Вильчевский покачал головой, в том плане, что это его дружок пусть кому-нибудь другому говорит. Вчера только ему доказывали, что Краснодарский край лежит в Сибири со столицей в Красноярске. Для людей, не забывших основы школьной географии, это может быть очень смешно. И он смеётся после таких слов. Это же а ля прима? Верно он, тоже живописец, понимает? Нечего тут картину гнать!
   Степан махнул бровями. Брови как-то неконтролируемо махнулись по очереди.
   - Я такой а ля примы в жизни не видал, заливала! Всё ж сползает и течёт. Потная спина. Как это у тебя получается?
   Степан на этот раз махнул бровями дружно. Ему бы самому кто объяснил.
   - А славная девушка,- Вильчевский снова вернулся к холсту.- Что-то необычное в ней. Марсианское,- и он неприлично близко, на расстоянии поцелуя придвинулся лицом к портрету.
   - Юпитерианское,- поправил Степан.
   - Что?
   - Да я... так.
   - Но женщина умная, чувствуется.
   - Господи, ты-то откуда знаешь?! - воскликнул Степан, уколотый в сердце перевернутым значением слов об уме. Как его теперь вернуть, нормальный ум?
   - Да собственно... ну это... А! Большой и ясный лоб. Ты видел когда-нибудь женщину со лбом? Я имею в виду, Мадонну. Мадонну с горностаем я видел. Мадонну с гранатом в руке тоже. С киндерами очень много. Даже с мешком есть. А вот со лбом не встречал.
   О, это человеческое сообщество, понимающее как надо, и как не надо. Ведут себя люди по особым законам, придуманным. И чувствуют, что вождь - большая сволочь, а будут ведь механически отбивать ладони. И знают ведь, что улыбающийся официант улыбается не вам, а своему начальству, в другом месте находящемся. Специфические инстинкты работают. И твои тоже работают - сам же дашь на чай. Утомительная, но железная игра условностей. Разношерстные примеры, ну да какая разница. Вот друг его сейчас ведёт беспутный разговор. А сам у себя в уме прикидывает каким образом его, Степана, терзания переставить с военных на мирные рельсы. Но надо ли это Степану? И надо ли другу всё знать. А значит, придется опять же притворяться, что нормализуется и будет хорошо, и настроение поднимается, и хватит подныривать - всплываем.
   На столе запищало.
   - Он накакал.
   - Убирай тогда.
   Вильчевский даже для чего-то отклонил холст на себя и заглянул на обратную сторону. Разрешения загадки невозможного письма по а ля приме и там не было.
   - Ещё чего. Мамаша у нас ты - ты и убирай.
   - Я уберу. Мало я памперсов говняных за Анькой натаскался. Теперь кобыла выросла выше меня и меня же жизни учит. Не-ет, детей нужно периодически рожать, умиляться и душить.
   - Слышала бы тебя твоя жена.
   - Я и дома это говорю.
   - И какая реакция?
   - Какая-какая...- Вильчевский закрылся макушкой, разглядывая Тамагочи.- С ним, кстати, поиграть надо. А то у него, видишь, счастливости нет.
   - Не увиливай, колись.
   - Чаво колись?
   - Что Томка-то говорит про умерщвление детей?
   - Говорит, что душить можно только своих детей. За это я её и люблю, прикольщицу. Говорит: "Ты уверен, что ребенок твой?".
   Степану понравился томин юмор и достойный отпор. Взял Тамагочи.
   - У меня какие-то подозрения появились,- проверяя тесты.
   Голодность - два раскрашенных сердечка из четырех. Счастливость - также. Почитал птенцу книгу, проверил счастливость - то же самое, два из четырех. Поиграл с мячом, проверил счастливость - то же самое, два из четырех.
   - Теперь накормим бебса.
   Накормил, проверил голодность - сыт, четыре из четырех. Проверил счастливость - ага, попался!, три из четырех. У того счастливость, оказывается, впрямую зависит от сытости. Читай не читай, играй не играй - счастья не прибавляется. Ничего не интересует. Натрескался - счастлив.
   - Голодное брюхо к учению глухо.
   - Оно у него хоть так, хоть так глухо. Что ж тогда мы за личность растим? Я-то думал, мы орла растим. Потребитель какой-то.
   - Может, у него только во младенчестве нет тяги к знаниям. Может, он андерсеновский гадкий утенок. А как вырастет лебедина, белая и красивая, шея в руку толщиной.
   - Не знаю, что из него вырастет. Я б его в интернат сдал.
   - Томогоч... тьфу!, Томочка, это я, Ванечка,- Вильчевский предупреждал жену по телефону о задержке.- Я припоздаю, ласточка. Не теряй своего зайчика. Не... нет... а... у... ы... Девичья гордость - это когда девочка гордая. Цыц, баба! Ты у меня знаешь кто? Индеец его метает... Всё! Целую, обнимаю, прижимаю, дожимаю, ужимаю, обжимаю!
   Тамагочи запищал.
   - Какого ему рожна опять надо?!
  -- Проголодался вроде, корми его. Кормящая мать - ты.
   - Сам корми. Делать мне больше нечего. А ты кормящий отец.
   - У тебя сиськи, ты и корми.
   - Щас в дыню получишь за сиськи!
   - Ну и пусть сидит голодный.
   - Пусть-пусть. Ты мне скажешь, наконец, как по а ля приме лисировать?!
   А что тут сложного? Во-первых, нельзя обременять свою одежду узлами. Римским жрецам Юпитера, во всяком случае, не позволялось носить узлы в любой части одежды. И Иван, от греха подальше, не должен. Также не носят на запястьях и щиколотках разомкнутые браслеты. Не положено. Далее ещё проще. Если заставить зеркало отражать всё, что оно отражало за свою жизнь, глаз увидел бы в зеркале чёрное. Что означает простое арифметическое сложение. Сумма бесконечного множества света - тьма. Так же как бесконечное деление чёрного порождает белые части. После берётся волконскоит или марс оранжевый прозрачный, или краплак и лисируется. Под пятки маслица для лучшего скольжения, в ноздрю пыльцы, драконя вдохновение.
   Это хорошо. Корефан Вильчевского, слава Аллаху, назюзюкался, и у него появились трезвые мысли.
   - Наливай, Иоанн! Ёлки в лесу не пахнут.
   Где-то за бутылками подал голос голодный Тамагочи.
   - Христос терпел и нам велел. Пусть терпит. Бери аметистовый кубок. Выпьем и накормим иждивенца.
   Выпили, закусили и дали птенцу стейк. Но Тамагочи почему-то отвернулся, есть не стал.
   - Его можно наказывать. Ну-ка, всыпь, пирдамоноклю.
   Ладонь величиной с птенца пошлёпала цыплёнка по попке. Тот поморщился и, переменив решение, съел мясо.
   - Вот так! Будешь у меня тут кобениться, страусёнок. Закусывай, или привяжу коню за хвост и по полю разкукарекую.
   Зазвонил телефон. Степан прижал рожок к уху.
   - Ай момент. Это тебя, зайчик.
   - Ка-а-во-о-о ышо там..? Масюсенька! Ты чего названиваешь?
   Бородатый набычился всем что у него есть. Степан вопросительно поднял брови. Вильчевскому бы Отелло играть. Измазать шоколадом - и на сцену. "Ты перед сном молилась, масюсенька?" Все б рыдали!
   - Это она нарочно! Я понимаю, когда ты рыбачишь и в сети попадает утопленник. Ты его, как крещёный, к себе в лодку. Утопленник мгновенно оживает, вскакивает и с дьявольским хохотом кидается в воду. А этого я не понимаю!
   Встал и сделал заявление в сторону рукомойника.
   - Будет Третья мировая война! Между мужчинами и женщинами!
   Оказалось, что у томкиных родственников лишний билет на "Цыганскую любовь" Легара и Тома срочно собралась в театр. Само собой, зайчика предупредили, чтобы женщину не потеряли, если задержится. Оперетта в двух частях, как-никак.
   - Знаешь, сколько их у меня, этих родственничков? Жутики! Я б их...
   - Собак.
   - Что?
   - Они не волки - собаки, которые пришли сюда, чтоб руки делаваров обрубили им уши и хвосты.
   - Точно! Ты сказал то, что я думал. Будь моим зеркалом, друг!
   - Это не я сказал. Еще Фенимор сказал, что у неё маленькие ручки, ножки и большая душа. И она достойна своих предков.
   - Предки её недостойны! В смысле, родственники.
   - Ещё помню, что он возьмёт с собой женщину, чтобы она жарила ему дичь.
   У Вильчевского губы непроизвольно складываются в сердечко. Сладость от улыбки разливается по лицу ведром сиропа по блину.
   - Да-а-а, я бы взял её с собой жарить дичь!
   - И ещё помню. Она никогда... Никогда не будет жить в вигваме ирокеза!
   - Ка-а-ко-о-о-ва ещё ирокеза?!
   Надо видеть Вильчевского в такие мгновения. Ужас! Никакому ирокезу здесь не светит. Какой-то задрипанный индеец с заточенной веткой против людоеда Ракшасы.
   В бутылках раздался вибрирующий звук. Цыплёнок сидел не шевелясь, глаза затянулись плёнкой, из его рта и вылетал этот звук. Рядом, естественно, какашки.
   - Колыбельную ему спой, мамаша.
   - Перебьётся.
   - Бездуховным вырастет,- пригрозил Степан.
   - Пусть. Всё равно на окорочка пойдёт. Я в кабинет задумчивости, а ты пока разлей. Своевременное мочеиспускание - эффективная мера предупреждения пучеглазия.
   И, цепляя мебельные углы, натыкаясь на стулья, двинулся в туалет.
   Степан же сложил помидоры пирамидой. Снизу четыре, сверху два. Остался последний помидор, который никак не хотел укладываться промеж двумя. Не хватало третьей опорной точки. Художник не сдавался. Помидор скатывался, заодно разваливая два нижних ряда.
   - Ложись давай, скотина!
   Начинал снова. История известная, как Колумб дотянул до Америки. Вода протухла, солонина осточертела, команда взбунтовалась и потребовала повернуть обратно. Лукавый капитан пообещал вернуться в том случае, если кому-нибудь удастся поставить яйцо на кончик. Чем и занималась простоватая матросня на качающемся корабле до того момента, пока каравеллы не уткнулись в американский берег. Колумб потом установил сваренное яйцо, шлепнув его о стол. Он же специально не оговаривал, что скорлупу нельзя разбивать. История повторяется каждый раз. За решением аналогичной проблемы Вильчевский и застал Степана. Матросы были необразованны и потому простоваты. Художник - образован, но просто пьян. Бодрит постороннего наблюдателя еще то, что матросы, если могут напиться, чем они охотно занимались в свободное от вахты время, никак не могут стать образованными. А вот художник может прикинуться простаком, будучи трезвым. Труд без воровства - варварство, воровство без искусства - труд, а водка с неважной закуской дает потрясающий эффект. Отдельные русские люди это знают. Знают и отдельные американцы, потомки ринувшейся за Колумбом алчущей массы. Американцы вообще любят тибрить чужие идеи. Обо всём этом думал Степан, мучаясь с помидорами. Приятно, когда есть на кого сваливать.
   - Вообще, мужики, если вы вдвоем с девушкой, сходив посикать, если унитаз без крышки, обязательно проведите своим носком по периметру, промокая капельки.
   - Мужики - это я и Тамагочи?
   - Ага. Я в туалете анекдот вспомнил. Хошь, расскажу?
   - Погоди, я должен последний помидор установить.
   Вильчевский поглядел на степановы мучения, взял из в очередной раз разваленной пирамиды помидор и целиком запихал в рот. Геометрическое равновесие пирамиды было восстановлено самым чудесным образом.
   - Жираф говорит бегемоту: "Ты такой толстый и нелепый, у тебя даже нет шеи. Укусишь - сразу падает. А я, если ем чего-нибудь вкусненького, у меня, пока до желудка дойдет, я сто раз кайф словлю."
   Они выпили. Иван закусил, Степан не смог. Ему водка не пошла. Сморщился, напряг шею.
   - Что, не покатило? - сочувственно спросил Вильчевский, мелко помаргивая.
   - Угу. Надрались мы с тобой,- запил пивом, перебивая неприятное ощущение.
   Такое неприятное ощущения так же не нравилось уцелевшим жителям Помпеи. Вот уж было извержение в свое время!
   - В пном-пень дырявый..! Так что там бегемот?
   - Бегемот отвечает: "А как в смысле порыгать?"
   - Вовремя ты мне его рассказал.
   - Ну извини,- поставил стакан прямо на Тамагочи.- Ай ты маленький! Я ж тебе позвоночничек чуть не сломал. Алкаш проклятый! Не пугайся, это не ты - алкаш, это я алкаш проклятый.
   С будущим орлом произошли метаморфозы. Клюв выгнулся орлино-попугайской кривизной. Но птенец стал каким-то сонным и зевает эдак придурошно глазёнками.
   - Довоспитывались,- заглянул в инструкцию Степан.- Бехиндером стал. Помрет наверно с такими родителями.
   - Что такое бехиндер?
   - Инвалид.
   Степан предложил сделать кофейную паузу. Вильчевский с охотой согласился и даже навязал свою помощь, лишь бы не находиться у бражного стола. Известно, как тяжело заходить в комнату с умирающим. Они готовили кофе, пряча глаза друг от друга.
   - Перестал даже пищать,- сказал Степан.
   Вильчевский взревел:
   - Да это что такое?! Чувствуешь ведь себя последним подлецом из-за куска транзистора!
   Подскочил, схватил яйцо.
   - Тамагочичка! Ты будешь счастливым, морда?! На, жри! Играй, гусь лапчатый! Укол на, фря такая!
   Тамагочи хоть и ел, и играл, но против прежнего оставался и вял, и уныл. Степан потребовал яйцо к себе, он знает что делать. Для начала проверил счастливость. Счастливость невысока - одно раскрашенное сердечко из четырех. Потом взялся за воспитание. Играть не стал, а отшлепал, как сидорову козу.
   - Ты ж забьёшь его до смерти. Ты не папа, ты свирепый варвар! Передай мне животное. Что, кукушонок, шары по чайнику с таким папашкой?
   Вильчевский всадил птенцу подряд уколов пятнадцать и проверил счастливость. По-прежнему: один из четырех. Существо, счастливость которого не изменяется в меньшую сторону после истязаний, нельзя не назвать мазохистом.
   - Выкинь эту преумаленную личность.
   Садисты-родители разлили последнюю водку и выпили. Выпили, как ни странно, за своего монструозного ребенка.
   - Тамаго-о-очи какие-то серпоклювые!
   Вильчевский повоевал с веками. Нижние ещё ничего, но верхние веки слушались плохо и норовили прилечь на нижние.
   - Давай поговорим, к примеру, о.. о... Во! О философии. Ты будешь говорить о философии?
   У Степана недоразумение с головой. Он её всё центровал и стабилизировал, стабилизировал и центровал, но голова как-то поворачивалась не в ту плоскость. Проблемы летучих мышей,- постоянное опрокидывание головой и нестабильность уровней бытия.
   - Кофе?
   - Не поможет. Гайки ослабли и пьяный день календаря. Поздно Стёпик пить "Боржоми" когда почки отказали.
   И они, припадая от слабости в коленях, словно совершая реверансы, ушли в город выпить что-нибудь ещё, потом поймать Вильчевскому такси. Но до такси похоронить Тамагочи. Тамагочи, правда, был еще жив и даже выдал на гора очередную кучку какашек, однако родители надеются, что их бехиндер к тому времени сподобится. Ушли оба босиком. Степан понятно почему. А Вильчевский, увидев такой хэпеннинг, из чувства солидарности тоже сбросил сандалии и ушёл в носках. По дороге вниз художники, естественно, говорили о философии. Они говорили о том, что вещая вермишель "Книги перемен" - всего лишь перебор реальностей, зачем-то опосредованных фантастическими свойствами. О том, что Конфуций - первый социальный программист китайской государственности: это можно, то нельзя, если ветер дует - трава склоняется. О том, что этот благородный муж - прямо культпросветработник, если смотреть с точки зрения кульпросветработника. Но, конечно, не в критическом плане, а просто удивлялись, как медленно человеческая мысль обрастает мясом. О том, как понимать детерминированное несоответствие по поводу круглых волн от бросаемых в воду квадратных кирпичей. О том, что определение Дао как-то несколько расплывчато: совершенное -- есть ускользающее, ускользающее - удаляющееся, удаляющееся - возвращающееся. Одинаковость - вот, понимаешь ли, глубина загадочности. Как оно беззвучно! И предлагали способ конкретизации подозрительных предикатов. Метод их был до удивительного практичен. Немыслимого невидимого нерожденного непроявленного неизменяемого безначального бесконечного Брахмана необходимо было просто соотнести с эрогенными зонами философов. В особенности филосовок. То есть, со слизистой поверхностью губ, кончиком языка, затылочной частью головы, сосками, областью пупка, внутренней поверхностью бедер, ягодицами, местами за ухом, областью заднего... Впрочем, достаточно. После чего, высшая объективная реальность, безличное духовное начало мира переменило бы трансцендентное естество на имманентное. И монахам, соответственно, удобнее молиться, и половой вопрос конструктивно бы оформлялся. Заодно побранили Пифагора, который, несмотря на то, что доказал теорему о равнобедренных треугольниках, тем не менее был реакционер и консерватор, каких поискать. Известно, что сей как бы отстраненный философ-душка, одетый в штаны, на все стороны равные, являлся организатором своего рода италийского Ку-клукс-клана с железной дисциплиной и иерархией. Также подвергли сомнению пифагорово авторство вышеупомянутой теоремы. Известно, что в традициях того времени было подписывать коллективный труд именем отца-основателя. Художникам обидно за подлинного, канувшего в Лету, автора теоремы, ибо пифагорейскую школу основал тот же гадкий Пифагор. Потом художники заговорили о Пикассо. Но не ругательно. Пикассо хоть и тырил подряд у всех художников идеи, но воплощал эфирные пока идейки в такие совершенные формы, что и не жалко такого воровства. И Степан, и Иван - оба за Пикассо. Не за полоротых же художничков. Полоротый художничек, скажем, заявляет за абсентом, то бишь полынной водкой, о том, что он давно формирует концепцию такую-то и скоро будет писать всамаделишную нетленку, которая его, козе понятно, прославит. А Пикассо в это время делает вид, что держится за чью-нибудь женскую талию. Этой же ночью быстренько картинку по этой концепции делает - и на батарею, сушить ускоренными темпами. Через пару дней картина на выставке. Полоротый же художничек, окуклившись после похмелья, видит свою идею на чужом холсте и думает: "Вот гадство! Покажи, как я умею! Оказывается, хорошая мысль имеет свойство появляться в головах сразу двух человек! А может быть, даже у трех. Ужас! Терриблеман!". Это если художник полоротый. Но если из породы зубров, таких как Брак, Пикассо делал так. Схватив суть идеи, он говорил: "Ой, братцы-коротыши, что-то меня вспучило! Пойду-ка посижу-подумаю". А сам бочком-бочком - и в мастерскую. Пили-то всегда в ближайшем кабаке, чего ноги бить, абсент везде имеется (Так ведь, Степа? - Натурально, Ваня!). Так вот, когда срочно, Пикассо делал воплощение идеи в быстрой технике: темпера, гуашь, чернила, карандаш, недопитое бордоское в пепельнице. Для скоростного варианта Пикассо имел специальный фен. Специальный - потому что сушил не пошлые волосы, а графические шедевры. Через часик возвращался в тусовку, будто и не выпадал из нее. И Модильяни, и Ривера, и Брак - кричат: "С облегченьицем, Пабло!", а он им на полном серьёзе отвечает: "Ой, спасибо, братцы, так уж облегчился!". А самое главное, облегчил другую голову. После абсента по традиции через мастерские товарищей по цепочке двигаются. Доходит до Пабло - злополучный художник из зубров видит свою реализованную идею (Мама мия! Мимо мая, и июня заодно.), скрежещет зубами,- а что теперь делать? Поздно! И идёт пить дальше. И разговор у сибирских художников, временно проживающих в Москве, вовсе не про то, как гении тырят идеи - Пикассо и своего налопатил столько, что примкнутого не видно в массе,- а про то, что настоящему художнику всё интересно. Всё превращается в искусство, к чему настоящий художник ни прикоснется (Правда же, Степка? - Екарный бабай, Ванька. Шала-лула!). Объект из выдавленных тюбиков краски Армана превращается в диван, фекалии Дали - в золотое тело, усыпанное бриллиантами, рубинами и изумрудами, а седло от велосипеда с рулем - в голову быка, поражающую свой характерностью и силой (Кто это сделал, Ваня? - Да уж не бурмулюка!). Само собой, это делал художник, которого периодически пучило на Монмартрском холме. Могли бы остальные художники и сами, если неудобно передавать публично, по почте пересылать Пабло свои идеи. А то приходилось первому гению искусства двадцатого века таскать с собой табуретку, чтобы подглядывать в окна мастерских, когда иногда периодически переставали за абсентом говорить о концепциях, а переходили на девочек (Женщины приходят и уходят, а художники остаются. Правда же, Стёпча?).
   Вечерний воздух художников слегка отрезвил. Но ненадолго. Они тут же обнаружили барную стойку и врезали по стаканчику. Правда, сразу и ушли обиженные. Непонятно для чего взявшись читать меню, Вильчевский, показывая барменше с усами, ткнул пальцем в водку. Водка оказалась для девочек, фруктовой, и не добирала даже двадцати градусов. Чуть не извергнув всё в знак протеста за барную стойку, они покинули негостеприимное заведение, хлопнув дверьми так, что в Италии наверное завалилась пизанская башня, и сразу же случайно наткнулись на рюмочную. Простая, как воровство теоремы Пифагором, рюмочная предоставила в их распоряжение по сто грамм настоящей огненной воды, не опозоренной персиковыми добавками. Выпив взаправдешней водки, они внезапно, в пароксизме благонравия, оставили рюмочную и инклюзивно подиспутировали у фонтанов ещё и о умопостигаемой сущности, выраженной таким понятием идеалистической философии, как ноумен. Что называется, интеллектуально посозерцали "вещь в себе". Причем, Вильчевский не согласился со Степаном в определении совокупаемого интелегибельного мира. Степан утверждал, что всё-таки это важнейший спекулятивный атрибут неоплатонических традиций, а Вильчевский просто не согласился. Он не обосновал несогласие, а заявил, что знает один иероглиф, и предложил писать его в столбик, по-корейски. Это он обосновал. Во-первых, руки всегда заняты делом, во-вторых, глаза растягивает. У Вильчевского нашёлся в кармане фломастер, а так как корейский иероглиф он к тому времени уже забыл, дружки, высокомыслием своим безмерно славные, написали на стене сочиненный тут же стишок: "Несмотря на снег и влагу, помогая друг другУ, мы ходили по барАм (повидали много дам) (с усам), пихты-ели все в снегу, гнутся-стонут на ветру (после гадя на бегу)". Диспут, предшествующий написанию стиха, проходил в довольно усеченной форме. Имеется в виду не содержание, а формулировки. Философские материи к тому времени можно было излагать на пальцах. Вполне возможно, что на пальцах получилось бы ёмче. Чувствуя это, Степану плеснула в голову мыслишка - освежиться. Ввиду того что кофейные принадлежности остались наверху, пришлось ограничиться окунанием голов в фонтан. Последнее, что они придумали перед похоронами, импульсивно направляемые смутными воспоминанием о телевизионных новостях, это зашли на круглосуточный телеграф и послали телеграмму. Возник спор, чью фамилию записать. Вильчевский с сожалением отметил, что всю его сознательную, точнее несознательную, жизнь плохо платил членские взносы. Поэтому записали фамилию Степана. Сонная женщина, не вдаваясь в содержание текста, отправила международную телеграмму следующего содержания.
   Шапка: Италия. Рим. Ватикан. Римскому Папе. Текст: Общество православной молодежи предлагает в знак примирения Ватикана и Русской автокефальной церкви причислить к лику святых Бумажного Степана Андреевича. Подписи семи тысяч семисот семидесяти семи членов Общества православной молодежи. Обратный адрес: Россия. Москва. Художественно-оформительская мастерская МГУ им. Ломоносова, Безбумажному Андрею Степановичу.
   Отправили в этой приличной формулировке при всём при том, что Вильчевский настаивал не на Обществе православной молодежи, а на иоанитах или иннокентьевцах, в крайнем случае - духоборцах или молоканах. С тем, что семь тысяч семьсот семьдесят семь подписей определенно не следует отдавать Добровольно-спортивному обществу работников Московского центрального отопления, согласился сразу, не стал настаивать на своем непроходном варианте.
   Там же на почте они обнаружили, что их ребенок лежит на спине, раскрыв в немом укоре попугайский клюв, так и не ставший орлиным. Можно представить последние слова усопшего, что-нибудь в этом роде, благородное: "Папа и мама, я вас прощаю. Будьте счастливы!". Но слова эти художникам не представились. Уж больно одиозной личностью: обжорой, засранцем, дураком и извращенцем рос их первенец. Правда, вины за такое воспитание друзья не чувствовали. Их до слез трогал сам факт смерти. Как данность. Поэтому сейчас друзья и стояли на коленях. Луна бросала на них вниз конус света, а перед ними была выкопана могила. Бездыханный ребёнок, можно сказать, лежал на руках, а точнее, был зажат в потном кулаке. Родители попрощались с покойником. Вильчевский сказал речь:
   - У нас два этих...бехиндеров - господин президент и наш сыночек. Один, слава Богу, отмучился...- не выдержал и, породив неартикулированный звук, всхлипнул.
   Проходящий мимо поздний выгульщик своей собаки вильнул к ним и тревожно спросил:
   - Ребята, что случилось?!
   Степан торжественно опустил оранжевое яйцо в ямку и завалил землей. А Вильчевский, собрав в горсть на груди рубашку, свалив глаза в кучу, голосом, дрожащим от слез, простонал прохожему:
   - Тамагочи... сдох!!
   Ирландский терьер выгульщика поднял морду к луне и над городом разнесся траурный вой.
  
   30
  
   Очнулся. В черепушке апоплексический музон взмяукивает. То ли гармошками швыряются, то ли кошек давят танками. Танки ещё постреливают по пороховым складам. Да-дах!, жахнуло в очередной раз так, что чуть глаза не повылетали птичками из скворечника.
   Со стороны макушки появилось абигеливо перевёрнутое лицо:
   - Бесы делают из человеческих тел свои квартиры. Есть бесы, которые уже умеют это делать. Другие только сдавливают живот и доводят людей до изнеможения. Наверное в тебе слабые бесы, ты как чувствуешь? Но потерпи, я их выгоню.
   Надо же, даже хватает сил прохрипеть:
   - Им тоже где-то надо жить.
   Желудок давит, конечно, не до изнеможения, но лихотит неприятно. Язык, как водится, переперчённый, башка вроде грецкого орешка по которому некто долбит кирпичом, чтобы достать содержимое.
   Что за серийные пьянки?! Нервы нервами, но к чему шары наливать? У людей каждый день могут быть неприятности, и что теперь, всему человечеству плашмя лежать? Нет, пора кончать с этим безобразием! И немедленно!
   - Тебе же легче будет. Я выгоню.
   "Оборони всякого крещёного от этого" Но вслух говорить не стал. И не крещёный он, и знахаря растраивать лишний раз не стоит. Тропинка горная, где люди соперничают - узка. Отступить на ней на шаг,- значит дать на шаг больше простора. Жёлтая раса как всегда прозрачно намекает о вполне конкретном.
   Степан встал. Где одежда? Где, повседневной носки, голова и тело? Где спокойная жизнь? Одежда-то вот. Остальное собаки сьели, на живодёрню бы их за это.
   - Ходит по лесу маньяк, вероломный, как коньяк. Наше вам с кисточкой.
   В дверях Бадя-Форшмак, на плече хозяйственная сумка.
   - Вывел на прогулку шкрайбалы,- он потопал видавшими виды кроссовками. - Да дай, думаю, зайду к душевному мужчине на секунду дань уважения отдам,- его, со значением, перекосило.- А вижу, что душевный мужчина из-под мухи только вылез. Пивка для рывка не желаешь?
   О чём он только что праведно размышлял? О серийных пьянках? Вот умная голова! Неразумная же рука уже тянулась к банке с пивом. Пшик!, и цилиндр в устье умной головы.
   Абигель бросила:
   - Надумаешь - приходи, - и ушла на балкон, где заподпрыгивал чёрный мячик с дауменом.
   - Бадьян, о мудрый и достойный мужчина, будь благословен твой приход. Ты меня спас.
   - Нет базара. Подстроил я тебе настроение? Угадал?
   Угадал так угадал, слов нет. Это так же верно, как то, что русские не любят умирать своей смертью.
   - Голова не болит больше?
   - Если голова болит - значить она есть!
   В дверях ещё один дружбан. В одной руке мятая шляпка, в другой - опять же хозяйственная сумка.
   - Бонжур, препочтенный Степан Андреевич. Я всегда утверждал, что художники имеют особенную, поперечно-волокнистой структуры, анатомию, отличную от нас, смертных, у которых строение продольно-волокнистое.
   - Опохмеляются оне так же, как смертные,- подколол Форшмак.- Еще пивка шедеврально?
   Степан отрицательно мотнул головой. Голова на мотание не отозвалась ноющей болью, как пару минут назад. Хотя бы по этой причине нет необходимости спускать с лестницы шаромыжников. Наоборот: низкий поклон им от жертвы Бааль-Зебуба и благодарность. Само собой, благодарите хирурга до операции, потом, возможно, будет поздно.
   - Неужели наш художник принес жертву Бахусу? Ай-ай-ай!
   - Слетел с катушек,- охотно подтвердил Форшмак.- Оттянуть мне три раза по семерику.
   - Выгоню,- предупредил Степан распоясавшихся гостей. Бадьян нагло вытаскивал на стол пиво. Инспектор же закатил глаза и, как говорит театральный критик о драматическом языке актеров, ломал себе руки.
   - У меня большая неприятность, Степан Андреевич. Меня ведь с работы выгнали, подлецы! - доломал руки и вытащил из с у м к и б у т ы л к у . Предлагаю примирительно-третейский вариант. Пусть это,- ладонь на выпуклости бутылки. Мужская рука грубее ложится на женскую грудь.- Стоит на столе в качестве натюрморта. А уж вопрос, пить в помышлении сердца или оставить в том же виде, разрешится сам собой. Зачем подталкивать, если само катится.
   - Я не могу. Я жду важного звонка.
   Художнику стало стыдно уже между первым и вторым предложением. То же самое вчера он говорил Вильчевскому. И что в результате? А в результате мусье Бумажный наклюкался, нализался, налимонился, нахлебался, надулся, нагрузился, нарезался, налакался, назюзился, напригубился, натяпался, набрался, упился, как свинтус. Что тоже самое, что и заложить за воротник или галстук, быть подшофе, или, устаревшее, еле можаху. В общем, был пьян, как сапожник. Наверняка, не последняя венчающая характеристика из вышеперечисленных. Вряд ли сапожник после массированного заливания за галстук, что тоже под вопросом, способен заниматься еще и философией. Художник смог. И ему было стыдно. Если не стыдно, то по крайней мере стыдновато.
   - Что ж, жизнь каждый раскрашивает в свою краску, - подошёл к портрету Головатый. - Как вы думаете, друзья мои?
   - Покупка попутного ветра - выгодная сделка.
   - Браво, Бадиан! Следует удивлять людей. В таком случае я тоже произнесу что-нибудь противоположное своему естеству,- ссупил брови, руку вперед. Вот-вот раздастся знаменитое "Быть или не быть? Вот в чём вопрос!" - Мы вмазали! По стопарю. И тронулись на бал. Где Зорик сдал на блат бармицу, красючку Зойку, м-м, ну эту... свинячью птицу, хэ-хэ лажанул. Короче, редко в какой зоне северика есть воровское благо и паханы с кодлой. Здесь мотают срок в большаке шобла и шелупень, быки-рогомеры, бакланы, мохнорылые, беспределы-анархисты, гуливаны из ершей, мокрушники, большие делаши, зачуханные фраера, петушня и вольтанутые. Уф!
   Форшмак с уважением посмотрел на Головатого. Пальцы веером, сопли пузырем, на зубах наколки.
   - А вы, извентиляюсь, где сидели?
   Экс-инспектор глянул тузом и небрежно признался в том, что вообще-то он - искусствовед.
   "Брехун ты первоклассный." Впрочем, даже если лежит его благоверная на Троекуровском кладбище в шоколадной мумии, поди проверь. Два мужа наружу, один в сундуке, четвёртый нам тут врёт, как газета и не краснеет
   - Кто кофе будет?
   Головатый согласился.
   - С коньячком можно-с. Коньяк сегодня ха-ха, кофе завтра.
   Форшмак перевел взгляд с коньяка на свои банки.
   - А я пиво буду.
   - Перестань. Телишь-мелешь, жопу паришь, дуру гонишь.
   Бадьян снова с уважением посмотрел на Головатого.
   - Уже познакомились. Пьем моё и Вася не чешись.
   Поднялся кофе. Из турки получалось на две чашки, Головатому и Абигели. Себе, понятно, во вторую очередь. Оставив Головатого портить коньяком кофе, взял чашку и понёс на балкон девушке. Обошел вокруг мастерской раз, другой, пошел было в третий раз и вдруг остановился, чувствуя, как на голове зашевелились волосы. Бросился в мастерскую.
   - Я когда кофе варил, или умывался, или еще что, Абигель не ушла?!
   Головатый протянул в сомнении:
   - Не-ет, по-моему,- и к Форшмаку. - Ты видел?
   - Я не-е... - вздурил пятернёй затылок.- Не-а, я тоже не видел, не чесать мне лебедей.
   Прыгнул обратно. Всё это время, хоть и текло по руке, он бегал, сжимая в руке блюдечко с чашкой. Отшвырнув кофейную пару, упал животом на парапет. Всматривался с такой силой, что еще вот-вот и потеряет сознание. Нигде внизу он не увидел ничего похожего на крест тела. В голове долбают какие-то кремлёвские куранты. Первый раз ему пришла мысль о таком возможном конце.
   - А наверх нельзя? - спросил Головатый, перебравшийся на балкон.- Может мы отвернулись, она и проскочила.
   Если бы так.
   - Дорогуша, ты зря, наверное, панику поднял. А что, Абигель в самом деле была на балконе, когда я пришел?
   - Ясно. Там ещё псина валандалась,- почесал Бадя лысину, рассиявшуюся пасхальным яичком.
   Степан ушел в мастерскую и стоял у умывальника, неестественно долго обмывая липкие от кофе, трясущиеся руки.
   Бадьян сгруппировал стаканы, приблудную рюмку, разлил коньяк.
   - Готово. Доходные идут с крышей.
   Деваться некуда. Две линии почти сошлись. Осталась щель, в которой шея зажата намертво. Задыхается художник.
   - Пей, дружок, не потеряв награды своей. Верное средство.
   Какой-то придурок недавно разглагольствовал о серийных пьянках... Степан выпил.
   - Коньячок неплох-с, честное пионерское! Ad hoc.1 Подвешенный человек не так ужасен, как кажется на первый взгляд, - понесло после коньяка искусствоведа. - Он добивается извечной мечты человечества, связанной с идеей левитации. Равным образом и символ завершающего заглатывания землёй человеческого тела после смерти не нужно считать трагедией. В космической сфере возникает аналогия с пищеварением. Проглоченные дети ещё остаются живы внутри живого. Счастливое возвращение в чрево матери-прародительницы. Всё живое, содруги!
   1 Ad hoc (лат), букв. - к этому, специально для данного случая, для определнной цели.
   - Мерсишки. Хотелось бы без веревки на свистке,- противопоставился Форшмак, имея в виду счастье висельника по поводу левитации.- Лучше я с самой высокой вышки буду сигать каждый день. Можно только ножками?
   - Что ножками? - не понял оратор, разливая коньяк.
   - Я раз спрыгнул головой с трехметровой. Так пришлось веки пальцами мастить. В обратную сторону от удара вывернулись, моргай не моргай.
   Достаёт художника один вопрос. Как муха, вроде отмахнёшься, а она снова норовит сесть на лицо.
   - Терентий Романович, вы в бога верите?
   - Как сказать... Солнце, конечно, своим телом превосходит Пелопоннес, но это как бы идея, одетая воздухом. Дигамбары. То есть, правильно надо понимать, раздетая. Хорошо, если вразброс, возьмем их оружие. Берите стаканы. Кха! Дробящее оружие типа палицы - оружие разрушения. Варварская кость. Меч безусловно интеллигентней. Бритвенный разрез, сделанный столь острым, что даже не идёт кровь. Сеть - оружие уранических богов. Боги существа могучие, им некуда торопиться. Потянуть, это они любят, сильномогучие богатыри, поймать, поиграясь, и только позже, садистки насладившись, удушить. Продолжу разлив. Посуду ко мне. Их методы. Влагают в сердца смрадные вожделения, занимаются изготовлением амулетов, любимое развлечение - метеорологическое колдовство, как то: вызывание дождя, запирание туч, затмения солнца и многочисленные манипуляции с воздушными массами; бури, смерчи, прочая колготня...
   Баде надоело запивать коньяк пивом и он, перебив оратора, потребовал закуски. Еды никакой.
   - Так я продолжу. Персонажи многочисленны. Того же дьявола зовут то Люцифером, то Вельзевулом, то Мефистофелем. У нас - шкодливый Анчутка Беспятный. В Италии - Фарфарело-мотылек, Тентеннино-мямля. В Англии - Гусберри-крыжовник. У меня на коньяк такая специфическая реакция! Одно слово: щебетание. Я прямо способен...
   - Перевалить через переврал. Граждане, если я следующую не заем, я вам всё обратно верну в первые руки.
   - Какой вы несносный, Бадиан! Пьянее будем! Что я хотел ещё умное сказать..? Да, вспомнил. Где? Ответ: везде. Черти собирались в Вальпургиеву ночь на берегу Иордана. В Испании - пески под Севильей, также сборища у Беневентского орешника, в Исландии - на огнедышащей Гекле, около Киева, естественно, Лысая гора. Как я обожаю Гоголя! Вам интересно, Степан Андреевич?
   - Говорите, я слушаю.
   В голове уже не так тесно. Может быть, в самом деле как-нибудь проскочила незаметно. К примеру, открыто, кроме обычного, вон то окно у двери. Надо проверить шпингалеты. Голова художника - давленая подушка и происходящее праздничанье - такая же давленая подушка. Но что сейчас делать кроме обычного - ждать? Можно взять нож и надрезать вену, усиливая кайф. "О чём я, далбонидзе, думаю?!"
   - Бред сивой кобылы...
   Головатый умолк, остановленный неконтролируемо вырвавшейся степановой фразой.
   - Сивушной кобылы. Мужички, я серьезно! - Бадьян улыбался чересчур уж блаженно. Коньяк с пивом - угар.- Может сгонять за колбасой? Сил больше нет!
   - Что в рот попало, то упало и пропало. Извините, случайно вырвалось. Продолжайте.
   Головатый взялся за грудь бутылки. Действительно, спасает только рюмка ментальная. Особая. Рёбрышко у верха обманное, будто всегда полная, ко дну стекло светлое дурное, ничего не значащее. Как положено. А если какой кретин ещё скажет ему про серийные пьянки - наплюёт тому в стакан.
   - Так перенесем же свои вещи в мир непостижимого. Отсюда, где деление и порча, туда, где нет границ безмерного, где по своим феноменальным законам живет Тайна Тайн, именуемая в нашем банальном пространстве Тайной происхождения вселенной. Прошу поднять за это бокалы
   Бадьян без колбасы за вселенную пить отказывается.
   - Воля ваша, прелестник. Что ж, Степан Андреевич, тайна Бога и Тайна жизни это одно и то же. Открывшему тайну предсущего раскроется и сущее.
   - Ну так я сгоняю за колбасой?
   - Колбаса - субстанция гордая! Господин Ницше пессимистически констатировал: "Жить для того, чтобы исчезнуть". Но он смотрел на маленький кусочек копья, зажатого богом в ладони, не понимая всей грандиозности копья, в интерпретации разумности, как символа мироздания, так и как бесконечное воплощение материального естества природы. Тайна Бога, други мои...
   Бадьяну надоело.
   - Бог не колхозный сторож, он всё видит. Ну колбаски бы!
   - Были бы у колбасы крылья, лучше бы птицы не было. Что вы спрашиваете, родимый? Идите и отоварьтесь. Иначе дальнейшая беззаботность уничтожит благодеяние первоначальной предусмотрительности.
   - Чаво? - попытался переварить аттический слог их недалёкий дружок.
   - Я говорю: сало надо перепрятать. Рому заодно купите. Рассчитаемся позже. А то я чувствую, что у меня от щебетания скоро язык отвалится. Ох, уж этот напиток из дубовых бочек.
   Бадьян заглотнул коньяк и рысцой побежал к двери.
   - В самом деле, сейчас бы ломоть "Докторской" с горчицей. Что я хотел ещё умное... А, так вот. Субстанция, из которого сделана вселенная, есть трансцендентные буквы, написанные божеством в книге бытия. После кристаллизации в божественном всеведении созданные предметы опустились божественным дыханием на низкий уровень, к нам сюда.
   Степану ясно - искусствоведа не остановить. Но раз так получилось; сидят, ждут, стучат ногтём об ноготь, пьют,- пусть скажет просто: есть бог или нет?
   У Головатого эдакий внимательный прищур и еле сканируемая улыбочка.
   - Зачем вам такой конкретный ответ, премногоуважаемый?
   Степан лег виском на кулак и плямкнул губами.
   - Бог его знает? Такие события происходят, не знаешь, что и думать. Сомнения какие-то... Хоть крестись.
   - Хочешь честно? Ты понимаешь, что такое логическая основа целостного суждения? Хочешь, мы выйдем из неё, как правильнее сказать-то..? Из неё, за неё... выйдем, отойдём, перейдём.
   Из окна спрыгнула Абигель, проворчала:
   - В этом доме найдётся хоть корочка хлеба?
   Из-под ноги вынырнул Жуль и шмыгнул к своей чашке. Тут же в мастерскую влетел Форшмак. Щеки у торопыги от беготни раскраснелись - хоть блины выпекай.
   - Гы!, девушка нашлась. А мы тута переживали.
   Степан взял коньяк в рот и держал до тех пор, пока язык не ответил специфическим ощущением, словно шкура в процессе дубления морщится рябью. Вкусовые пупырышки стремительно теряли чувствительность. Проглотил. Коньяк с болью в солнечном сплетении провалился в желудок.
   За столом суета. Бадьян умудряется резать одной рукой колбасу. Абигель из-под его ножа складывает бутерброд. Головатый открывает банку с оливками. Все довольны, все при деле, только художник сидит, скрипит головушкой.
   - Аби...- продубленый язык не слушается.- Ты откуда появилась?
   - Ворона в пузыре принесла, - отмахивается Абигель и снова на балкон. Щенок за ней.
   - Ну-с, вздрогнем? Степан, да очнитесь же, дражайший!
   Дражайший Степан смотрит не отрываясь. Вот в первом окне появляется она, доедающая бутерброд, пауза стены, во втором окне её фигура, пауза стены, в третьем... исчезла. Степан перебирается на балкон, делает круг. Из окна торчат собутыльнички.
   - Ну что ж вы нас покинули? Зовите барышню, засим пойдем выпьем и поговорим. Да что случилось-то опять?!
   Протиснулся мимо визитёров, к столу, налил себе и попытался выпить. Пятидесятичетырехградусный ямайский ром не дался. Художника колотили по спине, а он чуть не захлебнулся, прокашливаясь.
   - У тебя такой вид, словно ты в молоке муху нашёл. Ничего, что я на "ты" перехожу?
   Степан проперхался.
   - Мы уже давно на "ты". Только не целуемся.
   А молоко, соответственно, самое тёмное место. Мало ли что в нём может быть?
   - Что тебя так разволновало?
   - Абигель исчезла. И Жуль.
   Головатый просвистел губами трэнэ.
   Форшмак перепроверил, тоже сделав круг.
   - Классно девушка водит коридором. У вас тута какие-то тайные ходы есть, да?
   Степану ударило по-настоящему. Здесь и напряжение калейдоскопических событий, и второй день пьянки, и, успевший идеально уколоть, страх. В голове камышовый шум, в груди вспыхнуло жаром опьянение. Врезал себе по лбу. Помнится, маленьким не раз говорил он, разглядывая упавший на землю намоченный хлеб с сахаром: "Пропало дело моё!".
   - Пропало дело моё! Так что там с богами? Есть они, собаки, или нет?!
   Головатый снисходительно фыркнул.
   - Бог да впереди не широк один. Давайте, угоднобогие, выпьем и разберёмся.
   - С колбаской-то вмазать - совсем другой шалман.
   - Продолжим. Абсолют - вечная бесконечная духовная первооснова вселенной. И Абсолютный дух, и абсолютное Я, и Абсолютная идея выражают такое понятие как Бог. Решительно не останавливаемся. Материализм отвергает понятие абсолюта, признавая единственной объективной реальностью материальный мир с бесконечным многообразием форм. Но я вас хочу спросить, препочтенные; что же такое в таком случае пустота, если не абсолют?
   "Сговорились они что ли? Титька - та же сиська." - Степану ещё надоели восторги Лузина по поводу глобальных вакуумных взаимодействий. Какая, спрашивается, разница, как называть одно и то же? Пустота - капуста та...
   - Это не парадокс, други мои. Основа мира - живое ничто.
   - Живое предполагает форму и мышление,- ждать Степану да философствовать. Другого занятия пока нет.- Ничто способно мыслить?
   А оно, разве, не мыслит? Стоп, стоп! Головатый, философ, основатель школы, беседует с учениками. Хорошо, он откроет тайну. Палец к губам. Но, только, тс-с, могила?
   - Век воли не видать! - поклялся один ученик. Второй промолчал.
   - Абсолют, преуважаемые, Бог, Nihil1 не мыслит... оно...
   1 Nihil (лат.) - ничто.
   "Сейчас сморозит - приготовился к очередной чепуховине Степан. - Наш охотник соврался, как с курка сорвался."
   - Оно не мыслит. Природа просто хочет остаться сама собой. И не может! Вот в чём дело! Другое дело почему не может? Жизнь, оказывается, лишь патология пустоты. Её болезнь и извращение, если хотите,- посверлил пальцем вверх, будто чей-то невидимый нос прочистил.- Нормальное состояние вселенной - её отсутствие!
   Сподобился. Произвёл. Не шампанское - квасок.
   - Это вы уж, воля ваша, чересчур утолстили.
   - Ноги будем щупать?- Форшмак, заботливый официант-подлизала.- Просю,- стакан Головатому.- Просю,- стакан художнику. Ментальная рюмка в отставке. Когда дело пошло, обьём посуды соответственно увеличивается. Серийные пьянки следует повторять как можно серийнее.
   Будем пить, раз просят. Аби всё равно нет. Жуля-пажёнка нет. Просвета нет. Одна тотальнейшая пустота, чтоб ей пусто было!
   - Бадьян, бог есть?
   Информант перестал грызть ногти, подбоченился. Если этот товарищ хочет сказать крупную философскую мысль, вокруг замерают и смотрят с жалостью что ли, с которой смотрят на заику из анекдота: Ну давай же, родной, давай!, доскажи, наконец, кто там ещё остался в самолёте, после того как основная масса ушла сдавать пивные бутылки?.
   - Где женщину первый раз... ну эта хе-хе... познала мужчину,- там её и родина.
   - Молчите лучше, сирый!
   С другой стороны, трудно, если не невозможно, дать ответ на крупный вопрос, учитывая его относительность, вследствие большой величины. Кратил Афинский вообще, показывая на вещь пальцем, доказывал невозможность назвать истинное имя. Ибо материя изменчива и не имеет постоянной формы. Помнит кто знаменитую формулировку? Головатый открыл рот, собираясь её произнести, но Бадьян преспокойненько влез поперек:
   - В один и тот же трамвай нельзя войти дважды, ибо это будет уже другой маршрут,- и скромно потупил очи.
   Степан с Головатым переглянулись.
   - Если она такая гибкая в семнадцать лет, представляете, как она будет гнуться в семьдясят лет?
   - Ну и ну! Это вам не мелкий бес, годный только скотину пугать на водопое. Продолжим, тем не менее. Посему называй природу как хочется. Природа не обидится и не станет преследовать тебя незапланированными ударами молний, бандитским нападением с членовредительством и выпадением пломб с цианистым калием из зубов во время интенсивного засоса. Назови мифологического бога "абсолютным духом", "базисным состоянием материи", "архе-первоначалом", как заблагорассудится. Могу назвать, могу не назвать. Начну я. Природа - это-о... ну скажем, способность воспроизводить высоту отдельного звука. Кто продолжит?
   Аби нет - бога нет. Жуля-подьячего тоже не видать.
   - Природа - это абстиненция. Полное воздержание от употребления спиртных напитков.
   - Какая гадость! Бадьян и то приличнее только что выражался.
   Есть возможность создать учение. По крайней мере секту. Не подвергается сомнению равнозначность заявки наряду с Христом, Аллахом, Буддой и прочими божками меньшего калибра. Главное убедительность. Но вот в случае с абстиненцией, думается, Степан дал маху. Тем более, что эта одна из заповедей Магомета и его фаны вряд ли захотят менять своего бога на московского художника. Степан возразил, что категорически не считает себя московским художником. Сибирским - да, но никак не московским.
   - А можно я скажу? - канючит Бадьян. - Природа - третий отбойщик.
   Степан вопросительно призадрал бровь. Головатый, имея опыт, пояснил, что отбойщиком является третий член мошеннической группы, отвлекающий внимание или дающий сигнал тревоги.
   - Я скажу, я ещё! - Форшмак схватился за стакан.
   И Головатый, и Степан, как по команде сморщившись, потянулись к своей посуде.
   - Природа - это жмурня!
   - Охо-хо, Бадьян Батькович. Природа вовсе не морг. А впрочем, почему нет? Что-то в этом есть. Степан, скажи что-нибудь по своей части, художественное. Природа - это к примеру..?
   Нет Абигели, хоть ты тресни!
   - К примеру, авангардизм. Художественное течение, стремящееся к коренному обновления бытия по содержанию и форме.
   - Прекрасно! Единственно, нет здесь куража. В общем-то банальность типа: вода мокрая, пиво полезное, а тётка из форточки ругается с дворником. Генеральнее нужно! Магистрально-пресубстантивно-определительнее! Природа не сын, отец и святый дух, а...
   - Я, я!
   - Вперёд Бадиан! Накроши по крупному.
   - Пята! Место, которым давят...
   - Ого! Змею?
   - Не-а. Блатной шарик.
   - Мужики, что такое блатной шарик?
   - Солнце.
   - А зачем давить солнце? И кто его будет давить?
   - Ну дак боги же! - удивляется Бадьян степановой несообразительности.
   - Ах во-от оно что...
   Природа - это авгиевы конюшни. Природа - самооплодотворение одноклеточных организмов. Природа - дядя по матери и наша тётка, сама себе лебёдка. Хрю-клукс-клан. Армянский бронепоезд. Препарат, приготовленный из печени свиней. Совокупность обрядов, связанных с верой в способность человека воздействовать на природу, людей, животных и богов, и не пора ли выпить за то, чтобы найти ответ на этот сакраментальный вопрос?
   - У меня подобных теорий по поводу устройства вселенной воз и маленькая тележка.
   - У меня тоже имеется своя парциальная теория.
   - И у мине еся.
   - В самом деле? Вот казус! И что?
   - Возможность, ёлы-палы.
   - Похоже с вывертом. Но почему - возможность?
   - Ну, возможность заплыть в овес. Почему нет?
   - А-а-а. В первой части э ф ф е к т н е й . Н е п о н я т н о , н о з н а ч и т е л ь н о .
   Степану же пришлось объяснить, что заплыв в овес - это крупный проигрыш в карты. Хотя, с другой стороны: что наша жизнь? Игра! Ерунда! Вселенная всего лишь творческий акт, превративший пустоту в бесконечное количество художественных штучек. И не имеет смысла ломать голову, кто или что этим занимались. Палач, рубящий голову, разве не художник? Пожизненно заключенный разве не творец?
   Головатый иногда имеет какой-то взгляд нечаянный. Будто ему пришла какая-то фундаментальная мысль и он замирает на десять секунд, и вертит её, и обнюхивает, и муслит про себя, но ни обобщений, ни криков "Эврика!". Вот и сейчас замер, скучился.
   - Что называется: идём мы с чуваком, лёд копытами колем... Нет, прогоним мысль. Нет дерева, на которое бы птица не садилась. Плевать!
   Хорошо сидят. Помнит Головатый студенчество. Пьют-пьют, пьют-пьют, доконали чуханы борматушку, а заканчивается классически. Берётся бычок и тушится в удивленном глазу селедки. Запах мерзейший! Такого гнуснейшего миазма в жизни ещё надо поискать. В упомянутой вселенной не сыщется. Жжёный табак с селёдочным рассолом. Фи! Загасил, нюхнул и валишься по постелям. Серийная пьянка окончена. Божественные традиции!
   У Форшмака на пузе расползлась рубашка. Степан прочитал конец татуировки.
   - Слушай, что там у тебя написано сначала?
   Форшмак расстегнул ещё одну пуговицу.
   - Утром чай, в обед газета.
   А на левой ягодице у него, оказывается, выгравировано слово "Европа", что по первым буквам звучит так: если вор работает, он - падший арестант. Рядом иллюстрация, опять же со слов Форшмака: на левой ягодице - чёрт с лопатой угля, на правой - зев печи. При ходьбе ягодицы приходят в движение и чёрт начинает подкидывать уголь в печь. Такой визуальный эффект. Под оливки были расшифрованы другие варианты аббревиатурных наколок. Молчу - моя одержимая любовь и чувства умерли. Мир - меня исправит расстрел. Тенис - ты есть нежность и слёзы. Яхта - я хочу тебя, ангелочек. К "омуту" даже две растолковки: первая - одно моё утешение - ты, вторая - от меня уйти трудно.
   Художник и искусствовед Головатый были поражены стилистике, нашедшей применение в таких неожиданных местах, а Форшмак, соответственно, горд. Он даже предложил опускание штанов вместе с трусами, сочетающееся с небыстрой ходьбой от заинтересованной публики, чтобы все сами убедились, как чёрт справно выполняет свои обязанности по поддержанию адского огня, но и художник, и искусствовед почему-то дружно отклонили столь заманчивое предложение. Польщенный вниманием к своей особе Форшмак, заодно закрепляя краткий миг успеха, рассказал, как зарабатывал на жизнь "минёром" сразу после освобождения. Не то что сейчас, когда появилась свобода манёвра. "Минёр" - это вовсе не тот уверенный человек, отвинчивающий ржавые взрыватели. "Минёр" - хулиган, мажущий калом ручки дверей. Правда однажды, когда его наняла фирмочка, поднимающаяся в могучем вале российского предпринимательства, его поймали сотрудники противоположной конкурирующей фирмы, ручки которой марал Форшмак, и отделали по первое число. После чем только не пришлось заниматься: и лебедей чесать, что означает обворовывать пьяных, и кормиться сбором монет в фонтанах. Но ему, инвалиду, было трудно тягаться с владельцами фонтанов. Приходилось караулить за кустами и при отлучке хозяина собирать какие-то жалкие крохи. Потом его пожалел завмаг и взял уборщиком, потом пожалело домоуправление и взяло дворником. Но куда с одной рукой?
   Они дружно выпили рому и закусили.
   То ли дело сейчас. Работа интеллигентная. Статист на Мосфильме. Особенно захватывают массовые сцены. Грохот сотен пушек, пороховой дым, крики раненых, конница лавой слева, конница лавой справа, пенопластовым штыком в живот противнику, с криком "урррааа!" на Измаил. Или вот снимались. С ума сдуреть, до чего волнительно! Атилла, торжествуя, орёт, весь красный от натуги. Рим вот-вот падёт, а горстка легионеров, окружив консула, отбивается от яростных наскоков варваров. "Руби, руби их!" надрывается помощник режиссера, и статист Лабунько рубит, и рубит, и рубит варваров. Класс! Не чесать всем лебедей! Если други желают тоже сниматься, Лабунько скажет пару ласковых за корефанов? Увидеть себя в кино не хило и деньги не помешают.
   - Интересная идея,- Головатый благосклонен, потому что нахлебался своего рому.
   Ром не коньяк. Коньяк - напиток героев, которым не светит против зашкаливающих флибустьеров, употребляющих ром.
   - Обдумаем,- соглашается для приличия и Степан.
   - В натуре! Гжимултовский сейчас начинает новый фильм, что-то там про ад, и сам меня приглашал сниматься.
   Наверное, Форшмак также утолщает по поводу персонального приглашения.
   - Гжимултовский это кто?
   - Главреж. Влчек Гжимултовский. Серьёзный дядька. Все перед ним на цирлах.
   Степана заинтересовала тематика фильма.
   - Про ад, говоришь? А что про ад?
   Вопросы о божественном и мистическом не сняты с повестки дня, сколько ни выпей рому с зашкаливающими флибустьерами. Насчёт божественного пока ни черта не ясно, ясно только с зашкаливающими флибустьерами. Открываем словарь Даля, читаем: шкаликъ - кабачная мера вина, косушка,осьмушка. Берём шкалик и зашкаливаем, берём косушку и косеем, берём осьмушку и обнимаем толщу наслаждений.
   - Не знаю точно. Ну про ад! Хотите сходить поглазеть? Но можем все подзаработать, чики-пык.
   Абигель выловила оливку.
   - Сводите его. А то он, Фома неверующий, ни в чёрта, ни в бога не верит.
   Форшмака смутить непросто. Тамада у нас с попыткой в мысли. Провёл рукой над столом:
   - В чертей мы уже поверили. Ром есть, пиво есть, кофе заварим. Есть будете?
   На ногу надавило. Это Жуль клянчит парной колбаски. Надоела, наверно, каждый день тушёнка, да сухой корм, который по содержанию своему - те же сухари богомольцев. Степан отрезал колбасы, сунул под колено.
   Абигель отряхнула крошки с пальцев и вроде как сейчас уйдет. Головатый сделал глазами Бадьяну, тот слегка моргнул: буду следить не отрываясь.
   Пошла на балкон. Тут получилось нелепо. Вскочили вдогонку. Головатый протянул руку, хотел поставить стакан на стол, Степан сразу же наткнулся на эту руку, ром выплеснулся ему на брюки, инстинктивно бросил взгляд вниз на мокрое колено, продолжая движение вперед. И Бадьян вскочил, сделал шаг за Абигелью. Степан запинается за ногу Лабунько, начинает падать, его пытается удержать Головатый, падает за художником, увлекаемый. Оба они заваливают Бадьяна. Куча-мала и бестолковщина. Пока распутались, пока поднялись, Абигель уже на балконе, с удивлением смотрит сквозь стекла на их возню, но самое главное, удаляется всё дальше. Когда Степан первым подбежал к раскрытому окну, Абигель давно на противоположной стороне мастерской. Пауза стены, всё, исчезла. Степан сосчитал окна и выскочил на балкон. Первое окно, второе, вот оно, шестое. Между шестым и седьмым окнами Абигели нет. Зато Жуль на месте. Морденция хитрющая.
   - Говори где она? Молчишь, куцехвостый? Утопить бы тебя, как Му-Му, за укрывательство.
   - Нашел что? - спросил Бадьян, ковыряя ногтем швы меж кирпичами.
   - Даже если здесь где тайный ход, разве б она успела забраться внутрь и захлопнуть дверцу. Мы барахтались несколько секунд. А может, наверх как-нибудь? Проективно-инвариантно.
   Задрали головы.
   - Тогда надо мухой быть, по стенкам бегать.
   - Или под мухой,- поправил Форшмак.
   - Чертовщина! Пойдемте-ка, панове, мозги прочистим.
   Сидели без разговоров. Степан сжимал и разжимал под коленями замок из рук, Головатый сосал оливки, а Бадьян, сказав: "Закурю-ка я на нервной почве", смотался на нижние этажи университета и купил в автомате сигареты. По мастерской разошелся удушливый ментоловый запах.
   - Ну и как курится? - поморщился Головатый.
   - Какая курица? - не вьехал курильщик.
   - Я спрашиваю с неудовольствием: как курится? Молодой человек, вы бы еще пропитанные бензином купили.
   - А что я могу? Что вывалилось трефное, я не смотрел, мне до фени, что зобать.
   Опять замолчали. Степан молчал понятно почему, гости - из вежливости.
   - Курить вредно,- проговорил, наконец, Головатый.- В табачном дыму содержится до тысячи вредных компонентов, из которых многие смертельно опасны. Например, формальдегид, мышьяк, свинец, радиоактивный полоний.
   Бадьян осторожно посмотрел из-под бровок на сомлевшего Степана, подкинул оливку и поймал её ртом:
   - Железо, чугун, алюминий.
   Головатый, скашиваясь на хозяина мастерской, продолжил:
   - Лазурит, золото, алмазная пыль.
   Бадьян открыто оскалился.
   - Нифеля, кокаин, шлюмки.
   Головатый ещё не решаясь в полную силу, всё равно фыркнул.
   - Рубины, перлы, божественный гранат на пироксилиновой основе.
   Они заржали и дружно потянулись к стаканам.
   - Ультрамарин, индийская желтая, капут-мортуум,- добавил живописец.
   Они загрохотали так, что взлаял Жуль на балконе.
   - Ка..! Ка..! Капут..! Мортуум..! Ой не могу!
   Что еще остаётся? Остаётся одно - впасть в разнузданное серийное пьянство. И такое же, если не больше, даже желательно намного большее, гомерическое, веселье. Главное, в следующий раз не опарафиниться. Только его подружка сюда ногой, сразу же как-нибудь сподобиться и ... Что и? Тут какую-нибудь хитрость надо придумать, хитрожопее на порядок, чем в прошлый раз. Скажем: ну-у... скажем: э-э-э... Пристегнуться к обьекту наблюдения булавкой и дело в шляпе, что тут думать? Только б не забыть давленой подушке. Степан, стараясь не забыть, взял, для верности, и зажал дульку в кулаке.
   Бадьян так хохотал, что на пике хохота пукнул. Собутыльники тем не менее услышали. Хохот достиг своего максимума.
   - Называется: не рви,- дай померить, - оттирая перстом уголки глаз, прокудахтал Головатый.
   - Слушайте, слушайте, мужики! - затормошился Бадьян.- Со мной случай был, когда ещё студентом был, с нормальной рукой... Я за студенткой с параллельного ухлёстывал. И однажды так получилось - ёлы-палы! Намешал продукты, сначала по рюмочке заблатыкали, потом селёдкой накормили, потом пить захотелось, хоть ложись да помирай. В общем, молока надулся, потом ещё разного накидал. Ну и пердёж напал, думал взорвусь! Я её провожаю до хаты, а так и тянет каждую минуту подслабить. То отстану, будто шнурок развязался, и потихоньку освобожусь, то за спичками в магазин забегу, то вроде попить к автоматам. Поперепукался! Замучился предлоги выдумывать. К ней пришли, она спрашивает: "Будешь что?". Я говорю: "Чаю и покрепче".Тут меня так сперло, думал, глаза придется собирать по углам. Она на кухне чай заваривает, а я заскочил в какую-то темную комнату, оба-ля!, как саданул по большому счету, аж форточка открылась, пиджак скинул, размахал по сторонам и захожу на кухню деловой...
   - Ну?! - хором воскликнули Степан с Головатым.
   - Чё, ну?! В комнате, оказывается, еёшная сестра с хахалем целовались. Шторы задёрнули для интима и целовались. Мы-то не знали, что они дома.
   - Да-а-а, душистый цветок прерий, это не то что дунуть в парфюмерном отделе торгового центра. Это тебе не эмбивалентный символ бытия - портвейн номер семьдясят семь, это брат тебе не месячник дружбы с гренландскими тюленями, это... чарующе-концептуальнее.
   Аби нет, Жуля нет. Аби есть, Жуля есть. Аби нет, Жуля есть. Аби есть, Жуля нет.
   Пьянка покатилась бедовой головой с гильотины.
   - Типун тебе на язык, чирей на задницу! - сибирский дед грешным делом тоже не брезговал душевного застолья.- Пук - афоризм попы. Отрыжка - душа с богом беседует. На зубах уже мозоли. Сыт я умностями. Наливай Бадьян!
   - Ни шиша! Рому на одну затяжку осталось.
   - Как, ёлы-палы?! Наверное, мы себе что-то отсидели сегодня, - Бадьян жирно облизнулся, Бадьян вырвал из рук Головатого купюры и сгинул со скоростью пули, покидающей ствол.
   - Господа, тост! Пьянка без тоста, что кошка без хвоста! Бадьян! Степан! Можно я вас буду звать магистр? Магистр - это мастер. Я хочу выпить стоя, магистры! Но вы сидите. Нельзя не признать, что мегалитические культуры добились выдающихся результатов,- загнут первый палец свободной руки.- Орнаменты в форме глаз,- второй палец.- Сигнальные барабаны,- третий палец.- Лабиринты и культовые камни циклопических размеров,- четвертый палец.
   - Мне не нравится цифра четыре, Арнольд Аргентинович.
   - Императив принят. Пропускаем. Под номером пять: охота за головами. Так выпьем же за блестящее выражение человеческой мысли! За охоту на голов... э-э... на головы... э-э... за головами.
   - Я, Аскольд Валерьянович, за головы пить не стану. У в о л ь т е .
   - А за неприятие цифры "четыре"?
   - Буду.
   - Гип-гип-ура!
   Порой кажется, вне смысла падает кубик жизни. В нем тысячи граней. Эта грань - Аби, эта грань - Лузин, эта грань - Вильчевский, эта грань - Форшмак. Жульену свою грань. Кубик скачет, крутится, отскакивает, перекатывается, укладывается надолго или на неустойчивое мгновение,- и дальше, дальше, разыскивая свои приемлемые варианты. Кто мог предположить, что он, Степан стремительно сблизится с забулдыгой, и пока ещё опасным свидетелем-заугольником Головатым, и с патентованным дурачком Форшмаком? И ведь лежит сейчас кубик на этих гранях, и ему такой мезальянс где-то даже и нужен, где-то даже и нравится. На дне всегда гуще. Удивительно. Удивительно прихотливо скачет кубик жизни!
   - А где у вас Сан-суси?
   - Что ещё за рыба?
   Безграмотному художнику растолковывают, что речь о туалете. Заблудили его. С древнегреческого же идиома переводится, как "кабинет задумчивости"? Нет, оказывается, сия идиома все-таки новейшего времени. Вот убедительный аргумент: в другой транскрипции удовлетворение потребности звучит следующим образом: сделать взнос в КПСС. Чувствуете музыку сфер, римляне? Если почувствуете - завидуйте новейшему времени.
   Головатый, высосав из оливки её креветочную душу, спросил:
   - Степан, можно задать вопрос в сторону?
   - Валяйте.
   Головатый снова сделал, выпадающую из общего своего расхлюстанного ритма, паузу.
   - Ты очень любишь Абигель?
   Степан напрягся. Что это ещё за фривольности?
   - Впрочем, извини за бестактный вопрос,- потер пальцем переносицу.- А ты будешь дописывать портрет? Нет, оставим. Пустое! Очистив контуры картины, помимо геометрии холста, то зрим мы божии вершины, то ловим мельк бесовского хвоста.
   Художник не стал переспрашивать. Разговоры пьяные, вопросы пьяные, ответы такие же. Кубик жизни скоро покатится дальше. И голова художника, недолго ждать, покатится дальше даже без помощи гильотины, сама по себе, навроде ртутного тела, свободного до анархии. Пьянство - добровольное сумасшествие. Вот сейчас покинет их собутыльник Сан-суси, совмещенный с партийной кассой и кабинетом задумчивости, выпьют они огненной воды - и кому что. Художник сумасшествие пьянства будет плюсовать к умопомрачительной действительности, а потом делать вид, что всё для него ясно, как апельсин и улыбаться знаменитой улыбкой авгуров. И окружающие ему в ответ, нагадавшись по внутренностям животных, будут ржать при встрече, сивушные мерины. Все знают: гадание - глупейшее занятие, но виду не подадут. И он, Степан Бумажный, не подаст. Ром в стаканах? Тогда отдать швартовы, флибустьеры! Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йяха-ха, и бутылка рому!
   - Лёха-палец с вазелином спалился на хазе, не успел слинять, Димыч с бананом в ухе сгорел на урле, а я жаво-о-ой! Завязал, мужики, и не жалею! Человеком стал, с белыми людьми обчаюсь!
   - Так вы, дражайший, жизни радуетесь? И славно! За это и пригубим по жизнеутверждающему глотку.
   - Вздрогнули, корешки?
   - Сгинем без покаяния!
   Они хватили такую дозу, которой хватило бы автомобилю, работающему на спирте, проехать не один километр.
   - Интенсивно! Клянусь Элладой!
   - Кто столько налил, едят тебя мухи?!
   - А вот, прекрасненький вы наш художник. Это вам не картинки красить кисточкой ушного волоса.
   - Не чешите мне лысого! - рявкнул Степан, а Бадьян инстиктивно схватился за макушку и поджал губёшку.- Картины мои па-апрашу не трогать! Я ещё оставлю след в ыскусстве!
   - Лишь бы не шрам-с.
   - Засос можно.
   - Так, господа! Сейчас на одну ногу встану, за другую потяну и в форточку выкину.
   - Молчим.
   - Не вякаем.
   - То-то! А то в чулан и на горох.
   - Простите, пресветлый, так всё-таки в форточку и л и в ч у л а н ?
   - Там посмотрим.
   Аби нет, спроса нет. Телефон молчит, подлец. В кулаке, чего то ради, кукишок зажат.
   - Для нудистов кандалы - одежда, для женщин кандалы - бюстгалтер, для монаха кандалы - бытие в миру. Ох, я тоже порой чувствую на себе кандалы особого рода.
   - Бюстгалтер что ли, ёлы-палы?
   - Выше.
   - Жисть?
   - Конфигурационные составляющие.
   - А что это такое?
   - А какая разница, мой друг?
   - Вкус какой-то стрёмный у ваших оливок. Рыбой воняют.
   - Ты обратил внимание, что они без косточки? Внутри креветку разве не заметил?
   - Ну, ёлы-палы... Сегодня в борделе рыбный день: будем русалок ентовать.
   - Остановись ты, языкастый! Займи рот вон хоть маслинами... то есть оливками.
   - Видал я ваши мальвивки и ослины! А столица Испании что? Марокко?
   - Зачем тебе это, преблагой?
   Оказывается какое-то турбюро предложило свои услуги в лице турагентов-штукарей. Тормознули в метро и спрашивают: "Хотите выиграть бесплатную путевку в испанскую столицу например?". И получили адекватный ответ: "Я за бесплатно и так всю страну объездил". "И каким образом, если не секрет?" "Не секрет. Я сейчас вам ножичек покажу, вы кошельки отдадите и если меня менты возьмут за жабры, то само собой в очередную бесплатную поездку отправят". Агенты не схлюздили и ответили так: "Если за вами не охотится Интерпол, турпоездка в любую страну Европейского сообщества вам, к сожалению, не светит".
   - Бадьян, скажи-ка, а какая столица Африки?
   - Столица Африки? Э-э-э... Забыл.
   - Дорогой наш авторитет, Марокко - всего лишь испанский соус для спагетти. Томаты, жгучий перец и опять же креветки.
   - Вы перепутали, Стратилат Романович. Спагетти с креветкам - национальное блюдо итальянцев. А в Испании едят редьку. Редьку с оливковым маслом и красным перцем. У них этой редьки, что грязи в Марокко.
   - В соусе что ли?
   - Э-хе-хе, грамотей ты наш! В Марокко ведь дожди идут не переставая. И моржи покоя не дают. Все пляжи перекопали копытами.
   Уязвленный Бадьян, растопыривающий бедное слово, забрав стакан, предварительно не забыв наполнить его, ушёл на балкон. Солнышко, ударяясь в бобовидный череп, создавало обширный сияющий блик. Отлично отполирована и отлакирована лысина у человека.
   - Зря обидели.
   - Ничего, может, хоть газеты будет читать иногда, сидя на очке, перед употреблением по прямому назначению. Слово слову костыль подаёт у бедолаги.
   За окнами реактивные самолеты услужливо начертили на небе белую решетку для игры в крестики-нолики. Небожители играть отказались, рабочий день ещё не окончен.
   Аби нет. А, пусть ходит где хочет!
   - Бадьян, как вас по отчеству, я запамятовал? Подите сюда. Мы будем прощение просить.
   Бадьян нехотя вернулся в мастерскую, по дороге почесав лопатки о косяк с надменным видом английского аристократа. Рома в стакане уже не было.
   - Христофорыч.
   - Бадьян Христофорыч, приносим тысячу извинений. Проникновенно-просветленно! Выпьем за взаимопонимание!
   - Ых, завались суббота за пятницу!
   - Ух, обмотались кувалдой!
   - Эхма, хорошо выпить и этим же запить!
   - Ну не дуйся, а расшифруй-ка нам ещё парочку с в о и х п е р л о в .
   - Берлин - буду её ревновать, любить и наслаждаться. Богиня - буду одной гордиться и наслаждаться я.
   - Именно так: наслаждаться Я! Высший пилотаж, клянусь златовласыми водяными девами, в следах которых вырастают цветы, приносящие счастье.
   - Херакс! Запиндюрили!
   - Ахм! Заговор интелектуалов!
   - Фу-у, гадость какая ваш ром!
   - Нне согласен! Это ложжь!
   - Правда-матка режет.
   - Правда матку режет.
   - Гадости, гадости начали говорить! Урря-а!
   - Разъедает.
   - Убирайтесь вон на балкон и заберите с собой свой гррязный язык!
   - Рюхнули!
   - Жуть! Лучше конь в руках, чем я в небесах!
   Оливка, положенная было в губы, выпала из слабого рта и покатилась по степанову подбородку.
   - Подлей ему больше. Не поровну, братуха! Окосел?
   - Попрошу не указывать! Подлей не бывает.
   - Это совсем не то что Ленин не любил Маяковского. А Маяковский Ленина, знаете-ли, любил! Хватит цапаться из-за дерьма!
   - Мой ром не фекалии-с!
   Аби нет, а оливка, докатившись до края подбородка, сверзилась на грудь.
   - Ненавижу копку картошки!
   Только бы он не начал сообщать сведения личного характера. Поздно!
   - О-о-о, как я ненавижу копку картошки!
   - Терентьевич, никак оду ненависти копке картошке собираетесь городить?
   - Собираюсь!
   - Наливай Форшмак, чтоб не так угнетало. Даёшь оду ненависти копке картошке! Погодь, как это ода может быть одой картошке? Тогда уж хулой.
   - Ода-то, преждебудущий, не самой картошке, а ненависти.
   - Ладно, ваша взяла. Вперёд!
   Великий Ломоносов тоже частенько пописывал оды императорице. Правда надвигающееся словоизвержение никакого отношения к одам не имеет, но это уже дело десятое, Пьянка же!
   - О-о-о-о-о-о-о..! Как я ненавижу копку картошки! Она отравила всё моё существование! Она лишила меня детства! Она исковеркала мне жизнь! Этой каторги вы не испытали! Вы идёте в магазин и покупаете собранный бездумной машиной овощь. А в моё время её приходилось самому и садить, и без конца окучивать под обваривающим солнцем и самое мерзкое - копать. И ведь вырастала, гадюка, до пояса. О эта крымская земля! Горсть рыжей глины, всё остальное - камни. Спичку посади - и та прорастёт сигарой. Когда мои школьные друзья ходили в кино, на пляж, на танцы, я чах над картошкой. Когда мой друг уводил от меня мою первую любовь, я копал картошку. Когда мой старший брат, теперь стипендиат фонда Сороса, сидел в библиотеке, я копал картошку. Вместо классической английской литературы - картошка, вместо Бальзака - картошка, вместо "Улыбнулись сонные березки, растрепали шелковые косы" - картошка. Я единственный не смог поехать с классом в Ленинград, я не видел белых ночей, потому что пришла пора копать проклятый овощь. Во время копки картошки я загнал бутылочное стекло под ноготь, после чего заработал профессиональное заражение крови. Спасибо, что руку не отрезали. К этому шло. После полугодового валяния по больницам я не смог поступить в институт и за потерянное время растерял школьные знания, которые каждый абитуриент употребляет для поступления в высшее учебное заведение. Писать я не мог ещё долго. Переучиться на левшу у меня не получилось. Мало того, в армии, которой мог бы избежать, если б поступил в институт, я попал в военчасть копающую картошку в Северном Зауралье, где земля жирнее солидола, чёрная и вечно мокрая от дождей. После армии со мной ещё год не хотели целоваться девушки. Я же не мог отрезать себе пальцы из-за того, что под ногтями у меня было хронически черно. В армии я, естественно, питался одной только картошкой. Картошка, жаренная на свином жиру, картошка отваренная с маргарином, картофельный суп, картофельное пюре с черными точками недоковырянных глазков, картошка в мундирах, картошка печёная в поле после марш-бросков. А этот шушвальный вкус! Крахмал есть крахмал! Вы в курсе почему дорогие сорта не пожирают вредные насекомые? Так вот знайте: генетики добавляют в генетический код картошки код яда скорпиона. Когда я умудрился жениться, моя первая жена, дачница по родителям с детства, завела собственную дачу. И как вы думаете, какие цветы мы выращивали? Вам смешно, а каково мне? Всё время, пока Пульхерия занималась скачками на бесконечных своих любовниках, мне приходилось окучивать с запекшимися губами и собирать одному, роясь пожизненным кротом в проклятых корнях. На даче ничего другого не было. У жены хватало времени только на любовников и картошку. Точнее, она только давала мне указание начинать сев. Я из принципа, назло высшему смыслу, собирал её всю, даже размером с горох. Потом драгоценными часами жизни сушил на брезенте, перебирал, после ехал к тёще за тридевять земель сдавать мелочь на прокорм её дорогих свинок. Вы знаете, как гнусно воняет пареная, с пищевыми отбросами, картошка на корм свиньям? Гнуснее жженой селедки с табаком. Если бы я не запил после этого, я бы отравился. Но я простой нормальный человек - я не выдержал картофельной пытки и сломался. Жизнь покатилась по наклонной. Я опускался всё ниже. Моя планка почти лежит на земле. Последнее время, как всем спивающимся, постоянно хочется на родину. Ностальгия! Но только представишь - заставили копать картошку - ностальгия сразу куда-то пропадает. Меня, я чувствую, ждет ужасный конец и только потому, что однажды какой-то - будь он проклят на веки веков! - португалец, солёны уши, привёз из Америки этот паскудный плод! Да здравствует вермишель! Конец оде.
   - Мойте руки, перед и зад,- хмыкнул художник.
   Оливка, выбирая наикратчайший путь, изменила направление, отклонилась в ложбину между грудями. Почувствовав свободу движения, один в один бобслеист в ледяном ложе, ринулась вниз. В мгновение, разогнавшись по прямой, достигла складки ковбойки над пупом, сначала подпрыгнула, завертевшись вокруг своей оси вышедшим из-под контроля метеорологическим спутником, потом ухнула вниз, но не затормозилась препятствием подъема на противоположной поднимающейся части складки, а, перелетев по короткой дуге, запрыгала по гофрированной прорешке.
   Форшмак вслух думал о копеечном:
   - Зойка мантулит ложкарихой в шахтёрской помойке и таранит шабашку: Любка-заика и её бабец подсобили вбиться и ангажировали колы на вытерку. Дормидонт в лобковой шубе был у милочки пол-лысака, но тухлятина отпустила его с нашим почтением. Зо-о-оя , Зо-о-оя, кому давала стоя-я-я?!
   Везёт художнику, как никому на интересных людей и нештатные ситуации!
   - Приходится признать, что попутчики становятся корефанами. Друзей не заводят, не передают по наследству, друзей выращивают подобно малым детям. За другом нужно ухаживать, холить его, лелеять, слегка бить, если капризничает. Только не перекармливать. Мы Тамагочи перекормили и... какал Тамагочи безбожно!
   - Тамагочи какал? О да! Человечество всегда чувствовало завуалированную вину за собственное дерьмо. Создавать Парфеноны, любоваться пейзажами Лорена, рафаэлевскими цыпочками и, знаете ли, покакивать. Несовместимая с величием духа экстравагантность.
   - Разве Вольтер на горшке не смешивал попу лярную, ха, физиологию с духом?
   - Избегал-с. Под меченно не професси анально, хи-хи. Тщательней надо. Прямо аналисиськи, в анале сиськи.
   Но кто бы ожидал такой трезвой инкрустации? Впрочем, она была последняя, потому что сразу за обкакавшимся Вольтером заговорили об открытом учеными микробе облысения. Женщины, общающиеся с лысыми, сами становятся лысоватыми. Пошлятинки иногда хочется, если соблюдаешь трудовую и призводственную дисциплину, в коллективе пользуешься уважением, награждаешься почётными грамотами, занимаешься самообразованием и читаешь политическую литературу.
   - Женщины, вообще, не подарочек!
   Подарки, ясное дело дарить приятнее, чем получать. Вечно всякую дрянь дарят. Нет, чтобы что-нибудь возвышенное. Оду например. Только хвалебную. Как положенно.
   Не надо касаться высокого и строить при этом невинные глазки. Обрить себе череп, вытатуировать на нём что-нибудь беспрецедентно непотребное, снова отрастить копну волос и ходить среди приличного общества, ухмыляясь со значением. Тамагочи с Вольтером, видите ли, какали! А кто, скажите на милость, не это самое?
   - Гнилой бабай был на мазях. Со штыка кодлой завалились к Мухачу, притаранили на лайбе горчиловку с хаваниной, пощекотались на муравейнике...
   - Верблюжиха тоже мечтает переспать с мужиком лёжа на спине.
   - Учили немку русскому языку: хочешь чаю, срань господня, чмо болотное, сопля зелёная? С немкой у меня были долгие отношения - восемь месяцев. Она учила меня европейскому авангарду. Пьешь этот вонючий итальянский аперитив и сикаешь розовой мочой на холст.
   - В катане у Мухача был умат, цыганом, - и Бадьян замотал головой, как болельщик большого тенниса.
   - Правильно! Хочешь петь - пей!
   Оливка рухнула меж ног. Со шлепком пощёчины ударилась в сиденье, потеряла скорость, в остаточной инерции закатилась глубже и остановилась, зажатая в кончике пирамиды, где одна сторона пирамиды - сиденье стула, а две другие - обратная сторона ног.
   - Закон подлости существует! Если у тебя двенадцать карманов, кондом окажется в последнем и доярка успеет зарыться в сене.
   - Вишню в коньяке пробовал, ананасы в шампанском пробовал, доярку в сене - нет.
   Потешки это всё из жизни нашей фантасмагорической. Анекдоты сочинять просто. Материала-то вокруг сколько. Кондом не хочет быть посредником между Инем и Янем, он мечтает о большем - стать "Цеппелином". Исторические личности тоже благодарный материал. Скажем Вольтер или Тамагочи. Весна, естественно, покажет, где какал Волтер и этот.. ну великий... как его там кличут?, в задницу ему всё его просветительство!
   - Что-то я хотел ещё умного сказать... А! Вскрытие трупов - это опера! Я когда учился в медицинском на ухогорлоноса... будь ты не ладна!
   На Головатого напал тремор. Он пытался унять дрожание века кулаком. Кулак соскальзывал. Форшмак заорал с остервенением. Мотал головой с такой частотой, с какой мотает головой болельщик тенниса настольного. Того и гляди предмет мотания отвалится.
   - Жоржика завела?! Выскочу, кину на бригаду! Шнифты на два выбью! Кранты, лярва, сделаю с фи-фуром!
   - Бадьянушка, ну зачем так расстраиваться? Наши поезда - самые поездатые поезда в мире. Я вообще-то заядлый автомобилист.
   - За рулём не выпьешь.
   - Вот поэтому я и обожаю лошадей. За рулём ни-ни, а на лошади пива хоть запейся. Ах, хорошо сидим, золотая рота!
   - Неплохо, неплохо. Солнце спряталось за тучку, алкаши собрались в кучку.
   - Обижаете. Лично я не алкаш!
   Художник посмотрел на зажатую в кулаке дульку, соображая, кому он чего хотел показать, созвучное дерзаниям небывалой эпохи, раскочеряжил пальцы, сунул под себя. Из оливки выдавился креветочный хвостик. С трудом, но удалось достать его и сразу, не теряя времени на отдых, умудрился выудить и смятую оливку.
   - Под колготками они носят плавки. Почему-то...
   - Фу, какого чёрта ты прикуриваешь не с того конца, дар изящностей?!
   Фильтр вспыхнул поминальной свечкой, курильщик выпучил глаза. Ну наркота-а-а!
   - Стемнело, други мои. Луна - кошачий з р а ч о к т а к о й... Луна - пастух, бросивший на произвол свое стадо. Звезды разбежались по небосводу, только остались вытянутые Млечным путем, скопление самые преданных пастуху бара... э-э... звёзд, - тускнея уже настолько, что даже жалко его.- Мда, батарейки сели. Мы уплощаемся на глазах.
   - Явно уплощаемся, Тибидох Эльдорадович.
   - Звучит неожиданно.Так же неожиданно, как в туалете прищемить член молнией прорешки. О, Зевс духотворный, молний о, низвергатель сквозь заумные узоры личных облаков.
   - Я тоже тащусь. О, блондинка в перхоти грозит плечом. Ведь пальцев нет, Кипридою клянусь. Блондинка хною грезит. Грозит расчёской, пальцев нет! Они в желудке ленятся моём...
   - По зоне идет параша об амнистии...
   - Что говнистее? Членораздельней, пожалуйста.
   - Я дрыхну здесь, Анюта на другом конце города. Вот и получается членораздельно, гы-гы.
   В одной руке вопросик креветочного хвостика, в другой - сама оливка.
   - Есть или не есть? Вот в чём вопрос!
  -- Есть утомительно-настоящее в природе! Это что там, голая баба без носа? Истина что ли?
  -- Идёт по лесу кобылья голова, без ног, без хвоста. Говорит: "Ой, какая я красивая, помру, наверное, скоро."
  -- Анька - медуза бетонная!
   Пьянству, конечно, - бой, но бывают и перемирия.
   - В Москве живут москвичи, а в Осло ослята, что ли?
   По дороге в "кабинет" попалось зеркало. Собственное отражение сначала уставилось на него из под бровей, когда разглядывание его раздвоенности надоело, показало язык, после чего превратилось в кобылью голову и разлетелось черепками.
   - Хорошо мужикам целоваться с курносенькими! Все мужчины свиньи, бабы - бляди, дети - двоешники.
   - Отрежу Аньке нос! Ждём балагас, рассыпуху, чехнарь, шмаль, солому и тарочки. Форшманулись все!
   Бадьяновы глазоньки, слипшиеся у переносицы, и у Головатого в клетушках глаз два чёрных таракана: то носятся из угла в угол, то сбегаются к носу побеседовать через стенку.
   Аби нет - смысла нет!
   Ночное небо выпучило единственный глаз. То полнолуние, поэтому и глаз удивленный, то узкий, кошачий глазок. Пульсация вселенной.
   - Ночь такая лунявая, небо такое звездю-ючее...
   Воспитанный человек, сползая во время пьянки под стол, должен вежливо попрощайтесь с гостями.
   - У природы нет плохой погоды... Классический тезис.
   Помпейцы тоже так думали до определённого времени. Природа вселенной - фатальная фабрикация деревянных костюмов. Слишком мрачно. Лучше: природа - самосветящаяся форма мысли. У беспробудных бражников известно, где светится.
   Зов хаоса свершился. На грудь художника легла почему-то холодная рука его принцесcы. Степан на мгновение очнулся и снова окунулся в беспробудность, губы только сами собой дошептали:
   - Моя вселенная - моя Абигель.
   Если бы только знал серийно пьяный живописец, что сказанное через неисчислимую прорву лет будет иметь смысл не только для него одного.
  
   31
  
   Хаос - душа мира. И когда грозовой фронт навалился на мир эманациями зарниц, дыхательными упражнениями воздушных масс и слоновьими ступами рушившихся вод, организованная материя почувствовала вдохновение. Люди заспешили, деревья и травы всеподданнически затрепетали, животный мир, отозвался нервностью и неконтролируемым метанием, в бешеном темпе заработали службы аэропорта, стараясь до прекращения полетов отправить в очистительный верхний океан как можно больше серебряных кораблей.
   Прислуживающие небожители дали знать. Первая плеть молний хлестанула озеро в полукольце побелевшего от страха ивняка, сверхзвуковой лайнер мощно взлетел, перепрыгнул пепельный край грозы и беззвучно понесся над грешной кожей земли. Борт N 147 Москва-Красноярск зажил своей специфической жизнью.
   Недолго думая, включили видео, и возбужденных взлётом пассажиров утихомирила киношка, где персонажи, если и доходили до человеческой речи, начинали почему-то делать лицами интересное выражение брезгливости пополам с апломбом. Потом хватались кто за что: индейцы за томагавки и карабины, ковбои за длинноствольные пистолеты, и долго стреляли друг в друга. Самое интересное, что главный герой, не скрываясь, невредимо продвигался серединой улицы, скрытый до пояса пылью, поднятой колоссальным количеством вражеских пуль и одним выстрелом укладывал от двух до четырех краснокожих. Надо полагать, у стрелков в наличии были все глазные болезни, начиная конъюнктивитом младенцев и заканчивая старческой катарактой, не поддающейся иссечению.
   Степан смотрел на экран, но думал о своём, вспоминал хитрушки, закончившиеся полным провалом. Он летит к некоему Глоове с двумя головами, один. А человек, которому необходимо лечение, сейчас или вяжет, или гладит, или варит, что вовсе не то же самое, что вязание, гладежка или варка пищи.
   Утром позвонил Карп. Степан чудовищным усилием воли вскрыл веки и еле добрался в вавилонских лабиринтах до телефона. Нелюбезный Карп растолковал художнику, можно сказать, растолковал так же, как персонаж боевика, только что не стрелял от пояса, что первый "музыкант" художника ждёт, что найти его там-то и так-то, сказав "Дикси", означающее: "Я закончил", отключил телефон не попрощавшись.
   Потом было мучительное всплывание без воздуха с глубин похмелья на поверхность жизни. Потом начался его брачный танец вокруг Абигели. Подружка его, правда, только улыбалась себе, про себя, в себя, о себе, как еще сказать-то? А он сначала деликатно, позже настойчивей пытался соблазнить её поездкой в Сибирь, как в романтические джунгли Амазонки за редкими орхидеями. Живописал ей панорамы с колоссом Енисем, черемуховые острова, материны соленья, сибирское гостеприимство - чего только не живописал. Всё зря! Какой смысл, спрашивается, лететь ему на деревню дедушке? Нет, смысл есть. Степан надеялся на то, что вот он посмотрит на двухголового, убедится в его паранормальных талантах и уговорит посетить столицу. Папа римский собрался же к нам православный хлеб-соль кушать. Так, во всяком случае, утверждали новости, начавшиеся после боевика и перед заявленным очередным бредом президента. Когда художник услышал в новостях про визит Папы, в его почти прогоревшей головушке вспыхнула было искра, но вспыхнув, потлела и погасла. Ему померещилась какая-то прошлая акция, сотворенная то ли во сне, то ли в действительности. Постучав о переносицу бровями, отринул сомнения по этому поводу. Конечно померещилось. Реальным был только его утренний бросок в город за деньгами на авиабилет. Степан, предварительно созвонившись, поехал к своей галерейщице. Елена Калашникова, владелица небольшой, но стильной галереи, в свое время разглядев в сибиряке европейское качество, сказала: "Любому человеку периодически требуется крупная сумма денег. Договоримся так. Я держу у себя на консигнации, скажем, три работы потребительского размера до метра. А третью, вместо ушедшей, работу ты подвозишь после моего сообщения. Конверт с деньгами тебе - новый холст мне". Степан безразлично согласился. Тем не менее, жизнь показала, что такие суммы денег действительно оказывались нужны время от времени. Мотания ли по Европе, помощь ли друзьям и в особенности подругам, оптовая закупка дорогих красок ли от "Рембрандта", редких покрывных лаков и, само собой, самых лучших кистей мира. На это денег жалеть не надо. Кисть это шпага, а он ли не мушкетёр? Его галерея выручила и на этот раз. Билет купил прямо в аэропорту и вот теперь летел в Сибирь-матушку. Перед глазами художника - ряшка президента с такими же мятыми глазками, как у него самого, в кармане оставшиеся деньги, как раз хватало на билеты себе и билет туда-обратно неизвестному пророку. Со сверхзвуковой скоростью приближалась родина. И чем ближе, тем теплее становилось в груди. Как назвать это чувство? Ностальгия? Сожаление о потерянном "золотом веке"? Любовь и привычка к вещам, сопровождавшим твоё сопливое детство? Неважно, как назвать, наверное. Важно то, что стоит за трансцендентными буквами, кристаллизованными божественным всеведением.
   И чего здесь только нет. Ментальная вывеска именного детского садика. Буква "д", далее запятая, небрежно заменившая полное слово, затем "сад". В результате вместо детского сада ребенок Стёпа Бумажный посещал некое недостойное заведение, процветающее под патронатом маркиза Д'Сада. Многоквартирный дворовый пес Фалалей Псоевич, или Псой Фалалеевич, без разницы, вечно выбивающий лапой блох-постояльцев в дальние к хвосту квартиры, и сам родной двор с достопримечательностью - тётей Шурой, матершиницей, правдоноской с кошёлкой. "Архихехторы хре...вые, х...вые! Запиз...ушники!" И первый художественный опыт. Что красивее всех на свете? Правильно, торец цветного карандаша. Берется черный карандаш. В торце идеальная черная точка, ничуть не преумаленнее трансцендентной боговой буквы. Карандаш забивается в щель пола дедовой столярки, и блистает пол гагатовой значительностью среди пустой породы. Берется красный карандаш - и туда же в щель, заподлицо со стертыми досками. Затем оранжевая точка и так далее ("К(расный)аждый о(ранжевый)хотник ж(елтый)елает з(елёный)нать, г(олубой)де с(иний)идит ф(иолетовый)азан"). Неважно, что дед позже отмассировал линейкой известную попу, важно, что с этого и началась собственно карьера Степана, как художника. И марал, выплывший на солончаки, не преувеличение, так оно и есть: выплывшее нечто величественней пятиметрового барка, хладная с ночи таежная трава до брюха великана, движения ног не видно, и только плывет корабль над морем росистых трав. Не качнет поставленной головой, не прянет ухом, не сотрясет костяным кустом. Пуля в сердце, удушающее волнение, слабость в коленях, из дыры в боку пар, будто из носика вскипевшего чайника. Ужасно и сладостно. Озеро, засыпанное золотыми лодочками. Чтобы не вспугнуть неизвестно что, нужно было дышать открытым ртом, и слышалось, как падает на воду очередной лист. Побежали собаки, плевать, что не лиса! Ах, охота, охота! Хуже неволи, слаще похоти, лекарство для снятия спутанности уставшим, прочиститель городских мозгов.
   Самое безнадежное занятие в жизни - пытаться изменить свои привычки. Как привык человек макать булочку в какао в детском садике с ментальной вывеской, так и будет её макать на другом конце галактики, если доведется, и в любом возрасте. А уж если достанется это не делать, в этом случае человек заработает один из самых мучительных комплексов. Естество ответит либо разряжающими сновидениями кошмарного свойства, либо скрытым напряжением, медленно разрушающим нервные связи. Или совсем просто. Будешь совсем, чуть-чуть, но другой. Чуть молчаливей, чуть скрытней, чуть злобней, и еще всего помаленьку. Пусть их! Пускай никогда не прекращаются и привычка уходить в лес в ожидании первого снега, и привычка дышать открытым ртом во время загона, и привычка чертить ногтем на восковом теле гриба-чаги четырнадцать черточек. А может, пусть и исчезнет это. Кто его знает, как лучше? Зато каким лакомством, тут и спорить не о чем, будет возвращение в свою колыбель.
   - Кто сказал, что к кипящему горшку муха не летит? Я сам видел в студенческой столовой.
   С этими словами и прекратился "антонов огонь" похмелья. Всему своё время. Лайнер снизил скорость, его догнал собственный звук, вибрация ощутимо трепала пластмассовые переборки салона, мембрану пола и барабанные перепонки пассажиров. Серебряное тело заскользило вниз по пологой дуге.
   Что ж, подвел черту Степан. Сразу покупает билет до Абакана. Навещает мамулю, переночует и завтра же летит в Хакасию. Хакасская котловина южней Красноярска на четыреста с небольшим километров, что для огромной Сибири тьфу без нолика. И можно было бы прилететь сразу в Абакан, но в Абакан сверхзвуковые не летают, но главное, быть рядом и не навестить родные пенаты такая же несуразность, как повесившийся колобок, как итальянцы без мотороллеров, как поедание пиццы с хлебом, и так далее.
   Натужно замычали реверсом двигатели и голову пьяно потянуло вперед, по вектору инерции.
   "Дома!" - с каким-то сдержанным удовлетворением сказал себе Степан.
   - Полы подтерла, борщ сварила, поехала на дачу, полила, пополола, вернулась и еще по хозяйству, кладовку перебрала, компот сварила, пришла Вера Баранова, поговорили, только тесто завела - ты стучишься. Будешь у меня завтра пирожки с картошкой утром есть. Ты же любишь их.
   О, эти знаменитые материны цепочки. Своего рода дневник дня. Позвонишь ей из Москвы - а вот тебе и отчет о проделанной работе: "Полы подтерла, борщ сварила..." Умиление!
   - Ты надолго, сынок?
   - Завтра рано утром улетаю в Абакан.
   - Как..?! А стряпки?
   Он всё-таки поел ностальгические пирожки. Мать вскочила затемно и развила бурную деятельность. Степан ещё спал, а в ноздри уже лез гастрономический аромат детства. От этого и проснулся до звонка будильника. С кухни доносилось шипение пирогов в масле. На цыпочках подкралась и заглянул к нему.
   - Я проснулся. Ну не лень тебе?
   - Не лень, не лень. Мойся и за стол. Тебе, как всегда, масло подсолить?
   Самолет притёрся по собачьи взвизгнувшими колесами к асфальту и голову, обычным порядком, пьяно потянуло вперед, по вектору инерции.
   Степан спустился по трапу и оглянулся вокруг. Равнина, взволнованная дальше холмами, у горизонта безлесая горная гряда с зализанными временем вершинами, и сразу особое ощущение, будто не обжитая местность вокруг, а, к примеру, вон там, сейчас покажется конная группа расфуфыренных перьями диких индейцев или вон там, втесняясь в долину, пройдет цепочка лам с погонщиками в пончо.
   Стоянка такси у круглой клумбы. В середине клумбы культовый каменюга циклопических размеров, на его шершавой коже - солярные знаки. Величественное достижение мегалитической эпохи, о чём толковал Головатый.
   - Скажите, до Черногорска далеко?
   Вялый с утра таксист неблагозвучно подавил зевоту.
   - Десяти километров не будет. Едем?
   "Чем его возбудить? - думал Степан, разглядывая пейзаж, обтекающий такси с двух сторон.- О чём спросить двухголового?" Потом озабоченно поморщился по поводу матери. Что она всё за бок хваталась? Вот ведь натура! Где деревенская публичность, а где ведь клещами не вытянешь. "У тебя что-то болит?" - "Да нет же, не болит... Старые уже, всё равно скоро помирать." Ох ты Господи, какая фатальность! Сколько её помнит Степан,- мнительность. Мамыся, мамыся! И всю жизнь и в работе, и по хозяйству с огоньком, в нотации хорошо оттемперированного клавира. Эх, мамыся, мамыся!
   Степан честно рассказал пророку про его двухголовость, вызвав весёлое уханье. Легендарный Глоова представлял из себя медленного мужчину лет сорока. Не медлительного, а как у его Абигели, движения в глицерине. Кожа желтоватая монголоидная, глазки веселые ехидные.
   - Да, конечно, у меня ведь на одной ноге четыре, а на другой шесть пальцев. На двух-то всё равно десять, - поводил пальцем перед степановым носом, но на уважительном расстоянии.- Я, дружок, вовсе не король Артур, а мои последователи не рыцари Круглого стола, - хмыкнул.- Округлого.
   И он рассказал на какие конспиративные хитрости пускаются его друзья, чтобы оградить от внимания той же прессы и в первую очередь незатейливых визитёров. Понять можно. У тебя беда, ты ждешь помощи, зато у другого - пустое любопытство и балабонство.
   - Сделаем так. Я собрался погулять в пампасах. Пойдем со мной, там и обсудим.
   Они тут же собрались, автобус подбросил их к окраинам городка и вот они уже идут по степи, помаленьку поднимаясь на отлогие холмы.
   - Смотри, какое родительское собрание,- пророк наклонился и разглядывал суету муравейника.- Ты не молчи, рассказывай.
   Степан не стал особенно детализировать, постарался оконтурить самую суть. Остановились, Глоова собрал сучков и развел костерок. На огонь - металическую кружку, налил из фляжки воды.
   - Ясно. Так ты говоришь, она призналась, что летала на шпиль, когда исчезала? Подожди секунду, я заварку соберу.
   Ушел в степь и скоро вернулся с пучком разноцветных трав. Заварил в кипятке и прикрыл каменной плиткой.
   - Сейчас тебя таким чаем угощу! Тут коекакство не проходит. Технология дедов!
   Художник усмехнулся. Истому кофевару нет нужды об этом говорить.
   Вот уж действительно бисерная игра на фортепиано. Сахара нет, но он и не нужен, аромат такой, что эпитетов не подберёшь.
   - У меня как-то не поворачивается язык называть вас Глоовой. Это родное имя?
   Оказалось, нет. В трехмерном миру пророка родные и близкие зовут Игорем Сейфулиным.
   - И ты зови Игорем, на прежнюю вернувшись колею речей.
   Холмы взбились круче, переходя в гряду. Они поднимались к каменным плитам, оседлавшим хребет. Оба замолчали, стараясь не разбалансировать дыхание. Глоова-Сейфулин по причине своего достаточного возраста, художник - ввиду всё ещё не восстановленной среднеарифметической формы.
   - Ух, запыхался я с тобой вьюноша! - стирая пот со лба, произнёс Сейфулин
   - Старость не радость, молодость не жизнь, - пошутил Степан тоже расстёгиваясь до пояса для вентиляции.
   - Какая там старость. У меня протез до колена.
   После чего Степан в сердцах обозвал себя идиотом, да ещё трахнутым мешком из-за угла.
   На каменных плитах - те же солярные знаки, что и на каменюге в аэропорту. Впереди по курсу открылся огромный цирк. Спустились в него, и у Степана возникло ощущение, будто он находится в открытой пасти мифической рыбы.
   - У меня такое чувство, что мы сейчас что-то увидим эдакое...- Степан повалял ладонью в воздухе.- Ну я не знаю... индейские кубики вместо колёс или там барышню с рыбьим хвостом.
   - Ага, почувствовал?! - Глоова хитро прищурился.- Тебе показалось, что я тебя небрежно слушал, да?
   - Был такой момент.
   - Ошибаешься. Я слушал внимательно. Мало того, твоя история меня более чем заинтересовала. Вот по этой причине мы в середине пути и изменили маршрут.
   - А мы изменили?
   Они приближались к трем камням. Камни, будто груши, поставленные в ряд на срезанную пяточку толстого конца. Тут Степана осенило, что камни-то - дело рук человеческих.
   - Ты находишься в прорабской всех "строителей".
   Глоова ласково погладил шероховатый камень. Доярка так гладит бок любимой симменталки. Достал спички и с задержкой посмотрел на художника.
   - Похоже, парень, у тебя аргументы, выводимые из умалчивания. Ну не впервой, разберёмся.
   Зажег спичку, встал носком ноги на впадину-ступеньку на боку груши, как на грузовиках, и потянулся к вершине. Степану не было видно, что там такое, камень выше человеческого роста. Над макушкой поднялось моргающее пламя.
   - Первый. Сейчас зажжем на двух остальных. Соображаешь что к чему? Внутри домена свое обустройство. Фитили опущены в особое масло. Масло выгорает - уровень постепенно падает. Уровень падает - оголяются каналы, видишь эти дырочки? Чувствуешь, дует постоянный хиусок? Это тебе, друг мой, Хакасия! Тут всегда дует. Знаешь ведь, как может страшно выть бутылка, если на её горлышко под определенным углом и с достаточной силой попадает поток воздуха? Конструкция в принципе проста. Сложность в другом. Каналы оголяются, воздух в каналах, что в обыкновенной дудке, создает ноту, нота имеет свой колебательный контур. Частота трех контуров совпадает в определенный рассчитанный момент,- пророк крякнул.- Проще было, наверное, балет в валенках станцевать, чем рассчитать этот момент в свое время. После этого возникает резонанс, огонь гаснет, но процесс уже пошел.
   Только договорил, пламя на трех камнях, как по команде, исчезло. Степан завертел головой, прислушиваясь. Даже подошёл и приложил ухо к камню, ожидая услышать звон телеграфного столба. Ничего он не услышал.
   - А сейчас что-то происходит?
   - Мы завели с тобой дудки. И сейчас там,- отмашка в сторону Черногорска.- У одного человека завибрировала тимуровская мембрана и он, увидев это, собирается сюда к нам. А мы с тобой будем ждать, пока он не явится. Хотя назначение доменов, конечно, не в этом. Ты это скоро испытаешь на себе, но не почувствуешь. Эх! Я бы сейчас еще чайку похлебал...
   Степан предложил услуги по сбору травок.
   - Ты не понял что ли, родной? На, попробуй зажги.
   Степан чиркнул спичкой о коробок - на мгновенье на кончике поднялось пламя и погасло, придавленное невидимыми пальцами резонанса. Проговорил:
   - Поставить бы их недалече от Бруно в своё время, когда к нему холуи божьи с факелами подлаживались.
   За это время, пока они ждали третьего, художнику рассказалось о трудностях, связанных с изготовлением играющих груш. Лепилось из специальной голубой глины, сушилось бесконечно долго, затем обжиг, недельное остывание. Один камень лопается - опять сначала. Подсверка каналов, настройка, подборка специального флогистонового масла. Хлопот было паче песка!
   - Моя вторая голова идёт. Звать Сергем Бескорсым.
   С гряды к ним спускался человек.
   - Здрасьте, сердешные.
   Степан замерцал ресницами. Вот те на! Оказывается, Глоова - это два человека.
   У второй головы Глоовы; темные волосы, такая же желтоватая кожа, родова явно азиатская. И красавец-мужчина, грех не отметить.
   - У меня дед китаец.
   Степан чуть не ойкнул оттого, что прочитали его мысли.
   - Ну, что тут за исключение, Гаря? Ко мне какая-то депутация рвалась, а тут ты вызываешь.
   - Ты сам посмотри, Серж,- Сейфулин со значением подморгнул в сторону художника.- Через него на неё. Или я всё-таки ошибаюсь? Лезь-ка на прибор, голубчик. Не выпучивай ты глаза, сделаем нежненько. За комаром не с топором.
   Смущенного Степана подвели к срединному камню, заставили забраться на него и оседлать сверху, причём фитиль под копчиком стал похож на малюсенький хвостик. Дали в руки камешек, отошли от линии груш-дудок крестом, один влево, другой вправо и приказали вложить камешек в одну из дырочек у вершины, неважно в какую, после сигнала. Степан исполнил, стараясь не думать обо всём этом, как о дешёвом розыгрыше. Хоть бы гудело-щёлкало что! А то ведь перьев ковыля ленивое колыхание под ветерком и он - лапша, сидит на ложке, свесив ножки, жокей, ездок, ездец, ездун, пиз... Поручик, перестаньте склонять вокабулярии! Сейчас заржёт двухголовый и кончится розыгрыш.
   Но тело, вдруг, оцепенело и запорошило сознание. Белое-белое и при-и-я-ятно!
   Степан очнулся от того, что его стягивали с камня вниз. Категорийный аппарат повреждён, но попытался возразить:
   - Я сям сле-зю. Спаси-ба-бу-бы...
   Его доснимали и усадили на траву спиной к глиняному боку.
   Запылал костерок, чаёк без эпитетов, художнику в руки. В голове распогодилось.
   - Увидел?
   - Оно.
   Они замолчали и дружно запохлебывали из своих кружек.
   - А что..? Что вы там увидели? - не выдержал Степан.
   На него посмотрели, как на ископаемую рыбу латимерию и не ответили.
   - Ехать ведь надо.
   - Кто спорит-то?! Знаешь, меня как бабка порола за то, что забывал калитку закрыть и пса в огород запустил. Кругом геометрические грядки и спланированная урожайность, а Шарик ополоумел от свободы, по грядкам носится, топчет и радуется. То же самое. Эти же будут молчать до последнего, сам знаешь,- невмешательство, а она успеет наломать дров. Что, Степан, не удалось её убедить сюда в гости пожаловать?
   Степан вскочил на ноги.
   - Не мог уговорить, гадство! В рыбку вытянулся, сооблазняя,- бесполезно!
   Глоова закачали с сожалением головами.
   - Плохо, что погладиться не даёт.
   - Да, её бы сюда на Ташибу.
   Степан от всей этой таинственности бросил в сердцах под ноги кружку.
   - Так вы поедете со мной кто-нибудь?!
   - Ёк-макарек, безусловно! Один из нас и поедет.
   Слава Ташибе! Надежда умирает последней, зараза!
   Они возвращались в город, а небожители затеяли катание на коньках в небесах. У грешной земли не то чтобы жарко - нормально, зато в верхнем мире - божественный холод. По ледяному куполу неба во множестве появились белые штрихи. И неважно, что коньки небожителей принимались за реактивные самолеты. Хитрые они, небожители, как Двухголовый.
   - Джаконю возьмешь с собой?
   - Нет, тебе оставлю, как же!
   - А сушеных кузнечиков?
   Сейфулин засмеялся и обернулся к Степану, тащившемуся сзади в глубокой задумчивости.
   - Ты не думай о непонятностях. Мы тебе недоговариваем по простой причине: лично ты,- ударение на "ты".- Ничего не сможешь исправить. Слишком тонкие процессы. Поеду я и всё устрою.
   - Первую часть,- добавил Бескорсый.
   - Да, первую... А уж с болезнью будем разбираться, пока девочка не избавится от одной качельки.
   Шило в известном месте шнырится. Йогизм - понятно, но вот попробуй-ка на одном гвозде усидеть. Не удержался и здесь, спросил:
   - Послушайте, вот вы умные люди, скажите: есть бог?
   - Есть! - совокупно ответили оба.
   - Личный бог зовется психотехникой.
   - Бог это всё. За исключением самого бога,- ответила вторая голова.
   "Ясно дело,- кисло подумал Степан.- Круглое носим, квадратное катаем, как индейцы. Бог был, бог есть, бог будет есть."
   Затем они звонили заказывали билет, потом обедали. За наваристым борщом Степану не без гордости рассказано, что международная конвенция о запрете деаранжированных зоопарков, в первую очередь заслуга движения, хотя за запрет ранее воевали многие. И неважно, что до сих пор конвенцию не подписали Китай и вечно оригинальная Франция,- важен удачный посыл. Потом пришли дети, пришла жена одной из голов со всякими сладостями из кулинарии и рассказала с порога, как поймали за курением племянника и про то, что сигары племянничек скручивал из газет, наполняя их различными сортами табака, то есть варенья. Стало шумно и весело. Степан чувствовал себя у них хорошо. Естественно. Потом глава семьи прощался с семьей, давал необременительные указания. А потом постучались в дверь.
   Степан долго тряс головой и неприлично жарко тёр себе грудь, благо что сосед дремал, вспоминая в самолёте свой страх и молчаливую собранность Глоовы. Мучнолицая докторша, какие-то люди с растерянными глазами, истребляющая планы, фраза:
   - Сам понимаешь, у тебя одна она, а в детском саду тридцать детей. Нам очень... Очень жаль!
   Как только они справятся с сальмонеллёзом, кто-нибудь из них сразу же постарается прилететь на помощь. Сразу же!
  
   32
  
   Как старался Перилл, как вылизывал своего быка, а самое главное, когда почувствовал, что скульптура удалась, по-весеннему томился римской грудью, ибо чувство удолетворения от сделанного у художников - тот же императорский пурпур. Всё удалось; и серпы огромных рогов, и мощное тело быка на крепких ногах (таких крепких, что хотелось видеть его стоящего не на копытах, а на львиных лапах), и бычий хвост, как беспощадная плеть. Народ знал, что скульптор Перилл давно готовил подарок императору: продавал пшеницу, на вырученные деньги покупал литейную бронзу, наконец, отлил, отчеканил и сейчас покрикивал на рабов, чтоб усердней тянули веревки и не озирались по сторонам на свободный Рим. Самое важное в скульптуре - бычья морда. Когда в полую скульптуру через специальную дверь втолкнут обреченного на казнь, разожгут под брюхом огонь, крики казнимого, вылетая из бычьей пасти, превратятся в звуки, мелодичней песен сирен. Стоило только представить себе этот первый спектакль, на который, кто спорит, соберется вся аристократия, у которой хлеб, и весь плебс, для которого только зрелища, у Перилла аристократическая ухмылка непроизвольно переплавлялась в плебейский радостный оскал.
   Степана Бумажного почему-то даже не магнетически завораживала древняя история греко-римлян, которую он хорошо знал, скорее всего художник просто прожил какую-то из прошлых своих жизней там. Так же хорошо он знал, что первым по приказанию тирана бросили в быка самого недоумевающего Перилла. Его любовь делает то же самое. И нельзя показывать, насколько тебе плохо, а свое несчастие ты должен выражать теми самыми мелодичными криками из быка.
   - Что ты липнешь ко мне?! У тебя нет других баб что ли?
   Вдавила кнопки на пурпурном рожке, зло прошептала:
   - На четыре пальца ниже родинки... Пусть твоя пухлогубая тебя забирает и убирайтесь хоть куда! Алло! Кто это?!
   Общая речь не отключена и отвечают вежливо:
   - Простите, кто вам нужен?
   - Машка с родинками мне нужна!
   - Кхм, про родинки ничего не могу сказать, а вот Машы нет.
   - А где она, слонов пошла продавать?
   - Она с родителями уехала в Штаты по работе отца. И, вероятно, надолго.
   Художник скрыто вздохнул с облегчением. Наверное, этого единственного не было в апокалиптическом клубке чувств у извивающегося внутри своего творения скульптора.
   - А вы кто?
   - Я - родственник. А, извините, что вы хотели?
   - Всего лишь избавиться от одного провинциального атеиста.
   Как она не права! Если бы помогла Царица небесная избежать недуга, он бы крестился, он бы исполнил намаз, он бы пел "ом-м-м". Будет поклоняться всем богам, каких только знает. Пусть только поможет хоть кто-нибудь! Что ж вы все такие вокруг умные советчики только наяриваете какие-то недоумки, а в предприятии - ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем. Помощи ждать неоткуда. Все погружены только в себя и ни кому до других нет дела. Одна видимость, даже если кто-то и распускает павлиний хвост сочувствия. Только и остается последняя возможность отчаявшегося влюбленного: изнасиловать, да голову отрубить. Потом себя. Расстрелял бы всех, собак! Кошек не трогаем. Кошкам стреляться не дано. Они животные хитрые, все вокруг перестреляются, а они останутся.
   Малюсенький язычок щенка мазнул по кулаку, сжатому до твердости лесного ореха. Степан защемил мохеровые ушки Жуля меж пальцев. Кого люблю, того и бью. Да, Жулька? Ушки такие мягкие, как бескорыстное участие. Поблагодарил глазами. На людей надеяться не приходится, животное не предаст.
   - Клянусь нежными ранами стрел Купидона, я подглядел семейную сцену. Нижайше прошу простить за это, но как я люблю подсматривать! Признаю с порга.
   За мятым плечом экс-инспектора - бадьяновская кочка.
   - Клянусь галисийскими кобылицами, самое время посетить ордена Ленина московский кинокомбинат. Денег категорически нет, зато времени у меня лично теперь, что выкорчеванных зубов у практикующего зубодера.
   - Пошли Стёпа в кине сниматься. Я за вас скажу Влчеку пару ласковых.
   Бадьянову рожу разъедала довольная ухмылка имеющего возможности: мол, как щас окажу протеже белым людям!
   Степан потер пальцем занывший висок.
   - Спасибо, но... В другой раз как-нибудь. Мы не можем.
   Так глянет порой, не глаза - зубы.
   - Отвечай только за себя! Поехали, бесполезные, в ад!
   Головатый развел руки в стороны за спиной Абигели, в том смысле, что: не обессудь, художник, у вас ещё не совсем гражданский брак, каждый индивидуальничает, как ему хочется.
   Головатый с уголовником явно снюхались, наверное на одном солнышке онучи сушили. Всю дорогу до Мосфильма они трепались промеж собой, порой устраивая ржанье на весь троллейбус.
   На улице снова духота. Степан попытался сорвать со вспотевшей резины стекло форточки - бесполезно.
   На удивление, на проходной их пропустили без вопросов, даже не потребовалось выписывать пропуска, стоило Бадьяну надменно упомянуть фамилию Гжимултовского. Они долго шли мимо складов реквизита, пиротехнических, оружейных, макетно-бутафорских, звукотехнических цехов, цехов комбинированной съемки и съемочных павильонов, пока не подошли в конце блудливого коридора к двери с табличкой: "Гл. режиссер". Здесь с Бадьяном произошла заметная метаморфоза. Он на цыпочках подошел к двери и поскрёбся в неё.
   - Войдите! - приказал бас за дверью.
   Цепочкой втянулись в помещение. Степан вздохнул, вошёл последним и приютился боком к косяку.
   За ломберным столиком сидел главреж в ветхом плаще, отороченном горностаем, и попивал кофе. То, что он тот самый Влчек Гжимултовский, не вызывало сомнения. И неизвестно, почему. Ведь рядом еще стояли; ископаемый воротник с твердыми накрахмаленными уголками и дублет с погонами, да значительная дама за роговыми очками.
   Степан отметил необыкновенную худобу главрежа, нет, даже изможденность в облике. Гжимултовский поднялся навстречу гостям. Рост - картинный.
   - Ба! Совершенный Бадьян Лабунько со свитой пожаловали. Здравствуйте и милости просим. А мы тут мучаемся, кого повелителем мух поставить. Ну и славно!
   - Само собой,- разрумянился кандидат в повелителя мух.
   Гжимултовский приблизился, под сажную шляпу с широчайшими полями попало больше света и увиделось; и мёртвенно-бледное лицо, и глаза навыкате, и фактурная полоса от бровей. Похоже, лоб обожжен, может быть и выше. Потому шляпа носится и не снимаема ни при каких обстоятельствах.
   - Великолепный Бадьян, сыграете Вельзевула?
   - Нам еще мелкие черти-мухопожиратели нужны,- подсказала дама за роговыми очками, заглядывая в блокнот.
   - Сыграю,- согласился бенефициант, волею богов превращаемый в князя мух, то есть тоже в бога.
   - Еще нужен благородный рыцарь Бернгард,- напомнил дублет с погонами.
   Ископаемый воротник, квелый мужичок обратил внимание на то, что святой Евкр законным порядком, согласно сценарию, затребовал черную душу грешника - ворона.
   Похоже, у главрежа к Форшмаку некий эстетский интерес, как у дантиста к кривому зубу мудрости, в любом случае не удаляемому.
   - Представьте же нас друг другу, дорогой Бадьян.
   Дорогой Бадьян с идиотский улыбочкой повернулся к своей компании.
   - Эта..! Ну это главный режиссер фильма,- затем почему-то первой очередью показал на Степана, укрытого спиной Головатого. Головатый деликатно прянул в сторону.- Это Стёпа. Мы эта... познакомились круто. Это Терентий Головатый Романович. Мой другх можно сказать щас. Девушка наша... Абигель, значит.
   Он еще было раскрыл рот для послесловия, но не договорил. Гжимултовский, раздвигая всех крыльями плаща, шагнул вперед и склонился для поцелуя. Абигель сразу подала руку, как женщина аристократического воспитания и круга.
   - Простите, сударыня, за то, что целую вашу руку в шляпе. Не могу снять - боюсь испугать Несчастный случай моей жизни.
   Шляпа закрыла абигелеву руку до локтя, укрыв заодно поцелуй.
   - Так понимаю, вы не откажетесь помочь нам. Я снимаю свой главный фильм! За ним хоть потоп. Статистических ролей масса и дублей не избежать. Одних только Вельзевулов трое. Но! Несмотря на то, что роли если и безречевые, никто не осмелится утверждать, что они третьестепенные. Или со мной кто-нибудь не согласен? - обращаясь вполоборота к своей команде.
   Никто не возражал. Более того, дама за роговыми очками даже приложила маленькую ладонь к своей внушительной груди и умильно закатила глаза.
   - Масть повалила крупными кусками.
   Все повернулись в угол на голос. Только сейчас Степан заметил: за бутафорской колонной коринфского ордера в кресле сидит мальчик с пуделем у ног. Глаза у мальчика с подлинкой какой-то, что ли. Или уж на первый раз сказать: со шкодинкой.
   - Помолчи, Францишек. Иди, между прочим, выгуляй собаку. Друзья мои,- главреж величаво махнул декадентскими пальцами в некую даль.- Пора! За работу, в павильоны! По дороге и распределим роли.
   Пудель вскочил и вывалил язык, гнусненький мальчик нехотя поднялся с кресла, дама за роговыми очками бросилась к телефону.
   - Аллэ! Павильоны три, семь, двенадцать приготовиться к прогону, статистов в гримерные, свет по указанию. Павильоны два, дополнительный "Зэд" на комплектование. Снимаем пробный ряд; вход в ад, персонажи, коллизии, божественное вмешательство. Готовность через тридцать минут. Вопросы есть? Поняла. Влчек, сообщили, что нашли последнего Вельзевула и уже гримируют.
   - Ай-я-яй, какое фиаско! Придется нашему артисту начинать карьеру заново. Пойдете в простого чёрта-мухопожирателя, дружище?
   Степан плёлся последним, хмуро размышляя о том, как ему быть. Ведь фактически никто его персонально не спросил о согласии участвовать в каких-то более чем незапланированных съемках.
   По дороге главреж не обделил вниманием никого. Умело он организовывал пространство вокруг себя.
   - Чем занимаетесь, уважаемый?
   - Да собственно сейчас... клошар.
   - Ну это временно, как я понимаю, а раньше-то?
   - Да... мы уж так-с, ножки моем, - воду пьём.
   - Простите, всё-таки не сообразил?
   - Э-э... да в комитете по утаптыванию пешеходных дорожек, - и на пристальный взгляд, кисло бросил.- Баклуши бью. Что ещё остаётся универсалу?
   Головатый несколько потускнел рядом с мантией. Несмотря на то, что та бита молью и не один горностаевый хвост утерян. Очень даже может быть, что утеряны они ещё во времена съёмок фильма "Иван Грозный". Уж больно гневлив и порывист был сей царь в исполнении известнейшего артиста Н. К. Черкасова, удостоенного за эту роль сталинской премии.
   - Сегодня ключевые съемки. Организованы и приведены в готовность огромная масса людей и техники, и несмотря на это, мы нуждаемся в каждом помощнике. Даете вы мне карт-бланш?
   - Б е р и т е , - отдаёт за всех бедовый.
   Степан качает головой. От судьбы не уйдешь, как от администрации Рима.
   - Я всё присматриваюсь украдкой, и только вот пришло озарение! Тугодум я! Если, скажем, чуть подкрасить волосы, убрать редкий стальной оттенок, не убрать, а умягчить что ли пепелинкой... И чуть подсурьмить... ну неважно!- даже остановился на мгновение.- Хм! Пожалуй, вы, Абигель, можете свести с ума миллионы зрителей мужеского пола. Как смотрите на то, чтобы в будущем попробоваться на серьезную роль?
   Ещё чего! Передёргивает Степана. Представить только: миллионы гамадрильих глаз пялятся и раздевают глазами его малышку, в смысле, кинозвезду...
   Их разобрали сначала по костюмерным, потом загримировали. Степан глянул на себя в зеркало и всплеснул руками. Типичный мелкий черт-мухопожиратель! Прижал хвост к боку, чтоб не стучал о косяки и зацокал на копытах за роговыми очками. Появились и Головатый с Бадьяном, Степан их сразу не узнал, бесовское отродье. Оба возбуждены и ржут, грешные. Явилась Абигель. Все разом умолкли. Крылья белые, хитон белый, лицо белое, глаза хитрые. Рядом шел такой же, в белой муке, прислуживающий ангельскому чину.
   - Хали-халё. Разрешите представиться - ангел,- и дошутил. - Пойдем вместе, а то мало ли что, все-таки ад! Я - Пармен.
   Ангела Пармена приставили к их группе для консультаций в процессе съемки. По сюжету, Белая фея, дочь Розы (Абигель) должна в сопровождении ангела-заместителя и их, мелких чертей-мухопожирателей, гармонично двигаться вдоль съемочного конвейера, переходя из сюжета в сюжет, и воплощать собой мысль, что ад когда-нибудь потеряет свой ужас и станет святым местом, а Белая фея, дочь Розы является официальным поверенным, споспешиствающим ревизии.
   Пармен - студент Государственного института кинематографии, будущий актёр. Здесь он как рыба в воде. И практика, и зарабатывает на жизнь. Гжимултовский - его глубокоуважаемый кумир, а сам он член Коммунистической партии.
   После содрогнувшего службы крика Гжимултовского: "Каждое мельчайшее телодвижение буду принимать по акту!" вспыхнула масса багровых прожекторов. Только здесь перед ними осталось нормальное дневное освещение.
   - Начинаем отсюда,- пояснил Пармен.- Вход в ад.
   "Я в него давно вошел." - подумал Степан и пошел за свитой Белой феи. Их еще немного обхлопотали по ходу: вернули степанов хвост на место, припудрили носы сажей, поправили складочки. По рельсам двинулась платформа кинооператора. Выбежала девушка, неожиданно прокуренным голосом крикнула заклинание и выстрелила хлопушкой.
   - Понеслась душа в рай,- проговорил Пармен и добавил.- Коммунистическая партия считает необходимым проведение глубокой систематической научно-атеистической пропаганды, не допуская при этом оскорбления религиозных чувств верующих.
   "Можно представить, как бы воняло, если бы мухи построили коммунизм. Кругом бесплатного говна лежало б в изобилии, хоть заешься." - подумал Степан и впервые заинтересованно оглянулся. Хохлы придавали чёрту внешность немца во фрачной паре. А у этих как? Чёрт на куриных ногах?
   - Кто идёт? - раздался вопрос префектусов, стражей ворот, хранителей порога с этой стороны.
   - Идёт любовь искупителя,- ответил за всех член Компартии.- Впустите нас, совершенные.
   - Войдите и берегите душу, кто не грешен,- разрешили префектусы и отшагнули в стороны.
   Несмотря на их важные, как у всех охранников, консьержек и швейцаров, рожи, шагнули префектусы потешно. Имели они короткие, набитые ватой штаны, по форме напоминающие латы, гульфик грушей, поэтому и передвигались нараскорячку.
   Далее следующим порядком: вход в ад - круглая дыра, в которую рядком смогут пройти три слона, несколько наклонена назад. В верхней её части, на границе света и тьмы, добра и зла, жизни и смерти, несётся на месте колесница. Сверху от солнца (огромный прожектор) - жуткий жар. Даже у стоящих внизу поплыл грим на лицах, а что уж говорить про статистов в колеснице, изображающих из себя подобие индийских близнецов Ашвинов. Коняги, гнедая и белая, смертельные враги друг другу, но уравновешенные, сделаны преискусно. Черное колесо колесницы, что от луны, не крутится, зато колесо белое, что от солнца, вращается с бешеной скоростью, только тонко воет электромотор.
   Черти за кадром ударили плякэ и их группа вторглась в ад. В багровом полумраке встречал страж внутренней стороны.
   - Успели в последний момент найти благородного рыцаря Бернгарда фон Штреплингера. Пожарник один согласился,- комментировал Пармен.- Рыцарь когда-то подарил полузамерзшему чёрту свой плащ. Чёрт за это потом спас его из заточения и по смерти пристроил сюда. Работа не пыльная.
   Следующий блок-пост.
   - Кто идет?
   - Неключимая сила,- ответил Пармен, обманывая недалекого, но доброго рыцаря.
   Их пропустили дальше. Пармен пробурчал:
   - Я не согласен с Гжимултовским концептуально. Кино должно являться в руках партии могущественным средством коммунистического просвещения и агитации.
   А Степан соответственно подумал: "Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган".
   - А что он на такую тему снимает, необычную?
   - Ай! - взнервничал Пармен.- Он же у нас верующий. Мечтает нашего брата атеиста запугать. Не там ищем. Дьяволу самое место спрятаться в церкви.
   Продвигались некоторое время дальше, пока совсем не стемнело. Только периодически стены огромного туннеля озарялись кровавыми сполохами.
   - Крысы,- приказал режиссер и навстречу идущим бросились сотни комков, только писк-визг стоял.
   - Они же не настоящие? - спросил Головатый. Хоть он и чёрт-мухопожиратель, а крыс, как видно, не любил. Мухи другое дело - деликатес.
   - Самые настоящие,- пояснил Пармен, но успокоил.- Не обращайте внимания, они дрессированные. То есть жутко голодные и чешут со всех ног к еде. Им не до нас.
   - Мы тоже еда, - не согласился Головатый.
   Снова посветлело, туннель раскрылся воронкой и вдруг грохнуло. Степан вздрогнув, задрал голову. Над головами парил орфеон в сотню грешников и пел, конечно не пьячэволе1, какое к чёрту пьячэволе в аду?, а дружно гавкал похожее на германские марши времен Второй мировой. Неожиданно - обрыв, они остановились, свет в глаза и дух захватило от панорамы, открывшейся внизу.
   1 piacevole (ит.) - приятно.
   - Однако помещеньица у них! - восхитился Головатый.
   - В натуре! - Бадьян горд за свою работу.
   - Молодцы! - одобрил глас режиссера с небес.- Свита Белой феи, больше жестикулируйте. Живей, ребята, суетливей! Вы же бесы, луканьки, отяпы и враг кромешный.
   Не так всё, как кажется на первый взгляд. В реальности имеется: больная фея, ангел-атеист и член Компартии, да мелкие сопровождающие: чёрт-"трамвайный хамилка", чёрт-алкаш и чёрт-живописец. Ну, вляпался он! Степан чертыхнулся, но как-то, в самом деле, интересно стало. Посмотреть только на то, что творится там внизу. Поражает воображение.
   Перед ними мост из раскаленного чугуна (апельсиновый свет от подсвечивающих замаскированных прожекторов). Мост утыкан острейшими шипами. Конец его упирается в равнину. Горизонт запирается горой невиданной громадности, наводящей ужас своим пустынным величием. Пустынным в сравнении, потому, что вся равнина в движении, отсюда трудно разглядеть в деталях, но везде массы чертей и грешников, везде что-то происходит, вверх из адских отдушин поднимается серный пар, вспыхивает лава в разломах, гул, уколы криков и один непрекращающийся стон. Ужас!
   - Как же мы по этому мостику пройдем? - недоумевает Головатый.
   - Пройде-ем,- распирает Бадьяна. Похоже, он по нему уже как-то перебирался на ту сторону.
   - Ассистенты! - кричит Гжимултовский в микрофон.- Мы дальше на полста метров, а если вы через пятнадцать секунд не успеете, я вас в геенну огненную брошу!
   Из потайных дверей повыскакивали молодые парни в комбинезонах и проворно одели на Абигель и Пармена пояса белые, а на них, мухопожирателей, соответственно, черные. На поясе за спиной кольцо, от кольца еле заметная глазу нить, уходящая в искусственные небеса. Там же к небесам, чудесным образом, привинчены рельсы, по которым носится телега с пастырем, возжелавшей киногрёз, паствы.
   - Что это с нами собираются делать?! - заволновался Головатый.- Неужели придется на этой желатиновой соплючке лететь?
   Бадьян пристыдил товарища:
   - Тереха, чё задрейфил? Ты ж в цирковом учился. Не боись, эта нитка мавзолей Ленина выдержит вместе с мощами.
   - Но-но! Ты чего поганишь святыни?! - разгневался белый ангел, покраснел незагримированными ушами и выдал по первое число бестолковым чертям, не понимающим значения коммунистической идеи Маркса-Ленина-Сталина и компании.
   Даже когда они отважно неслись на нитках по мосту, на самом деле в нескольких сантиметрах над шипами, Пармен всё не мог успокоиться и вещал о вождях, один из которых - гениальный теоретик марксизма, движения, названного его же именем.
   "Вождю с фамилией повезло,- думал Степан, придерживая полощущийся хвост.- Можно серьезно относиться, ну к примеру, к бумажнизму? Или к головатизму? Или к лабунькизму? То-то! К марксизму - можно, а за бумажнизно-головатизно-лабунькизмом пролетариат явно не пойдет."
   Другой вождь - развил теорию в новых исторических условиях. Третий вождь хоть как теоретик был сапожник (сын ведь кустаря-сапожника), зато практик был исключительный. Настрелялся всласть в собственный народ словно в тире, двояковыпукловогнутая, на уровне живота и лба, сволочь. Давно очевидно: если для тебя существует какой-нибудь вождь, как истина в последней инстанции, значить ты - дурак, не способный использовать мозги по прямому назначению и предпочитающий, чтобы за тебя соображал другой.
   Задетый за живое Пармен, говорил о партии, как о вдохновителе революционной энергии, революционного творчества масс. И если господин Лабунько ещё упомянёт всуе святыни, честное слово, первый зам Белой феи, дочери Розы, сильно похлопочет, чтобы господину Лабунько вход на киностудию был заказан, и главрежа он знает, знает слабые пружины дяди-достань-воробушка и воспользуется ими. Коммунизм, само собой, не за горами!
   - Я чё ли первый плевал в калошу?- забухтел Бадьян в свое оправдание и пожаловался Степану, когда Пармен ушел к чану с кипящей смолой.- Достал, идейный! Пытается на киностудии сколотить первичную ячейку.
   - Ну? Сколотил?
   - Безнадега! Анархисты есь, онанисты еся, а у него дырка от бублика.
   - Абигель, голубушка, не могли бы вы поднять руки вверх, призывая ведомство ослабить мучения грешников?
   В чану с кипящей смолой - парочка: гомосексуалист принуждает поцеловать лезбиянку сушеный член, а та пихает ему в губы куклу Барби.
   - Не понимаю...- разводит руки Степан.- Как это делается?
   - Это экран, а снизу кино показывают на него,- объяснил Бадьян.- Не видишь разве?
   Сейчас только Степан заметил смазанный край экрана.
   - Компьютерная доварка, монтаж,- добавил Пармен,- и проекция на сетку. С расстояния кинокамеры такие подделки уже не видны. Точно так же из всех грешников на равнине только мы, да и равнина - тоже иллюзия.
   - Ах во-от оно что! Хитро!
   За чаном со смолой - кубик с кострищем из знамён, в центре - трибуна, на ней теоретики и практики "измов" вещают. Выйдет очередной вождь, откроет хайло, язык от жара надавит на желтые зубы, те ломаются и стреляют с кукурузным треском. В зале слабаки (сильный и умный - всегда одиночка, слабые укрепляются, обьединяясь в партийную стаю) жрут попкорн с пола ртом, потому что обе руки вывернуты наверх, проголосовали единогласно.
   За горой, наводящей ужас своим пустынным величием, раздался грохот. Степан подумал, что так и надо, что-нибудь похожее на вулканическое извержение, но сверху раздался яростный бас. Главный режиссер кричал в радиотелефон:
   - Фундусная конструкция? Да это что за вредительство такое?! Так, враги рода человеческого, если не восстановите фундусы максимум через полчаса, вы уволены! Молчать, в бобах рождённые! Мне плевать, что расчалки не выдержали! Никто хоть не пострадал? Пока снимаю второй круг ада, соизвольте...- и так далее.
   - В прошлый заезд завалились декорации тьмы египетской, - проговорил Пармен.- И провалился пол под наковальней, на которой бесы куют раскаленные души.
   - А что, у тьмы египетской есть декорации?
   - Еще какие! Красота!
   Да, верно, и тьма из досок, и мозги тех же тиранов, если их рассечь в срединной части, поперёк, как отпечаток чёртового копыта, один в один.
   - Пармен, голуба.
   Ангел встал на белы цыпочки.
   - Мы обойдем разгильдяев, разваливших фундусы. Ваша команда пока отдыхает. После казни обжор будьте готовы.
   Пармен кивнул, что понял, и Гжимултовский с оператором растворились в багровых сполохах.
   - Rast' ich, so rost' ich,- сказал зам Белой феи.
   -- Что ты сказал? - не понял Бадьян.
   - Отдыхаю я - ржавею я,- перевел Степан.
   - А я только итальянский учил,- признался Головатый.- Presto - быстро, presto assai - очень быстро, prestissimo - быстро как только возможно.
   - Говно, говнее, говнистее,- не удержался Бадьян.
   - Цыть ты пропасть, Бадьян!
   - Ну, фигня, фигнее, фигнистее. До говнисимо.
   - Кончайте упражняться в языках. Пойдем пока на свежий воздух?
   - А есть что ещё посмотреть? - у Головатого ромовый неугомон.
   - Да здесь похлеще любого Диснейленда будет. Есть королевство Лупанария, есть подземное солнце, тигель жизни, море Потаторов и так далее. Это только проект Гжимултовского, не считая пропасти других.
   "Море Потаторов - это для нас." Перевод с латинского: потатор - пьяница. Точно про них, особенно если вспомнить последнюю пьянку.
   - А можно посмотреть подземное солнце? - спросил Бадьян.- Я его еще не видел почему-то.
   Вряд ли интересно, сомневается Пармен. Образ солнца в человеке - сердце. Следовательно, в земле - золото. Пещера выкрашена золотой краской, в середине на сталагмите - шишка. Без актеров и спецэффектов не воспринимается и вообще киноискусство должно служить народу, делу мира и взаимопониманию между трудящимися всех стран. Вы теперь наши работники. А не хотите ли почитать "Правду", боевой орган пролетариата, также необходимо собраться и подумать, как капиталистические акулы...
   И так далее, красная агитация в багровом аду.
   - Пойдемте лучше посмотрим море Потаторов.
   - Да уж пойдемте, посмотрим,- поддерживает художника Головатый.
   А Форшмаку всё равно. Он и так - майская роза на навозе. Только черная и воняет потом. Да и все они. Прожектора лупят немилосердно. Духота страшная, вентиляция не помогает. Гоняет жар из павильона на улицу, с улицы в павильон.
   - Ну, вы тут изобретательны, клянусь говорящим голубем Додона!
   Перед ними блаженствовала очередная пакость. Набивала душами курильщиков трубку, выкуривала, делала глоток из бутылки с этикеткой - "Никотин марочный" и снова лезла в шевелящийся кисет.
   - Вон туда посмотрите.
   Спектакль дают сладострастники. Зритель один - Князь Тьмы, покрытый красной медью, морда размером с карьерный грунтовоз, на одном роге наколот абонемент, на другом - программка. Развалился на решетке, под ней язвящее пламя, в костре копошатся черви неосыпающие, бесится от восторга, орёт: "Браво!", выхватывает из воздуха роящиеся души и выжимает в пересохшую пасть подобно кисти винограда. Каждого артиста держит хвостом за горло чёрт. Только какой греховодник почти докорябается до непристойных декораций, хвост натянется резинкой и, хлоп, обратно, снова ползти по сцене к соблазнам под рукоплескание тысячерукого театрала.
   - Пармен, дорогуша...- сквозь пытошную пробирается замглаврежа.- Аврал! Если через минуту не предоставим Влчеку дриаду, он с нас семь шкур спустит! Один есть, двоих ещё надо.
   Головатый и Бадьян охотно соглашаются стать двумя компонентами дриады и исчезают в багровой пелене. Степан только успевает крикнуть вдогонку Бадьяну:
   - Лысая башка - дай пирожка.
   Это на художника накатило. Водяной живет в водяном колесе мельницы, а художник картин не пишет и живет в аду (пусть свершится правда, пусть погибнет жизнь!) Полдольки бы лимона сейчас пососать.
   - Абигель, голубушка,- голос с небес Гжимултовского.- Не откажите полетать над казнью святотатцев.
   Услужливо спущено кольцо на синтетической нити и Белая фея улетает.
   - Вдвоем остались.
   - Да-а, разбежался коллектив,- Степан покосился на Пармена и добавил самым серьезным тоном.- Победа коллективного хозяйства - живое воплощение идей ленинизма.
   Пармен прицелился глазом на художника.
   - Быстро, быстро к главному!
   Из-за виселиц призывно махала дама за роговыми очками.
   Пармен исчез в коммунистических сполохах так prestissimo, что художник даже не успел спросить его, что ему собственно делать дальше.
   Подождал минут десять -- никто не появился, за исключением неисчислимых вокруг истязателей с истязаемыми. Спросить не у кого. Вот положеньице! Вспомнит про него кто, в самом деле?
   - Чёрти чё! Колхоз развалился несмотря на постановление сентябрьского пленума ЦК "О мерах по улучшению организации, повышению производительности и упорядочению оплаты труда".
   За озером с жидким свинцом, в котором вразмашку плавали очередные доходяги, велогонки. Надо полагать, прелюбодеек, потому что удалось разглядеть их сиденья, заботливо утыканные гвоздями.
   Степан прокоментировал:
   - Вы такого ещё не видали. Раздвигая загробные дали, мертвецы нажимают педали.
   Подождал ещё десяток минут. Никого.
   - Ну, и долго я тут буду топтаться, как винодел на винограде? - вышел из себя Степан.
   Идиотское положение! Обратно без веревки не вернуться, значит, он пойдет куда глаза глядят, ориентировочно прямолинейно, пока не найдет какой-нибудь выход. А там пора и честь знать. Вытянул руку вперед, ожидая встретить пружинящую поверхность экрана, но, к удивлению, под рукой было то, что и виделось: камни. Но в таком случае вон тот старикан на валуне тоже должен быть настоящим.
   - Простите, вы натуральный или проекция?
   - Что... какая проекция? Ах ты, бесовское отродье!
   Степан обрадовался, что, несмотря на случившуюся неловкость, теперь есть хоть у кого спросить. Старикашка тоже из ангелов-контролеров, во всем белом. Бородища седая благообразная, на макушке нимб, но какой-то порепанный.
   - Мне бы выбраться отсюда. Не посоветуете как?
   Старикан оглядел Степана с головы до ног.
   - Что значит выбраться? Из дому что ли? И куда после, облуд? Пакостить?
   И не обращая больше внимания на присутствие чёрта, снова погрузился в свои проблемы.
   - Э-хе-хе, стыдно сказать, сначала прыщи повылазили. Прямо студент эротической спелости, грех мне! Ох-хо-хо-о-о.
   По всему видно, у старика какие-то неполадки со здоровьем. И в его-то возрасте подрабатывать статистом? Пенсия маленькая, что ли? Или вечная скука пенсионеров, от которой и вредность, и категоричность, и надоедающая принципиальность.
   - Прошу прощения, у вас что-то болит?
   После первой оплошности неловко сразу по делу.
   - Что? Да, да... Ах нет, бесенок. Впрочем, вы и виноваты, нелегкие! Я святую волю исполняю, слежу, чтобы не так мучили грешных, но какие же санитарные условия для непорочных?
   - Не понял, что у вас болит?
   - Не болит, отяпа. Не болит, но ты глянь на мой нимб. Сначала прыщи повылазили, потом такой фурункул, что думал, резать придется да квинтэссенцией единства промывать.
   - На нимбе что ли прыщи повылазили?
   - О-хо-хо-о. Я уже давно заметил ухудшение клинической картины.
   - А вы что, доктором работали?
   - Доктором! Я еще пророка Илью-фесвитянина лечил.
   Ах вот оно что! Стало быть, перед ним профессиональный артист. Настолько профессиональный, что имеет привычку играть даже тогда, когда находится вне пределов кинокамеры. Своеобычное место эта киностудия.
   Ангел запустил пятерню в бороду и загрустил.
   - Слущивание ороговевших клеток, казалось бы, нормальное дело... Очищение поверхности, но ведь до чего дошло?! Сначала перхоть повылазила. Я уж и кефиром мазался, и собственную мочу втирал,- он конфузливо зыркнул на Степана.- Чего только не пробовал. Еще хуже стало.
   Степану понравилось вдохновение артиста и он поддержал разговор в том же направлении.
   - Так перхоть только на нимбе или на нем и на голове?
   - Что мне голова, бесенок! Мне голову не жалко, мне нимба жалко! Такой был сразу, пока сюда к вам не направили,- чисто зеркало!
   - А что, здесь так плохо в смысле угнетения иммунного ответа?
   Старец замахал руками.
   - Я думал, это расчесы во сне, а потом свят, свят! какие к чёрту?!... тьфу, поганое место!, так и склоняет адова кость опоганить божественное слово, - перекрестился.- Прости меня, Господи! Так это не иначе как геморрагическая сыпь.
   - Да вы что говорите..?! Не может быть!
   Ангел тронут участием. Он первый раз благожелательно посмотрел на Степана и наклонил голову, показывая ближе нимб.
   - Ты посмотри сам, сынок. Сначала были единичные эрозии и местные расстройства микроциркуляции. Видишь, кровоизлияния в подслизистой и повылазили капиллярные звездочки?
   Старик задирал глаза к нимбу и пытался поточнее угодить пальцем, показывая капиллярные звездочки.
   - Дошло до проникновения инфильтратов даже ниже терминальной лучезарности Творца.
   Наверное, во времена пророка Ильи он был хорошим лекарем. Вон как из него сыплется узкоспециальная терминология. Верхний эшелон - там тоже не дураки сидят. Пророк Илья-фесвитянин кому попало не доверился бы.
   - ...Отложение меди в печени, и изменение соотношения субпопуляции лимфоцитов, и снижение функций Т-хелперов, и печеночный запах изо рта, и симптом "мокрой подушки", ночное срыгивание... Себя жалко!
   - А эпителий не уплощается?
   Старикан посмотрел на Степана, как тогда Пармен на затронувшего коммунистические святыни Бадьяна.
   - Ты случаем не язвишь?
   - Да вы что!
   - Смотри у меня, вражья сила! Ясно, уплощается. Да еще с оттёчными желаниями. А ты не язвишь, игрец?
   Степан только осклабился и положил руку на сердце. Ну артист! Ну профессионал! Как, наверно, он перед камерой выкладывается.
   - Простите, а как нимб держится? Приклеен что ли?
   - Эх, малой, средостение святости, по сути, то же самое, что моторика бесовства. Скажем, почему у чертей сера из ушей течет? А кстати, почему у тебя нет серных погон?
   Подыграем артисту-пенсионеру еще немного. Но уже совсем немного.
   - У меня даже язык не обложен. А как устроен нимб? Это что, плексиглас?
   Нимб, изъязвленный многочисленными перечисленными болезнями, несмотря на них, заметно светился. Непонятно, где лампочки подсветки и куда упрятали техники батарейку. Не в бороду же?
   - Хм, плексиглас... Жучара!
   Но про устройство нимба всё-таки рассказал. Нимб - своего рода кутикула червей. В эпителии расположены одноклеточные железы, секретом которых ослизняется поверхность. Может быть и не совсем эстетично, но удобно. При полете в эфире способствует лучшему скольжению.
   - Досталось ему. Видишь рубец? С Орфеем столкнулись. Только взлетел - бац! Не ты, так в тебя какой-нибудь полоротый врежется.
   - Орфей, которого разорвали цикоцианские женщины?
   - А ты откель знаешь про несчастного Орфея? Кто тебе сказал?
   - Я сам видел и слышал, как Орфей очаровал музыкой Плутона, когда ходил сюда за Эвридикой.
   - Не ври, поганец! - взъярился старец.- Видел он Орфея, брехун! О-хо-хо, грехи мои тяжкие... Тьфу на вас, неладные! Какие у меня грехи, я же ангел? Ну место поганое! Того и гляди, сам в шиша переладишься.
   "Не надоест ему?!" - оттёр Степан пот со лба и тряхнул ладонью.
   - Он еще своих разводит, шишига! - не понравилось и дальше старцу.
   Согласно народному поверью, после умывания нельзя отряхивать руки, потому что от брызг родятся новые черти. Но и артистизм святого старца Степану уже надоел. Время выход искать.
   - Заболтался я тут с тобой, морока. Пора облетать грешных, а то ведь замучаете без глазу божьего больше необходимого.
   Старец с кряхтеньем поднялся с валуна и полетел.
   Степан постоял-постоял, разглядывая, как исчезает в багровой пелене белая точка и с усилием вернул отвалившуюся челюсть на место. Они что тут, уже гравитационные аппараты придумали? Он же не заметил никакой лески за спиной у того.
   - Эй, лихо, где святой отец?
   Над головой висел еще один ангел, только не ветхий, как старец, помоложе, нимб, что отполированная пастой Гои серебряная тарелка.
   - Что молчишь, некошный? Куда полетел святой отец?
   Хватит уже со Степана.
   - Послушайте сударь, где тут у вас выход?
   - Какой ещё выход? Ты вопроса не понял, что ли?!
   Похоже, очередной профессионал. Мы всё любим пошутить, но укажите выход.
   - Вы не знаете Пармена?
   - Какого еще Пармена?! Я тебя в последний раз спрашиваю, куда полетел святой отец?
   Нет, вы только поглядите на них! Даже у дауна Бади-Форшмака и то глаза загораются, когда он начинает петь песню про свою беготню статиста. Что за наркота это кино? Хорошо, не шариться же ему меж декораций наугад.
   - Баш на баш. Покажете где выход - покажу где старец.
   - Наконец-то! - и подлетел вверх, освобождая Степану дорогу для взлета.
   - Я бы с удовольствием. Только у меня крылья на перемотке. Маховые перья меняют.
   - Вот нелегкая! На, садись.
   Ангел выхватил из пространства метлу и бросил вниз. Степан перешагнул через древко, выглядывая синтетические нити. И как фиксироваться на древке? Только он это подумал, как уже невероятным образом летел рядом с ангелом.
   - Показывай, куда улетел святой отец.
   - Туда,- махнул наугад Степан.- А мне выход покажите.
   - Какой ты с меня всё выход трясешь? Со мной полетишь. И если соврал или неточно указал - накажу. Будешь до конца дней своих с белыми крыльями.
   Рядом пристроился чёрт. Он с удивлением посмотрел на степанову метлу.
   - Ты чего это под девочку косишь? Засмеют же ведьмы.
   - Сволочи! - поворчал ангел, рассматривая что-то внизу. - Опять еду готовят на божественной искре. Мало им адова пламени.
   - А что, здесь есть божья искра? - незаметно спросил Степан родственника.
   - А как же. Наш шеф сам из бывших. Падший ангел. Но дефицит в нашем круге страшный! Ты из какого круга? - а белому ангелу вежливо возразил.- Не скажите, светлейший. На магме готовить - то же, что на подожженной резиновой камере. Вам ли это не знать, бывшему генисаретскому рыбаку?
   Ангел, не поворачивая головы, сцедил через нижнюю губу с раздражением:
   - Я знаю, что такое уха с дымком, но в мои времена колеса делались из дерева, а не из вашей вонючей резины.
   Еду под ними готовили лешачихи с закинутыми за плечи волосатыми грудями. Другие дамы леших стирали в магме нетленные лохмотья, выколачивая их собственными грудями.
   - Если вы разыскиваете врачебника и герметического философа, то он уже успел сместиться левее, в сторону моря Потаторов. Я его совсем недавно там видел.
   - Вот как? Значит, этот мне правильно сказал?
   Ангел немедленно их отпустил.
   - Удираем! - взвизгнул черт.- Я наврал ему, а с тем чуть не врезался в четвертом круге.
   "Вполне возможно, мы импровизируем и такое тоже необходимо Гжимултовскому." - подумал Степан о случайности последних событий. И сейчас главреж, укрытый багровыми спецэффектами, катит параллельно им на своей тележке, а оператор фиксирует происходящее. Логично тогда всё? С облегчением отметил, что достаточно в этом случае логично.
   Они припарковались за длинными столами, за которыми питались их товарищи по ремеслу.
   - Перекусим? Покуда жирный исхудает, худого чёрт возьмёт.
   - Неплохо бы,- согласился Степан.
   Увидел на ближайшем столе подпаленный со всех сторон пергамент с меню и пробежал глазами от первых блюд до десерта. А прочитав, только крякнул. Судите сами почему. Предлагались жирные шпигованные казнокрады, человечина отварная с соусом из спинного мозга маньяков, публичные девки с зеленой подливкой, террористы на вертеле, жареные языки кандидатов в президенты, копчёные пятки предателей и еще много прочих лакомых блюд из бандитов, революционеров, бездарностей и другой славной дичи. Кстати сказать, в десертной части Степан увидел и атеистов. Предлагались пышки со взбитыми душами атеистов, торт "Дамские пальчики", причем дамские пальчики самые натуральные, наподобие засахаренных цукатов, и казинаки, как бы ни давили на слезу апостолы атеизма, из ногтей юных атеистов. Октябрята они, пионеры или комсомольцы, не указывалось.
   - Ты ел казинаки? - спросил Степан у товарища.
   - Я сладкоежка. Ты не ел что ли?
   И, после рекомендации, объяснил, что берутся выдернутые ногти юных атеистов и заливаются в плитки смолой, приправленной сажей, желчью, толчеными глазами мертвецов и несколькими каплями смертельного яда.
   - Деньги есть? - спросил черт.
   - Совсем нет,- признался Степан.
   - Перестань мне околевшие новости подсовывать, халява рашен, плиз! Ладно, сегодня я плачу. В следующий раз с процентами ты. Согласен?
   Подбежал официант, застелил стол скатертью из кожи ростовщика и фигурной лилией оставил две салфетки из кожи старых потаскушек. Это выяснилось из размышлений вслух его нового знакомого. Тот прикидывал: не спереть ли ему хоть что-нибудь, мелочь какую, хоть салфетку. Такова природа мелких чертей-мухопожирателей.
   - Только что поджарили парную душу, как добрую свинью, - изогнулся официант.
   - Не надо. У нас денег не очень. Принеси кровяной колбасы.
   Официант удалился. Даже в его болтающемся хвосте чувствовалось презрение.
   - Пожиратель благодати! - ругнулся в спину официанта его товарищ.
   Колбаса оказалась не кровяной, а натурально кровавой. Только тронул пальцем, а из нее выдавилась на блюдо целая лужица загустевшей крови.
   "Искусно!" - восхитился Степан.- "Откуда же нас снимают?"
   Его дружок взялся уплетать колбасу, перемазавшись до рогов кровью.
   - Ты чего ломаешься, не ешь?
   - Да вот думаю, где бы ещё подкалымить, кроме Мосфильма.
   Спаситель сразу перестал жевать и заговорщически оглянувшись по сторонам, зашептал с жаром:
   - Слушай, я давно об этом думаю! А что если подломить монетный двор?
   И он с известной заминкой (мало ли!), все-таки первое знакомство - объяснил, что задумал. Адские деньги - стружки обтачиваемых колоколов. Колокола обтачивают в монетной пещере, а он знает, где там выход глинистой жилы за кряжем Искариота. Через нее и можно во внерабочее время сделать подкоп.
   Пронёсся болид, в котором Степан успел заметить абигелеву ухмылку. За Белой феей впритирку мчался ворон. Та самая черная душа грешника, затребованная Евкром. Успели-таки киношники в последний момент нанять ворона. "Ага! Значит, и главреж где-то рядом крутится. Следовательно и происходящее последовательно."
   Его дружок из болтливых. Он трепался за колбаской, как в последний раз его тиранил один, из той же белой компании.
   - Я когда почувствовал, рожа красная, хотя весь белый, как бельмо у моей бабушки, что он вот-вот казнить начнет,- сразу лаской и в нору. А он, гад, за мной гадюкой. Я в кабана превращаюсь - и по кустам, а он, неприкосновенный, слышу, уже ломит, не отстает. Религия - зерно, попы - говно! Я в ванильное мороженое - он в страстную жару, я в должника - он, благодатный, в кредитора, я хлебом - он зубами, я студентом - он профессором, я профессором - он ректором . Запарился, но не догоняет! Я вдохновился мало-мало. Тут, представляешь: меч двуручный выхватываю, замахнулся всем что было, ну, думаю, снесу храмовитому башку! А он мою руку в последний момент успел в копыто превратить - меч из руки и выпал.
   Не пора ли задать тот самый неоригинальный вопрос про выход? Пора. Плевать на съемки.
   - Ты можешь показать выход отсюда?
   - Отсюда куда?- посмотрел на степановы плечи.- А почему у тебя нет серных погон?
   - Потому, что я - не чёрт, а перекрашенный ангел и шпионю за вами.
   Его благодетель плюнул в тарелку и с места рванул из-за стола вверх. Сразу же подбежал официант и затребовал денег.
   - Плати,- и ухватился для страховки за степанов локоть, чтобы не удрал последний клиент-выжига.
   - Запиши на мой счет.
   - Деньги давай!
   - Стружки колоколов?
   - Деньги давай, а то сдашь рога в каптерку!
   - Кончай придуриваться,- осадил Степан.- Если хочешь, зови Гжимултовского, а я пас.
   - Плати давай, пас!
   Степан возмечтал выдернуть руку, да не тут-то было. Еще дернулся, энергичнее - то же самое. Холуй всё кричал, неприятно брызгая в лицо слюной.
   - Отцепись!
   - Плати!
   Может, они и хорошие артисты, да он плохой. Степан укрепил большой палец остальными и всадил его официанту точнёхонько в солнечное сплетение. Тот сразу задумчиво присел на условный горшок.
   "Сейчас появится главреж и начнет укорять",- подумал с сожалением Степан. Но никто, как ни странно, не появился. Постоял в растрепанных чувствах, наблюдая, как официант добирается с условного горшка до лавки на полусогнутых, пожал плечами и пошел куда глаза глядят.
   Над головой снова пронесся белый болид.
   - Отшлёпать бы тебе попку ремнём до тёмно-розового цвета, дочь Розы.
   И куда теперь? Не было у него способности показывать будущее по ногтям некрещеных детей. Да и детей нет. Как это нет? Вот же он!
   - Эй, эй, мальчик! - заблажил Степан и бросился вперед.
   Мальчишка в цивильной одёжке явно выпадал из нотации. Зато женщина у его ног - в чём положено: в нижнем белье. Бельё от слова белый, здесь же лучше сказать: в чумазье.
   Мальчишка Гжимултовского правда какой-то подленький. Перед ним дама на валуне изрыдалась, а он смотрит на нее и радуется.
   - Что тут произошло?
   - Это такая пытка придумана проституткам. Видишь? - тычет пальцем.- Чумичка не может снять свою вуаль и кончик носа натирается.
   Степан вгляделся: точно, нос стёрт до основания.
   - Тебя как зовут? Я запамятовал.
   - Меня-то? Францишек.
   - Гжимултовский тебе кто? Отец?
   - Брат.
   - Как брат?! У вас такая разница в возрасте!
   Тут же поднялся кавардак. Из краплачной темноты шёл элегантный кавалер при шпаге. Единственная деталь, смущающая умы, состояла в том, что одна нога его была оленья. Мэтрэсса с вуалью издала вопль и бросилась на кавалера, тот побледнел и прянул в тень, пудель взлаял и прыгнул за ними, мальчишка закричал:
   - Оже, стоять! Ко мне, скотина! - и тоже понесся за всеми.
   Степан потряс кулаком.
   - Если я восхочу, я тут вам всё раскурочаю! Эй, насельники адовы, вы где? Францишек! Оже, ко мне, скотина! Зурст!
   Пропали все. Скакнули в какие-то туннели и пропали. Отверстий несколько. Степан по очереди прислушался, обнаружил в последнем удаляющийся топот ног, неразборчивые проклятья проститутки и нырнул следом. Скорость, правда, минимальная. В темноте не видать ни рожна.
   - За что мне такое наказание? - ощупывая рукой стену хода для ориентации.- Я же не сиамский кот, отгрызающий грудничкам ножки.
   Впереди посветлело. В стеклянном зале стоит женщина, смотрит на него.
   - Аби! Детка! Я заблудился!
   Он на радостях бросился вперед. Выскочил из туннеля, броском пересек зал и так врезался в зеркало, отражающее Белую фею, что в голове случилось смертоубийство из серии "Капричос". Посидел на собственном хвосте, держа ладонь на пульсирующей шишке, поднялся, сматерился, примерился и ногой по-каратэистки шмяк в зеркало. Еще осыпалось первое - шмяк второе. Дальше, по кругу. Шмяк... и остановился. За последним разбитым зеркалом не стена, а черная дыра хода.
   - Спасибо и на этом,- ныряя в темноту.
   Тут вообще ни зги не видать. Такое ощущение, что выйдешь сейчас на свет божий где-нибудь в районе Красной площади. Гид объясняет: "Вот вам, граждане, Кремль с его тысячей сорока пятью зубцами в виде ласточкиных хвостов, вот мавзолей Ленина из полудрагоценных камней, а вот мелкий чёрт-мухопожиратель из колодца. Ну-ка брысь!".
   В темноте завозилось. Рядом кто-то кряхтел и омерзительно вонял. Послышался звук ногтей, как по войлоку. Чесались, вроде.
   - Хрм. Ты кто такой?
   - Я - Степан Бумажный, собственной персоной. Свет можете зажечь?
   - Хрм. Я для того здесь и сижу, чтоб помогать подсвечники делать. Бери и делай себе, безголовый.
   И без света ясно, что всё по-нову и то же самое. Хорошо, он сделает подсвечник, зажгёт свечу и, настучав по кумполу консультанту (на добро нужно отвечать добром), найдет выход. Хоть даже из канализационного люка на Красную площадь.
   "Погоди у меня! Я тебе отремонтирую бампер, я тебе облицую фонари!"
   - О'кей, что делать?
   - Бери, отрезай руку, о'кей. У стены столы с висельниками. На нож.
   Пальпируется тугая холодная кожа, натуральный мертвец, хоть и пластмассовый. С подсказками консультанта отрезал кисть, отжал кровь саваном, натёр селитрой, отлил в форме свечу из жира удавленников и ещё горячую вставил в подсвечник.
   - Зажигалка есть?
   - Ты чёрт или не чёрт? Живёшь в аду, а огня под рукой нету. Хрм!
   - Ну хорошо, вот вам волшебное слово - пожалуйста. Зажгите мне, пожалуйста, свечечку, господин хороший.
   - Меня зовут Мохнатая Цивербола. Хрм. Ладно, подноси к ноздре - дуну.
   Вспыхнуло и глаза ошпарило светом. Зрение возвращалось медленно. Сначала из темноты выплыли столы с висельниками, затем обозначились всевозможные приспособления в виде "Гермесова сосуда", служащего для перегонки жира, колбы, реторты, ступы, пестики. Потом Степан увидел саму Мохнатую Циверболу. А как только увидел - спазматически сглотнул. Кадавр трехметровой высоты, заросший рыжей мамонтовой шерстью, являл собой классический ночной кошмар. Ну молодец кинокомбинат!
   - Второй вам орден Ленина! И еще сто пятьдесят пять штук вдогонку!
   Мохнатая Цивербола тоже его разглядывала.
   - А ты кто такой?
   - Я то..?
   - Ты то-ты то.
   Степан поймал себя на том, что собирается хихикнуть. Вовремя спохватился.
   - Я, милейший... милейшая, собственно, мелкий чёрт-мухопожиратель.
   - Вижу, что не Асмодей. У тебя хоть есть летательная перепонка? Отодвинь-ка локоток, я посмотрю. Без серных погон почему-то... Хрм!
   До того взаправдашное! И три глаза в красных прожилках, и огромные когти, и черви, копошащиеся в углах пасти, и волосатый язык в ней.
   "Может, перекреститься? Чёрт их знает!"
   - Произвело впечатление, грех жаловаться! Большое сэнкью, а мне давно пора, а то и так получается сплошное кукареку.
   Туннель вывел его в основание горы. Абигель уже тут.
   - Стало страшно?
   Совсем ему не страшно. Мохнатая Цивербола - случайность.
   - И в бога по-прежнему не веришь?
   Примитивное мышление всегда боялось безносой, дочь Розы. И в бога верили только по единственной причине - трусость перед стопроцентным исчезновением после смерти. В аду хоть и жизни не рад, а всё же жизнь. Художнику исчезновение не грозит при любом раскладе, он в своих картинах, как в консервах будет жить вечно. Последнюю картину, правда, запорол, бездарь! Опреломыслый олдовый котел также, дынькоголовое сало, соплюшечник, исцелованный - кем там говорил Иван? - а, конькеистами насмерть, и хавыра-демонопат. Пусть даже не демонопат, но мелкий черт-мухопожиратель без серных погон.
   - Еще попугать или достаточно?
   Плохо же ты его знаешь, дочь Розы. Ничего он на белом свете не боится. Кроме одного. Не о Мохнатой Циверболе речь.
   - Тогда приготовься к встрече противоположностей.
   Да он готов, готов. И печален. Жалко природу. Начало мучает начало. Обгоревший лес, пораженное ржавчиной железо, скалы, покрытые лишайником. А зачем?
   Фея улетела. И начался град. Степан вернулся под прикрытие каменного свода. К ногам подкатывались крупные градины, изображавшие жаб. Если б просто лёд, тогда можно хвататься за голову. А так логично, и неслучайно, и вытекает из этого... Ну из чего, из чего? Когда веришь и говоришь с богом - это называется молитвой, но если бог говорит с тобой - кроме шизофрении другого названия нет. Лучше уж художник историю раскажет о том, как один идиот...
   Пошёл вдоль берега, не мелкий чёрт - принцесса во дворце своих воспоминаний, за неимением слушателей рассказывая самому себе, но в надежде, что его подслушивает Белая фея.
   - История такая. Жили были братья. Можно их по нашим временам обозвать отцами-основателями. Тут как посмотреть. Можно сказать: чубчики-мошейники, а можно сказать: настоящие, не невбрачные, честно слово, да приязненные. Словом, старогу завету. Ты внимаешь меня, дочь Розы? Ты внимай, подешевело! Так вот. Солнце морду красну только на небо, а братья давно уже мозгами гукают, годят себе. Нужно ещё уточнить: братцы наши были богами, куда уж без них? Жили герои моего рассказа в яйце, которое, спору нет,- совершенство и само по себе вылискуется до того, что любой сладострастнице из коммунальных божков захотелось бы ущекотаться. Знаешь, как бывает у лезбиянок: наваливаешься телом на колено, сам видел, и щекочешься, и щекочешься между грудями, не жалуешься на плохие заработки, только головой киваешь в ритм на слова: "Научи меня, спасибо тебе!" К чему я эту историю расказываю-то? Да! История про Адама и Еву - беллетристика от первого до последнего слова, убей Бог! На самом деле было так. Не носился дух божий над волною, не отделял её от тверди. Не отделял день от ночи для, видите ли, знамений. Не сеял семя, не творил всякую душу животных пресмыкающихся, не творил по образу и подобию. Всё это было вечно. Только человека не было. На газоне каталось то самое яйцо, из которого человечество и перелепилось молоденькое-премолоденькое, не зацелованное, все семнадцати лет дурачки и дурочки с представлениями, зарыть бы их в лопухах! Наши братья, значит, катаются по лужайке и катаются, и катаются, и... О чём это я? Подустал я с тобой, дочь Розы, вот и сбиваюсь. Продолжаю повествование. Катаются и катаются наши мазурики в своём яйце до посинения, а одному осточертело. Катается он вверх тормашками, а ему всё что-то попусту мнится. Уже и ночь обняла природу , уже и яйцо остановилось на техосмотр, спят все, утро грезится покойницки тихо, а этому мнится, да мнится, совсем зажурился. Тут он не выдержал. "Мужики! - кричит. - А давайте выйдем?!" Брательнички попросыпались и начинают крикуна есть поедом. А он ни в какую. "Выйдем, да выйдем!"-- талдычит своё, не переупрямишь. И история показывает, что всё-таки вышел! Его, разумеется, удерживали, за рукава там цеплялись, матерно выражались, одно слово, получилась свалка, точне междоусобица. Понимаешь, тут как получилось, дочь Розы? Эти долбят изнутри, а пионер наш с бессонницей отмахивается уже снаружи. Понятно теперь, что из этого вышло? Старший брат лягался изнутри и напинал подбородок. Шестой плечом ломил и намял скулы. Пятый, бугаина-культурист, ка-ак заехал один раз по-хорошему, с протяжкой -- получился нос. Четвертый не дрался из баптистких соображений, глазами всё страшно и много зыркал, ну и назыркал копну волос, да с потерянной. Третий подпрыгивал на нервах, да продавил в яйце ноги по самые тоже эти самые. Второй указательным пальцем трепетал, грозил отщепенцу - детородный орган сформировал, лысой башкой с горя-огорчения боднулся в скорлупу пару раз - ягодицы выпучил, и так далее. А самый младший как на божий свет вышел, поразился как много всего вокруг, вплоть до лишнего, так сучок какой-то схватил и давай им от братьев оттыкиваться. Так все дырки в яйце и наделал; уши, ноздри, рот, пуп, попка, сиськи-письки... Первый человек получился. Заметь, не Адам, а мой чёртегокакназывается -- первый. Ты его тоже зови как хочешь: хоть отставной козы барабанщиком, хоть девицей в зелени Калофарь, хоть кулебякой, хоть виконтесой Д'Арпажон-Курослеповой, хоть татарским мылом или калёным пятаком. Почему, спрашивается, я должен верить в христианскую модель? Почему, спрашивается, я должен довольствоваться навязанными представлениями о том, что ад именно такой и что он вообще имеет место? И в частный проект с Адамом и Евой я не обязан верить. В моём представлении, может быть после смерти человек и его душа, если она у него есть, превращаются в "Сажу газовую" или, скажем, в "Чёрную персиковую" и ей пишут картины. Но, простите, писание картин чёрной краской наряду со всеми остальными уже понятие другое, а как занятие дело интересное, если не весёлое. Плевать мне хотелось на древнееврейскую мифологию! У меня, знаете ли тоже свои эти самые... Эхе-хе, запарился я тебе, дочь Розы, доказывать, что часть сущего всегда живёт смертью другой своей половины.
   - Смерть - и есть бессмертие,- глас с небес.
   - А-а, и вы здесь, владетельная сила! Влчек, вы тоже в заговоре?
   Впереди, явно, море Потаторов, уж больно шибает перегаром и над поверхностью то опухлое мясо всплывет, то фонтанчик ударит, извергают из себя невмочное упившиеся.
   - Искусство - вытяжка из любви. Но мой портрет выкини, не упрямся, хоть ты и настырней моей бабушки. Выпить хочешь?
   Если откровенно - д а в н о . Такая катавасия! Предложите только.
   Вниз опускается кубок.
   - Пей, не бойся. Умрешь - не почувствуешь.
   Он боится только одного, а это-то... тьфу без нолика, который и пустота, и вакуум, и нихиль. Последнее слово какое-то матершинное.
   - Это кровь?
   - Тоник страстей. На поверхности только по великому блату.
   Вот оно что! А он-то, прилучившийся недотёпа, думал.
   Скульптура в фонтане забавна. Вместо рук лебединые головы, шеи голов ручками амфоры, клювы ранили шею и из ранок по вазообразному телу и ногам бегут струйки вина. На ногах вместо пальцев - головы ящериц, языками слизывающих кровь стекающего вина. Очаровательно! Правда, первый раз в жизни видит, чтобы фонтан стоял на пляже у самого моря, заехав наполовину в грязно-розовую пену.
   - Простите, вы не скажете, где отсюда выход?
   На песке лежит мужчина.
   - Выход, надо думать, по краю сознания. Шучу. Там единственный выход, молодой человек,- махнул рукой в сторону острова, но задев пальцами поля шляпы, сморщился от боли.- Чёртов луденский суд! Решили, что лучший миникюр - это вырывание ногтей.
   - А как туда попасть? Не вплавь же?
   - Пловец в океане случайностей заплыл не слишком далеко, его ещё можно спасти. Ни к чему плескаться в дешевом винище. Достаточно кликнуть перевозчика. Эй, мерзавец, сюда!
   От острова плывет баржа, увлекаемая ржавым буксиром.
   - Пловец в океане случайностей совсем не борец. Он слаб, он устал, он не может встать и идти по воде, но ватерлиния взгляда его по волне.
   С б а р ж и с м у т н ы е тени сбрасывают сходни.
   - У меня ощущение, что я вас знаю.
   - Стечений в океане случайностей не может быть. Пловец в океане случайностей вообще не может плыть. Океан и пловец - две разные вещи, как дух и могила не могут быть вместе. Но это уже хорошие вести. Плыви!
   - Подпишите стихи, сударь. Ваше имя?
   - Грандье.
   - Урбан Грандье?!
   Берег стремительно отодвигается, но хочется вернуться и преклонить голову перед этим человеком и, может быть, даже поцеловать полу пропыленного плаща. Равным образом можно вложить ему в рот пальцы, чтобы прочитать экзорцизмы, или изругать последними словами. Сложный был человек. Почему был? Вот же он! Чему удивляться, если смерть и есть бессмертие. Смешно сказать, но этот луденский священник - единственный человек того отвратительного времени, поразивший воображение художника. Только не надо удивляться такой встрече. Глупо. Давно пора принимать всё как оно есть. Или это наваливается отупение после вина с блудливой точкой красного кадмия. После страстей всегда безразличие.
   Грандье. Не дай Бог родиться вне своего времени! Ошибка природы, плевок гнилозубого на грааль, свинство. Здесь - высушенные поповскими страхами души, а здесь - талантливый человек, фейерверк свободного разума, выдающийся оратор своего времени. Ему бы чем толковым заниматься: картины писать, книги, историю, а то свинством - теологией. Но так уж парадоксально получается. Над чем насмехаешься, порой тем и занимаешься. Благоразумие не выше случая. И чувствовал вкус жизни, амурничая с монашками-урсулинками, и любитель посмеяться над собой, паче же над фанатичной капуцинской братией, а кончил плохо, раз впереди времени. Дружно набросилась, славная компания, связались злобой, и главный враг - патер Миньон, страдание и ревность которого в том, что красноречие Грандье обезлюдило его приход, все хотели слушать только священника церкви Святого Петра; и госпожа Сазильи, весьма важная дама, родственница кардинала Ришелье; и сам кардинал приложился, не в состоянии забыть дерзости, рожденные сатирическим пером Грандье; и прокурор, дочь которого соблазнил священник. Но самое главное - предала возлюбленная. Сохранилось предание, что за час до смерти Урбан спокойно напевал песенку и позже смеялся над неудачной попыткой удушить его будто бы из милосердных побуждений. Веревка, накинутая на горло, перегорела и упала в костер, пламя которого уже обглодало замечательной твердости священника до пояса. Франция еще долго спорила, куда попал Грандье, в ад или рай. Оказывается, в ад. Только место там другой компании, от апологета Святого Фомы Аквинского, неугасимого светоча христианской философии и фашиста, до Папы Иннокентия IV, благословившего геноцид во имя божьего торжества. Банщик требуется всем!
   Жуткий холод. Чем дальше от берега, тем сатанее ветер. Баржа вся в ледяной коросте.
   - Мы так не договаривались. Я ж сейчас в сосульку превращусь! Эй, Гжимултовский, кончай свои эксперименты! Мне что обещали? Хрустальные туфельки на босу ногу и пианино через плечо, а здесь что?!
   Вдоль бортов люди, вжавшиеся друг в друга. Они почти уже замерзли.
   - Кто вы?
   Мужчина еле шевелит губами и, не договорив, падает лицом вниз. Но Степану уже ясно. Он сам из тех мест, а это та самая баржа. Поздней осенью ударил мороз, река вставала льдом в затонах и конвоиры, сытые равнодушные люди, ушли на берег в утепленный сруб отпиваться водкой и играть в карты. Все пятьсот человек русских немцев, перевозимые в лагеря, замёрзли той осенью. Но здесь пока кто-то жив. Жив и низкорослый кавказец. На знаменитых усах - сосульки. Он нелепо топчется на одном месте и трясётся. Холодно генералиссимусу, холодно гению всех времен и народов. В этом его кара: вечно умирать с людьми, отправленными им умирать.
   В коленях женщины ребёнок. Она снимает с него, ненужный уже ребёнку, свой плащ и протягивает.
   - Возьмите.
   И ведь берёт вождь, берёт Виришвило, ослиный сын! Не может не брать! Дать бы этому клещу чего согревающего, к примеру крови. Но даже если дашь по единственной капельке от каждого человека из сорока убитых им миллионов, клещ лопнет, что для него будет благом. А этого как раз и нежелательно во имя справедливости. Пусть тоже мучается.
   Сбрасывают сходни и Степан сбегает на берег. Буксир с баржей растворяются в, стелющимся над морем, то ли тумане, то ли дыме.
   - Что здесь? Выход? Ничего не вижу! Кончайте мне тут сумерки богов! Гжилмутовский, Аби,- полный свет! Не говоря уже о тепле, доннэр вэтэр!
   Над ним битва между галками и сороками. Из неё выметывается отрубленная рука, поднимается к огромной люстре и с невероятной быстротой вкручивает стеклянные груши. С пулеметной частотой загораются новые и новые лампы, становится светлее, но с моря одновременно налетает волна всё-таки дыма. В горле першит от гари.
   Абигель опустилась с небес на твердь.
   - Достаточно. И пора просыпаться, девочка.
   - Вполне достаточно. Я тоже устала. И самое главное: времени не осталось. Я думала, что только я скоро умру, но получается, что конца света всем не долго ждать.
   История, о том, как палладисты предсказали конец света, известна художнику. 29 сентября 1863 года родилась прабабка Антихриста - София Уэльдер. Пройдет тридцать три года и 29 сентября 1896 года она произведет на свет бабку Антихриста. Бабка вместе с американским инженером, имеющим контракт с одним уральским заводом, уедет в Россию. Еще через тридцать три года, 29 сентября 1929 года, родится мать Антихриста. Фамилия у нее будет уже русская. 29 сентября 1962 года явится на свет сам Антихрист, и как осознает себя, все его помыслы будут сведены к одному - сделать политическую карьеру. Разве остановило бы что любую сволочь, от Чингисхана до Гитлера, будь у них на руках атомное оружие. Главное, чтобы нашлись творческие люди, способные помешать негодяям.
   Ошиблись палладисты в единственном. Не 29 сентября 1999 года адские легионы во главе с недочеловеком, у которого за ухом клеймо "666", одолеют небесное воинство под командой архистратига Михаила. Чуть позже. И силы тьмы подвластны законам релятивизма.
   По морю кто-то несётся. Мессия? Нет, Мессия не станет нестись, как угорелый. Теперь хорошо виден обман. Под ногами Пармена брызги в стороны и заметны под пленкой воды толщиной в несколько пальцев не морские глубины, а покрытый пленкой настил, в люках которого пластиковое мясо на пружинах и соски фонтанчиков, из которых псевдоизвержения адовых созданий.
   В уши, оглушая, ударил вой сирены.
   - Горим! Полная эвакуация! Еле вас нашел! Быстро, быстро!
   Пока они бежали, Пармен успел рассказать, что от осветительных приборов вспыхнули декорации входа в ад на стыке двух павильонов и оба павильона активно догорают. Есть надежда, но слабая, что огонь не перебросится на павильоны адских отдушин-вулканов и колодцы Святого Патрика, где все их эльфы, кобольды и хранители кладов. Но аврал страшный! Гжимултовский на грани самоубийства. Всё в одно место вылетело, прорва денег, вложенных в проект, вылетела туда же. Еле людей успели вывести. Теперь об "Оскаре" можно мечтать, как о титьках Адама.
   - И так пожарники житья не давали... Проблем теперь! Засомневаешься тут в милосердии божьем!
   И вообще, хоть средний размер гальки пять сантиметров, в куче вряд ли найдется хоть пара камней такого размера, что также подтверждает существование закона подлости. Пролетарии всех стран и не думают объединяться. Ужас! Содрогание! Коллапс!
   Они увидели и главрежа. Его оттесняла вместе с народом, как простого смертного, цепь пожарников. Пармен протиснулся к мрачному кумиру, и даже Степану стало жалко верховного адского начальника. Он зашел к режиссеру с другого от Пармена боку и захотел как-то выразить свои сожаления - может быть, в реинкарнационной транскрипции Гераклита: "Чем доблестней смерть, тем лучше доля", не сформулировал еще, как по-своему,- но не успел. Гжимултовский обернулся, бешено вращая глазами, и горестно рявкнул:
   - Сырость испортила зеркала, мессир! Сволочь!
   И не было особенно ясно из-за смятой паузы между предложением и ругательством, сволочь ли сырость или всё же мессир сволочь. И кто здесь мессир в этом аду? Кто так бездарно правит видимой материей?
  
   33
  
   Степан держал член левой рукой, разглядывал его, как египетский глаз трансцендентную сущность, и рисовал правой рукой карандашом на бумаге. И в том, что не писал как положено (маслом и на века), а всего лишь карандашом, да еще на бумаге (то есть на обратной стороне рекламки какой-то лотереи, предлагающей получить миллион долларов после перечисления им вашего рубля), и в том, что сюжетец никак не тянет на верховный посыл, выражался как раз его протест против того, что если действительность и может складываться в конструкцию самой патологически-невезучей конфигурации, то эта конструкция всё-таки сложилась. А ведь казалось: можно выправить положение. Ведунью Эличку "пытал", ложу "строителей" на помощь призывал, в Сибирь к отцам-основателям летал, пойти к врачам убеждал. Везде неудача. Поэтому, найдя адекватный подлой жизни сюжет, Степан и держал член левой рукой, разглядывая его, как египетский глаз трансцендентную сущность, и рисовал правой рукой карандашом на бумаге.
   Но таланту трудно бороться с собой. Рисунок получался что надо. Нервный карандаш не использовал прямые линии, грифельный кончик то метался короткими штрихами, то крутился на месте, плодя волосяные пучки, падал на бок, тушуя плоскостью, и если приближался к прямой, то чертил длинные, кривизны турецкой сабли, разрезы, похожие на разрезы знаменитого авангардиста Фонтана. Член перестал быть членом. В середине работы он уже походил на тирс, жезл Вакха, увенчанный сосновой шишкой фаллической формы, а к концу работы напоминал среднее между храмовой постройкой Пратоммачеди в Бангкоке и символом раскованного свободного желания.
   Степан закончил рисунок - так дуэлянт заканчивает поединок. Противник с проткнутой печёнкой валяется на земле, шпагу в ножны, сатисфакция получена, и хоть какое-то облегчение.
   Прикидывая благоприятный аэродинамический угол крыла, свернул из рисунка самолетик, перебрался на балкон и запустил свое творение в город. Когда самолетик, удачно свернутый, не опускаясь, а по прямой исчез из виду, пришлось в этот момент и поставить точку в размышлениях о самом главном. Очередь последнему и самому нежелательному.
   Телефонный справочник помимо телефона указал и адрес психоневрологического диспансера.
   Все больницы, пусть они хоть для миллионеров, из чистого золота, представляют из себя емкость для катализатора. Стоит войти, немного посидеть перед дверью врача и в голову активно начинают лезть унылые мысли, заведенные, кому насколько дается, на философии греческого скептицизма. Естественно, никто не вспоминает греческих скептиков, что не мешает даже обывательской мысли одеваться в эрзац-философские одежды типа: "Невозможно ответить, что такое сущее и зачем, потому что ни одна вещь сущего не суть "Это больше, чем другое". Другими словами: "Чёрт его знает, зачем мы живём, что в жизни главное, что второстепенное и куда имеет смысл двигаться" Или совсем просто: "Живёшь, что-то себе маракуешь, а тебя энцефалитный клещ цапнет, ты и в рулон свернёшься. Так стоит ли вообще что планировать? Жизнь - копейка!" Но это уже действительно классическая философия тропов.
   Степан просто не успел в ожидании задуматься о тщете земной. Сначала же случилось недопонимание. Пришлось втолковывать регистратору, что больной не он и пока необходима консультация. Потом путешествовать по этажам в поисках кабинета, добросовестно отворачиваясь от встречающихся слезящихся глаз за красными опухшими веками. У нужного кабинета сидели двое: по виду вполне нормальный мужчина средних лет и, похоже, его мать, почти старушка. Степан только спросил, как мужчина, подтвердив первоочередность, сразу вытащил из кармана документ и с надменным видом вручил его Степану. Прочитал следующее:
   "Партизанский паспорт.
   Штаб дивизии тяжелых пулеметов.
   Податель сего является трижды Героем мира.
   Имеет право ношения на левой и правой груди всех существующих медалей, значков и всех блестящих предметов."
   Паспорт имел любовно и тщательно вырисованные вензелёчки, помпезные заглавные буквы и печать с радикальным словом: "Уплачено".
   Приоткрылась дверь и предложили войти. Мужчина вырвал паспорт из степановых рук, нарисовал улыбку и двинулся в кабинет. Мать пошла с усталой покорностью за ним. Только Степан угрюмо задумался, дверь открылась и больной с матерью снова вышли в коридор. Из конца разговора стало ясно, что карту больного перепутали и трижды герою мира нужно этажом выше.
   - Вы ко мне? -- спрашивает врач, красивая женщина, которой очень идет белоснежный халат.
   Для Степана разговор мучительный. Он долго разгонялся, находил нужный темп, стараясь не разоткровенничаться об Элечке, хронически занятом двухголовом или там о пожароопасном "музицировании", несколько раз сбивался и ёжился. Но психотерапевт взяла инициативу на себя, толковыми вопросами направила беседу в нужное русло и скоро имела полное представление по существу дела, грамотно проанализировав абигелево детство.
   Яснее ясного, что причины всех хрестоматийных случаев именно там. Настоящий отец, стало быть, погиб, отец неродной и мифическая смерть матери? Вот это-то уже и дает умозрительную расшифровку. Родители своей смертью фактически предали ребенка. Естественная утрата любви, сбой воспитательного процесса оставили у девочки длительное нарушение самочувствия в качестве нарцистического рубца, который, по наблюдениям Марциновского, является главным элементом комплекса неполноценности. Всё оттуда! Настолько рано вызревают зародыши будущих душевных болезней, даже трудно представить. "Анальный эротизм" детей всего лишь первая, но уже формирующая фаза. Либидо способно к сложной трансформации (эксперименты американцев с марихуаной показывают, что если либидо активизировано в достаточной степени, нормальный мужчина способен целовать уличный фонарь), и порой локализуется в различных телесных зонах. Оно и определяет психосексуальное развитие, в ходе которого сублимативно меняется объект влечения. Отец -- основной объект либидо, исчез, но не исчезла мать. Мать, значит, регулярно является в снах-галлюцинациях? Это главное! Мать-соперница, персонифицирующая собой ужасную мать-прародительницу, фактически не что иное, как психастенические собственные комплексы, принявшие такое экзотическое выражение. Дальше ещё хуже. Если либидо, столкнувшись с внешними препятствиями, возвращается, в данном случае потому, что при физическом отсутствии настоящих родителей - достойный второй отец, тогда-то и следует ожидать, что возвращение примет форму патологической регрессии. Что и произошло.
   Слов нет, Степан получил что хотел - добросовестную консультацию. Но делать-то что?
   - Скажите... а вылечить можно?
   - Кто вы ей?
   Кто он ей? Подельщик её отцу? Как Форшмак называл таких молодцов - третий отбойщик?
   - Разве это так важно?
   Оказывается важно, если исходить из того, что честный ответ врача зависит от степени родства.
   - Я ей...- и закончил твердо.- Я её люблю!
   - Понятно. Надо видеть больного. Лечение не выбирается...
   - Ответьте просто, пожалуйста! Можно вылечить?
   Врачиха качает головой с выражением лица, будто почувствовала во рту волос. Но тут же спохватилась. Нет-нет, её надо понимать правильно. Полное излечение под вопросом. Стопроцентный идеал, вообще, где существует? Другое дело: современная медицина располагает всевозможными эффективными медикаментами и психотерапевтическими методологиями, можно болезнь остановить, повернуть вспять, контролировать настолько успешно, что масса примеров, когда такие кадры занимают высокие посты (нероны-наполеоны-гапоны...), и несут ответственность в различных обязывающих профессиях. Очень много можно сделать. Поверьте - перебедуем!
   Лапша на уши из уст красивой женщины. Первый гений, которого встретил Степан,- Полецкий. Красноярск, первый курс художественного училища, заточенное на нулёвке перо и так самого наимельчайшего калибра, китайская тушь, его работы и открытие того, что гении живут среди нас и как надо перевернуть в своей башке мир, чтобы нормальное гражданское население строило свое жирное будущее все-таки чуть-чуть агрессивнее и разнузданнее, а потому, опосредованно благодаря искусству, свободнее. И когда стало ясно, что с парнем неладно, прямо в аудиторию явились две мускулистые тетки из психдиспансера и радостно вопрошали: "А где тут у вас, зайчики, сумасшедший, хрм?". И позже, в дурдоме, Степан с яблоками и Полецкий, бывший блестящий денди и товарищ, но не бывший гений - накаченное наркотиками существо, немое и страшное в безразличии к миру, который он недавно ещё творчески переделывал по своему образу и подобию, как Бог. "Поверьте - перебедуем", твою мать-прародительницу!
   - Подождите, если люди всю жизнь с этим живут, может быть, не лезть, не поджигать бензоколонку, чтобы прикурить? Просто быть рядом и подстраховывать?
   Ни в коем случае! Она в состоянии придумать такую роковую фантазию, что если не убьёт какого-нибудь случайного... то и сама может в минуту просветления, как откровения...
   Увидев степаново перекошенное лицо, даже стукнула кулачком по столу - нечего думать о таком плохом конце, если бы, да кабы! Они справятся с энергетическим напряжением, главное -- не затягивать. Комплексы имеют свойство развиваться. Заика Демосфен стал знаменитым оратором, а коротышка Наполеон получил компенсацию, став могучим вождем сражающихся людей. У больного такой отдушины может не быть, так стоит ли ждать на бензоколонке курильщика с отключенным Принципом Реальности? В общем, доктор - заведующая отделением и может забрать её к себе, в отделение, если вдруг что... Индивидуальный надсмотр, витамины, фентазин - лекарство для снятия спутанности психики, хорошее средство, верьте на слово, и всё такое: запрём калачём, запечатаем пряником, ничего-о-о, справимся. Приводите всенепременнейше. Торжественно обещает, что лично проследит.
   О-хо-хо, нет отдушины. Знала бы милая докторша всё. Один только мосфильм что стоит. Искуссная бутафория? Нет, настоящий адская кухня и была. Шеф-поваром ясно кто, совсем не господин Гжимултовский.
   - Вылечили, называется,- схоронили,- прошептал, вставая. Пожевал губы, шагнул к двери. Конец цепочки. Идти больше некуда.
   Женщина тоже поднялась, провожая.
   - Если бы я тогда знала, какие порой тяжелые моменты в моей профессии случаются. Порой жалею, что не стала аптекарем, как сразу хотела.
   Степан взялся за ручку двери.
   - Если б знать, что шизофрения инфекционная... Точно знать.
   Степан убрал руку.
   - Он, конечно, авторитет, но я сомневаюсь, a priori1.
   1 (лат.) - заранее, без фактического исследования.
   Степан молитвенно слепил ладони, да говорите же, наконец! Почему всё так в жизни сложно?!
   - Не кладите в ухо, кладите в руку, медоречивые, ох мамочки мои! Садитесь, пожалуйста и не обнадёживайтесь.
   В своё время она проходила практику в местечке Чирчик под Ташкентом и познакомилась там с немецким студентом, приехавшим по обмену между профилирующими университетами. Так вот, герр Штромайер, теперь мировая величина, утверждал на последнем симпозиуме, что им найден радикальный депресант цитомегаловируса, полностью подавлящий инфекционную агентуру.
   Сейчас только начинается деловой разговор. Зачем надо было про витаминчики-фентазинчики?
   - Каким образом можно установить природу болезни?
   - Если оборудование самое передовое, то достаточно капельки слюны. Или делать пункцию и исследовать спинномозговую жидкость.
   - А у них там какое оборудование, как вы думаете?
   - Да уж не-е...
   Он всё понял и просит координаты.
   - Господи, экстремализм какой! Вот же, пожалуйста: Штутгарт, университетская клиника, профессор Эрнст Штромайер. Помнится, мы с ним купались в оросительном, так он, живчик, такой прыжок перед нами, девочками, придумал! Записывайте в таком случае особые приметы, ха-ха: шрам на животе от притопленной мочажины. Сама зашивала. Прямой шрамчик как раз под пупком. Латинская i получилась. Шрам - корпус буквы, пупок - точка. Как говорится, если нужно поставить точку над i, она и была поставлена.
   Степан оценив случайную откровенность, высказался в том же роде:
   - Штутгарт? Я ж там был! У них там на ихнем Арбате скульптура есть корявая до ужаса, но грудь каменной бабище отполировали руками до того, что сосок стерли заподлицо... И я грешным делом полировал, - выловил у женщины руку, поцеловал.- Большое спасибо! До свидания.
   - До свидания... Молодой человек, несерьезно это...
   Главное сейчас - капельку слюны. Так не уговорить, конечно. Но есть сон, слава Морфею! Взять его, или Вильчевского, или тех же оболтусов - Головатого с Бадей. Если имярек ужрутся до беспамятства водочкой, да лимон сожрут на ночь глядя, - никаких проблем, хоть подушку выжимай под утро. Мужики же! Свиньи! Ничего, ничего-о! И у замкнутой ракушечки добудет жемчужину. А там, правда, чем чёрт не шутит!
   Позвонил в галерею Калашниковой.
   - Пока ничего, Стёпа. Знаешь, художникам не хотелось бы сообщать такие новости, но я должна. "Старого старого бога" больше нет.
   - Лена, вы говорите как Ницше: "Небеса пусты. Бог умер" Что значит - нет?
   - Мне сообщили: прямо в картину попала ракета. Дом сгорел, люди погибли...
   - Так вы куда её продали?
   - Ну, ты смотришь телевизор, где сейчас стреляют больше всего? Но не про это разговор. Я не успела сфотографировать. В следующий раз привези мне слайд, фотографию или негатив. Хочу ей свою интернетовскую галерею усилить.
   У картин - людские судьбы. Степан ведь тоже не удасужился сфотографировать. Почти, как в песне: Что было всем, то стало ничем. Ничто - даже много, по сравнению с невозможностью "Старого старого бога".
   Вильчевский не брал трубку долго. Оказалось потому, что за восторгами не слышал телефон. Тома такие пельмешечки сибирские сварганила - язык проглотишь! И можно себе только вообразить? Он первый съел - и сразу "счастливый" попался, с чесночинкой.
   - Глотай быстрей, неспешная черепаха.
   В микрофоне учащенное чавканье.
   - Муам-муам, всё, упало. Чего шухеришься?
   - Денег занять можешь?
   Вильчевский презренный металл занять может.
   - А что за спешка, мохнорылый?
   - Не гадай и скассируй деньги. Выезжаю.
   - Ну подтягивай штанишки... Торопись, но не гони. А пельмени варю. Ты сколько съешь? Да что случилось-то, жопаперданета? Отвечай, болванчик непутевый!
   Степан только кивал болванкой. Сердце нет-нет да ёкнет. А вдруг тот вариант?! Кто из нас в девках не был, теперь всё равно замужем. Должно же повезти по справедливости-то. Или нет её?
   Если рассказать, как он добывал жемчужину, можно роман написать. На такую глубину пришлось нырять, где зелень морская даже не густая "виридоновская", а почти черная "зеленая фц", так хитрить и являть своим поведением воплощение изобретательности. И не раз. Но вот он, в кармане под сердцем прокипечённый пузырек из-под "нафтизина".
   Двигатели в четыре зева выдали мощное "А-а" и алюминиевый палец "Боинга" круто ушел в небеса. Россия сверху - чертёж пьяного чертёжника. Польша сверху - чертёж пьяного сапожника, чего-то ради вдруг решившего заняться не своим делом -- геометрией. Германия сверху - чертёж геометра, свихнувшегося на почве своей педантичности.
   Нам не понять друг друга, и порознь не получается. Союз борцов, русских и прусских. То Германия, крепкая женщина, берет на себя лидерство (царицы-то наши откуда?), то Россия, которая коня на скаку остановит и в горящую избу войдёт, сверху. Немецкая философия, философия центральной Европы, не знающей, что такое лизнуть в сорокаградусный мороз на спор лезвие топора, порядок, гармония, даже ниспровергатель Ницше - всего лишь рыхлитель буржуазного чернозема времен расцвета империализма. Всё значительно: и "Критика чистого разума", и гегелевская феноменология духа, но ску-у-учно, ребята! Per se!1 И потом, Германия - с позволения сказать, сомнительной чистоты, хоть её знаменитый порядок и притча во языцех. Кругом каждую минуту слышишь: "О шайсэ!"2.
   1 (лат.) само по себе
   2 (нем.) дерьмо
   Однако где-то даже и приятно снова увидеть позолоченного Меркурия на колонне, бога торговли, олицетворяющего собой остов немецкой души, и площадь перед биржей, где на газонах лентяйничали с пивком колоритные пэнэры (по нашему - бичи), и ту самую корявую каменную бабищу.
   В посреднической фирме Степану предложили такого переводчика, что позже, когда тот проявил себя в такси, Степан еле совладал с собой, чтобы не рассмеяться. Буква "ж" у него деформировалась в "з", "ш" в "с", а "ч" в "ц".
   Проехали Сити, проехали Прагкладбище с могилой самого Фердинанда Цепелина, графа, доктора инженерных наук, генерала кавалерии и строителя дирижаблей. Затор на дороге объехали через Бад-Канштат, древнейшую часть города (старше Москвы на двести лет), где стоит дом знаменитого "степного волка" Германа Гессе, где, дело прошлое, пофонтанировал Степан Бумажный, законный сынок богемы. Миновали главное кладбище, где упокоились Фридрих и его дева, известные в опиумных курильнях Александрии как "153-меховые номархи", у французких леваков как "Бешеный Фридрих и Ко" и бомбисты N 2 - в итальянских красных бригадах. Самое интересное - они покупали картины. Не коллекционировали, но покупали картины только зелёного цвета и тут же сжигали их на глазах автора под одобрительный вой анархистов и стрельбу шампанским. Наконец, въехали в тихий двухэтажный квартал хаусбезитцеров.
   Светило психологии представлял из себя симпатичного шваба неразвитой лысоватости. Его предрасположенность к полноте умалялась шустростью. Точно так же, как швабская чванливость (шваб без этого - не шваб) заметно, как "царской водкой" растворялась русской безалаберщиной. Не зря же он выпендривался перед студенточками на ирригационных сооружениях Узбекистана.
   - Он спрасывает, кто его порекомендовал?
   Степан, как мог, описал типично славянскую красоту.
   - Stop! Stop! - вскричал превеликим голосом профессор.- Ich kenne sie! Ich erinnere mich an sie! Nataschchen! SЭßchen!
   Он хлопнул себя по пухленьким ляжечкам и вдохновенно заметался между кушеткой и стенкой, на которой висел экслибрис с его именем и двуликим Янусом с лысинкой на двоих.
   - Стоп! Стоп! Я знаю её! Помню! Натасецка! Сладенькая,- слово в слово перевел ущербный переводчик.
   Похоже, студентка не только ставила точку над i невезучему ныряльщику.
   - Wollen Sie trinken? - показывая на барчик.
   - Предлагает выпить. Коньяк, водоцка, вино?
   - Найн,- ответил Степан по-немецки.- Их виль нихт. Данкэшён. Абэр бисхэн минераль-васэр, вэн мёглих.
   - Oh Mann! Haben Sie Deutsch gelernt?
   Переводчик пришел в замешательство, не зная уровня степанова немецкого и смысл дальнейшего перевода. Степан его успокоил, известив, что владеет языком примитивнее некуда. Переводчик успокоился и перевел:
   - Неузели вы уцили немецкий?
   С другой стороны, швабский диалект -- это швабский диалект. Его или собакам скормить, или начисто запретить. Ни черта не поймешь, будто у швабов во рту распаренный язык, недожеванная сосиска и литр швабского пива одновременно. А они умудряются со всем этим говорить.
   - Also?
   - Итак, в цём проблема?
   Степан протянул пузырек с жемчужинкой и рассказал через придуривающегося переводчика по порядку.
   Профессору ясно, вот только стоила ли овчинка выделки? Он ведь только по инфекционной шизофрении. В любом случае, они немедленно отправят слюну в лабораторию, а пока посетят одно заведение. И как вернутся, профессор надеется, что анализы будут уже готовы. Но расскажите, расскажите о Наташечке. Сильно она изменилась, сладенькая?
   Скоро они подьехали на штромайеровском "крайслере" серии "Ле Барон" к телецентру. Их встретила страшнющая немка (честное слово, страшней германской войны!) с лицом, перекошенным профессиональной улыбкой. И если бы не её правильные ноги, немку с чистой совестью можно было усыпить. Степан еще тогда отметил про себя: все красивые немки - если не полячки, то русские из переселенцев-аусзидлеров, но у страшных немок классные ноги. Вспомнить фрау Мельникоф, галерейщицу из Хайдельберга, постоянно хлопочущую женщину с потным носиком. Но ножки-и! Нельзя говорить, что нации не повезло. Пусть до пояса - уже достаточно, уже терпимо. И чем дальше от океанического побережья Франции в сторону славянских племен, тем женщины красивее. Мужчины, правда, наоборот. И почему, одному бесу известно. Не зря арийские мужчины любят брать в жены славянок. Немочки же мстят, заводя мускусных любовников негритянской расы. Насчёт французских женщин, раз точка отсчёта с них, так это миф. Француженки похожи на алжирок; коренастенькие смугленькие крестьяночки. Но шарм имеет место, грех соврать. Плюс французская, лучшая парфюмерия мира.
   Степану с переводчиком навесили номерки и усадили в амфитеатре к зрителям-участникам. Герр Штромайер, второй по значению человек, восседал в кресле посредине студии. Первый по значению человек - ведущий, невозможный хлюст в красном пиджаке - сразу взял быка за рога. Интрига шоу "Мечтай и делай" в следующем. Человек - существо светское. Его поведение - наезженная колея условностей. Человечество изначально осталось бы дерущейся ордой, если бы не работал общественный договор: я не стану делать тебе того, чего не хочу, чтобы ты делал мне. Но такой принцип является и удавкой на горле тайных желаний, распутыванием которых занимались еще два знаменитых арийца - Зигмунд Фрейд и его ученик, товарищ и последовательный оппонент Карл Густав Юнг.
   Дальше так: девушки-операторы по двум десяткам телефонных линий (номера метровыми цифрами за герром Штромайером, от которого собственно идея этого шоу) принимают самое, САМОЕ! скрываемое от общественного глаза желание. Конфиденциальность гарантирована. Фамилия и фантазии абонента такая же тайна, как точная дата начала Третьей мировой войны. Компьютер свяжет совпадающие варианты, после чего заявителю сообщится телефон партнёра. Шоу же имеет со всего этого тот навар, что, как всегда в таком массовом деле, найдутся эксгибиционисты, желающие оголиться. Точно так же получат приятствия и телезрители, по своей природе - вуайеристы, любители подглядывать за эксгибиционистами из кустов.
   Обьявили, что в студии присутствует психолог с мировым именем - герр Штромайер, в качестве куратора и толкователя. Толкач - валандающийся в лучах прожекторов, хлюст с улыбкой шире ушей. А уж он-то расстарался. Зрители заволновались. Принцип "на миру и смерть красна" работал, да еще как.
   - Also, miene Damen und Herren?! - надрывался мокрогубый. И предлагал первому на пробу заявить себя, лиха беда начало!
   Первый эксгибиционист, понятно, объявился. Точнее эксгибиционистка. Поднялась страшнющая немка (ноги у неё, честно сказать, тоже кривые) и высказалась.
   Переводчик отрабатывал свой хлеб:
   - Она говорит, цто её бывсый муз, турок, в минуты раздразения угрозал тем, цто грозился зарыть в саду её зубной мост.
   В зале смех и нервное оживление.
   - Найдется ли тот, кто способен доказать, цто мост в одезде губ мозно использовать помимо его прямого назначения - зевать.
   - Зевать? - переспросил Степан.
   - Ну да, зевать.
   "Ах, жевать." - догадался сам Степан.
   Оператор отщелкала на компьютере эту дичь. Тут аудиторию прорвало. Посыпались самые экзотические подачи. Много было комичных, но как раз этого и добивались устроители шоу. Чего-чего, а провоцировать телевизионщики умеют. А пока пристрелка. Переводчик перевёл, что когда этот штутгартец валялся в Испании на пляже в отпуске и созерцал свой живот - в конце второй недели медиатации ему вдруг до такой степени захотелось, что, просит прощения за интимные подробности, пришлось перевернуться на любимый живот и мечтать так дальше, так вот, вдруг так натурально представилось, что приезжает он на следующий год сюда же, записывайте адресс... Ближе к телу!, как говорил Ги де Мопассан. Он поднимается в свои апартаменты, принимает душ, заходит в зал - задернутые портьеры, зажженные свечи, шампанское и ананасы, как положено, и ложится на спину на стол (в плавочках, само собой, он не эксгибиционист какой-нибудь). Ровно в двенадцать ночи без стука входят три женщины (дверь предусмотрительно не заперта). На женщинах вечерние платья для коктейля, лайковые перчатки, от перчаток до бретелек пренепременно лакомые местечки, от которых мороз по коже, парфюм должен быть только кляйновский "Эскапе". Also! Женщины выпивают по бокалу шампанского, закуривают длинные сигаретки и...
   Публика оскалилась.
   - Und?! - взвизгнул ведущий.
   Рассаживаются вокруг и...
   - Und?!!
   И играют на животе в карты.
   Как, и больше ничего?!
   А ничего, ему достаточно. Мало того, если женщины безоговорочно красивы, он готов оплатить авиационные билеты, платья для коктейля, "Эскапе" и прочее. Игра стоит свеч!
   Профессор оклемался быстро. В конце всеобщего веселья и хохота он ловко вставил психологическую инкрустацию о том, что вот вам, господа, и антитетический противоход, способный вскрыть любое обстоятельство. Тело, мол,- шатёр, окружающий душу, но самое интересное на свете - ковыряться в самом себе. Мол, всё надоест, любые зрелища, деликатесы и роскошь, а бездну психологии ещё близко не мерили. Кулик нахваливал своё болото, насколько был способен. Ведущий же растравлял аудиторию в том плане, что нам не нужна серость будней, давайте, давайте мысли с поднятым забралом.
   - Los, meine Damen und Herren! - тыкая забрызганным микрофоном под нос всем по очереди.
   Степан от микрофона увернулся. Переводчик не стал. Когда он закончил, публика дружно выдохнула:
   - О-о-о!
   Переводчик обернулся к Степану, лихорадочно блестя глазами после откровения. Зрачок кинокамер либо гипнотизирует, либо возбуждает.
   - Помру и никто не узнает, какой хоросый у меня вкус!
   Степан из вежливости поинтересовался о заявке. Переводчик только оконтурил в том плане, что мы всё-таки показали немцам, как пьют русские, сдувая пламя с кружки.
   Девушки-операторы трудились вовсю. Похоже, шоу будет иметь стойкий зрительский успех. Ведущий победоносно сообщил, что есть первый результат. Компьютер связал заявителя под номером таким-то (который, впрочем, охотно готов открыться, это группа студентов) и присутствующего в студии номера пятидесятого. Если номер пятьдесят желает, он может высказаться, если нет, конфиденциальность гарантирована. Номер пятьдесят открыться пожелал. Поднялась смазливая девица и сообщила, что предложила себя в качестве жертвы. Тут же мгновенно перезвонили студентам и всех оглушил радостный вой. Студенты-историки, воодушевленные "Мозельским", решили основать новую религию копуляционного толка и им как раз не хватало для раскачки кровавой жертвы. После того как были получены клятвенные заверения в том, что кровь жертвы будет состоять из малинового сиропа, обрадовавшейся до тех же малиновых пятен на щеках девице тут же выписали билет туда-обратно и командировочные. Телевизионщики помазали по губам грамотно. После этого, ласкающего меркантильную германскую душу приёмчика, все как с цепи сорвались. Ведущий почти перестал брехать и подзуживать публику, а только метался по рядам с микрофоном. Целовальник из публики предложил свои услуги по целованию сестер. Количество поцелуев -- ровно одна тысяча. Для многократных лобызаний готовы две женщины, но не сестры, а моложавая мама и перезревшая дочь. Богатенький Буратино из Аахена захотел купить чью-нибудь душу. Опять совмещение. Какой-то божий одуванчик передавал на хранение любимую кошку, после смерти превращенную в чучело таксидермистом. Примитивно, но сентиментально. Понравилась сделка баден-баденца, ищущего партнера, чтобы уйти в дикую канадскую тайгу искать легендарное золото ирокезов, и старичка, задумавшего оставить достойному наследнику свои фамильные драгоценности во главе с алмазом редчайшего окраса. Наследника старичок искал на конкурсной основе по поводу своей страсти к породистым лошадям. Кончилось тем, что баден-баденец согласился использовать в тайге чистокровную кобылу богатого старичка, что в общем-то дурость и, само собой, каторга для кобылы, регулярно слать отчеты о проделанной работе и ждать племянника старичка, который, как только заканчивает сессию, сразу летит к искателю приключений на помощь. Надо думать, племянничку в жизнь не захотелось бы кормить собой канадских комаров, размером с тюбик, в котором содержиться атикомаринная мазь, если бы не фамильные драгоценности.
   Но конечно, больше всего было сексуально окрашенных предложений. Владелец фирмы по производству матрацев грезил о балерине. А вот уходящая на пенсию балерина как раз искала делового человека. Бизнесмен-балетоман в аудитории сразу вспотел от вожделения, когда на экране появилась фотография балерины в белой пачке и со страусиным пером в прическе. Кто же знал, что балерины выходят на пенсию всего в тридцать восемь лет? Думается, воздушная балерина приберет к рукам производителя матрацев, тем более, что у того тринадцатый номер. Блондинка темпераментных итальянских кровей, мечтала о сексе в невесомости. На её счастье шоу смотрел китайский турист, сотрудник фирмы, занимающейся подготовкой в космонавты граждан в специальном центре, под руководством настоящего русского космонавта. Деловой человек в рекламных целях сделал беспрецедентную скидку и тут же объявился некто, который на плохом английском с выраженным арабским акцентом изъявил желание оплатить их совместное обучение в центре и полет на китайском многоразовом челноке. Мужчина не думал конкретно о сексе в космосе, ему всего лишь хотелось перчика: на крышке рояля, стоя в гамаке и так далее, но компьютер связал эти две заявки. Знали бы они, что в сексе в невесомости нет никакого удовольствия. Это признали американские астронавты, проводившие соответствующие эксперименты. Может быть, они не достигли оргазма, потому что их опутали проводами, обклеили датчиками и снимали кинокамерами, кто его знает? Во всяком случае, араба, у которого и так гарем, наверное, только так можно вздрючить на этом этапе его жизни. Нашлись граждане (и немало), желающие переспать со знаменитостями. Один участник мечтал о сексе с активно стареющей Мадонной. То-то же обрадуется, когда ему предложат победительницу конкурса двойников. Тем более, эрзац-Мадонна моложе оригинала на двенадцать лет. Двенадцать лет назад, честно сказать, Мадонна тоже выглядела потасканной кошкой. Но кто поймет фаната, готового ласкать скелет кумира? Один говорит: "Побежим.", другой говорит: "Полежим.", третий говорит: "Покачаемся!"
   Герр Штромайер отработал по императивным грезам человечества. Тортю - черепаховый суп, подаваемый в раковине черепахи, Виджняна обитает в сердце, но может выходить из тела по разным отверстиям. Как вы думаете, преимущественно из какого, meine Damen und Herren? Пенсионеры-моралисты, сдирающие наклейки в лифтах. Сдирают они остервенело не из моральных соображений, просто наклейки с арбузными грудями,- напоминание о простатите и констатация того, что, увы!, закончены войнушки за девушек. Губная помада - символ фаллоса, касающегося губ. Либидо является глубочайшим пластом душевной геологии, кипящим вулканом, пока не прорывается рассекреченным побуждением, как у них здесь, сейчас, в почти семейном кругу, в такой уютной студии, с такой замечательной публикой. Гип-гип, ура!
   Герр Штромайер так доволен рейтингом шоу, что пригласил Степана домой на чашку кофе.
   - Не перезывайте, результаты анализа нам сообсят по телефону.
   Профессорская жена приготовила неплохой кофе и сообщила, что любимый муж ей напоминает кота. Возбужденный профессор съюморил в том плане, что, ага, гадит везде также. Позвонили по телефону и сообщили негативный результат анализа.
   В дверях герр Штромайер успел-таки шепнуть насчёт передачи горячейшего привета Наташечке, а урод-переводчик успел перевести, пока не выбежала в прихожую супруга профессора:
   - Обязательно передайте ей, что он всегда будет помнить её, Натасюцку!
   Из тучи лихо, как из сливного бачка, обрушились струи, смыв с улиц пешеходов.
   По дороге в аэропорт Степан дёргался лицом и, пугая сердешного соседа в электричке, придушенно шипел о результатах анализа, которые фир унд фюнфцих, хер унд цванцих, легко ранило, называется,- голова в кустах, и о том, что Германия - страна, населенная дикими барменами, на которых охотиться можно, но есть нельзя, мясо воняет пивом, и о том, как в "Боинге" он сразу же потребует у стюарда стакан водки. Дождевая капля на стекле маячит перед глазом прицелом пулемёта, дура-дурой. Целиться то не в кого. Нет, вон встал как раз напротив директрисы выстрела очередной бармен. Пальни, и нет его.
   Нашел в кармане кольцо и надел на палец. Неудобно - пора возвращать.
  
   34
  
   В мастерской желтая пустота и испорченный портрет. Зато в квартире на Бережковской набережной тихое столпотворение. Элечка, открыв дверь, сразу прижала палец к губам. На кухне сидели Головатый с Бадьяном и шепотом сообщили, что Абигель спит.
   - Человек не может столько спать,- сказала Элечка.- Возможно - это реакция на болезнь. Я же тебе говорила, что ей нельзя всё раскачивающее. Что же ты ничего не предпринимаешь?
   Степан только отвернулся и зверски уставился в окно. На горизонт небожители накидали фиолетовые поленья облаков, а художник как глянул испепеляющим взглядом, так и накалил дрова до оранжевого, поджег закат. Запылало вовсю на прощанье.
   - А что тогда чего, Элечка?! Дурдом?!
   - Тише! Пусть спит. Сон вредил кому-нибудь, презамечательные?
   - Сон, на фиг, не статья восемьдесят вторая, расстрельная.
   - Горе ты, Степан, луковое!
   Степан не стал спорить с массажисткой, что тут спорить, если прозябание на голом камне, а взялся за кофе. Визири расказали, что спит Абигель с тех пор, как художник улетел в Штутгарт, что один раз проснулась на мгновенье и сказала Жулю в ногах: "Паспортом рыцаря является щит, украшенный родовым гербом. Предъявите паспорт, рыцарь!"
   Спасибо за участие и идите по домам, друзья. Постоял над Абигелью, посидел на ковре, пока не догорел воспламененный им закат, лёг, неудобно примостившись на краю дивана, обнял рукой её плечи и заснул.
   А когда проснулся, сморщился от раздражающего количества людей, обступивших его кровать.
   - В рот заглядываете, пока я сплю? Вон отсюда!
   Придворные, толкаясь, бросились в двери.
   - Спальничий!
   Спальничий вернулся.
   - Желает король одеваться?
   - Сначала горячего "Порто".
   "Порто" появилось быстро. Желание короля - закон природы.
   Вино взбодрило. Штефан милостиво выпростал из-под одеяла ногу. Спальничий вскочил и хлопнул в ладоши. Тут же влетели пажи и натянули на сиятельные ноги носки. После очередных хлопков надели тафтовое белье, потом осторожно натянули жесткие и трудные для шитья парчовые ткани камзола, вспушили кружевные манжеты и скрепили фибулой хитон на плече. Король брызнул себе на щёки пару капель кипяченой воды с духами - умылся - и вышел в галерею, нафаршированную знатными бездельниками. Послышалось: "Наш король!", и все бросились выстраиваться в два ряда, сквозь который и поплыл королевский корабль.
   Вошёл в церковь. Капеллан осенил крестным знамением и с печалью молвил:
   - Крепитесь, мой король. Ваша жертва спасет королевство.
   "О чём он говорит? Что это за заутреня?"
   - Кто вы такой, падре? Я вас раньше не видел.
   - Мое имя - Грандье. До последнего времени я был священником церкви Святого Петра в Лудене.
   Король что-то слышал от кардинала Ришелье о каком-то луденском деле.
   - Разве вас не сожгли на костре?
   - О, сир, -- рассмеялся капеллан. -- Если бы церковь сжигала всех своих еретиков, на свете остался бы один Иисус Назаретянин.
   Церемониймейстер тут как тут.
   - Не прикажет ли Его Величество подавать завтрак?
   - Се годня я пройдусь п о к у х н е .
   Была известна знаменитая слабость короля. Порой процесс соблазнительней результата. Не раз Его Величество лично наблюдал, как рубят головы безансонским курам, как потрошат зеркальных карпов, как готовят соуса, в которые для пробы залезал монарший палец.
   - Не желаете ли в последний раз заказать что-нибудь эдакое, непротокольно-карнавальное?
   У шеф-повара вид замарашки. Панталоны мятые, на коленях охра, будто человек накануне молился в парижской глине. Кошевар фландрийских наёмников! Всем известно, что шеф-повар стоит на предпоследних от верха ступенях общественной лестницы. Ему королевским словом даровано право подтираться живым гусёнком. А это что за стряпуха: говорит направо, смотрит налево?
   - Сменить его.
   - Но, сир, это же личный повар испанского монарха: подарок мадридского двора Вашему Величеству!
   - Смеете оспаривать?! То-то! Подавайте завтрак.
   Ударил посох и в столовую втянулась цепочка юношей с посудой. Его Величеству предлагается: парфе, пирожные, желе из свежих мандаринов, мусс клубничный, крем с меренгами, мороженое ассорти, свежие ягоды со сметаной. Что будет пить Его Величество? Как обычно, жасминовый чай?
   - Кофе.
   - Кофе..?! Но Его Величество ведь ненавидит это питье диких племен.
   Он ненавидит? Кому позволено фривольничать?!
   - В чём дело? Я сказал: кофе! Сэ ту. Мерси.
   - Но-о... Как изволите, сир. Сегодня вам можно всё.
   Ему всегда всё можно! Пора, наверно, рубить головы.
   Кофе великолепный, но настроение испорчено.
   - Прикажите позвать живописца, сир?
   - Какого живописца?
   - Вы сказали, что сеанс состоится сегодня сразу после завтрака.
   - А я сказал? О, Господи, что за утро такое?! Хорошо, зовите.
   Вносят станок и какая-то тень начинает ковыряться со своими причиндалами.
   - Эй, дружище, а ты почему такой унылый? Самого короля пишешь!
   Живописец неопределённо дергает прозрачными плечами.
   - Жизнь художников не очень-то жалует. Общество считает, что даже золотарь, черпающий говно из нужников, и то полезней. В действительности, больше художников никто это самое говно больше не вычерпывает. Разве справедливо? Чернь ладно, но на государственном уровне...
   - Государство, милейший,- это я!
   - Не буду спорить, но разве тот же Ван Гог, продавший единственную картину, бедствовавший и умерший в психушке, не является тем же государством в государстве? - совсем закрылся плечом, матовой маской, только белок через неё то ли слёзливо, то ли лаково-презрительно блестит. - Принесли орехи, когда зубов не стало у мазилы и теперь с чистой совестью перепродают, деляги, "Подсолнухи" на Кристи-Сотби за сорок пять миллионов долларов.
   - Кристи-Сотби? Что такое доллар... кто такой Ван Гог..? Чей-то придворный художник?
   - Он ещё родится через сотни лет и будет задним числом придворным всему самому лучшему в этом паскудном мире.
   - Ба, да ты сумасшедший, похоже! П о ш л и - к а в ы в с е в ж о п у ! С у т р а бред какой-то! Я еду на охоту.
   Кого изволит пригласить с собой Его Величество? Сейчас в Лувре находятся; наместник италийский, вице-король Неаполя, принц де Астильяно, посол русского царя... Никого ему не нужно, отмахивается король. Только он и его борзые. Но король есть король. Сопровождающих лизоблюдов собралось до сотни душ. Всю дорогу ехал, сумрачно щурясь на дворовых и ласково на своих тявкающих четвероногих друзей, возбужденных предчувствием гона.
   Отохотились удачно. Лис, кабанов, волков - десятками. Зайцев хоть и травили, но бросали там, где их разрывали борзые. Настроение несколько подправилось. А от скачки появился такой аппетит, что впору Гаргантюа. Вернувшись в Лувр, потрапезничал. После чего - отдых и массаж.
   - Вы новенькая? А где прежний? Болен?
   - Гораздо проще. Его обезглавили.
   - Чтобы не болела голова? И за что?
   - Государственная измена. Лежите спокойно, Ваше Величество.
   О, как приятно! Впрочем, она и сама... Природная галльская смуглость, десертная долинка между грудями... Не занятся ли им ночью массажем?
   - Я заканчиваю, сир, потому, что пора готовиться к церемонии.
   - О какой церемонии изволите говорить, мадам?
   Пальчики, с живостью альпийского ручья касающиеся королевской поясницы, на мгновение остановились и побежали дальше.
   - Я говорю о празднике Сатурналий.
   Она расказала, что Париж уже пьян и через пару часов в центре не то что конному не проехать, пешему останется только делать па де буррэ на пальцах, как делают это танцоры Его Величества.
   Пожалуй, вот королю и занятие на остаток дня.
   - И где сейчас жирует этот бедолага? Кто "Повелитель беспорядка"?
   В её глазах ужас.
   - Вы!
   Давно с ним так не шутили. Отхохотавшись, пригубил лимонада.
   - Вы знаете, как вы хороши?
   - А вы мужественный человек! Если бы я знала, что мне скоро отрубят голову, я не смогла бы не только шутить, есть и охотиться, я не смогла бы дышать от страха и просто задохнулась.
   - Остановитесь. Позабавились и достаточно! И вот что... - понизив голос до интимно-необходимого уровня. - Когда куранты пробьют двенадцать, вы мне начнёте делать тайский массаж.
   - В двенадцать ночи вас казнят, после чего сожгут и разбросают прах по полям.
   - Здрасьте пожалуйста! Договорились! Льстецы-кошки, оближи-ножки.
   - Кажется, я поняла, в чём дело. Если вам дали выпить ритуальный напиток, отбивающий память, то в таком случае вы действительно думаете, что являетесь королем Франции.
   - Ну, у "Порто" был какой-то странный привкус... Однако, чудная фантазия! Где же в таком случае истинный король?
   - Где всегда, - в Версале, - у массажистки навернулись слезы на глазах, она прижала его голову к долинке между грудями.- Зачем я рассказала? Вы были бы счастливы до последней минуты!
   В эту же секунду король Франции Штефан стал художником Степаном.
   Дурман ритуального напитка рассеялся. Другое дело, необходимо сейчас додумать, почему заодно не исчезают, ну, к примеру: этот кубок с лимонадом. Если лимонад, как таковой возможен в любом месте и в любое время, то золотой кубок с неумеренным количеством драгоценных камней имеет смысл только там, где действительно имеет, а именно, в покоях подлинных королей Франции. В Москве такой посуде одно место - Оружейная палата. И если он в состоянии хлебнуть из кубка, это вовсе не значит, что Степан Бумажный, де-факто находится в покоях королей Франции или полуголый бродит по государственной сокровищнице России. С таким же успехом можно сидеть на кончике египетской пирамиды или на тугоплавком керамическом носу стартующего корабля многоразового использования.
   В покои вошла делегация. Впереди выступал шут в маске. Только шут в маске - шут сам по себе, а Степан - шут тот самый; "Повелитель Беспорядка", "Царь-горох" или "Епископ дураков", называй, как хочешь, все названия отражают смысл Сатурналий как ритуального убийства короля и представление его жертвой, способной быть единственным источником возрождения природы, государства, человека, червя - символа ползущей энергии, завязанной узлом.
   Зачитали вердикт, в котором варево обвинения приправлено изысканными пряностями; такой уж у них король душка, спасу нет!, и сердцевина имени Его, и деяния Величества, раздвигающие губы мглы, и радуги плавников кита государственности с первым кучером - им (первый раз слышит, что на китах можно с вожжами), и сами они - рабы, возделывающие морщинки королевских глаз, любимых ветрами, и прочее. Ныне на вёслах речей уплываем мы в край словословий.
   Не видать вам, господа, головы художника в корзине палача, как своей поясницы без зеркала. Его поясницу, правда, увидите. Так, драпать надо!
   Стоп! Замри, король французский! Стоять, Стёпка! Опомнись, голуба! Растерялся тут, понимаешь, как автомобиль традиционной ориентации, попавший на английские дороги. От кого собираешься улепётывать? От видений?
   Вопрос нужно ставить иначе. Пусть эти как хотят, так и ералашатся. Его же задача - проснуться. Ущипнул мочку уха. За исключением того, что делегация покинула покои - ничего. Тогда впился с ногтями по максимуму. Ух, мазоха! Всё равно - никаких видимых мутаций предстоящего. Только красным ухом-флажком теперь можно махать, приветствовать очередную делегацию.
   - Всё наоборот! Я вам говорю, сир: разговорите её, а ты, Степан, зачем-то зовешь "строителей". Называется: на хера попу гармонь, коли вин яйца маэ, хай на их и играе,- глазенки у массажистки лукавые, почти просохшие от слез.- И послушай совета: режь не бритвочкой. Затачивай поизящней.
   Слуги внесли наряд для особо торжественных случаев. Художник, временно исполняющий обязанности монарха, не сопротивлялся. Не вырываться же? Русская царица Екатерина во время коронации имела шлейф длиной в семьдесят метров. Несли его пятьдесят пажей. Красотой и пышностью его туалет не уступает екатерининскому. Облачившись днём грядущим, подпоясовшись идеей, застегнув на пузе звезды, к цели двигайся скорее.
   Мажордом сказал, что невеста готова и пора открывать церемонию. Невеста - не Антуанетта, он надеется? Ему целованных до того, что вместо губ скоро хобот вырастет, не надо.
   Толпа, забившая внутренний двор дворца, увидев короля, взревела хищно и радостно. Степан собрал свой плохой французский в единое целое, помахал ручкой и выдал:
   - Месье, медам, медемуазель. Пермете дё ву салюэ дё ля пар дё Московского государственного университета имени Ломоносова! Эй министры, кстати, он уже родился или нет? Пур ль'амитье традисьонель э-э... дю пёпль франсэ э дё ль Юрс! Эшанжон - э-э, как их, блин... а! - ноз энсинь?1
   1 Позвольте приветствовать вас от лица Московского государственного университета имени Ломоносова! За традиционную дружбу народов Франции и Советского Союза. Обменяемся значками?
   Хотя заговори он на диалекте эфиопских евреев, думается, его равно поймут. Галлюцинация есть галлюцинация.
   Продефилировал по коридору из гвардейцев и взошёл на подиуму, где уже стояла нареченная. На ней плотная вуаль. Степан не выдержал:
   - Зульфия, покажи личико?
   Женщина откинула вуаль. Степан покачал головой, и в зазеркалье Абигель подловила его.
   Глашатай заорал о раздаче денег в честь бракосочетания августейших особ. Когда разбрасывали медные монеты, внизу творились ужастики, напоминающие бойню в свинарнике. Причем всех свиней забивали одновременно. Хохот, визг затаптываемых, брань, содомические частушки ("Императорская бритва демократию волос подбривает, но у ... революции подшерсток пробивается, ликуя").
   Ударили фрикасе, барабанную дробь поддержали цимбалы, трубы выдали фундаментальные басы. Бракосочетание началось. Сочетающий священник Грандье шепнул:
   - Бесы, искушая, запускали пальцы в рот, побуждая монахов к грешному зеванию. Бодрствуй!
   Ох ты Господи, какие страсти-мордасти! Самое худшее, что может с ним случиться,- сверзится с края дивана, да мордой об пол. И то не смертельно, на такой ковер хоть сырые яйца бросай, не то что его физиономию.
   За сочетанием - прием поздравлений от парижской аристократии и иноземцев. Из клыкастой толпы тоже соленые прибауточки и подуськивание по поводу: пей, король, однова живем! Виват!
   Вино рекой, кричат разносчики, предлагая жареное мясо на лучинах, отварные потроха в желудках и пироги с зайчатиной, воры шныряют, состригая кошельки, лоретки продают себя здесь же. Содом и Гомора!
   Чем ближе стрелки башенных часов подкрадывались к двенадцати, тем становилось веселей. За веселостью этой - плотоядное ожидание конца.
   - Задним числом я думаю, ты правильно мне адскую дискотеку у Гжимултовского показала. Инквизицию - мужчины придумали. Наворотили глупостей во имя Христова и истребляли ведь слабых, Поц Додики! Чем женщина может ответить, кроме дурного крика? А их на дыбу, в костер. На одного колдуна - тысяча колдуний. Честно это? Сколько среди них хорошеньких было. Щечки, глазки, волосы у девушек - игра на струнах лунного света. У меня есть возможность их поласкать, но вместо этого я кожу сдираю. Если сорокалетний мужик не в состоянии совратить шестнадцатилетнюю, жрёт, свинья, на ночь, что кошмары снятся, брюхо на бёдрах, яйца растекаются, ума и авантажности нет, тогда этому отяжелевшему неинтересному бесполезному скоту хочется мучить. Понятно, когда по-честному: мужчина сильнее?,- привяжи одну руку к телу. Если у тебя на неё нож, чтобы и у неё на тебя был, на паритетных началах. Тогда и делай, что задумал: пытай, режь, остальное. Только мне кажется, в этом случае не станет Поц Додик этого делать, зная, что того же себе дождется. Мучить слабого не велика доблесть. Ты попробуй наброситься на банковского охранника, вооруженного до зубов, да подготовленного. То-то же! Все насильники и маньяки меня очень хорошо поняли, но снова, трусы, возьмутся за своё сукаблягавно, нападать сзади. Есть за что презирать мужиков. Есть!
   Но Абигель не отвечала, та самая искра не проскочила меж ними. Степан вздохнув, продолжил:
   - Дохристианские язычники автоматически в адовы концлагеря попадали справедливо? Терзайте их, у них нет молитвенников! Индейцы виноваты в том, что от предков им достались вместо христианских идолов индейские тотемы? Вот и получается: Иисусик - садист и скот, как его попы. И даже если это не так, всё равно бездарь, раз не смог объяснить популярно, как надо, без крови. Магомет такой же далбон, если утверждал, что у женщины души нет. На белом свете делай, что хочешь, ничего нельзя запрещать. Кроме одного - убивать людей. Поц Додикам Христа Магометыча за то, что столько людей истребили, еще долго надо будет грехи замаливать. Аби, может, проснемся? Представляешь: тихо лежим себе на диванчике, обнявшись... разве плохо?
   Молчит его королева, что ты будешь делать!
   - Сердце мое пожирают змеи,- вызверился на долговязого шута.- Вина дай! Жжёт в груди!
   Долговязый, даже когда встал на колено, вручая кубок, всё равно бровь к брови художнику.
   - Что ты тут передо мной ломаешься?! - срывая с фигляра маску, резинки только больно щелкнули по рукам.- Вот те на!
   Под маской Гжимултовский собственной персоной.
   - Ладно, Влчек, она наградила меня за это тысячей поцелуев и одним жареным цыпленком, а вы-то какого рыжего?! Не пожрать, а полакомиться? У вас тоже синдром, как у той религиозной больной, которая при приближении к церкви испытывала навязчивое желание произнести богохульные слова? Это её, кстати, чрезвычайно тяготило. Эх вы, заговорщики с чистыми попками!
   - Было бы скучно жить, если бы не было места шутовству. Признай?
   - Пуркуа это я должен признавать? Жить вообще вредно, знаете ли. Тюхнем что ли?
   Они тюхнули винца, а время, между прочим... Жить-то осталось...
   - Девки готовят новое блюдо - картоху с тушенкой, вместо старого - тушенки с картохой. Влчек, может, подскажете правильную линию поведения?
   - Могу предложить только вина.
   - Да, я понимаю. Уроды доски возят на машинах по дороге. Им, уродам, недоступно наслажденье битвой жизни, тяжесть досок их пугает. Я понимаю.
   До финала каких-то полчаса. Абигель молчит, Париж взбесился, а у него всего по бортику. Помешайте хотя бы, а то пенка убежит.
   Но интересно! Должно быть интересно художнику, если он художник. Позади изменяющихся естественных форм лежит не подверженная изменениям действительность. Чистую реальность, дух, скрытый в материи, художники во все времена вызывали с помощью фантазии, подпинывая её, трусливую сучку, жмущуюся сосками к земле. Молились тайне тайн - сновидениям, использовали случайности, развивали сюрреалистические построения до того, что заходили порой в тупик, глаза в кучу. Абстракционисты так просто повернулись спиной к вещам. Понимаешь это, фигуративный живописец Степан Бумажный? Если понимаешь - терпи короля абстракционистов Штефана французкого.
   Однако, пора поворачивать порядок господствующей реальности. Он насладился всеми отпущенными привилегиями, но мерси и достаточно. Мухи отдельно, котлеты отдельно.
   Пятнадцать минут до казни.
   Ударило фрикасе. Барабанная дробь раздробила глыбу мистерийного гула сначала на щебёнку угасающих разговоров, потом в песок междометий, пыль шорохов и настала абсолютная тишина.
   Степан скрестил руки на груди, выставил правую ногу вперед (она же правая!) и сказал:
   - Ну, что? Скоро козырек прорастет от нетерпения?
   - Смерть королю! - взревели, истомившиеся в ожидании, парижане.
   - Зажмурь кадык, мой народ, - парировал король и плюнул в толпу. - Разорались тут, придурки, рот на распашку, язык на плечо.
   Появились палач и плаха.
   Три минуты до казни.
   Глашатай поднял руку.
   - Последнее желание короля и королевы!
   Две минуты до казни. Стрелки часов почти слиплись по вертикали.
   - У меня нет последнего желания,- слова королевы. - Очень хочется отдохнуть от всего.
   - А у меня, знаете ли, есть! Раз свадьба, значит и брачная ночь пусть будет согласно регламенту.
   Гогот, свист, улюлюканье непрекращались полминуты. Традиции необходимо блюсти. Вот вам, Ваше Величество, тридцать секунд и делайте это сейчас, да поторапливаясь.
   - Спасибо, мой народ. Мерси бьен, народище! И умоляю: не стройте вы свою геологоразведочную вышку. Эйфель был не прав. Здесь нефти нет.
   Только вот говорилось: до смерти - пятнадцать секунд, палач заводит топор, а оказывается, что времени - целых шесть секунд. За эти пять секунд можно успеть сделать что угодно! За эти четыре секунды играючи можно активизировать "зов хаоса", чей смысл в освобождении страсти. Уж в чём-чём, а в этом художнику равных нет. За три оставшиеся секунды мастер успеет, и освободить свои страсти, и смешать формы, и соположить противоположности, и растворить мир в сиюминутном, но, самое главное: покончить с деструкцией наличной реальности. Две секунды? Э-э, миленькие, вы просто не знакомы с отсутствием времени. Еще секунду на усилие и вот вам, наконец, время "оно", и, замершему в воздухе, топору падать последнюю секунду, полную бесконечных временных милличленений. А это уж точно - без малого, вечность.
   Плацентарный мешок ложной действительности нужно разрезать изнутри и, родившись дважды, трижды, четырежды, сколько надо, вернуться туда, откуда не уходил. Что есть острого вокруг? Ох уж эта ведунья! Поизящней. Не режь бритвочкой. Знала наперед, лукавая. Символом вот можно резать. Хороший символ острей и крепче дамасской стали. Взять, скажем: обыкновенную точку, символ Единства и Центра. Что, казалось бы, проще делания точки? Однако, какая в ней творческая сила оружия! Но не совсем удобно, уж больно маленькое оружие. Краем буддийского диска также можно резануть. И острый, и как символ солнца, раскален, что способствует. "Колесом фортуны" можно, но опять же неудобно. Край-то бритвенный, но само колесо великовато. Если только прислонить его к действительности и попробовать покачать? Не с руки, слишком хлопотно. Есть что среднее? И вообще, можно взять не круглое острое, а углом острое. Свастика, полярный символ между крестом и колесом, совмещающий в себе летучее и фиксированное, подойдёт?
   Зашуршал пальцами по отросшей за день щетине, раздумывая. Подбородок захолодило. Степан уставился на кольцо на пальце.
   "Если я здесь... Эге! Кроме меня самого оттуда что? Правильно - колечко." Может быть, еще его нижнее белье, но оно разве символично? Трусы - символ чего? Оставим трусы в покое - займемся колечком. Гематитовая пирамидка чем ни стеклорез с алмазиком? Надо попробовать.
   Оглянулся вокруг. Хорошая фотография! Палач, застывший с топором наверху, застывшие в крике пасти, застывшее пламя факелов. Снял кольцо и слегка провел гематитом сверху вниз по вздичинной толпе. Остался буренький след.
   - Так-то! Кошку сьели, хвостом подавились.
   Резанул по-настоящему. Брюшина иллюзии лопнув, расползлась. Вошёл - разрез за спиной исчез. На этой стороне что и должно быть: комната в квартире на Бережковской набережной, на диване Абигель. Но на ней та же вуаль. Нелогичная деталь. А логика и в безвоздушном пространстве останется логикой. Абигель тянет руки.
   - Ты нашла камень, позвала и я вернулась. Теперь не расстанемся никогда!
   Бредит? Приподнял вуаль. Под ней лицо Абигели, но только старушечье.
   - Спокуха, прорвёмся! Мы ж сибиряки, настырные! Из варенного яйца цыплёнка высидим.
   Резанул со всей силы, разваливая комнату надвое. На диване спит Абигель. В ногах её спит Жуль. Никакой вуали близко не видать. Для проверки резанул в последний раз. Шут его знает, с такими матрёшечными эффектами. Однако ничего. Уф! Не игла шьёт,- руки! Ура, что ли? Зурсть!
   - Просыпайся моя, вставай солнышко. Кушать надо, разговаривать надо. Жить..!
   Он долго её будил. Уже и Жульен помогал, тявкал, лизал ей руки, щёки.
   Теперь его очередь выть и звать на помощь.
   - Эй, люди, ледяные души! Ну хоть кто-нибудь может мне помочь в этом городе?!
   Он всё будил и будил, и с этим "шшпециалисты сраные!" поносил врачей, бранил родственников, корил друзей, проклинал судьбу, ругался все злее, изобретательней. Ругался скверно. Еще сквернее. Неприятно слушать. Невозможно слушать!
   - Зурст! Долбанная жизнь!! Чтоб вам всем, суки, в... (Цензура.) (Цензура.) (Цензура)
  
   35
  
   Подгляди кто, как Степан Бумажный ест яблоко, он бы напугался. Не еда - трепанация фрукта какая-то. Известно: внутреннее напряжение всё равно как, но обязательно выйдет наружу. Один устроит безобразную драку, другой от нервов в костюме нырнёт в фонтан, третий выкинет в форточку коллекцию, собранную за всю жизнь. В случае с художником не повезло яблоку.
   Выгрыз мякоть меж крылышками прикрывающими косточки, крылышки-косточки сожрал тоже, сжевал черенок, сматерился и позвонил Наташечке. Четвертые сутки спит Абигель, но больше оттягивать нельзя. Она может погибнуть от истощения и жажды. Живодёры приехали быстро и Степана в "Скорую" не пустили, как он ни просился. Бросился к телефону жаловаться, Наташечка сказала, что завтра можно прийти к окончанию её работы, к семи вечера, она сводит его в стационар.
   Ночь мучил бутылку коньяка в кабаке, следующий день пил тоже, проклиная союз черепах с часами.
   Однажды московский поэт-неудачник сделал потрясающе удачный бизнес, название которому - "Помоичка". Теоретическая основа будет понятна если привести несколько ассоциаций. В коровью лепеху муха отложила яйца, личинки превращают говлёшку в свободное ртутное тело. Ещё пример: млеющая свинья в грязевой ванне. Из классики можно, от Вильчевского: в самолете блюёт пассажир - все смеются, стюардесса видит, что скоро потечет через край пакета и бежит за другим. Когда вернулась - обнаруживает, что все блюют - один смеется. "Они думали, у меня через край польется, а я взял и отхлебнул". Плюс любители потного секса, плюс япошки, понижающие стресс, избиением резинового чучела своего начальника, плюс фрейдовский кайф голого на площади, плюс деликатес - рыба с душком, и прочее в том же роде.
   Платишь, одеваешь целлофановый скафандр, лезешь в пакостное нутро. Там, из паучатника попадаешь в желатиновые сопли, пытаешься подняться на мягкую лестницу со стекающим маслом, через глинянную скорлупу проламываешься в алебастровые трубы, на выходе тебя обдувает воздухом, мгновенно покрываешься хрустящей перхотью и проваливаешься в ёмкость с кишкообразным нечто. Погружаться можно, потому, что на голове шлем. Если заляпавшись, потерял ориентацию, тогда слушаешь в какой стороне пузырь с водой для обмывания подаёт о себе противный дребезжащий сигнал. И так далее. Перед входом табличка, предупреждающая о том, что у кого есть склонность, не совершали бы действие, подобное тому, которое дружно совершали пассажиры в самолёте вокруг повеселевшего гражданина с полупустым пакетом. На выходе ждет горячий душ, а промывать скафандр внутри проблематичнее.
   Степан тоже заскочил на огонек. Сбросил пар и поехал в больницу.
   На стене "желтого дома" граффити тройного временного наложения. Первым слоем предупреждение: не копать - кабель. От того, что кабель переправили в кобеля, соответственно продолжили: у попа была собака, он её любил, и вторую часть про кусок мяса и убийство животного. Сверху зелёнкой апокриф: Граждане, будьте внимательны! Плохо установленное седло на велосипеде способствует преждевременному появлению волос на лобке. Ядовитая зелень проедалась сквозь розовый закодированный призыв сверху: Лева Лопатин из "КХУ" и Лариса Понятых из "сорок пятки-девятки" обязательно позвоните мне! И то ли "Одумайтесь", то ли "Додумайтесь", (непонятно, потому, что предполагаемая "Д" скорее похожа на кошку, которой на хвост наехал каток асфальтоукладчика) - 01621902438. Также имеется подпись: Серя-Бяка.
   Пока разыскивал Наташечку, встретил по дороге милостивого владыку и великого любовника, осчастливившего человечество. Владыка в знак великодушия и особой милости раздавал посетителям завернутые в бумагу испражнения. Но делал вид ничегонеделания, когда мимо шнырял медперсонал. Само собой, если бы какой санитар заметил презенты, владыку сразу бы заперли в его казенный дворец.
   - Если совсем честно, то как?
   - Делаем всё возможное...
   Степан перебил:
   - А что у нас возможно? - проикав очередью.- Извиняюсь.
   Докторша взвилась так, что сразу ясно, от чего её в жизни больше всего с души воротит.
   - От тебя же несет за километр!
   Степан поджал губы, ну уж за километр. Метров за пять уже ничего не унюхаешь. Но хоть виноват, как поповский пёс, сьевший мясо, но смотрит на докторшу с такой же мольбой, как пёс перед умервщлением. Наташечка взгляда не выдерживает и начинает говорить. Сейчас с Абигелью пока ещё неладно. Спазм взора, кататоническое состояние: поднимаешь ей руку - рука так и остается. Если бы не современная медицина, дальше вероятна была бы кома, самая глубокая степень помрачения сознания, после чего только...
   В этом месте у слабого пола из глаз бы слёзки на колёсках, он же скрипит зубами. Наташечка замолкает, подходит, само сочувствие. Степан отворачивается (раздарите своё сочуствие блядям на юбки!). Но психолог поворачивает к себе, вздёргивает его подбородок пальцами, пахнущими лаком для ногтей.
   - Мы поможем. Верь мне! Я очень хороший врач.
   Степану, сидя на стуле, удобно взять врача за бёдра.
   - Вы замужем?
   Наташечка напрягается, но совсем каменеет, когда слышит историю про "машинку для секса".
   - Хоть с температурой приползу и... Вылечите как-нибудь только! Блин, что я несу..?!
   - Скотина! - отскакивая от прокаженного.- Животное, балдуин, дебил!
   Кто-то сунулся в кабинет. Наташечка так на него рыкнула, что визитер с ойканьем захлопнул дверь.
   До чего красивая женщина! Если красивая русская женщина сердится -- любого немца запросто может кондрат схватить от вожделения. Против этого, если скажем, немка гневается, так банально в ушах дует и молоко скисает.
   - Паразит такой! Ты думаешь, мы ничего не делаем? Дурак! Я не позже завтрашнего утра собиралась электрошоком пробовать. Вот же какой урод!
   - А что электрошок..?
   - То электрошок, пришить бы тебе пуговицу на рот!
   Русские женщины такие отходчивые.
   - То электрошок...
   Сегодня её глюкозой подкормили, витаминами поддержали, а завтра с утречка сделали бы электрошок. Очнётся - проведут пробный поиск. Потом инсулиновым шоком, помягче, медикаменты, психоанализ, далее, как положено. И всё было бы если не отлично, то по крайней мере приемлемо.
   - Сегодня! Давайте сейчас электрошок сделаем?
   - Тебе - пожалуйста. Вон розетка, послюнявь два пальца и воткни.
   Наташечка от возмущения пошла сверхрумянцем через свой крашеный румянец. Знала бы, что Степан Андреевич пожалует - совсем бы не красилась.
   - Вы же сами сказали, она уже готова.
   - А педикюр тебе не сделать?! Достал! У меня рабочий день итак давно закончился. До свиданья, и отвали! Я пошла домой!
   Каталку вкатили в электрошоковую. На Степане белый халат. Типичный медбрат. Тем более от медсестёр после процедур тоже спиртным пахнет. Попу перед уколом чем дезинфецируют?
   - Кому не лень, мной пользуются! - приклеивая липучками электроды.- Возьму, да соглашусь, где наша не пропадала! Тем более: я почти разведённая. Как позвоню в пять утра, срочный вызов! Ох, сейчас ведь начинается восемьнадцатая серия "Джульетты"! Так, машинка с турбонадувом, я пошла организую кофе, упадок сил у меня с тобой. А ты сиди себе, прилипни.
   - А сколько ждать?
   Сколько надо, столько и ждать. Не подбивай клин под овсяный блин. Поджарится - сам свалится. Он думал, они ничего не умеют? Очнётся больная - будет на диво чудным ребёнком. Сознание - выстиранное, агрессии никакой, страхов никаких.
   - И сколько она будет такой?
   Наташечка в дверях обернулась, навроде того, что сморщила алебастровый лоб. Алебастр - совершенный материал, морщится плохо.
   - Ну уж сутки гарантирую. Ты кофе с сахаром пьешь? Сколько кусочков?
   - Общечеловеческий стандарт - три.
   Посидел, попялился в окно, где вечерние тени грубо отфактурили любую мелочь, потом высмотрел в стеклянном шкавчике бутылек, достал, понюхал, отметил: Спирт!, и выпил. Из глаз брызнуло, как у слабого пола. От уколов тоже плачут. Спирт может вон там, на улице называется алкоголем, а здесь, в больнице медицинский спирт называется лекарством.
   Запикало. Это сработала автоматика. Стрелки пьяно завалились к нулям.
   - Стёпа, ты что ли?
   - А-а-аби! - у Степана брови в метре над головой.
   Бросился снимать электроды.
   - Да больно! Потише! - вскричала Абигель, когда он чересчур резко сорвал очередную липучку.
   - Ученик цирюльника учится на головах сирот. Неквалифицированный я санитар!- сдержать восторг жизни не было никаких сил.- Как ты себя чувствуешь, лапочка?
   - Потянет.
   Разулыбался так, что глаза китайски заплыли. Ай, да Наташечка! Ну надо же!
   - Смотри, у меня пупырышки на руках, а мне захотелось мороженого. Продается такое, называется "Дашенька". Очень нравится.
   - А ха-ха-ха, ты моя! - закатился Степан. - Надо же: мороженого!
   - Эти написали: "Дашенька".
   - Ха-ха, кто написал?
   - Да вон на полке. Я потому и захотела его, потому что написали.
   Степан повернулся к полке. На ней метались живые буквы. Пометавшись, сложились в слово. Прочитать невозможно.
   - Задом наперёд,- пискнула одна буква.
   Перемешались, сталкиваясь и тихо переругиваясь, наконец сложились в слово "Дашенька". Остальные, оставшиеся не у дел буковки, жались за спинами участвующих к кафелю стены.
   - Я боюсь! Махни на неё!
   За окном на карнизе - огромная черная ворона.
   - Так, на херр!- прохрипел, будто сухарь разгрыз.- Это когда-нибудь должно кончиться! Выкладывай! Говори немедленно, что я такого проморгал, раззява?!
   - Когда?
   - Вот именно, когда? Подожди; мы познакомились, ты жарила картошку... потом полезли в лабораторию, Копеляна поймали... Скажи: ничего тогда?! Ты, может быть, очень расстроилась?
   - Конечно, я расстроилась.
   - Ну? И что?
   - А что?
   Инквизиторы советовали: главное не отрывать взгляда от экзаменуемых глаз. Это помогло.
   - Ладно, дальше. Залезли на шпиль, сны начались всякие, папу освобождали, Асиель, бог дома...
   Продолжил было дальше, но медленнее. Ещё дальше - и остановился. Глаза не дадут соврать, хоть выкраси лицо черной краской.
   - Та-ак, девочка. Видишь, как у нас идет по порядочку. Арест отца. Залезание на шпиль. Освобождение отца. Асиель...
   Глаза её..! Он сам на грани нервного срыва, детектор лжи. Назад, ещё раз.
   - Арест отца. Штурм шпиля. Освобождение Сергея Наркисовича...
   Зрачок - центр мандалы.
   - Арест отца. Штурм шпиля.
   Буддисты знают: если внимательно смотреть на черную мандалу, центр её раскалится.
   - Значит, шпиль? Что произошло, когда мы залезли на шпиль? Внизу что-то, в мастерской?
   Тлеет центр красным.
   - На самом шпиле, на звезде?
   Красный становится оранжевым.
   - На звезде, на антенне? Там, где лежит это дерьмо?!
   Какой там оранжевый, желтый, тут - белый! Белое-белое, а уж как приятно, им, мазохистам!
   Абигель упала головой ему на плечо, разревелась. У Степана заныли виски, будто напился ледянной воды. Прорвался, но поздно-то как! Срубить бы ему, дважды дураку голову ещё там на парижской площади, нет же,- сбежал.
   - Значит когда ты..?
   - Да,- всхлипывая и проглатывая слова.- Ты... её... откинулся... головой на... прямо... эту...
   Пропади пропадом! Не зря же говорят: глуп, как влюбленный.
   - Я без сознания... а ты её...- так сдавил себе виски - ногти заныли. Про виски и говорить нечего.- И она по-прежнему у тебя?!
   - И-и-и-и...
   Если в костер лить напалм, дрова сгорят мгновенно. Что и получилось. Сама больна, да ещё сгущёный бензин!
   Степан расхохотался так дико, что Абигель в страхе отпрянула.
   - Дай сюда это изваяние мысли, выпирающее изо рта! А ты у меня будешь в порядке сейчас, а не после дождичка в четверг! Сам вылечу! Я её вынесу на пустырь и выкину бродячим кошкам!
   Мандала погасла.
   - Аби..! Аби! И не думай даже! Очнись, говорю!
   В абигелевых глазах снова ужас. Степан даже не стал оборачиваться. Ему плевать, что теперь там. Пусть хоть змея Ху, хоть Джек Потрошитель с ланцетом, коварно переодетый Наташечкой, хоть атомная война на полке.
   Нужно прижигание, что-то радикальное, что угодно: только бы успеть вытянуть эту мерзость.
   Абигель закатила глаза. Лицо мраморное.
   - Что же делать, люди..?!
   Некому советовать. Одна готовит кофе, другие смотрят "Джульетту", все в литературных страстях, в бумажно-искусственном дерьме.
   Впился в её губы, безвольные, словно мочки ушей. Абигель на мгновенье открыла глаза. Его отчаянное электричество ушло под кожу. Но ненадолго. Глаза открылись, а потом даже не закрылись, затянулись плёнкой. Плёнка смыкается в точку из круга, когда в болотный желудок проваливается человек.
   Укусил плечо - центр мандалы чуть только накалился. В шею засосом, сорвал простыню, крутил ей соски, щипал ногтями, рвал из паха, выл:
   - Отда-а-а-а-ай!!
   Вырвал своё оружие, воткнул, и бил глубже, и резал, и колол. До тех пор, пока центр мандалы не загорелся сначала красным, потом оранжевым, желтым, слепящим белым. Абигель застонала.
   - Где?! - заорал на всю больницу.- Где она, дрянь, говори?!
   От вопля по этажам заволновались больные. Стиснул ладонями её лицо. Глаза в глаза.
   - Как ты это делаешь?! Отвечай, дура! Корова! Метелка! Отдай! Говори, говори, говори! Сссэка! Долбаная жизнь! Сэбись! Вякай же, твою мать! Конина дохлая! Педальная! Cбло! На хе-е-е-р!! Урони-и-и-и!! А-а-а-а-а-а-а!!!
   Ударил по губам так, что кровь поползла ниткой вниз. Придворный художник посмел ударить августейшее Высочество. Что говорится: благоразумие выше случая, только наоборот.
   - Не бей меня... Я устала...
   - Тогда отдай её, сука!!!
   Сморщилась, как-то спеклась лицом, и в том месте, где у Шивы третий глаз, появилась светящаяся жемчужинка.
   Ледяные муравьи закопошился на спине. Поэтому снова резал, и резал, и резал, и резал...
   А когда понял, что наконец убил вместе с ней и себя, упал пустым черепом на слепящую точку.
   В дверях стояла Наташечка, чашка прыгала на блюдце в её руке, кофе, услащенное тремя общечеловеческими стандартными кусочками сахара лился на пальцы, но она не чувствовала. За окном сидела на карнизе ворона и вглядывалась в кафельную глубину электрошоковой. Может быть, не ворона - ворон, один чёрт!, оловянная душа.
  
   36
  
   Колонтитулизм любой на выбор жизни - самый обязательный закон любой жизни. Первый раз, фактом своего рождения существо "опускает руку в тесто". Но последним опусканием руки в парную землю сущего, как ни странно, не оканчивает жизнь, а, против этого, продолжает, и не в состоянии закончить ее уже никогда.
   Расстояние между появлением и истинным началом называется жизнью и, как тонко организовала природа, с одной стороны, не играет никакой видимой роли, если только жизнь не принадлежит настоящему художнику (художник - не профессия и художники, на удивление, почти все), но с другой стороны, невероятным образом несет в себе багрянородное начало самого неожиданного свойства.
   Имеет смысл задуматься, что выбрать. И если выбираешь второе, будь готов к сюрпризам на положенной превратными судьями дистанции.
  
   37
  
   - Двойное существо часто можно найти в каббалистических эмблемах. Верхняя фигура известна как Метатрон, нижняя - Самаэль. О них говорят, что они неразлучные спутники. Вполне возможно, что за этим образом лежит символ существенного раздвоения всех явлений или, скорее, то, что этот символ относится к великому мифу о Близнецах.- сказал Субъект и приблизился к Объекту.- А вот мы сейчас проверим! - размахнулся и ударил Объект на пробу.
   Мимо проходил Чиновник. Он остановился и с сожалением высказался:
   - Возможно, Объект имеет юридическое опекунство над Субъектом. Если опекунство чересчур назойливо... Сироты иногда вырастают такими злыми личностями.
   Субъект приноровившись, ловко бил Объект обеими руками слева, справа, по очереди и одновременно. Увидав такое дело, задержался еще один зевака. На лице его помещались очки с одной, лопнувшей посередине, линзой. Лопнувшеглазый сообщил:
   - Я знаю, он живет этажом ниже. Сколько ни хожу мимо его квартиры, никогда ничего не слышал. Он вполне застенчивый тип. Наверно, это кризис возраста.
   Субъект повалил Объект и взялся пинать ногами. Замечание услышал Доктор и не согласился:
   - Кризис возраста не при чем. Наверное, у него плохой психолог. Только плохие психологи советуют лечить фригидность проявлением агрессивности.
   Субъект топтал Объекту хрустящие пальцы.
   - Перестаньте трепаться! - вставился в разговор еще один мужчина, более того - красавчик-мужчина.- Хорошо сделанную куклу-женщину с вибратором практически невозможно отличить от настоящей. В данном случае Субъект почему-то хочет возбудить общественное мнение. Другое дело, спросите его: зачем ему это надо?
   Субъект перевернул Объект на живот, запустил руки в волосы и бил Объект лицом о твердь. Мало-помалу собиралась толпа.
   Конформист, как все конформисты, попытался оправдать Субъекта:
   - У каждого человека с рождения существует инстинктивный запас агрессивности. Но для его проявления нужна провоцирующая сила. Судя по всему, мы наблюдаем соответствующую реакцию индивида.
   Субъект ходил от одного члена Объекта к другому и по очереди их выкручивал.
   - Мужчины шудачат как штарые бабки на завалинке,- прошамкала Нехорошая Бабка без зубов.- Шамый быштрый аборт, ешли намять пузо. Только я лучше делаю и беру недорого.
   Субъект ломал Объекту всё хрупкое.
   Мужчина и женщина, Маньяк и Извращенка, не удержались от комментариев:
   - Пошлые обыватели! Вы совершенно не понимаете силовой любви! Они вовсе не дерутся. Мы видим одну из бесчисленных форм секса.
   - Если жертва сопротивляется, её надо подавить морально. Или немедленно удушить!
   Субъект, услышав, взялся душить.
   - Всё обойдётся! - воскликнул Оптимист.- Главное - любить жизнь! - и довольный собой, устроил пламенный поцелуй спички с сигаретой.
   Избиение жадно поедал глазами Мальчик, подпрыгивал, сучил иксоидными ножками в воздухе и читал стишок:
   - Я в проказах не замешан и всегда уравновешен. Взрослые - дураки!
   Субъект со всей силы пинал каблуком в пах Объекту.
   Философ попытался оконтурить ситуацию:
   - Не опускайтесь до примитивизма. Мы наблюдаем героический момент. Мужское и женское начало пытаются слиться воедино в зевсова "Сферического человека".
   - Фигня! - не согласился Амбал из толпы с приросшими мочками ушей.- Мне если кто не понравится, я тоже сразу по соплям.
   - А может, Объект - не Объект? - высказал свою версию Дворник из зоопарка.- Может, это хамелеон из нашего зоопарка сбежал. Они, хамелеоны, в кого хош превратятся.
   Его перебила, теряющая форму, Проститутка:
   - Если уж на то пошло, вовсе не хамелеон, а фаллический символ бытия и Субъект дерется от злости, потому что импотент.
   Толпа заспорила, поднялся гам. Под шумок Доктор распихивал соседям визитки, убеждая:
   - Лучше плохой аллерголог, чем плохой психолог. Помните: вискоза не вызывает аллергии.
   - О, великий Андерсен!- вскричал Сказочник.- О чем вы говорите, когда перед вами на расстоянии вытянутой руки происходит истязание живого?! Велика воспитательная сила сказки! Разве можно поверить в то, что Субъекту в детстве на ночь, не повышая голоса, рассказывали сказки, помогающие формированию положительных качеств? Нельзя, кому ни попадя, избивать Объекты!
   Субъект вырвав у Дворника из зоопарка метлу, черенком ее пытался пробить грудную клетку, выдавить глаза и размозжить череп Объекта.
   Толпа разделилась на два лагеря: одни оправдывали действия Субъекта, другие кричали о человечности и прочих непреходящих ценностях в том же духе.
   Поддерживающие порядок по своему долгу милиционеры, как всегда, должны были появиться в конце основных событий. Услышав вселенский шум и ор, с небес спустился Ангел. Воспользовавшись секундной паузой удивления, по всем правилам оперного искусства воздел руки и молвил:
   - Люди! Я посланник верховного владыки! Омойте мне ноги, замесите три саты лучшей муки и сделайте пресные хлебы! А после воздаяния и жертвы я явлю вам откровения!
   Но Ангела не стали слушать дальше и снова загалдели. Только Чиновник, с уважением оглядев мощные ангельские крылья, прокричал тому в ухо:
   - Если вам по службе полагаются хлебы, за углом булочная, я только что оттуда, вы можете приобрести там свежие ванильные булочки к чаю.
   Ангел обиделся и произнес:
   - Рахиль была права. Нельзя заниматься агитацией во внерабочее время.
   Как полагается, справедливо победила та половина толпы, которая за человечность. Всем нехорошим людям стало непоследовательно стыдно и они, чтобы замять в душе свой конформизм, которому сильно обрадовался Конформист из числа первых зевак происшествия, заорали на Субъекта в том смысле, что долго ли будет продолжаться это безобразие? Всему есть предел! Над Субъектом собиралась грозовая туча. Еще бы немного, и толпа бросилась истязать истязателя. Уразумев будущее, Субъект отшвырнул метлу, поднял руку с растопыренными пальцами и сказал в наступившей тишине:
   - Уважаемые! Я мучаю Объект не потому, что садист. Я мучаю по той причине, что...- в более чем идеальной тишине прозвучало поразительное откровение.- Объект не испытывает абсолютно никакой боли. Мало того что не испытывает и не получает никаких повреждений, безрылый даже не имеет представления, что с ним кто-то что-то делает.
   - Врешь! - противоположился обиженный Ангел.
   - Убедитесь сами.
   Субъект нагнулся и отломал Объекту указательный палец. Все ахнули. Потом демонстративно помахал им в воздухе и приставил на место. Указательный мгновенно прирос, как будто толпе померещилось его отрывание и пальцы отбарабанили на земле некий беззаботный маршик.
   У очевидцев по-коровьи повылазили глаза из орбит, а лица почему-то приняли мечтательное выражение.
   - Не верите, попробуйте сами,- сказал Субъект и предусмотрительно отодвинулся в сторону.
   - Га-ма!!! - дружно рявкнула толпа и бросилась на Объект.
   И Философ бросился наравне со всеми, и Оптимист бросился, отшвырнув окурок, и Сказочник, спотыкаясь и падая, бросился. Лучшие представители человечества накинулись на Объект впереди худших. Еще бы, такой редкий соблазн! Ужас что тут началось! Момент истины, сладенькая минуточка. Зверь Апокалипсиса, в конце концов.
  
   38
  
   "Абракадабра!" - мнение запнувшихся об автора москвичей.
   Автор не ответил на выпад, а дописав последний слог, завернул мелок в салфетку и спрятал в карман. Он ждал своего читателя и, по всему видно, был совершенно уверен в том, что особо ждать не придется. Китайская волна накрыла таки мир. Разложенные перед автором рисовые листочки со стихами азиатской аллитерации на Байхуа слегка ползали по брусчатке от легкого же, как рисовая бумага, ветерка. Молодых, ищущих признания поэтов и писателей в столице пруд пруди. Многие подрабатывали на жизнь таким вот образом. Пишется на гранитной щеке старого дома мелком отрывок своего произведения, стихотворение, что угодно, но самое вкусное, и продается заинтересовавшемуся прохожему листок с авторским материалом и оригинальной подписью автора. Деньги небольшие и непостоянные, зато на миру. Безыскусные москвичи ушли, даже не подумав разобраться в ёмкости взаимоотношений Субъекта и Объекта. Зато подкрались китайские студенты, учуяв аромат родной химерической мысли. Два парня и шафранная девушка прочитали историю с истязанием Объекта, мяукнули друг другу что-то на своем кошачьем языке и каждый купил по листку рисовой бумаги. Автор с достоинством принял деньги. Он знал своих покупателей и научился с ними общаться не по-столичному, без спешки. К слову сказать, китайская филосовская мысль - это чистое детство человечества. Прозрачно, без канцелярской гигантомании и геморроя поздней философии. Кому что.
   Художник протиснулся мимо автора. Один листок сорвался с места как-то особенно, и четверострочье вдруг оказалось под степановой ногой. И художник, и автор, оба промолчали. Говорить не о чем. Но нельзя и идти дальше. Дорогу перегородили собой музыкант и женщина. Женщина прислонилась к каменному зеркалу мавзолея, слушала музыку и, похоже, собиралась немного поплакать. Нет ничего зазорного, когда человека до слез трогает музыка, единственно невозможно, чтобы именно в этот момент человек пах еще чем-либо кроме человека. Степан вынужденно стоял за спиной женщины и морщился. От нее несло такой умопомрачительной кокосовой струей, что волей-неволей каждому нормальному мужчине, наверное, захотелось бы откусить от сладкой женщины. Или стошнить, как художнику. Музыкант играл действительно хорошо. Степана заворожила рука музыканта. Она жила своей отдельной, самостоятельной от хозяина, животной жизнью. Животное-кисть прихотливо металось по струнам, где-то напоминая неутомимую ласку, преследующую мышь. Если музыка станет еще совершенней, животное может исчезнуть. Даже не убежать, а ритуально исчезнуть.
   И тут он увидел каналы! Одна нога враз примёрзла к брусчатке. Вторая не смогла. Эффект известный: на ступне защищающее четверострочье на Байхуа. Тушь успела оставить на ступне, еле заметный, но всё же дающий половинную свободу отпечаток. А каналы хороши! Почти идеальны, словно молниеносных змей умудрились залить каменной массой. И доводить полировкой нет необходимости. Вставляй, стекающие с ладоней пальцы в каннелюры - и погнал по змеящимся дорожкам, думая только о том, чтобы раньше времени не провалиться в манящую глубину. И не так будет дико выглядеть для возможных окружающих, как десять минут назад, когда он наткнулся на замечательную кожу гостиницы "Москва" по первым этажам. До того замечательную, что нельзя было справиться с вожделением, хоть застрелись!, и не обойти здание по периметру, распуская сердце, когда под ладонью за подлым камнем панельных разрывов вдруг попадались квадраты некого совершенного материала без названия, пепельной мягкости и теплоты. Удивительное ощущение! До того здорово, что, не справившись с собой, пришлось оскалиться и прижаться зубами к какому-то гнейсовому наросту. Капитальное здание содрогнулось, треснули окна над головой, но отвратил страх и бестолковщина пешеходов, разглядевших степановы дела. Ну их, плющелистных!
   Ушла слушательница, ушел гитарист, уговорив животное не бросать его и унося на груди под ветровкой. Гитарный гриф был метафизическим шлагбаумом. Его подняли, забрали с собой - путь свободен, но тут вдруг канелюры! Такие идеальные, облизаться! Стёкшие пальцы оказались в тёплом и влажном женском рту. О, этот ласковый каменный рот! Боже! Нужно немного подождать, прочувствовать, а пока перебрать глазами слова: А.Д. Цюрюпа. Видный деятель Коммунистической партии и советского государства, соратник В.И. Ленина, руководитель Народного комиссариата продовольствия. Бессмысленные слова. Может быть, закономерные по отношению к мемориальной плите, на которой они выбиты, но идиотские по отношению к петле, стянувшей чудо в каменных одеждах, и его разнузданному желанию извращенного чуда. Кожа материи накалилась, пальцы заскользили по лекалу уха видного деятеля, соратника и руководителя. Стена ГУМа1, несущая мемориальный камень, содрогнулась и сморщила квадраты облицовочных пирамид, превращая их в сплюснутые прямоугольники. Бессмысленные буквы скрошились вниз одна за одной. Степана ударило разрядом такой силы, что пришлось доказывать себе, скованному крепатурой: "Так и должно быть, не паникуй. Ты знаешь, с чем захотел иметь любовные отношения. Древние мистерии, вековые метаморфозы. Первые жилища человечества - каменные пещеры. Ухо сформировалось из жаберной щели, оно иннервировано так, чтобы входить в единую функциональную систему. Поэтому каменная раковина уха сохранила связь с центральными нервными механизмами. И нечему тут удивляться. Ходить босиком по горячему песку, холодной земле, гальке или хвойным иглам значит сильнейшим образом раздражать нервные окончания. Ходить по теплому речному песку, дорожной пыли, траве - успокаиваться. Поэтому стой и терпи. Или беги. Беги дальше, художник!
   1 государственный универсальный магазин
   Но куда бежать? Везде любовь! Везде ждет одно и то же. Ох нет, дружок, далеко не одно и то же. Лицом к лицу глаз не увидать. Подними голову и посмотри, перед чем ты миниатюрничаешь. Сооружение, способное поглотить пирамиду Хеопса, как пирамида Хеопса способна переварить само время. Перед тобой наивеличайшее сооружение, какое только смог создать гений человечества. Загадочный полумрак мавзолея, снизу вежливо напомнили: "Осторожнее, пожалуйста, здесь другой уровень, не оступитесь", над головой массивный запирающий монолит, гранитные барельефы с изображением гербов Атлантиды, мраморная лестница дыбится ребрами ступеней в подземный траурный зал, стены зала облицованы черным лабрадором, иризирующим нервными звездами, и расчленены порфировыми пилястрами, над пилястрами волна из смальты - пурпурина, теряющаяся из-за расстояния в дальнем конце циклопического помещения. В середине всего - обсидианово-сургучная оболочка, отвратительная по своей внутренней пустоте, и, может быть, поэтому оказавшаяся в центре всего.
   "Никогда я не прикоснусь к ней, будь она трижды обработанная материя двуслойно-батончиково-сливочно-трюфеле-продажно-улично-желанно-меланжевого толка!"
   Проститутка, она и есть проститутка, какой глупец станет спорить с художником? Только, помнится, дело прошлое, разве не брал он в рот янтарь, считающийся живым в царстве косных минералов? Янтарная капля была сережкой в проколотом пупе женщины, по своей природе бывшей упоительно-доступной. И она чуть позже ваяла из него чашу, чтобы выпить нектар искушений. Самое главное: они не делали ничего такого, что делают друг с другом, в основном по ночам, мужчины и женщины. они играли в одну полубезумную игру. Янтарь - покровитель жуликов!
   Степан, гримасничая от отвращения, погрузил пальцы в обсидианово-сургучную куколку. Что-то там внутри её не было, какая-то нежизнь, ещё неразвившаяся, но уже опасная.
   Имеет смысл задать вопрос: стоит ли пренебрегать очевидными вещами, если двигаться по цепочке в обратную сторону? И варка кокаина здесь не при чем. Остановись, сравни.
   А зачем нужен такой синкретический винегрет, станет ясно позднее, не забывай!, одна материя живет смертью другой. Молочко постоит - крутишь дёготь-серу на солнце, ложку на свечку, потом воду, провариваешь - в шприц через ватку. "Ханка", черный морфий, сырец. Полтора куба для ловцов зайчиков, три кубика для асов (асов не тошнит), хватающих моль бровями. Со спины мурашки и наслаждение, целующее низ головы...
   Теперь варка твоего "масляного человека".
   Самым трудным оказалось найти основу, по природе своей бывшей одним тотальным ничем. Чтобы не присутствовало ни миллионной, ни биллионной, вообще никакой части чего угодно. Хоть одна частица на вселенную - всё!, не стоит и начинать. Где же взять, такую сверхчистоту? Поиск разрешился через три недели, когда не выдержавшая жена заявила в сердцах: "Такое ощущение, что у тебя вечная жизнь! Ты хоть заметил, что я собираюсь тебя бросить? Нет, тебя не изменишь. Проще, правда, пристрелить.". Именно. Именно, дорогая ты наша мещаночка. Влага, которая основа, нашлась, когда появилась жажда власти. Из жажды она, грубо сказать, и выпотела. Ну только вдуматься: очень хочется того, чего нет. Хочется пить, а нечего. Остаётся только потеть от напряжения и этим же пользоваться. Но не человеческий пот пить, дураку понятно,- жажду свою ассоциативную.
   Иногда кажется: вот же, еще немного и свобода!, и пройдешь сквозь стену. Иногда кажется, что ты - мифическая проторыба и проглоченный мир переваривается у тебя в брюхе. Это не тот мир, где перхоть лечат кефиром, где скот повелевает философами, где дьявол ловко превращается в коровий хвост. Это мир художественных образов, мир искусства, искусство - это жажда власти. Берешь мир, утверждаешь диктаторский закон, переделываешь всё по своему представлению, получаешь вторую природу, властвуешь ею всласть, ставишь метафизическую таможню, чтоб не совались с нечистым рылом кому не следует. Нечистое рыло, впрочем, туда не полезет, мозгов не хватит. Народ в массе своей - быдло. Но шукшинский народ любим. Ут-ти мой родненький, криминально-скудоумный, но с гоголевской попыткой в мысли ломоносовский народ. Народище! Готовый за водку, колбасу и грудастую женщину сломать нос кому угодно.
   Дальше неинтересно, всего лишь вопрос технологий. Кидай в основу ингредиенты, дай опаре вздуться мышцей, пеки, расчленяй, освобождай, бросай в то, что получилось, самого себя, силу высшей интуиции и по мелочи, без чего можно обойтись, но от великодушия своего могущества; милосердие, Гиппогрифа - врожденную способность к одухотворению, "Сырую Дашу" - изысканно-пьяное желе в розах, происки искусствоведов, витамины под ногтями, недожеванный с вечера бутерброд, утром обсиженный мухами, внимательными ангелами тлена - что угодно.
   Что можно делать с "масляным человеком"? С его творческой помощью можно талантливо застрелиться, выбиться в люди, подняться над людьми, гипнотизировать, спать по три часа в сутки, лгать лучше всех, совершать совершенные заказные убийства или, наоборот, что-нибудь безгранично хорошее. Если на понижение - вот миндалиевое мороженое, удаляющее миндалины, на повышение?, - вот белый шоколад, возвращающий миндалины. Ещё на повышение? - вот финики в глазури, "Майские жуки", выводящие на финишную прямую, и так далее до бесконечности. Делаем с художественными образами, как с оплаченной проституткой, что заблагорассудится.
   Чты вы хотите, художники? Все художники хотят говна,- бессмертия! От логова, денег, женщин, нормальной человеческой жизни они тоже не откажутся.
   Но Степан применял "маслянного человека" только в двух случаях. Банально, если заболел, к примеру: головная боль,- науськал его и через минуту боли как не бывало. И если садился писать картины. В этом случае, правда, не всегда со своим гомункулом, непонятно по какой причине. То ли в собственных силах был уверен, то ли никуда особо не торопился - суета, что чешущиеся геморроидальные бляшки, то ли тактиком состоялся: тяжело понесешь - домой не донесешь, то ли ленился.
   Если дергать цепь событий в обратную сторону - должно получиться следующее: Лузин прав: стрела времени меняет направление полета до Ante factum1. Женское начало противопологается мужскому. Свет-тьма. Белое-черное. Любовь-ненависть. Других перводвигателей в природе нет и не надо боле. Достаточно.
   1 (лат.) до свершившегося факта
   Лицо у автомобиля со смятой фарой - человеческое, будто лимон жевался.
   "Отпустить жилы."
   Наклонялся и хватался за женские икры, такие аппетитненькие налитые теплые.
   "Натянуть жилы!"
   Женских икр много, несколько сотен, и все одинаково аппетитные налитые и теплые, а то, что окаменелые, так это внешнее. Сувенирные развалы на смотровой площадке университета, наблюдающие за степановыми пальпациями икр-балясин, либо прикидывали про себя что-нибудь насчет поквартального контрольного осмотра балюстрадных участков по поводу крепости балясин, либо пытались разглядеть в молодом человеке очередного сумасшедшего, которых в столице, как авторов, пруд пруди. Гадали они недолго. У одной икры, показавшейся молодому человеку особенно аппетитной, он так сжал гранитную плоть, что за спиной раздался шмяк и хруст железа. Тролейбус посреди белого дня въехал в зад туристическому автобусу, мирно стоявшему у бордюра и выпускающему из себя синеголовых китайцев. Внимание с художника переключилось на происшествие. Резко распрямился, спугивая с парапета, молящегося чёрту, ворона.
   Оставляя оспины, стеклянная шрапнель ударила по лбам стен, с диким треском лопнули прожектора подсветки, вспыхнул звездный мусор, шпиль воткнулся иглой в мясо неба. Конец душной ночи. Раздражает также совокупление ночного мотылька со страстной лампой над подьездом. Всё раздражает!
   Как гадок мавзолей! Он холоден до тошноты. Обидно! Иметь такую совершенную кожу и быть холодней одиночества по той только причине, что вместо ласковых овальных каналов, в которых плывет рука, по всем одиннадцати уступам километровой пирамиды одни прямые линии и углы, пугающие математической точностью. Но здесь, в граните университетского входа нашлась идеальная каннелюра. Художник, упавший с музейных этажей, распустил сердце и вложил грешную ладонь в отвечающий канал. Четыре цилиндра гусенично изогнулись, сминая и разрывая чугунные решетки между ними. Черные шишки с трепещющих кольев с воем били в темноте в обездвиженные страхом стены, другие, пролетев по дуге, падали в мягкий асфальт с чмоком. Мрамор - кожа трупа. Главный труп Москвы - Дом правительства. Гадко! Вкусно как! Этот постамент колоритному Пушкину калориен. Вот он в руке деликатесный кусочек, каменная шоколадка, живое в косном, костяное в живом.
   "О чем я думаю? Что со мной?!"
   Истребляемся в принципах, распустячив акцент. Пропускаемся в сложности, разбазаривши центр.
   Не оглядывайся ты так вокруг удивленными глазами. Немудрено не узнать своего времени, если оставил обустроенную реальность и рванул в будущее. Всего-то не надо было поздно ложиться. Его мутит и опускает с головой под воду нарушенных соотношений, разогнанный маховик организма не в состоянии остановиться до утра. А когда, после нескольких часов забытья, снова выстреливает в мир, опять бросает на портрет, словно идет в последнюю атаку. Какое ещё вечное бытиё?! Тут бы с пассивным принципом природы - женщиной разобраться, да с алхимией цвета, да с жизнью, захватывающим умиранием, да сделать случайное сущностным. Разобраться и сгинуть. Потому что, когда безумствуешь над портретом, длинные горла улиц уже давно удавлены темнотой, а когда забываешься, вялая жизнь внизу всё равно отстаёт. Сутки за сутками, перескакивая через сутки, уходишь в отрыв и следует ли в таком случае удивляться тому, что трудно узнать мир, очертивший вокруг беглеца превентивный круг?
   Геологический музей университета вобрал в себя гигантский глоток лунного света. Стеклянные стенды с минералами отблескивали дождевыми лужами. Рука случайно мазнула по старой груди подушечной лавы из Красного моря - со стены обрушилась картина, изображавшая Кавказские горы, и воткнулась углом рамы в середину стенда. Стекло вдребезги и тенденциозно хрустит под ногами. Осеребрянные луной буквы на пластинке: "Изверженные породы". Голова после войны с собой и с портретом в жерле вулкана. Каменная лава втекает в рот, открытый вопросом, наполняет опоку головы и остывает. Отлит головошар, форма неустойчивая, то есть катящаяся, значит мобильная и особенно созидательная. Художник, владеющий универсалиями, может всё! Писать картину жизни, ваять скульптуры высшего движения, чертить графику мандалы духа, придумывать хэппининги соединения противоположностей. Он не может только одного: ничего изменить, пока остались в цепи, тянущейся назад, звенья.
   Стало так неладно, что согнуло в дугу, локтем случайно разбил стекло стенда. Среди осколков - железокаменный метеорит с этикеткой "Брагин", в полированном спиле - каменные букашки. Отдышался и потёр раскаленный лоб ледяными спинками насекомых, прилетевших из других миров. С шипящим звуком снимаемых колготок упали шторы. Даже отсюда, из музея, было слышно, как взорвалось рубиновая звезда на потолке зала Фуко. Затрещали, пошли кракелюрами четыре яшмовые колонны в кабинете ректора, украденные в свое время атеистами из храма Христа Спасителя. Картуш герба на университетской башне сначала свернул лепестки в тугие свитки, потом распустил их. Картуш сделался похожим на охотящуюся амебу, пульсирующую щупальцами. Гранитные косяки центрального входа сбросили с себя необъятную конфетку с римским кодом MCMLIII. Сама природа отвечала на лингам во всех его воплощениях. Только олухи царя небесного станут со-мневаться в том, что пять пальцев на руке - это не пять членов в одном месте. И если кто думает, что утверждаемое - извращение, тогда пускай тот и докажет, что пальцы на каменной плоти - это ненастоящая эротика.
   Последнее звено в цепи. Степан Андреевич Бумажный, художник, стоит посреди мастерской и режет пирамидкой абигелева кольца иллюзорную реальность вокруг себя. Самое интересное, режется замечательно. Вот одна брюшина расползлась - снаружи столичная суббота, час по-полудни, внутри - лунное бельмо циклопа, середина ночи "матери богов". Здесь мамочка - там будущее - дочь: Папа! Я только что станцевала вторую часть в синем, "Перед тем, как упасть". Здесь - портрет, перед ним Мамай войной ходил, кисти в буграх краски, ребрами обглоданной рыбы, там - зеркало, отражающее если не его самого, то черного оратора, кричащего черной массе черным: "Знаете, ублюдочное семя, какая самая большая степень свободы? Самая большая степень свободы - убей свою маму!" Футы-нуты! Камнем кольца вжик - следующая картинка, потом еще одна, и еще... С этого всё началось, если привередливо не выискивать различия между собственно поверхностью и её миражами. Как в живописи порой, очень тонко. Бес сознательного навязывал бессознательные иллюзии умозаключений:
   "Всё живое! До такой степени всё, что найти бездушную материю практически невозможно."
   "Любовь - всеобщее условие. Художник - Бог, оживляющий каменных Галатей."
   "Шар - самое подвижное из всех тел, ибо касаться ему плоскости нечем."
   Быть не шаром не эстетично. Даже если представить бога шаром внутри себя, членящаяся беспорядочная плоть вокруг него безобразна. Приблизившееся к идеалу - яйцо, но оно не совершенно, шар с флюсом далеко не шар. Неприятно быть еще чем-то кроме шара. Единственное спасение - оказаться внутри яйца и гладить поверхность символического смысла, успокаивая себя и обманывая. Перцепция - та же беспорядочная плоть вокруг. Но не думаешь об этом, когда члены ладони ласкают скорлупу яйца. Диабазовая скорлупа - счастье. Распущенное сердце не бьется, пальцы на темно-серо-пепельном - пальцы мужчины в первый раз на девичьей груди.
   Мрамор - скорлупно трупен. Но всё живое! Мрамор станет прахом, прах - глиной, температура, давление и время превратят глину в порфирит, а значит в любовь. Когда-нибудь флюс яйца лопнет, внутреннее выйдет наружу и опять же окажется внутри идеально-шарообразно-богова. Шар в шаре, шар в боге, бог в шаре, бог в боге не имеет названия.
   Тем не менее.
   Что движет мирозданием? Любовь и Вражда. Очевидное не нуждается в доказательстве.
   Первые буквы тайного имени бога - найдены! "Л" и "В". Аллилуйя!
   Во вселенной существует на одно больше, чем считается, состояний вещества: твердое, жидкое, газообразное, плазма, базисная причина всего - искусство вакуума. Добейся рукоположения в жрецы его!
   Человек - единичное членение вселенной, а значит сама вселенная. Возрадуемся! После этого станем Троном славы, совершенным числом - Тетрактсисом, великим Гермафродитом, Философским манекеном, мессинским камнем, где живёт минеральная душа, хранящая таинства жизни, Пирамидой субстанций, Ртом, являющимся точкой. Закрой рот - миры разомкнутся, открой - сливаются. Самый важный принцип по отношению к любви и вражде внешних и внутренних миров. Разрежь слово "РОТ" на две неравные части и поставь букву "Р" на свое место: "ЛиВР". Разрежь и "Еву". Не саму мать всего сущего, отрежь только первую букву. "Я" - последняя буква в алфавите, ей и заканчивать. Вот тайное имя бога вместе с инверсией - ЛИВРЕЯ. Истинное обличие самого большого прислуживающего ещё большему. Последнее превращение: перевернуть наоборот, согласно тайной доктрине философской инквизиции.
   Я ЕРВИЛ.
   Свершилось! Имя бога названо! Беспорядочная плоть раскрылась, выпуская шар бога размером с футбольный мяч. Миру - мир. И миру - шар!
   От пинка шар полетел над университетской эспланадой, перелетел реку и обрушился в гранит набережной. Мегаполис не почувствовал удара, потому что одновременно забухали, вот совпадение!, все городские куранты. Шароголов отскочил, описал дугу, богошар отскочил, описал дугу, головобог отскочил, описал дугу и пропал из виду.
   Потом Степан оказался в городе, пытаясь надеть смирительную рубашку своей взбесившейся природе. После содрогания на станции "Лубянка", сплошь покрытой мраморной кожей (будто покойник к груди прижал), бросок наверх стал выныриванием за глотком воздуха. Наконец под ладонью теплый гранит. Художник нашел его на Кузнецком мосту. Но кожа, увы, не отвечала на прикосновение. Гранитная рама круглосуточной приемной Федеральной службы безопасности состояла только из прямых углов. Было бы удивительно, если бы среди них нашлась хотя бы одна каннелюра. Но после морга и этого достаточно. Однажды он пошалил в своей прошлой жизни. Среди вокзального карнавала, стиснутый очередями, поддавшись импульсу, медленно расстегнул, у прижатой к нему женщины, пуговицу и запустил ладонь под рубашку. Ладонь улеглась на грудь без лифчика и оцепенели они с ничего невыражающими лицами, пока очереди несли их к стойке. Никто не увидел, они ничего не сказали друг другу и разошлись, будто выбрались из затяжного сна. Каменная кожа без каннелюр - та же безымянная женщина.
   "Ты не участковый, ты кайфоломка! Отвяжись лучше по хорошему, пока я не превратил тебя в стаю испуганных воробьёв."
   Потом на Степана наделась площадь. На главном здании площади Георгий Победоносец пихал копье бедному гаду в глотку. Змей змеился и корчился в вечной муке. Силы покинули его на неучтенное время и художник сел на скверно обработанные глыбы лабрадорита. На глыбах тоже сидел великий лысый человек и, наклонившись вперед, выщюривал правым глазом, правильно ли его понимают солдаты, матросы, мешковатый пролетариат и прочий разночинный народец. Левым глазом вождь засмотрелся на бронзовую задницу жеребца основателя Москвы князя Долгорукого.
   Потом Степана всосала в себя узенькая, средиземноморского типа улочка. Только считал название - "Тверская", как тут же обнаружилась такая безукоризненная каннелюра, что хоть заплакать от восторга. Изумительные вогнуто-выгнутые профили входа и арочных окон вылизывали горячими языками линии жизни, не забывая самые мельчайшие каллиграфические штришки. Спаренный дом Государственного комитета по науке ходил ходуном. Похотливо тряслось лицо фасада, урчали полости квартир, научно трансмутирующие последних людишек, вибрировали сточные трубы-ребра, шесть колонн в арке звенели от сексуального напряжения. Не хватит ли? Ещё не достовало художнику кончить "рафаэлевой смертью". Поэтому пришлось спустится на станцию "Площадь революции". Вспугнул читающую женщину, погладив ей бедро, пожалел пухлощекого юношу, почти мальчика, в руке шестереночка, пальцы другой руки прострелены, тронул доломитовый квадрат, разгневав моряка с "Марата", стрелявшего в юношу, возбудил недовольство товарищем у моряка с крейсера "Аврора", посочувствовал осовиахимовке, беременной запасным парашютом, чем тоже рассердил смелую скульптуру, смутил купальщицу, распираемую могучей, бронзовой от загара, плотью, предлагая ей снять с себя купальник. Потом уносил ноги, оставив дерущихся между собой гигантов и гибнущую станцию, разрушаемую перессорившимися хозяевами. Самсон не только хитрый, он имеет предназначение к обрушению столбов, державших кровлю метрополитена. "Умри, душа моя, с филистимлянами!" Филистимляне загнулись, а провокатор уцелел. На то он и провокатор.
   Но подземелья выпустили не сразу. Пробежав почти всю мебиусную дорожку до поверхности, на станции "Библиотека имени Ленина", остановился в размышлении, какую необязательную жертву сделать, чтобы открыли выход. Всем известно, что на этой необычной, со смещенной энергетикой станции, качает. Милиционеры не раз выводили на поверхность молодых людей, которые, закрыв глаза и раскрыв крестом руки, баловались раскачиванием вперед и назад. Некоторых качало в интервале от семидесяти до ста десяти градусов. Но слишком устал художник и подземелье отпустило его, сжалившись.
   Легковозбудимые и легкомысленные фонтаны столицы доутолили тактильный голод. Его у современного человека не меньше, чем у пещерного человека. Может быть даже больше, если принять во внимание всеобщую автоматизацию, механизацию, компьютеризацию и специализацию сегодняшнего дня. Каменная корочка хлеба, вынутая из печи индивидуализации, горяча. Хлеб насыщает, но если небрежно смешивать понятия, как ощущения, с ним хочется терпеливо общаться. Перекидывать остывающий хлеб с ладони на ладонь, стараясь при этом терпеть как можно дольше, где-то даже поднимаясь или опускаясь, в зависимости от типа, до мазохических игр. И не особенно расстраиваться по поводу присяжного прозябания, выраженного самым поганым законом во вселенной, под именем "энтропия", а просто немного подождать, зная, что за почти остывшей корочкой, если ее вскрыть, как грудную клетку, будет для игрока-трепанатора чудо еще одной жизни; и пар в лицо, и дух, и душа, и атмосфера, в которую захочется опустить свои вяловатые рецепторы. Всё живое, художник! Всё живое, но и рецепторы перестали воспринимать вывернутую наизнанку странную жизнь Не беги, художник. Остановись! Возьми паузу.
   - Отвинтил-таки с мясом!
   Бадьян Лабунько был чему-то страшно рад. Он так хохотал, что не представляло никакого труда пересчитать его каменные пломбы в верхних зубах. Запнулся художник - взял паузу.
  
   39
  
   ...плюс "Бельфлёр-китайка", плюс "Пепин шафранный" или обыкновенная "Антоновка обыкновенная", само собой душистейший "Апорт", даже московская "Грушовка". Но если уж приходилось выбирать между десятью тысячами сортов яблок, существующих на Земле, то конечно "Анис бархатный" или "Джонатан" - крепкие, сжатые кулачки, лаковые, источающие аромат горной свежести. Степан - человек с яблоком в руке. В дурную погоду, в лютые морозы (и особенно в лютые морозы, будто маленькое солнце в ладошке), в заурядный денек, куда бы ни направлялся, где бы ни закручивал спирали мероприятий, всегда можно увидеть в его руке красивое яблоко. Художник просто брал яблоко и шел по миру. Иногда съедал его сам в конце спирали, понимая толк во всех оттенках вкуса, иногда дарил первой встречной понравившейся незнакомке, или играл трехлетний ребенок в песочнице, отвлекся на мгновение в сторону, повернулся к своему грузовичку, а в кузове лежит яблоко. И поражается дитё, тужась сообразить, с каких небес оно прилетело, забыв, конечно, по слабости детского разумения о дяде, только что проходившем мимо. Ева тоже знала толк в чудесном плоде. Она ведь искушала своего мужчину не дряблым мандарином, не персиком, похожим на маленькую задницу и обросшим такой же плюшевой шерсткой, не гранатом - кровью Диониса, красивым только в разрушенном состоянии, не уксусным лимоном, не вечной каплей груши. Она соблазняла именно яблоком, подозревая в нем способность порождать свободное раскованное желание. Порой даже кажется, что яблоко вовсе не плод, а некий знак, который должен быть ни в коем случае не проглочен, но укрыт внутри неедока, подобно философскому камню укрытому в любом существе, способном сказать хоть один философский предикат.
  
   Оно
   Соку спелого полно,
   Так свежо и так душисто,
   Так румяно-золотисто,
   Будто мёдом налилось!
   Видны семечки насквозь...
  
   ("Сказка о мёртвой царевне и о семи богатырях." Александр Сергеевич Пушкин. Гений и большой любитель "ренета орлеанского".)
   Разрыв между реальностью, скачущей фантастическими пируэтами, и должным размышлением обязан быть заполнен яблоком.
   Степан прокусил глянцевую кожуру и заполнил промежуток шафранным духом.
   Вкусный, но бесполезный получился промежуток.
  
   40
  
   Деликатесное удовольствие - раздевать предметы. Стоять посреди перекрестка Христом, осевыми линиями своих членов начинать четыре направления креста и раздевать предметы с легкостью обнажения проститутки. Цель преследуется только одна: убедиться в том, что жизнь опутана сетью символизма.
   - Мы невольно подслушали ваш разговор...- доказывали случайные люди в кафеюшке ЦДХ на Крымской набережной.- Без символизма можно обойтись. Не всем быть умным, кто-то должен быть и народом. А народ любит немудрённые вещи: водка, колбаса, грудастая женщина. Символизм - искусственная форма, придуманная философами-импотентами. Нормальный самец и импотентствующий философ имеют противоположные метаболические реакции...
   И так далее.
   - Колбаса - символ говядины. Говядина - символ коровы. Корова - символ молока. Млечный путь - символ общности материи. Водка - двойной символ: очищенной материи и блевотины, являющейся ещё символом идеальной жертвы.
   - Идеального в природе нет. Если бы оно было, мы бы давно уже поняли, что такое Бог или построили коммунизм. У идеального даже род средний, ни мужское, разбрызгивающее, ни женское, собирающее. Молодой человек, а женщина, каков символ женщины?
   Бородатый секретарь отмахивает мыльные пузыри мелкотравчатых вопросов.
   - Женщина, други,- символ эритроцита. Потому что красивых женщин так же мало, как эритроцитов в море. А вам надо освежиться. У вашего товарища сейчас горлом пойдет вторая половина символа водки.
   Подержанные разговоры. А теперь он стоит в центре креста и, куда ни кинь глаз, везде насадит на наконечник взгляда символ, другой. Предмет без символа - что проститутка в одежде. И без тени. И с пенисом. Поражает травестия символа, возможность отдаться во власть как мужского, так и женского начала, вплоть до марионеточного желания обслужить обоих сразу.
   Дверь - женский символ, вмещает в себя весь диапазон значений отверстия. Не означает ли вон та, входящая в дверь, женщина с читаемым символизмом дырявости в необузданно кучерявых волосах лесбийскую любовь? Вполне могло так и быть, но только если бы она входила в соседнюю дверь бутика от Версачи. Однако она входит в книжный магазин издательства "Планета". Что означает ее символический визит, если книга - эзотерический символ ткачества, Меркурий - интуиция, Юпитер - руководство, Венера - любовь, Марс -- война? Должно быть, ее символический визит означает что-то среднее между всеми этими понятиями. Но и среднее, в свою очередь,- мистическое сердце любви, окруженное такими атрибутами, как пламя, лилия и крест. Круг не мог не замкнуться. Он распят на кресте перекрестка, посвященного трехликой Гекате. На перекрёстках ей приносили в жертву собак и туда же стаскивали тела, отмучившихся на крестах, разбойников. Символ оказался, как ни крути, всё-таки важнее предмета.
   Зазевавшуюся на зебре перехода собачку ударил крылом машины раззява-таксист. Собачка взвыла на всю улицу и по этому её черезмерно сердитому воплю пешеходы понимали: обошлось только ушибом. У пёсика потешная обезьянья мордочка, глаза - навыкате. Эдакий маленький обиженный пятый знак Зодиака, символ которого - лев.
  
   41
  
   Августейшее из всех эмоциональных состояний - вдохновение - имеет подлое свойство исчезать, будто необдуманно засунутая между листами книги банкнота. Кто-то обходиться лишь цеховой мастеровитостью времен крепкозадого европейского средневековья. Некоторые молодые художники, с горящей нефтью в венах, теперь уже в традициях постмодернизма, толково опираясь на живое фрейдово плечо, апеллируют к сознанию обывателя только в пределах стихийной рефлексии, неспособные порой нарисовать кубик с параллельными гранями. Сколько раз живописец задавал себе в раздражении один и тот же вопрос: Зачем ему это нужно?! Порой пялиться на сопротивляющийся холст, как баран на новые ворота, и пытаться уразуметь, откуда, из какого такого придурошного детства, взялась эта привычка раскрашивать мир. Никакой ведь истории. В состояние творца ввалился, будто в мешок бросили невидимые экспериментаторы, руки бы им за это оторвать!
   Стоит теперь перед ним картина, фактически щит перед тяжеловооружённым воином, воюющим с тобой. В твоей же руке только махонькая шпажка размером с кисть восьмого номера. Великий дух! Разъясни, кто или что делает из нормального человека кувыркающуюся фигуру Босха. В том, что без такой фигуры картину жизни не дописать, может сомневаться только сама фигура и желать по крайней мере одного: чтобы дали хоть небольшую передышку после ночной переправы с берега вдохновения на берег тотального отрицания.
   Какая должна быть ценность банкноты, чтобы взяться перебирать всю библиотеку, книгу за книгой, страницу за страницей? Одной денежной единице навечно остаться между страницами. Двум - место там же. И трем - вечное погребение. И тридцати, быть может,- забвение. А тремстам тридцати трем тысячам? Тут и думать нечего, треть миллиона внушает уважение и дает шанс по крайней мере выкупить у металловласого воина его щит. А за тридцать тысяч имеет смысл начинать раскопки? Кто его знает? Всё зависит от скопидомства избирателя. Где она, критическая масса, за которой появляется желание и совершается усилие? Персонально для него, художника: лямбда?, девятьсот девяносто девять?, сатанинское число 666? Или миллионов не надо? Торжество бессилия. Мука мученическая! Нет решения и пора ставить принцип проявления - геометрическую точку.
  
   42
  
   - Детальнее? Ну в исламе "малая Священная война" ведется в материальном мире, а "великая Священная война" - с врагами внутри себя. Но, знаете, есть еще одна метафизическая баталия, где можно намордоваться до потери чувств.
   - Расскажи об этом, а потом я пораспрашиваю о том, что тебе нравится или не нравится в жизни.
   Наваждение! Периодически все его женщины переходят некую черту, после чего, как сговорившись, начинают интересоваться его пристрастиями и, в особенности, антипатиями. Кем желаешь стать, дебютант в конце творческого пути... Да он всегда, после одного случая в Красноярске, хотел быть маленьким мальчиком, чтобы уложили в постель и погладили по головке на ночь.
   - Не отлягивайся. Ответы мне нужны для практического применения. Ты скоро почувствуешь его на себе. А девки твои, кстати, почему-то неприятно пахнут парным молоком, гадость какая!
   Холеная женщина оперлась подбородком о пальчик. На пальчике чернеет в кольце камень ведьм - черный турмалин. Если уж дошли до опросов, в таком случае он скажет избирательно.
   - Не торгуйся, я хочу знать всё. Итак, что представляют из себя твои метафизические войны?
   Ну, хорошо, хорошо, слушайте, если интересует. У него всегда были проблемы с "Кобальтом спектральным". Замечательная краска! Густой синий, немного в фиолетовую сторону. Но есть в ней что-то... навроде одной сибирской рыбки: с одной стороны, деликатес, но, если в сетях хоть полчаса перестоит, в ней вырабатывается сильный яд. Так гурманы и наслаждаются на грани отравления. И с "Кобальтом" где-то похоже. Возьмёт тюбик, подержит и бросит. А там, где пальцами берёт тюбик у пупа, на этом месте за долгое время сомнений осталась передавленная талия. Порой пишит картину, рядом столик, тюбики лежат, готовые к бою, патронами, каждый на своем месте, в порядке от теплого к холодному. Если красками распоряжается "масляный человек", тогда ладно...
   - "Масляный человек"..? Кескё-сэ?
   - Подмастерье. Давайте не будем уходить от генеральной линии.
   - Хорошо, продолжай.
   Так вот, иногда вызверишься на картину, сунешь руку, не оглядываясь, в краски и чувствуешь: в руке - та самая талия не поддающегося дрессуре цвета. Глянешь - точно, в руках "Кобальт спектральный". Но рассказанное также и со всем прочим. У "Индийской желтой" характерный царапающий колпачок, "Краплака" осталось на четверть, он культяпкой валяется. Тюбик с "Фиолетовой" случайно проткнут, поэтому, когда давит краску, всегда из ранки на боку выдавливается капля-другая. Но "Фиолетовая" мгновенно засыхает и на тюбике под пальцами ощущается в некотором роде доброкачественная опухоль, упругая, чуть липнущая, почти живая. На "Ультрамарин" как-то наступил ногой, и он плоский, что камбала. "Фц" - гофрированная, У "Сажи газовой" пропал куда-то колпачок, он нашел ему другой, но с другой резьбой, поэтому только тронь, колпачок будто ждет - сразу сваливается и мажется, Степан ему за испорченные штаны и шорты даже имя собственное дал - "Трубочист". Думается, понятно, в какой степени своя жизнь только на столике с тюбиками. А ведь есть еще кисти, мастихины, муштабель, палитра, станок, Август-Боб бензольный. Но разговор пока только о первой субкультуре. И вот однажды, но не единожды, происходит возмущение установленного порядка. Как правило, виной - сопротивление картины. Всё, как говорится, смешалось в доме Облонских. Коммуникации разрушены, тюбики перепутаны, колпачки свинчены и валяются где попало, у некоторых - подзасохло устье, так бы, в нормальном состоянии, проткнул черенком кисти и спокойно выдавил сколько надо, а сейчас не до этого - скачки. Последний круг, толпа беснуется, кони - в мыле, жокеи невменяемые, поэтому остаётся сматериться, давануть в сердцах тюбик, а он, ясное дело, взрывается в руках. В таком же роде и остальное. Сунь руку не оглядываясь, на ощупь, только там ждет не установленный порядок, а метафизический хаос, который в этом качестве перестает быть организацией сверхчувственных принципов, а становится более "бытием самим по себе". В логично наступающей войне с этим бытием порой только и можно получить удивительные результаты.
   В общем, картин этих он написал ровно семь штук, а потом отлеживался полгода. Дружок Иван, когда увидел серию, натурально упал в обморок, а оклемавшись, натравил одного старичка. Старикашка оказался каким-то легендарным коллекционером, вампиром и просто высосал душу. Хотя, с другой стороны, он избавился от картин с облегчением. Смотреть на них было не по себе, сразу хотелось поесть сырого мяса, может быть, даже человеческого. Тем более не стояло речи сфотографировать картины для отчётности. Степан потом в газете прочитал об ограблении: коллекционер исчез вместе со своими картинами, возбуждено уголовное дело, но до сих пор никаких следов.
   - Ты их продал ему?
   - Убей бедного! Все семь штук. Но не за деньги, а за мешок из-под картошки отличнейших красок. За деньги их продавать было бы тоже самое, что обменивать кольцо Клеопатры на колонну грузовиков до горизонта с ливерной колбасой.
   - Я не совсем понимаю, дорогой, почему эти картины отразились тебе в метафизическом зеркале. Святочные гадания при свечах?
   - При свечах..? Да, я забыл сказать главное. Я их писал в темноте.
   - То есть..? В какой ещё темноте?
   Понятное дело, в абсолютной. Каждый раз приходилось по полдня завешивать окна чем попало, чтоб ни один фотон не просочился бы. Любая муха, случайно попавшая в этот момент в помещение, сошла бы с ума и погибла там, не найдя дорогу наружу. Порой казалось, к концу работы, что ноги висят в пустоте и звезды вокруг уже давно погасли или взорвались, или сжались в черные дыры. Порой даже переставал понимать, где верх и низ, не говоря уже о том, в какой стороне находится сам холст.
   - Сумасшедствие какое! Ох не прост ты, человечек! Однако прервемся по поводу сверхчувственных принципов.
   - Что это вы принесли?
   - Торт. Есть что-нибудь острое, ленточки разрезать?
   - Нет, но можно спуститься, у этих уродов попросить.
   - Не надо никуда спускаться. Развяжи узелок бантика, я не в состоянии, чересчур тугой, или перегрызи.
   - Вау! Мечта пуха. Его из воздуха взбили что ли, родного?
   - Спецзаказ для нас с тобой.
   - А что за дырка в середине?
   - Это тоже метафизическое отверстие, через которое душа прекрасной бабочкой улетит на небо. Не хлопай глазами, красота моя, одевай на себя.
   - Кого... чего?
   - Кого-чего... Метафизическое отверстие. Боже, как я его обожаю!
   Степан дёрнул плечиками.
   - Кажется, я знаю, почему черепаху Тортилу назвали Тортилой. Панцырь - в кладовку, а на спину - шикарный торт. Рецепт такой: два яйца, стакан сахара, стакан грецких орехов, стакан изюма, стакан муки, соды на кончике ножа. Заранее промыть изюм, растереть яйца с сахаром... ну, Пё-о-орл, вам только сахару не хватает... Умоляю-у-у, отпустите метафизика...
  
   43
  
   Черноглазый Аграрий, Чагатайский Автохтон: Послющай, Зоя, ти видищь вон того чэловэка? Да вон, с ящиком.
   Химическая Блондинка: Парень с этюдником, что ли?
   ЧАЧА: Он. Пачиму он сыел свою розу?
   ХБ: А он съел?
   ЧАЧА: Клянусь мамой, он сыел! Эта прутик у него в руках биль роза!
   ХБ: Может быть, у него каких-то телец не хватает?
   ЧАЧА: Каких тэлец, Зоя?! Смотри, он что час дэлает?
   ХБ: Кажется, обкусывает шипы... И выплевывает.
   ЧАЧА: Скажи мнэ, здеся всэ идят сырыи розы, которые мы парадаём?
   ХБ: Больной какой-то. Ну его! Айда в "Мак-Дональдс." Мы-то с тобой в полном ажуре.
   ЧАЧА: Но мнэ хочэца знать, что он собираитца дэлать с палочкой? Смищной Москва! Айда.
  
   44
  
   Как угодно, но несмотря на обязанность оставлять в предмете идеальную красоту, делать это не хочется. Это и не возможно, если по большому счёту. Художник в поисках идеала, отсекающий уродство, и художник, выставляющий идеальное уродство, оба смешны. Позади естественной видимости явлений нет четкости. Пусть гурман наслаждается, помня о том, что может быть отравлен в любую минуту. Вопрос баланса и есть настоящий творческий метод, если верно, что всё имеет равновесие противоположных сил. Изворотливость эквилибриста как раз позволяет увидеть в корове, мирно пасущейся на лугу, бешеную пляску электронов. Точно так и художники, мечтающие попасть в тайный храм духа (попадали единицы, избранники Меркурия), приноравливались жить на проволоке, кто сколько сможет, или чаще повисали на ней на одном-двух пальцах. Примером тому любой музей. Когда выдерживаешь заигрывание с твоим сердцем, вместилищем разума, множества картин, начинаешь видеть свет там, где нет каких-то особенных эффектных замесов, мастерски выписанных иллюзорных плоскостей и останавливаешься перед Рембрандтом, скребёшь в затылке, пучишь глаза с мишурой, чмокаешь с досадой ртом, не понимая, почему вдруг свет идет от его "Старика в красном", а, скажем, не от "Прекрасной Зелии" Энгра. Или, продолжая ряд: возвращаясь из музея домой, прослушивая в троллейбусе на плеере минорную прелюдию Шопена (какая извращенная комбинация - минорная прелюдия на плеере, и в троллейбусе),- понимаешь, что и от нее идет свет, а от шубертовского "Скерцо N 1" возникает только желание проскакать синкопом вдоль сидений в жанре танцевального агитплаката, прижимая к животу сетку с картошкой, которую успел купить между "Прекрасной Зелией" и "Скерцо N 1". Между "Стариком в красном" и прелюдией Шопена возможны только яблоки.
   "Другими словами, я люблю писать картины, гадом буду, если вру! Так же: и ненавижу, блядский род! Если точнее: заканчиваешь это дерьмо и от этого наслаждение разливается по членам гангреной. Вы поняли бы меня, если бы сами писали."
   В этом проявляется пресловутый процесс индивидуализации. После того как большинство художников изгоняли из храма Меркурия, они теряли память, забывая молебен. Таково условие: никакой почтенной старости. Ждём запах изо рта и положенную награду - злокачественный маразм.
  
   45
   Паникер-дядька зарезал щенков, надеясь вылечить лечебным мясом свой несуществующий туберкулез. Потушил мясо и положил в холодильник. Они со студентками его ели, ничего не подозревая, тут как на грех явился дядька и, нахохотавшись, завыл по-собачьи. Девушки в шоке, но еще в более кошмарном состоянии оказались после сообщения, чем заедали сладенький "Кагор". Болгарка Вселизана после этого вообще стала вегетарианкой.
   Общество верит схемам. Проповеди попов и политиков - натуральная ложь. Писатели зомбируют, художники, наконец,... Люди живут по всунутой им в головенки программе с наслаждением тропической обезьяны, имеющей вволю бананов и самок. Степана Бумажного воротит от мысли, что вдруг угораздит обмануться (вспомнить только рыдающих мужчин пятьдесят третьего года), возьмётся жевать и глотать. А так как разбираться со всеми этими собачьими тушенками нет никакой возможности, значит, остается только отгородиться оксидной лазурью. Оксидная лазурь - это, знаете ли, ботаника небес, ля бемоль и клистир чистой амброзией. Наслаждение! Палитру под голову, ноги на скрипку - и замер, и умер.
  
   46
  
   - Приглядись внимательно: у меня изо рта геометрические фигуры не вываливаются?
   - Дурачок ненормальный! Хочешь мороженое откусить?
   - Ненормальный не я. Дурак тот, кто придумал делать мороженое в форме человеческого лица. Посмотри, что происходит: ты ему лижешь нос текущий, а он улыбается совершенно идиотской улыбкой. Не ешь чело-века! Что за каннибализм такой, понимаешь ли?
   - Теперь он к мороженому будет придираться. Не в духе чего-то сегодня? Хмуришься так, что лоб скоро закроется книжечкой.
   - Я сам не понимаю, что меня мучает.
   - Тебя мучает похмелье. Вы это вчера пили? Какая бяка! Как такое можно пить? - брезгливо наклонила бутылку, разглядывая крупную куколку неизвестного насекомого, плавающую в недопитой жидкости.- То пьют рисовую водку со змеей внутри, то с насекомыми. Лучше уж грызть мороженое лицо, чем пить вашу китайскую гадость!
   Антуанетта не права. Китайская водка со змейкой - это одно, а "Ессей"... "Ессей" сделан в родной Сибири. Взял бутылку и прочитал на этикетке: "Изготовлено по уникальному рецепту малой народности нганасан. Простые ноты - родниковая вода, терпкие травы, сок рябины и куколка родового насекомого нганасан - складываются в феноменальную мелодию тайги" "Ситал". Ясна теперь ностальгическая особенность содержимого?
   - Особенность перистальтическая.
   О, подруга его нечаянная! Впрочем, Антуанетта где-то права.
   Степан брезгливо собирал этюдник. Девушка наблюдала за его сборами, слизывая с палочки последнее мороженое идиота.
   - Мы, этюды идем писать что ли? Ты ж их терпеть не можешь?
   - Иногда хочется высосать после конфет селедочную голову. Потом, природа общается с человеком на самом элементарном уровне. Продолжи, почему.
   - Что продолжить?
   - Ты должна была закончить так: Есть подозрение, что на более крупном уровне она общаться просто не в состоянии.
   - Сам ты... Бумажный!
   - Идем, красота моя неоцененная. Твой редкий шарм в пламени твоих волос и в удивительной способности реализовать свое желание в то же мгновение, когда оно родилось. Может быть даже чуть раньше.
   - Это потому что я - женщина страстная.
   - Ясное дело. Только зачем сдирать ногтями обои?
   Они спускались вниз, а художник анатомировал свои инстинктивные желания. Странным делом, целостность как архетип исчезла, после того, как он выпил нганасанский напиток. Ночью мучил такой заморочный кошмар, что, когда появилась Антуанетта, волей-неволей пришлось где-то даже радоваться ее хищности и запускать пальцы в волосы, пахнущие цветочными арабскими духами. Случилась некая роковая комбинация. Но что за этим стоит, не разобраться, как ни встряхивай пальцами у пояса. Собаки так чувствуют мелкочастотный сбой земных недр перед землетрясением и уходят из селения. Чем он не пёс? Он тоже что-то чувствует, его тоже крутит и гонит вниз, в город предчувствие или маята, или томление. Только уж никак не похмелье, Антуанетта.
   Разложил этюдник на смотровой площадке университета и взялся вылепливать мастихином золотые луковки Новодевичьего монастыря за рекой. Главное - темп. Этюд должен быть написан быстро, но не быстрее необходимого. Тень вон от фонарного столба когда прикроет уголок этюда, тогда и...
   Степан только моргнул, но тень уже лежала на этюде.
   - Еще не гуано. Не проведешь.
   Сзади шаркнуло. Пейзажист, работающий на пленэре, выбирает особую линию поведения. Неестественно не замечает зевак и старается только слышать, но не анализировать дилетантские ("как в жизни" или "непохоже") комментарии за спиной. Но Степану чихнули в затылок. Тут деваться некуда, пришлось морщиться и полуоборачиваться с надменным видом к чихающим любителям живописи. Чихнувший не извинился, а пробурчал:
   - Мух ноздрями ловим. Вон тот автобус.
   Из-за степановой спины вышли два неопрятных мужика, один из которых загородил раньше фонарного столба солнце, и двинулись к единственному автобусу, стоявшему перед сувенирными рядами. Тут же над головой защебетала Антуанетта, притранспортировшая "Фанту" в стаканчике.
   - Дописал пейзажик?
   Степан отхлебывал ледяной напиток, с облегчением понимая, что можно наконец вздохнуть, выкинуть этюд, сыгравший свою неведомую роль, и подняться наверх в мастерскую, быть может, отметив прекращение давления на его собачью интуицию чем угодно: можно допить "Ессей", можно раздеть счастливо хохочущую деву или просто подуть на листик, забывшись. Каким ветром занесло на две сотни метров паучка, выпустившего паутинку? Как попал в мастерскую маленький сухой листок? Но теперь между ванной и планшетами, на паутинке висел листик и на него можно осторожно дуть, вращая. И заниматься этим не потому, что он тоже идиот мороженого, а потому, что паутинка такая тонкая, что практически невидима в упор, и висит листик будто вне притяжения, а раз вне физических законов, значит, и вне этого мира, построенного по физическим законам. Висит и поражает своей ирреальностью. Дуй на листик и успокаивайся.
   Настоящая же реальность оформилась следующим образом: двое неопрятных мужчин, прозевавшие из-за разглядывания степанова этюда удобный момент, опоздали к автобусу. Автобус, который они хотели захватить вместе с заложниками, загрузился ребятишками, захлопнул перед их носами дверь, отгораживающе рыкнул мотором и тронулся, оставив на тротуаре, выхвативших пистолеты, мужиков с оскаленными пастями. Мало того, что на них уставилось торговое племя сувенирных развалов, характерные Г-образные предметы сразу заметили хорошо обученные люди в машине на той стороне дороги, мгновенно передали предупреждение в центральную и начали мощно преследовать террористов. В кустах раздались пистолетные щелчки, тут же взвыла за углом сирена другой патрульной машины, мимо Степана пробежал милиционер с булькающей командами рацией, выцарапывающий на ходу из кобуры пистолет. Через минуту всё было кончено. Степан ещё не собрал этюдник, а двух негодяев уже тащили из разных углов партерного сада. Тащили кстати очень даже зло. Любители живописи выли от боли заломленных рук, шипели и пакостно матерились. Роковая комбинация закончилась.
  
   47
  
   "Высокомерное животное! - злился варвар.- Как будто, если бы в его венах текло больше кварты этрусской крови, он не перестал бы быть рабом. Клянусь волчицей, выкормившей Дитриха, я приготовил тебе сюрприз!"
   Из-под прикрытой срезанными ветками кучи расползался запах, удушливо-сладкий рядом и благовонный, отойди на декапод в сторону.
   Лаб Птицелов, раб и садовник Лукреция Фронтона, действительно приготовил варварский сюрприз своему заклятому врагу Ксанфу. Их, садовников два, и кто из них первый, скажет пот Лаба, ставший от работы уксусом. Лаб Птицелов выращивал щенка, тайно вскармливая молоком, смешанным с вином, а сейчас умертвил щенка и зарыл под ветками за стеной атриума. Разлагающаяся тушка в уздах молодого вина поможет хитрому германцу оставить поле боя за собой. И если уж принято решение продать одного садовника, аромат подобранных розовых кустов, окрашенный тайной приправой, убедит Фронтона избавиться от медноголового Ксанфа. Пускай благоухание роз напомнит владетелю из сословия всадников запах его побед, фимиам разлагающихся врагов, изрубленных его легионерами во всех частях Священной Римской Империи.
   "Грязное животное! - думал Ксанф.- Твое место на виноградниках, ощипывать сухую лозу."
   Что может понимать в высоком искусстве варвар, бродивший всю свою жизнь по лесам в поисках добычи? Как вообще получилось, что Лаб вдруг превратился в садовода владетеля? Несправедлив Аполлон! А виноват, думается, философ, у которого Лукреций Фронтон купил германца. Если тебе сто раз скажут "свинья", ты захрюкаешь. Если философ пользуется не плетью, а языком, разговаривая с прислугой, у раба, бывает, появляется представление о пропорциях прекрасного и безобразного. Что и произошло. Дуада - символ невежества. В атриуме должен остаться один!
   - И этим одним буду я, клянусь Немезидой!
   Внутренний двор виллы превратился в место поединка двух канонов: канона поздней Республики и Принципата и другого, необузданного варварского, смешавшего в себе все свободные ветры заальпийской Европы. Лабу Птицелову принадлежала южная часть цветника до фонтана "Золотых амуров", Ксанфу - северная. Так решилось со временем и никто в доме не подозревал, что у каждого садовника своя территория, ибо и тот, и другой после обрезки, посадки и полива обходили вражеские войска, внимательно приглядываясь к нововведениям. Никто не подозревал, кроме самого, умного хитрого и желчного Лукреция Фронтона. Быть может, и фраза, оброненная владетелем, о продаже одного из садовников была сделана только с целью подбросить горючего материала в огонь вражды. И дело вовсе не в искусстве выращивания красивых растений - столкнулись два мировоззрения, а третья сторона наблюдала за этим с извращенным интересом бога.
   - Подглядывая за твоим одиночеством, другом врагов, врагом друзей, я подумал: тебе только в Империи пришлось задуматься о том, зачем живет человек. Прав ли я, любезный Лаб?
   К варвару приближался Ксанф. Его нелепое тело принадлежало двум существам. Седлообразная спина, будто продавленная нуждой, и эллинская кварта: высокий лоб на прямой римского носа.
   - Ты не прав, бежавший от проскрипций, если думаешь, что германец не способен задуматься о смерти. Смерть - первая мореплавательница не только для морехода.
   - Память у тебя хорошая, надо отдать должное. И времени даром ты у своего прежнего хозяина не терял. Но видишь ли, друг мой, завладеть веслами медной лодки, не значит заставить ее плыть.
   - Если ты заносчиво имеешь в виду способность разглядеть в простом гармоничное, а в сложном божественное, то для этого не надо иметь голубую кровь. Капля долбит камень не силой, но частым падением.
   - О, Юпитер! - не выдержал Ксанф.- Он ещё ц и т и р у е т О в и д и я !
   Голова варвара содержала столько растительной силы, что волосы его вечно стояли вспушенные. А сейчас совсем встали дыбом от смеха.
   - Мы все, раб Ксанф, являемся гражданами единого мирового государства - Космополиса. И германца творческий огонь своим огневидным дыханием, Пневмой, быстрее сольет в целое с космической симпатией частей и тел, чем полукровку, растопырившуюся ершом без воды.
   - Закрой вонючий рот и ты, раб! - процедил Ксанф, сщуривая в бешенстве глаза.
   Из-за "Золотых Амуров" за ними подсматривал Лукреций Фронтон.
   Садовники замолчали и пошли. Они шли рядом, как братья, не сказав ни слова до южного склона горы. А когда бросились друг на друга на вулканическом туфе, адское божество только этого и ждало. Дионису не хватало самой маленькой, побуждающей эмоции, чтобы проявить свое бешеное естество. Что уж говорить об эмоциях, доведенных до пароксизма. Первый удар Везувия сбросил со склона вцепившихся друг в друга мужчин. Они даже не обратили внимания на вакхическую оргию природы, разыгравшуюся вокруг.
   Столб вулканической породы ударил в сторону Геркуланума и Стабии. Но обратно в безумную Помпею сражающихся погнала не расползающаяся лава, а переменившийся ветер с пеплом. Они дрались у Базилики, прорвавшись через месиво тел, дрались на ступенях храма Юпитеру, сцепившись, катились мимо сукновальных мастерских Сабина, потом, унесенные бегущей толпой, дрались у Стабианских Терм, дрались на брусчатке перед одним из двух театров, пока наконец волею Диониса не оказались у себя, в покинутом всеми доме с цветником, идеальную красоту которого уже припорошило пеплом. Двадцать четвертого августа семьдесят девятого года нашей эры закончилась вражда двух садовников.
   Археолог Фиорелли, раскапывающий Помпею, задумчиво сказал помощнику:
   - У меня какое-то сложное ощущение, когда я гляжу на этих двоих, обнявшихся перед смертью. И не пойму, в чем дело.
   Под девятиметровым слоем пепла если находили остатки людей, то сразу заливали пустоты гипсовой массой. Кого только ни находили: мать с ребенком, ростовщик с деньгами, воин с копьем, юноша с любимой,- целый мир!, и только эти двое почему-то не давались пониманию.
   - Наверное, сеньор, вместе с телами мы отливаем еще что-то, - ответил помощник.
   Степан не пытался убежать в тень, как потеющие толпы туристов вокруг, он долго рассматривал двух гипсовых мужчин, а потом, почувствовав нечто, произнес:
   - В окружающей реальности нет очевидного. Надо думать, передо мной очередная иллюзия.
   Сказанное, один в один будет совпадать по смыслу с фразой, произнесённую ему позже женщиной.
   И пьяный человек, придет время, будет шевелить перед портретом женщины тонкими пальцами, напоминая амикошонскими движениями паука-птицееда, и разглагольствовать:
   - Субъективное мироощущение зависит от объективного мира, как сопли зависят от носа. Но кто бы мог подумать, что один раз и нос будет зависеть от соплей. Вот вам и подтверждение тому, что человек, вселенная и бог - это одно и тоже. Ты согласен со мной, мой прямодушный друг?
   - Снег полил, как из ведра.
   - Всё верно. Дуализм в крови. Я давно подозревал в вас, о Бадиан Христофорович, тайного апологета декартезианства. Относительность и двойственность! Двойственность и относительность! - и в руках престидижитатора вспыхивала помпейская искра.
   Человеческая мысль устроена так, что просто не в состоянии смотреть на явления одним глазом. Поэтому эффект циклопического зрения - самая невозможная вещь среди живой природы. Только из-за относительности окружающей реальности происходили ситуации, когда епископ Донат умерщвлял громадного дракона, наплевав тому в пасть, когда феномен, открытый надреалистами, в первом же прочтении переставал быть феноменом, здесь же становясь классическим примером относительности. Случайная встреча швейной машинки и зонтика на операционном столе совсем не случайна. Бегущему уже никак не убежать от вопроса: Циклоп ли он? И если нет, в самом ли деле человек перед ним , виденный стереоскопически,- он сам?
  
   48
  
   Горят щеки, горят уши оттого, что мужские пальцы с под мясо обрезанными ногтями впихивают ступню в колодку туфельки. Горят не оттого, что пытаются стянуть женскую ножку туфелькой не своего размера, а потому, что совершается действие, о котором ему только мечтать. Желаний своевольных рой позже и без сомнения налетит на него, мальчишечку, с неумолимостью взросления. Опустить руку в карман, подержать ключи от квартиры, монетки, вазелиновую помадку (как порой сохнут и трескаются губы!), придержать что-то гуттаперчевое, до сих пор востребованное только медичкой военкоматовской медкомиссии.
   "Вспотел весь гнедой, разлохматился, бедный. Ах чубчик, чубчик, чубчик кучерявый, ты-ы не вейся на ветру. Падл гнидой!"
   Мужчина озабоченно рассматривает загнанную в колодку ступню. Есть подозрение, что если бы Степан смог смотреть на ногу в обуви, как на ногу в обуви, он имел бы такое же право совершать то же самое действие. Вот в чём разница между ним и гнедым коком до бровей. Мальчишечка может смотреть способом, возможным только для рентгеновского аппарата или живописца. Стоять рядом и раскрашивать в розовый цвет сосок, оттопыривающийся под серой кофточкой.
   Кто она, эта девочка, которой соискатель дарил ко дню рождения туфельки, убей Бог, не вспомнить, хоть выпари мозги! Гнедого помнит, свой подарок - дрессированного хомяка помнит, девочку нет. Помнит еще, как не мнётся в руке резиновая грудь. Грудь такая неприрученная, что совершенно не меняет форму в ладони неопытного дрессировщика.
   - Совершенные ножки! Made in paradise! - жук-скарабей надевает хрустальный башмачок достойной во всех отношениях ножке. Во всех отношениях, потому, что ножка безоговорочно хороша сама по себе, потому, что хороша в контрасте с жуком-скарабеем (у жука так же лоснится и сутулится спина), потому, что, и это самое важное: ум, инстинкты, воспитание, у женщины, носительницы совершенной ножки точно такие же, как у него (вылитый он!), поэтому заниматься с ней любовью - фантастическое наслаждение. Любое твоё желание угадывается мгновенно и с её стороны выстраивается закономерная цепочка действий, которые если бы ему пришлось подсказать, то и результат бы был, соответственно, ограниченный. Тайное удолетворение ещё от того, что закономерные цепочки она выстраивает с ним, а не с жуком-скарабеем, купившим её богатством.
   - О эти ножки отливали в форме, случайно попавшей на землю. В ней отливали боги ноги своим ангелам на небесах!
   - Господи, Гранит Лазаревич, ну что вы несёте?! Не улыбайтесь так сиропно и подумайте. Ангелы - как один, мужчины. Неужели у меня в том же роде и ноги синенькие обволошенные, и животик? Мужские животики - эпидемия нашего века. Посмотрите вон на художника: это не живот, доска для отбивания бифштексов. И мой неплох, правда же?! - маечка приподнимается, в пупке янтарная капля подмигивает.
   - О, Иенька! Мужчина должен доверять своим охотничьим инстинктам. Охота на женщину с небесными ногами точно такая же охота, как и охота на любое другое млекопитающее. Не смейся, я говорю о ВКУСЕ! Охотник приобретает ВКУС. Вот этот коньяк, который мы пьем, имеет ВКУС? Не вкус, а ВКУС? ВКУС свежего, жаренного на веселом огне мяса - синоним ВКУСУ горячей женщины на блюде любовного ложа. Степан, ты, разумеется, напишешь мне портрет Иечки?
   - Никак нет, Гранит Лазаревич. Портреты я пишу крайне редко. Можно сказать, практически не пишу. Тем более под заказ.
   - Почему? Я видел твои картины. Говорят, ты в своем роде феномен.
   - Не знаю, что говорят, но извините, не могу исполнить заказ. Портрет - проекция человека внутри нас. Не живого человека, но символа, который живучей самого смертного человека. Не имею морального права искажать внутренний тайный символ портретируемого. И всё же, думается, у этого коньяка не ВКУС, а просто вкус, в отличие от женщины на блюде ложа. Кстати Ия, я достал, что ты заказала. Три сорта яблок. Один называется "Пуазон".
  
   49
  
   Указательный палец левой руки к большому пальцу правой и, соответственно, большой палец левой руки к указательному правой. Так пейзажисты складывают рамку, пытаясь грамотно вкомпоновать в пустую пока квадратуру холста пейзаж перед глазами. Степан тоже иногда так складывал пальцы, если нападало сомнение в неправдоподобии картины жизни. Не правдоподобии, а именно неправдоподобии. Не пейзажист же он, в самом деле, не фотограф, не дохлятина какая-нибудь в том же роде?! Ему не нужно адекватно отображать действительность. Действительность Степану, если честно, начисто не нужна. Ему подавай зазеркальное чрезвычайное неотчетливое. Поставить всё на уши (уши тоже желательно по ван-гоговски обрезать), а потом, набедокурив, сидеть с невинным видом и двигать туда-сюда по макету какой-нибудь крохотный диванчик или передвигать импрессионистические планы, или менять фокус расположения световых эффектов. Как ни крути, а развязаться с натурализмом сложно. Иной и хочет, да не может, другой просто не желает. Каждому свое. Но ему - перечисленое выше. Звучит в душе призрачная музыка, слышны странно расположенные созвучия и возникает помаленьку перед глазами метерлинковский мир.
   Вот лежит рядом девушка. Она внушаема. Нужна скульптурная выразительность жеста? - исполнено. Статуарность иного рода? - почувствовано. Галатее приказано говорить по телефону ровно и спокойно. Принцип один - недосказанность возводится в принцип. Половина тела Галатеи неподвижна, глаза полузакрыты, зато другая половина тела уже не может сопротивляться охватывающей ее жизни. Ноги девушки, когда-то отлитые камнем в совершенные формы, теперь горячи и содрогаются. Ритм медленно, но преднамеренно нарастает, скульптура превращается в живое всё больше: вот покатились шары прекрасных ягодиц, соударились груди, выгнулась балетная шея, крылья носа белеют, голос срывается. На том конце телефонного провода эталон натурализма интересуется:
   - Всё ли у вас нормально?
   - Да, извините пожалуйста, случайно закашлялась.
   - Так вот. Завтра у меня ответственная встреча с японцами. А здесь, кроме идеального перевода, потребуются еще ваш шарм и эдакая азиатская, я бы сказал, надменность. Не обиделись?
   - Неужели я так выгляжу?
   - Только так, чтоб мне обанкротиться и не встать потом на ноги до конца дней моих! Страшно стоять рядом, Снежная королева, честное слово! Ставка двойная и мой презент билетом на....
   - Извините, я пере... о!... зво-о... О-О-О-О!!
   - На проводе! Она моя, убей любимых!
   Даже, если ты взвизгнул не своим голосом начальнику: "Пошёл в жопу, дурак!" ,- ты всегда прав. Надо доверять своим инстинктам! И убивать при первой возможности того, кто пытается убить тебя.
   Телефон разбит вдребезги, зато условия игры соблюдены с прецизионной точностью. И по эту сторону не фиаско (чего ради?!), и по ту сторону метерлинковской театральности полный триумф. Дорогой мэтр, позвольте от лица всех зрителей надеть на вас лавровый венок и забрать последнее яблоко (его-то зачем есть, если уже ясно, какой у него ВКУС?). Браво! Ай, молодец! Бис, по возможности!
  
   50
  
   Будильник в соседней квартире тикал так громко, что мешал спать. Гиперакузия - повышенная чувствительность к звукам. Такое случается с художником в трех случаях. Когда голова с перепоя превращается в ухо и от пролетающей мимо мухи можно оглохнуть, как от стартующего "Боинга", когда порой возвращался с концерта, где музыкантам удалось всё и музыка в этот дождливый вечер звучала та самая, из которой струится свет и когда женщина, убиваемая известным оружием, кричит (но точнее выразиться - поёт), отдаваясь чувству изящной растерзанности. Слушаешь ее и как слушатель, и как артист в значении английского перевода: человек не по поводу профессиональной деятельности, но человек искусства, претендующий на тонкий вкус. Английское "аrty" как форма взаимоотношений мужчин и женщин, понимающих в этом толк. И если обязан подыгрывать - то поддерживаешь ее пение abwechslungsreich1 своего соучастия или lusingando2 пытаешься изменить структуру взаимоотношений, делая вид внезапного исчезновения, а то вдруг l'epouvante surgit, elle se melle a la danse delirante3. Понятно, что вариантов поведения сто пятьдесят пять миллионов. Можно также забыть об мелизмах, украшающих артистические взаимоотношения и сунуться головой в рога, а ногами в копыта. После небольшого отступления о самоубийстве и самоубийцах.
   1 (нем.) разнообразными сменами темпа и нюансов
   2 (ит.) вкрадчиво
   3 (фр.) рождается ужас, он пронизывает иступлённую пляску.
  
   51
  
   Пришлось художнику спасать самоубийц. Он не самоубийца, но один раз спасли жизнь и ему. Обе самоубийцы были женщинами. Спасать мужчину, назначившего встречу с червяками, такое же противоестественное занятие, как лечить болезни мочой. Пускай себе умирают на здоровье, без них можно обойтись. Без женщин - нельзя! Женщина - тесто будущего пирога жизни.
   Это Степан и сказал шатенке, вставшей на край балконной плиты.
   - Стоишь правильно! Стоя сьешь вдвое. Тебе жизнь уже не нужна, займи её минут на сорок?
   Другая женщина уплывала от берега по фатальной прямой. Степан, болтавшийся за буйками в скаутской лодке, флирта ради, поплыл рядом, но когда глянул пловчихе в глаза, насторожился.
   Ясно, как божий день, что если сейчас ничего не предпринять, чуть позже трудно будет что-то предпринять с кожаным мешком с крошеной костью. Остается: говорить и говорить, и говорить, открыть коридорное окно и прыгнуть на пожарную лестницу. До лестницы метр, от неё до балкона еще метр, но попробуй, сделай эти два перемещения, если под тобой глубина в девять этажей!
   Степан плыл рядом и очень хорошо понимал, что пока он вот так краснобайничает, ничего не произойдёт. И всё зависит от физической формы пловца. Прием, используемый самоубийцами, хорошо известен. Одно дело: топиться, когда тело полно жизни и будет инстиктивно сопротивляться до последнего, другое дело: благом станет прекращение мучений. Поэтому несчастные плывут, выматывают себя и тонут с улыбкой облегчения на устах.
   - Оставь меня в покое, наконец,- услышал Степан.
   - Оставить на конец можно, но только что делать с этим? - поднимая со дна лодки шнур с шариками. Фройляйн Эдла велела заплыть ему к последнему буйку, а сама пошла за другой лодкой, чтобы вдвоем сподручней было наводить дорожки для пловцов. После соревнований, само собой, ожидается; костер, жареные сосиски, танцы и прочие радости жизни под тонким одеялом.
   - Я только представлю, что лишился возможности, мне сразу хочется превратиться в какую-нибудь унизительную форму. Например: в клизму. Обладать возможностью приятнее, чем обладать самой вещью. Ибо вещь, оказавшаяся твоей, начинает безвозвратно ветшать в руках, в то время как возможность остается всегда свежей драматургической реальностью. Я тебя в первый и последний раз вижу. Ты мне неинтересна! Ты мне не нужна со своей кувырколлегией! Но остановившиеся часы способны два раза в сутки показать точное время. У тебя есть та самая возможность, каковой я добиваюсь. Правильно, реви, а мне оставь удобный случай... залезть башкой в чужую задницу! - и сжав челюсти, прыгнул на балкон.
   Пловчиха плачет.
   - Подсолить море решили, нюни распустили? Продолжаю. В средневековье один поп написал бестселлер "Искусство умирать". Книга имела бешеный успех. Ее перевели на все европейские языки... Я же не ошибся, вы собираетесь утопиться? Нет, нет, я не буду прыгать следом, если вы вдруг решите нырнуть так глубоко, что не хватит воздуху вынырнуть. И знаете, почему? Потому что я флибустьер в шестом поколении. Мои деды были корсарами, мой отец был корсаром, и я буду корсаром! Знаете, чем отличается морской разбойник от сухопутного? Сухопутный грабит и убегает, а морской грабит, топит и стоит на том же месте, пьет недурственный ром и насилует недурственную дочь капитана. Он ее, бедолага, как раз решил перевезти из своего испанского имения в свое мексиканское имение. Не повезло капитану! Зато повезло дочери. В ее возрасте давно пора потерять невинность. В восемнадцать лет испанка уже считается старой девой, а в девятнадцать у нее не остается шансов выйти замуж. Ко всему, корсар обучит её всем тонкостям любви. Уверяю, ей будет очень даже хорошо! Самое безобразное то, что, когда я собирался сюда, я забыл полотенце. Вы всё равно, гражданочка, утопитесь, не могли бы в таком случае отдать мне в пожизненное пользование свое? Давайте вернемся и вы мне его торжественно вручите, что переходящее красное знамя. Оно же наверняка на пляже осталось? А то, представляете, мне придется ходить среди радиоактивных отдыхающих и спрашивать: "Тут одна самовышибальщица своего духа, самоукокошница оставила полотенце, случайно не знаете, где оно?" Полотенце ведь не просто тряпка. Это мандала великого гуру Падма-Самбхавы, вид янтры, соответствующей пророческому свойству. Мандалой вытираться надо уметь... Тьфу! Что я сказал-то..? Мандалой, что ли? Я хотел сказать - уметь вытираться полотенцем надо. Уши после мытья вытирают центром полотенца. Уши человека должны быть чище дверей рая. Руки, разумеется, вытирают о штаны, а вот если разделить полотенце крестом на четвертинки, то левую ногу вытирают правым верхним кончиком полотенца, правую ногу - левым нижним кончиком, левым верхним вытирают спину, а последней четвертинкой вытирают после помывки яйца. Женщину обычно вытирают обратной стороной мандалы, а мандалу протирают салфетками. Да, забыл! Женщину после секса, после омывания ее слезами благодарности, обычно вытирают хорошо выделанными шкурами повесившихся мужиков,- и накинул еще пару петель, дав немного отдохнуть языку, от болтовни во рту уже не помещающемся.
   - Если ты попытаешься меня оттащить, я брошусь и ты упадешь со мной.
   - Самое чистое бритьё - паяльная лампа. Но кто так бреется? Тебе не жалко себя, но нечестно ухлопать жизнелюбца, согласись с этим?
   Он подступил вплотную, ощущая запах страха. Тот, кому приходилось его обонять, знает, что он пахнет поспевающим тестом.
   - Всего-то возможность иметь возможность, спасибо тебе. Жизнь прошла! Но ведь и прыщи тоже, что замечательно.
   Взял на руки кукольно-безвольное тело и вошел в квартиру.
   Силы покинули пловчиху, но наступил решающий момент. Затянутые на теле шнуры с поплавочками почти держали у поверхности. Воспользовавшись остановкой, Степан массовым порядком накидывал новые петли.
   - Тебе доставляет удовольствие наблюдать за моими страданиями?
   - Это вы-то страдаете?! Ну почему у меня вечно происходят какие-то истории с пожилыми тётками?! Это я страдаю! Целый час уже балабоню, язык скоро отвалится, вместо того чтобы сразу вжик по горлу и за борт галиона!
   - Значит, я пожилая тётка?!
   - Конечно, пожилая. Пожили уже. Надоело, наверное.
   - Бесстыжие твои глаза! Я тебя старше всего-то лет на шесть!
   Когда целуешь женщину больше трех часов, трудно не думать о физиологии. Хуже нет на вершине блаженства мысленно отмахиваться от ехидных мыслишек по поводу, к примеру: ослизляющей железы или, скажем, насколько любовное недомогание задерживает переваривание последнего бутерброда. Или убыстряет? Приходится щёлкать по черненьким головкам мыслишек, когда они высовываются чересчур открыто.
   - Что ты делаешь? Я же не могу пошевельнуть рукой!
   Степан домотал последний метр шнура. Вид у пловчихи с шариками развеселых расцветок - украшенная новогодняя ёлочка. И лежит на волнах в непотопляемой фактичности.
   - Значит, вы отказались от мысли утопиться?
   Женщина приятная, здоровые волосы, белые зубы.
   - Во всяком случае, не при тебе, бурбон!
   - То есть всё-таки желание пропало?
   - Да пропало, пропало! - она первый раз криво, но улыбнулась.
   Тогда Степан перегнулся через борт лодки и начал курять с головой в воду пловчиху, приговаривая:
   - Вот вам за Бурбона, вот вам за мою хлестаковщину, вот вам за одни сплошные сквозные темы, вот вам за подотчетный изрезанный шнур, вот вам за злостное нарушение правил поведения на водах, вот вам за аллегорию скелета, вот вам за ходишь-бродишь, мордой водишь!
   Когда пользуешься возможностью столько, что не помнишь, с чего началось, голова в самом деле превращается в иголочное, но гигантское ушко, через которое протягивается что угодно: правила гигиены случайных встреч, рука, бегающая паучком по бедрам и оставляющая личинки наслаждений, нагромождение абстракций, урчание кишки, рутинные движения языком, оставляющим мокрый след, и живущие энтомологической жизнью слова.
   - Ты..! - захлебываясь, кричала пловчиха,- Ты ке... ты кечу..!
   - Да! Да! - в унисон кричал Степан,- Я отвратительный кетчуп!
   - Тьфу..! Ты кечуанская му... мумия! Ты чё... тьфу!, ты чего вытворяешь?!
   А ничего особенного. Всего лишь хочет прокомментировать смерть как источник жизни.
  
   52
  
   Или жизнь как источник удовольствий. Рыбацкое счастье не только в том, чтобы демонстрировать соседям рыбу, но в особенности в том, когда, не демонстрируя ничего физически, раздвигаешь руки шире лестничной площадки и пытаешься доказать с горящими глазами, что сорвавшийся с крючка сом был даже метра на два больше, чем удается показать руками, если не на все три. Самая великолепная рыбалка, конечно, на диких притоках Енисея. Степан первое время с компанией, потом, освоившись, уходил хариусятничать глубоко в тайгу, порой забираясь до сотни километров от человеческого жилья. Сначала ехали на "Газике" до охотничьей заимки знакомого тувинца, потом Степан сплавлялся ниже, оставлял лодку в условленном месте, откуда ее забирали возвращающиеся с вырубок лесорубы, и несколько дней поднимался до заимки, получая весь комплекс удовольствий, как то: выуживание серебряных рыбок из реки, запекание их у костра на прутиках, росистая ягода вместо чистки зубов, рассматривание окатанной гальки в воде, медленные разговоры вслух с самим собой, нирваническое безвременье и нешуточные мысли о том, чтобы плюнуть на всё, отрастить шерсть и бродить одиноким интеллектуалом по тайге. Ёети ведь,- это люди, решившиеся на самодостаточность.
   Степан прошел речную петлю, вытянул всего двух хариусов и, оставив ружье с рюкзаком на галечном мысу, решил заняться с виду соблазнительной заводью. Только он перебрался на следующий мыс, как к его оставленным вещам из тайги вышел медведь. С отвращением обнюхал пахнущее пороховой гарью ружье и занялся рюкзаком, учуяв пищу.
   - Эй ты, козел! - крикнул Степан с нехорошим сердцем.- Оставь в покое мои хохаряшки!
   Медведь даже не повернулся. Он покатил вдоль кромки воды рюкзак, пытаясь вспороть брезент когтями. Самое неприятное: в рюкзаке спички, а ночью в тайге без костра делать абсолютно нечего. Степан швырнул гальку. Галька точно попала топтыгину в задницу как раз в тот момент, когда рюкзак оказался в воде. Медведь оставил в покое уплывающий рюкзак, обернулся к Давиду-пращеносцу и, злобно взрыкивая, зашел по самое брюхо в реку. Вода с саянских ледников изменила намерение зверюги добраться до камнеметателя через протоку. Хотя по прямой между ними метров десять, по дуге в обход с четверть километра.
   - Не понравилось, принцаца? - спросил, чувствуя, как ноги примораживаются к гальке под пристальным взглядом хозяина тайги.- Давай лучше разойдемся по-хорошему. Конечно, "тайга - закон, медведь - прокурор", но если я доберусь до ружья, то делать неча, всажу тебе меж глаз "Жакан".
   Медведя возможность получить знаменитую пулю промеж глаз не отрезвила. Более того, он вдруг впрыгнул обратно на берег и зарысил по дуге на степанов мыс.
   - Ах ты, вражина!
   Ситуация складывалась не в пользу Степана. Если он бросится на следующий мыс, то окажется на вершине проточной петли одновременно со зверем. Медведь просто перекроет основание мыса, потом прижмет к реке, а дальше как-то и думать не хочется. Достаточно вспомнить в журнале "Охота и охотничье хозяйство" документальные фотографии, медведь скальпирует и ударом лапы ломает позвоночник опытному охотнику, взявшему на рогатину не одного зверя. Выход оставался только один: переплыть на следующую косу, наплевав на переохлаждение организма со всеми вытекающими отсюда последствиями; спичек нет, еды, кроме сырой рыбы, нет, воспаление легких, километры до заимки, десятки километров - до ближайшего жилья и сотня до врача. Пока Степан просчитывал варианты, медведь появился на его мысу.
   - На самом деле закон Архимеда элементарен: если вода из ванны выливается, значить у вас большая жопа. Придется окунуться. Сволочь! - ругнулся и поплыл.
   Плыть он мог только вниз по течению, к ружью вернуться невозможно. Быстрое течение не преодолеть, даже если ты чемпион мира по плаванию. Медведь добежал до конца мыса и страшно заревел. Обыкновенно эти животные стараются уйти в тайгу, если сталкиваются с человеком. Совсем другое дело, когда медведь или ранен, или его душит металлическая петля. Браконьеры ставят петли на тропе, но многие медведи обрывают их, носят на горле и бросаются на всё, что движется. С этим, похоже, тоже что-то случилось. Степан прикинул свои шансы доплыть на ту сторону реки. Шансов не было никаких. Можно было удирать только по протокам. На четвертом заплыве в глазах залетали белые мухи. Оставалось только принять бой. Лезвие вставшему на дыбы зверюге в брюхо - и как повезет. Но Степан даже не смог расстегнуть негнущимися пальцами кнопочку футляра для ножа. Медведь впервые приблизился настолько. Он теперь молча набегал на своего врага, когда Степан заставил себя поплыть. И медведь почувствовал, что сил у человека осталось только на последний заплыв. Развернулся и, опустив рыжую башку к земле, пошел на махах последнюю четверть километра. Сознание отключилось, надо думать, на берегу. Потому что случись это в воде, то и истории бы конец. Очнулся в темноте. А когда осознал, что темнота абсолютная, чуть не заорал со страху. Но не заорал, потому что ко всему пришлось срочно разбираться с еще какими-то необычными ощущениями. То, что он лежит под шкурой,- теперь ясно, но что такое лежит рядом? Степан ощупал. Если это не женские груди, тогда он находится в медвежьем желудке. Сел, медвежья шкура сползла и при лунном свете разглядел рядом с собой голую женщину.
   - Вы кто?
   - Дух леса.
   Да, надо было догадаться самому, что он спрашивает.
   - Спи. Ты слаб. Тебе нужно еще баиньки.
   Положила ему на лицо ладонь и Степан снова ухнул в темноту. А утром, когда проснулся, женщина исчезла. Степан побродил вокруг и восстановил события буквально. Там, где он выбрался на берег, осталась валяться его мокрая ветровка. Незнакомка стянула и бросила ее, чтобы легче было перенести бесчувственное тело к зарослям малинника у основания косы. Здесь же он обнаружил место, где таинственная амазонка выбила карабиновой пулей медведю мозг. Красная туша хозяина тайги громоздилась в шаге дальше. Незнакомка раздела Степана догола, разделась сама и, укрыв их с головой еще горячей медвежьей шкурой, спасла ему жизнь, согрев окоченевшее тело всеми неведомыми и ведомыми способами. Во всяком случае, воспрянув утром и явившись миру и щебечущей птицами тайге в одежде Адама, он обнаружил завязанный на пенисе шаманский амулет, состоящий из кожаного шнурочка, костяного колечка, клочка медвежьей шерсти, перетянутого у основания эластичной травинкой. Степан долго носил на груди амулет, пока шерсть окончательно не рассеялась по волоску и не затерялась памятка духа леса по ходу бурной его жизни. Жизнь - это растворение в тайне. Во всяком случае, так всезнающе утверждают астаротовы псалмы. И самое время снова вернуться к голове, сунутой в рога, и ногам, сунутым в копыта.
  
   53
  
   - Сим - силитым, силитым, силитым. Пам - па-а-а. Силитым, силитым,- подпевал Оська, дописывая последние формы переходных глаголов.
   Степан вообще-то несколько классов и вполне успешно учил немецкий язык, но, поддавшись внушению, попросил перевести его на английский. Как сговорившись, родители, знакомые и дружок заговорили о том, что без английского образование не образование. Ждать да догонять последнее дело, но Осенька (племянник директора школы) нашептал тётке, что костьми ляжет, а за пару месяцев подтянет верного друга до приемлемого уровня. А когда какой-никакой обнадеживающий уровень появился, Осенька еще и выклянчил у англичанки Алевтины Юрьевны, по прозвищу "Квикли", факультативные занятия у нее на дому, за что тётушка-директриса позволила Алевтине съездить развеяться на семинар в столицу. Все остались при своем интересе. Конечно, для ученика седьмого класса двадцативосьмилетняя женщина была пожилым существом, христовой невестой (старухи, попадающиеся на улицах уже казались мумиями, удравшими из музеев). Правда, на красивые ноги христовой невесты заглядывался весь мужской педсостав школы. И отдельные учащиеся старших классов, которых успело поразить искрой известной электризации. Осенька, ввиду того, что его пока ещё эта искра не саданула, рассказал, похохатывая, как во время контрольной "Квикли" засекла шпаргалку, задала перцу и, выуживая из-под лажанувшегося Оси бумажку с лексико-грамматическими омонимами, необдуманно наклонилась над ним, а там, хи-хи, прямо, как в каком-то фантастическом помещении из просвечивающих шелковыми цветами стен, поплыли в глаза экзаменуемому воздушные шары. "Ты понял, хи-хи, она без лифтов ходит!" Точно без лифтов. Когда англичанка сбегала в учительскую с этажа, Степан, специально подгадав, пронаблюдал волнующую картину, на которой груди Алевтины Юрьевны от ритмичных полушагов, полупрыжков приходили в пружинно-колебательное движение вверх-вниз. Ей даже приходилось придерживать их чрезмерно свободный ход. В эти секунды Степану почему-то совсем не казалось, что колеблются груди пожилой особы. Более того, в эти секунды Степана, необдуманно не позаботившегося о заземлении, прошибала такая искра, что спекались мозги. Ёшкин кот! Какое там притягивание разноименных зарядов?! Какие там позиционные системы счисления?! Какой там рыхлый эндосперм мягкой пшеницы?! Какие уроки?!
   Но заниматься нужно, если не желаешь быть униженным в будущем какими-нибудь отельными лакеишками. Поэтому сейчас Степан, напряженно подпирая щеку изнутри языком, и возился с грамматикой языка английского. Ося, ввиду выполнения своего, более сложного задания, делал вид, что дошлифовывает, а на самом деле напевал модную песенку шпаны их двора:
   - Сим-силитым, силитым, силитым. Пам - па-а-а-а. Сим...
   - Ёсиф, ты чего распелся? - Алевтина наклонилась, проверяя текст. В этом месте Степан увидел то самое фантастическое помещение из просвечивающих на этот раз нейлоновыми птицами, стен. Увидел и его просто убил разряд такой силы, смертоносней которой не бывает в его возрасте.
   - Здесь ошибся, сим-силитым. Переделай. А ты, чего буксуешь? Quickly, quickly!1 Некогда мне тут с вами особо...
   1 быстро (англ.)
   Здесь она увидела, что Степан завороженно смотрит туда, куда тринадцатилетнему подростку смотреть не положено. Ёсиф, опустив голову, ликвидировал неточность, а между ними произошла маленькая дуэль. Степан поднял шпагу взгляда и скрестил оружие. Энергетика взгляда - сильнейшая среди возможностей, предоставленных человеку природой. Человека порой не трогает крик ужаса. От обонятельных ощущений в крайнем случае только морщишься. От осязательных, если, скажем, наступишь в темноте на мягкое, может случиться лишь кратковременный испуг. Но взгляд выразительнее по той причине, что в нем помимо эмоционального кода можно ещё считать бездну информации. Взрослый самостоятельный человек не выиграл этого поединка, потому что невзрослый несамостоятельный человек обнажил свою шпагу впервые и был вне обычного мироразумения, точнее сказать, - безумен. Алевтина смешалась от своего поражения и ушла на кухню. До сих пор для Степана остается загадкой, почему он пошел следом. Ёся оторвался от листка и вопросительно поднял бровь.
   - Пить хочу.
   Пить действительно хотелось, будто целый день играл в футбол в африканской пустыне. Степан подошел и встал перед учительницей с открытым ртом, что у птенца, собираясь попросить водички из-под крана, но тут женщина совершила сенсорную ошибку. Ошибка не тянула даже на недоразумение, но Алевтина опрометчиво не знала, что перед ней стоит человек вне обычного миропоглощения, точнее сказать,- безумен. Положила ладони на степановы плечи.
   - Ты чего глаза распускаешь, my friend? Мало ли в каком виде люди вокруг? На пляж не ходишь? Подумаешь, великое дело, если женщины загорают без лифчиков.
   Степан поднял голову, втягивая в себя упоительный аромат женщины. Шпаги их снова скрестились. Сделал шаг и уткнулся лицом в нейлоновых птиц.
   - Ты что это..?!
   Он молчал и бодал лбом нейлоновых птиц.
   На этот раз Степан проиграл бы мгновенно, взрослый самостоятельный человек - физически сильней, если бы случайно его губы не прижались к ее груди, к той волнующей материи противоречиво одновременно и упругой, и мягкой. Позже, пытаясь вспомнить их схватку, Степан с удивлением обнаружил, что эмоциональный напалм частью выжег память. Очнулся на паркете. Видимо в борьбе оба повалились на пол. Две верхние пуговицы ее рубашки отлетели, третья висела на нитке, груди женщины оказались у губ в совращающих сантиметрах. Степан, закрываясь плечом, целовал соски, целовал куда попало, порой врезаясь носом в грудь, как стрела в мишень, после удачных проскакиваний головы между отталкиваниями. В дверях на шум появился Ося и оказался рядом, телепортировав через всю кухню после удара в крестец разряда известного электричества. Оттиснул Степана и сопя начал мять грудь, вроде булочника на соревновании, который получит приз, если быстрее других замесит тесто. Жаркая толчея схватки стала совершенно нестерпимой и вдруг, в очередной раз очнувшись, Степан ужаснулся такому своему миропожиранию до того, что отпрянул. Алевтина лежала на спине, расслабленно разбросав по сторонам руки, закрыв глаза, и улыбалась. Осенька, почувствовав перемену, тоже поднялся на колени. Алевтина не открывая глаз, сказала:
   - Убирайтесь. Чтоб глаза мои вас не видели через десять секунд.
   Они управились за половину указанного срока, не забыв прихватить со стола свои листки, книжки, словари и ручки.
   У дома Степан остановился, придержал друга за локоть и по буквам произнес:
   - Бухнешь где - убью!
   Ося пожевал опухшими губами, цыкнул слюной меж зубов и ответил как надо:
   -Тюльку не гони. Не о чем говорить до усёру.
   Словно само собой разумеющееся они наложили табу на проишествие. А факультатив прервался на некоторое время. Так получилось, что на следующий день Ёсиф заболел ангиной, нахватавшись после футбола холодного квасу, и Алевтина улетела в Москву, накануне после урока равнодушно поинтересовавшись, желает ли Степан продолжить. Он потерянно кивнул головенкой.
   Осеньку ангина скрутила крепко и дружок надолго загремел в стационар. Постороннему наблюдателю, если бы такой нашелся, можно было бы биться об заклад, что бес вселившийся в младую душу, покинет ее по истечению тех самых секунд наваждения, но сам Степан не догадывался, что бес, вопреки всему останется ещё на какое-то время. У Алевтины во время семинара случился взрывной роман с таким же, как она, учителем английского языка. Вполне возможно (и здесь подобные предположения более чем уместны), её любовная история стала драматической из-за неискушённой атаки подростка. Закончилось нескладно. Алевтина вернулась в Красноярск в жутком настроении. Степан, обязанный вызвонить по договоренности, пунктуально позвонил и, получив односложное разрешение придти со своими причастиями прошедшего времени, пришел. Алевтина почти не обращала на него внимания и, подчеркнув ногтем очередной экзерсис, потерянно бродила вокруг, обхватив себя за плечи, уходила на кухню, подолгу выстаивая там у окна в ультрамарине вечернего неба. Степан дописал последний столбик и понял, что Алевтина плачет на кухне. Он осмелился выглянуть из-за её плеча на поллица и профальцетил было в том роде, что: Алевтина Юрьевна, ну не плачьте, а? Может быть, чувствовал за собой не вину, но тот самый микроскопический посыл, переместивший критическую массу из пассивной половины в разрушительную. Алевтина перестала всхлипывать и неудачно взялась размазывать слезы кулачком, забыв про тушь на ресницах.
   - Иди отсюда! - приказала. - Доделывай задание, сейчас приду проверю.
   Степан вернулся совершенно удрученный. Алевтина появилась в зале с расплаканными глазами, взяла степанов труд и села на диван. Только пробежала глазами несколько строчек, ему стало видно - она читать не в состоянии. Степан ужаснулся несвоевременности своего прихода, а Алевтина отбросила его бумажки, в сердцах выкрикнула: "Мамочка родная, ну почему так всё?!" и откровенно разрыдалась.
   Здесь стоит поставить вопрос: почему свет, зажженный в зале двадцать минут назад, внезапно погас? Бесовская рука? Поздние сумерки сами по себе хороши, потому что возвышенно тоскливы, а тут ещё слёзы, и их война. Замес получился кульминационный.
   Потом опять выжженный кусок памяти и снова его голова на нейлоновых птицах. Чернота ночи за окнами лакомилась последним ультрамарином, поздняя весна кругом, черемуховый дух, возвышенной тоскливости завывание троллейбуса, и ещё что-то, чему название искать тщетно. И когда он, на глазах взрослеющий отрок, расстегивал одну за одной пуговицы рубашки, молодая женщина ничего не говорила, не запрещала, но и не плакала уже. Степан вечность целовал сосочки, нежился щекой на груди, осмеливаясь даже несколько раз тронуть губами шею. Но инфернальный огнь брал своё. Выгорала непорочность юности. Волосы, чёрт!, чёрт!, чёрт!, выгорели, превратившись из цилиндрических тел в трубочки. Душа выгорела последней. Наифантастическая плавильня укрытой оболочкой материи. В этом жаре любое действие, если не будет чистым враньем, то по крайней мере уж точно будет игрой представлений. И можно ли в таком случае доверяться иллюзии склоненной головы у живота наконец взрослого человека? И никакой войны!
  
   54
  
   Женщина остановила автомобиль посреди улицы (на стекле наклейка "Осторожно! Путаю педали."), включила аварийку и сидит, красит себе ресницы. Глазищи, каратов по сто. Не следует обращать внимание на собирающуюся за ней мужскую очередь: она правильно делает.
   - Ты куда смотришь? - спросила Афродита.
   - Она права,- Степан, разглядев ситуацию на дороге, подтвердил привилегии женского сословия.- Вон там, обрати внимание. Прелесть какая!
   Неизвестно, кто пошутил по поводу пены молочного коктейля на верхней губе, но так получилось, что за Еленой, самой по себе Прекрасной, осталось божественное греческое имя. Все, кто знал девушку, и не называли ее ничем иным кроме Афродиты. Иногда, правда, добавляя отчество: "Афродита Вальтеровна, будьте любезны..." Богиня любви и красоты, чего не отнять, и нежная девушка притом. Но с потаенной пружиной внутри. "Ты же знаешь, Стёпа, я люблю мелкие авантюры, в нашем-то тихом омуте."
   Диану назвали Дианой не из-за богини охоты, а потому, что у папы Дианы, до рождения дочери, у его прямого начальника, полкового командира мотострелковых войск, жена звалась Дианой и папа в некотором роде был в нее влюблен. Однако славянское естество Дианы: красота, уверенность в себе и любовь подчинять были такими же, что у римской богини. Если заниматься математикой, плюс на минус дает ноль. В данном случае, относительная слабость Афродиты на относительную силу Дианы, давали ноль его, Степана. Но не в уничижительном смысле, хоть он и младше девушек на два курса и соответственно возрастом. Ноль - символическое число, являющееся границей между областями положительных и отрицательных чисел. Удобнее запускать свои иннервированные щупальца в противоположные стороны. Хитрая позиция, следует признать. И, как показала практика,- сильная.
   - Положи р у к у н а д е т о р о д н у ю п а л и ц у ,- п р и к а з а л а в о и т е л ь н и ц а .
   - Ещё чего! - перевернулся на живот. - Лучше вы.
   - Не по-честному. Сам-то засматриваешься на женскую пару. Мы тоже имеем право на дивиденды. Давай сюда дивиденты, натурал! - подняла его голову за волосы.- Возьмешь боеголовку?
   - Разбежался! С вашим добровольно-принудительным членством - вход только для членов, а выход, естественно, без них,- и, морщась от боли, разразился речью о том, что онанизм, как либидо, является формой нарцисстического отношения к самому себе любимому. А любовь женщины к женщине, не обязательно логически развертывать по той причине, что просто красиво. Вырвался и уполз за спину не претендующей на предводительство Афродиты.
   - А если я скажу тебе, что просмотр видеофильмов с мужицкой любовью меня возбуждает? Тьфу, чуть саму не стошнило, будь ты не ладен!
   - Девочки, давайте, разберёмся? Если уж на то пошло, трепанируем два системных представления: онанизм и гомосексуализм. Систематическое раздражение возбудимых зон постепенно превращается в потребность, так как, помимо спинного мозга, на эротические треволнения начинают оказывать влияние другие корки головного мозга...
   - Возьми его интеграл французким способом, Артемида,- распорядилась Диана.
   Богини доедали его, а отъеденная голова продолжала изрекать занудные соображения из общих мест психофизиологии и психопедагогики.
   - К сожалению, родители этого не понимают и в порыве любви и нежности...
   - К бесструнной балалайке - Орфею,- вставила в общие места Диана, оторвавшись на мгновенье.
   - ...целуют в попочку, другие сексуально возбудимые места, берут в рот член своего младенца, что совершенно недопустимо! Не надо коментарий, продолжай! Да-а-а... С возрастом тяга к обнаженному телу более осознанная и внешними возбудителями полового влечения могут стать запах, выражение глаз, трусы, принадлежащие сексуально привлекательному объекту. В то время как гомосек...
   - Пожирай его, Афродита!
   - В то время как гомосексуальные отношения банально обусловлены такими животными провокаторами, как: раздувание семенем яичек, переполнение мочевого пузыря, раздражение слизистой оболочки прямой кишки...
   - Откуси ему язык, Афродита! А я откушу здесь!
   И он кусает подушку. Что еще остается?
  
   55
  
   Сто лет бы ему нужно было раздевать девку. Сама разделась, легла, ничего не просит, слушает.
   - Ты, женщина, должна представлять себе любовь к тому же Аполлону. И не потому, что он мужик, а потому, что его золотые волосы имеют тоже значение, что и солнечные лучи. Любовь к божественному божит любящего и любует бога. Задумайся, почему так. Когда Сальвадор Дали безобразничал, его безобразия не выглядели только безобразиями. Фекалии превратились в драгоценные украшения. Не в переносном, а в ювелирном смысле. Люди, не знающие художника, плакали, увидев его в гробу. Бог стал смертным, а смертный вторично переродился в бога. Бог не спускается по иерархической лестнице вниз по ступенькам, наоборот, поднимается еще выше. Он отпускает руки и падает вверх. Я не верю в бога. Но я верю в божественные формы мироздания. Я говорю, наверное, чересчур барочно. Но сейчас такой момент, детка... Страшно... И приятно.
   Девушка успокаивающе сдавила его палцы своими. Степан, благодаря, ответил на пожатие, повернул голову... У Варвары обе руки сцепленны за головой в замок. Тогда кому он жмёт пальчики? Многорукому Шиве с шеей, синей от яда?
   Над Варварушкой поднялась голова. Она явно пыталась в темноте разглядеть его, Степана.
   - Варя, ты можешь включить свет?
   - М..? Я кажется задремала... Ой! - вскрикнула она, поворачиваясь то на Степана, то на черного человека. Вскочила с простыни, брошенной на пол.- Степа, ты где?! А это кто?!
   Вопрос поставлен правильно и если смотреть на вещи не единственным глазом циклопа, а стереоскопически, в таком случае следует спросить себя: "В самом ли деле человек предо мной - я сам?"
   Варварушка металась по мастерской в поисках одежды, полуоделась, нащупала у двери выключатель, вспыхнул свет. Степан в упор рассматривал человека перед собой. Смотрелся, как в зеркало, ибо тот, другой человек, точно так же напряжённо вглядывался в него. Ещё в темноте по прозрачным ушам стало ясно, что это он сам, а на свету так просто упоительная для художников-любителей точ-в-точность.
   - Мамочка! - пискнула девушка и убежала.
   Степану показалось, что наступило утро, когда он наконец задал вопрос:
   - Ты кто, а труашник?
   Тот человек, застегивая на себе его шорты (нет, его шорты, точно такие же, лежат рядом), ответил:
   - Я-то знаю, кто я. Вот кто ты такой, твою мать?!
   Степан надел свои шорты и скрестил руки на груди с видом человека, собирающегося устроить драку. Тут последние его сомнения исчезли, когда он разглядел круглый шрам на ладони, оставшийся от падения в студенчестве на донышко разбитой бутылки. Приходилось, с муравьиной кучей на спине, констатировать - перед ним, Степаном, он сам, Степан.
   - Ну, я балдею!
   Тот, другой Степан, напряженно хмыкнув, пошел включил плитку, поставил турку и встал вполоборота к нему, родному. Так становятся к опасному противнику, ожидая внезапного нападения.
   - Ты почему распоряжаешься моим кофе? - попытался максимально разозлить себя Степан.
   - Я распоряжаюсь СВОИМ кофе! Выпью его, и если после этого не получу разьяснений, кто ты такой, я тебе с наслаждением ударю по лицу.
   - Что-о-о-о-о?!
   - Что слышал, фантом.
   - Я фантом?!
   - А кто, я, что ли?!
   - Чёрт! Чёрт! Чёрт!
   - Дьявол!
   Оба чертыхались, колотили себя по ляжкам и ходили друг против друга, словно примеривающиеся клеваться бойцовые петухи, до тех пор, пока не завонял гарью сбежавший кофе.
   - Падла! - огорчился тот, другой Степан.- Первый... второй раз в жизни кофе сбежал.
   Степан решил помаленьку успокаиваться.
   - Ладно, Лжедмитрий, будем разбираться, кто из нас спятил. Вари кофе обоим, шпециалист.
   На шифровку "шпециалиста" тот среагировал мгновенно.
   - Как ты сказал?! Шпециалист?
   Идея им пришла одновременно. За время варки кофе, они выяснили путем поочерёдных дозовых откровений, что их скрытая от общественного глаза жизнь абсолютно идентична. Оба знали одно, без всяких градаций и исключений. Попивая кофе, подвели черту.
   - Две тысячи четвертый год. Двенадцатое июля. Два часа ночи. Что произошло?
   Самая безумная история его жизни, принёсшая как умопомрачительный успех, так и головную боль на долгие годы. Тайна тайн. Секрет секретов, не рассказанный ни единому человеку.
   - Не помню.
   - Та-а-ак!
   Вот это уже о многом говорило. Пошла информация.
   Ни о чем это не говорило, кроме дополнительного подтверждения собственной игривости. Лже-Степан с парусящими ушами прищурился.
   - Нет, кажется, вспомнил. Покатались на плотике с одной девчушкой.
   - Прикалываешься, гад?!
   Деваться некуда. Следует удобнее устраиваться на операционном столе и методично препарировать самого себя ланцетом.
   За окном светало. Неповоротливый город, истязая себя, еле просыпался.
   - Чем дальше в лес...- произнес лже-Степан и многозначительно посмотрел на Степана.
   - Тем ближе вылез,- уныло закончил Степан дедовскую присказку.
   Они выбрались на балкон, уложились животами на парапет и надолго замолчали, разглядывая чертеж города, потом одновременно локти на камень, носы вверх. В небе пролетел самолёт, надевая комочки облаков на шпажку выхлопа. Из Грузии, похоже, летит.
   - Ну, и что будем делать?
   - Не знаю. Но к Элечке, "строителям" и Наташечке всяко разно не пойдем. Разберёмся без соплей.
   - Согласен. Пройдем тише тени.
   Они, поговорив, выяснили, что в появлении дубля не было запятой. Никто не задремал, не проснулся, обнаружив самого себя. Оба испытали на собственной шкуре последние метаморфозы, вернулись из города в первом часу ночи, чуть не запнулись об Варварушку, раскинувшуюся на полу мастерской, побеседовали (сексом не занимались, чего ради?), и наконец взаимоотразились.
   - А может, один из нас фантом? У меня кровь - красная, у тебя - зеленая?
   Проверили, уколовшись иголкой. Кровь как кровь. Кроме того - больно. Обоим.
   Помолчали. И тут Степан, разглядывая оживающую бодрее столицу, почувствовал на своей щеке тот самый шершавый взгляд. Он не повернулся на него по банальной причине, вот только что ему подумалось о том же.
   - Мы не синоптики, чтобы ошибаться без угрозы потерять работу,- с деланным равнодушием произнес Степан.- Если тень убьет хозяина,- и тени конец.
   - Суки подколодные, бляди задушевные, кто же это с нами вытворяет?!
   - Мы с тобой, как настоящие комсомольцы, без трудностей жить не можем. Что дальше-то?
   - Дальше в гору бегом, с горы кувырком.
   - Остроумничаешь? - и вдруг всхохотнул.- А ведь здорово! Всегда мечтал на себя, придурка, со стороны взглянуть.
   Действительно, что-то в этом было. Всю свою сознательную жизнь интеллект меряет себя линеечкой, взвешивает, капает пипеточкой на ткани души "царскую водку", пытаясь определить собственную пробу и, соответственно, общественный вес, раз он общественное животное, а тут такая оказия! Здесь не потеть со страху надо, а пользоваться.
   - Ромашки-рюмашки?
   - Да уж. Лётчик должен быть всегда пьяным, потому что летать страшно. Но не сейчас. Пойдем-ка в город, яблок купим. Кому из нас не останется, всё равно сгодится.
   Они шлялись по набережной, выдерживая паузу. Так готовятся к битве, приглядываясь друг к другу, меняя диспозицию войск, пытаясь определить возможное слабое место противника. Убивать, конечно, нельзя. Но тут, знаете ли, такой случай подворачивается! Современный мужчинка изнежился. Вот раньше! Мушкетёры, шпаги, дуэли... Романтика! Главное, насладиться предоставленными возможностями.
   - А что если убивать помаленьку? Скажем, для начала я отрежу тебе один палец, потом два, три, семнадцать, двадцать и буду наблюдать, на каком конкретно пальце и уровне потери крови произойдет самоликвидация дубля.
   Только скусил шоколадную крышечку, мороженое сползло с палочки, словно палочка - раскаленный металл и полетело вниз. Увидев, что мороженого падает на сандалету, еле успел отлягнуть ногой.
   - Может мы настоящие близнецы? Мамуля что-нибудь там...
   - Одно мороженое на двух палочках.
   - А если жребий бросить?
   - А поцеловаться не хочешь? Нам ведь с тобой всё можно. То есть вообще всё! Раз один из нас нежить. Хочешь, я тебя зажмурюсь и поглажу?
   - Выблюю ведь на тебя, гомика,- и взялся демонстративно обсасывать палочку, с усмешкой, поглядывая на себя.
   - Возбуждает? Надо любить себя в искусстве! Вплоть до онанизма. Я себя люблю и холю.
   - Но все-таки вне онанизма.
   - Это верно, к сожалению.
   - Так может, попробуем?
   - Почему нет? Семь бед - один ответ.
   - Прямо сейчас?
   - А пусть видят, кислогубые!
   Они заржали на всю набережную, пуганув ворона с урны.
   - Ну, ты дуррак!
   - От дурака слышу! Пошли домой отселева.
   - Почапали.
   Тут же сверху им прилетел подарок судьбы. Перед ними в метре шлёпнулось беленькое. Может быть даже из зада того шуганувшегося от нехорошего хохота ворона.
   - Промазал снайпер?
   - Косожопый!
   Высказались по поводу небесного каловыделения птичек, враз показали в зенит палец, а от того, что враз, скривились.
   В лифте Степан, взяв себя за локоток, приблизился лицом к лицу на расстояние, имеющее особый смысл.
   - Если всё ж поцелуемся?
   - Кстати, открой-ка рот.
   Неделю назад вывалилась пломба и недосуг в связи с бурно протекающей жизнью, сходить к стоматологу.
   - Не звени ушами. Вывалилась она. А у тебя? Открой-ка зевальник.
   Степан чмокнул дуплом.
   - Мда... В самом деле. Может быть сейчас сходим, чтобы не так обидно было, если больно? Пускай уж обоим тогда сверлят до пяток.
   - Нет, сейчас не пойдем.
   - А что будем делать?
   - Не знаю, как ты, а я лично буду есть...
   - Компот,- закончил меланхолично Степан.
   И второй меланхолично матюкнулся.
   - Правда, хотел компот?
   - А чего же еще? Страусиный пенис?
   - А ты его видел?
   - А ты?
   Вскрыли семисотграммовую банку ассорти и взялись лениво кидать в рот вилками фрукты.
   - Человек - любовь Искупителя,- произнес Степан, раздавив языком о небо ананасовый кубик.- Покайся! Обожай меня! Проси у меня милости, признай свою вину и поклонись мне, как владыке.
   Про любовь Искупителя сказано равнодушно, про милость - с угрозой, про поклонение - насмехаясь.
   - А может, правда, поцелуемся? Ты меня любишь?
   - Я тебя люблю. И себя, само собой. Ты также. В таком случае, наших сущностей четыре, и если мы добьемся абсолютного слияния, будет пять. В какие времена мы могли мечтать о таких возможностях? Дух захватывает!
   - Помнишь, что Шаляпин Горькому сказал про твою душу? Или Горький Шаляпину... тьфу, богоеды хреновы!
   И так ясно, что у души жопы нет, она высраться не может.
   - Всё-таки у одного из нас шизофрения, н е л ю б и т ь м н е р о д и н у !
   - Догадываюсь, у кого.
   - Ты опять, Ирод?
   - Попрошу-ка молодой человек, обращаться ко мне на "Вы".
   - А пятки перышком не почесать?
   - Я давно утверждал, что в худшей своей части ты типичный скот.
   - Не скот, человече, а грубая открытая животная сила, без которой мужчина даже в смокинге будет выглядеть либо педиком, либо прирожденным слюнтяем, либо этим самым...- он пощелкал пальцами, вспоминая.- Кого там морлоки Уэллса откармливали вместо свиней?
   Город расшумелся вовсю. Степан, молча, раскладывал на голове узоры из фруктов, вешал на уши грушевые бока, раздавливая пальцами до середины их хрупкие тела. Степан не выдержал только тогда, когда Степан попытался затолкать в ухо виноградину.
   - Ты думаешь, над нами экспериментируют? - и стряхнул с головы фрукты.
   - Может и экспериментируют. У нас ведь тут сухо по самое ухо, - начиная выкладывать спиральку из оставшихся в банке мандариновых долек. - Изучают природу взбесившихся художничков. Что из себя, спрашивается, представляет природа взбесившегося художничка? Давай посмотрим. Листья неравнобокие кососердцевидные ланцетовидные обратнояйцевидные. То есть яйца у тебя с обратной стороны тоже видно.
   - Только у меня?
   - Ты не перебивай, жди своей очереди. Форма размножения ползуче-почковидная, какая же еще? Цвет тычинок неопределенный. Венчик грязно-желтый с фиолетовыми жилками. Околоцветник сростнолистный. Любит спиритозные удобрения. Какие мы уродились! Прямолинейно-шарообразные. Ты не переживай, я тебе потом сексуально спинку потру.
   - Я не переживаю. Я думаю, что с тобой буду делать, однопокройник. Не отрывайся - продолжай.
   - Какие мы противотанково-сумеречные! Много паразитных электрических токов. На изломе мякоть синеет и...
   - Хватит! Моя очередь!
   - Я не закончил, зайчик, и нашёл свободные уши, поэтому всяко разно придётся потерпеть. Массовая доля сухих веществ...
   - Тебе, может, ухо вместо пепельницы завернуть? Кончай!
   - Рано, голубок. Посмотрим на твой внутренний мир. Пищевод свободно проходим. В желудке натощак определялось бы умеренное количество мутного секрета, а так, знаете ли, плавают в молочке, окрашенном в бурое шоколадом, раздавленные ананасовые кубики, грушевое пюре, потерявшие благородную форму виноградины и так далее. Желудочный отдел отёчный, с участками пятнистости. В проксимальном отделе множественные гирро... э... гемырро...
   - Заврался, чмошник. Твой язык на подошву пустить, ей сносу бы не было.
   - Угол желудка не изменен. Привратник широкий... Ширррокий привратник! Слизистая его, знаете ли, пестрая, перистальтика активная. Говна много!
   Удар пришелся косо. Кулак скользнул с живота на ребра. Степан ответил сразу же. Ему было даже удобнее отвечать сверху и он коротким тычком воткнул кулак в ухо. Они сцепились и закувыркались по полу, ломая ножки стульев. Степан мордовался в своей жизни раз двадцать, но такой осатанелой драки с ним не случалось. Не растрачивая дыхание на ругань, катались по мастерской, кряхтя, выламывая друг другу руки, стараясь попасть кулаком в лицо, пальцами в глаза, коленями в пах, молотили друг друга со зверской силой, сминая телами оставшиеся холсты у стен, не чувствуя боли содранных казанков, промахиваясь, хлопали в доски пола. Беспощадный отчаянный смертный бой. Упоительная дуэль подобий.
   Поняв, что силы их абсолютно равны, взялись за тяжелые предметы, надеясь на удачу. Метали друг в друга обломки стульев, один вырвал умывальник и бросил его со стоном через всю мастерскую, другой разбил татуированный станок ради палки, попытался ударить ее мореным телом, на котором горела оранжевая надпись: "Не думай о предстоящих делах уставшим" и половинка другого отрицания: "Не сердись...", но промахнулся и сломал палку о холодильник. Холодильник тоже полетел через мастерскую. Разбив окно, изрезавшись о стекла, вывалились на балкон. Истерзанные, еще покатались какое-то время по протестующе мурлыкающей жести, в последнем остатке сил сомкнули руки друг у друга на горле и замерли, взаимоудушаясь действительно самым пошлым образом. Пошлым потому, что из пальцев уходили последние силы и ими, пожалуй, можно только чесаться. Понимая это, больше ничего не оставалось делать кроме самого последнего.
   - Пусть наши враги сдохнут сегодня, а мы умрём завтра!
   - Сегодня рано, завтра поздно умирать. Покончим с этим, брательник!
   И они, перевалившись через перила, не расцепляясь, полетели вниз, напугав по дороге к цели, пролетающего ворона.
  
   56
  
   Городские пейзажи Иван писал не то чтобы засыпая, но ради идеи, не тянущей даже на обнародование.
   - Слушай, Степка, я больше не могу мазать! Проще украсть из музея пейзаж Поленова, написать на нем пару своих фигур и переподписаться.
   - Ты художник или кто? - бросил через плечо Степан и положил в тень здания мазок английской красной. Вильчевский не ответил, поморщился на холстик и собрал этюдник. Они давно уже слюнявили эту тему. Позади диплом, впереди жизнь, а плана жизни до сих пор нет.
   - Хирня на постном масле! Помас-памперс, нефиг-нафиг! - сплюнул Иван.- Свое лицо надо искать где-то. Может в академию податься?
   Степан, отлепив крыши речного вокзала мастихином, возразил в том плане, что какая разница , что заканчивать: оформиловку, как они, педагогическое или театральное. Дело не в этом. Если тянет писать картины, образование не причем. Важна лишь методика. Нужно сидеть грыжей за мольбертом, работать, как механизм и не без основания ждать, когда количество, от которого дохнут мухи, гармонично перерастет в качество. Сиди и корпи. Причем здесь, спрашивается, образование? Оставьте киснуть его в худучилище за батареей парового отопления. И тоже собрал этюдник, прикнопив сырой пейзаж к обратной стороне палитры.
   - Но, Степашечкин, искусство искусством, а море пинать можно только остограммившись.
   По этому поводу спорить смешно. Они купили две бутылки югославской "Кадарки", оказавшейся такой карамельно-поганой, что уже первые ввергаемые полстакана пошли наперекосяк. Всё равно дело, проперхавшись, настаивал Степан, пейзажик, вон, худо-бедно изобразили. На пейзажике - река Енисей, на той стороне - здание речного вокзала, гордый шпилек строго пополам разрезал синее небо, влево на запад посредством тщедушной мальвы, вправо на восток значительнее, посредством ультрамарина.
   - Работай и жди качества. Главное - не неписать и не нюнить. Ясно?! НУЖНО ДЕЛАТЬ ДЕЛО! И армия восклицательных знаков позади, стойких, как героические полки членов во время семяизвержения. Нужно быть коллекционером. Петр Великий собрал Кунсткамеру, граф Калиостро - дураков, индейцы коллекционировали скальпы. Любая мелочевка сгодится, если ты художник. Понял, Ванька?!
   Собирается по жизни всё. Одна мозаичная плитка - это одна мозаичная плитка. Но осколком бутылочного стекла спокойно можно облагородить кантарельную смальту храма Христа Спасителя. Чересчур уж блестяще. Нежизненно и неестественно. Всё - подразумевается не монотонное разнообразие Кунсткамеры, дураки Калиостро и скальпы индейцев, банальное кучкование предметов в одном месте, всё - это опыт, а значит искушенность в вещах, не дающихся пониманию зевающим прохожим вокруг. Не потому несправедливо, что вот этот дядька с картошкой в сетке вдруг зевнул, а потому, что чуть позже прозевавшемуся дядьке будет наплевать на любую идею, проросшую выше его картошки. Справедливо потому, что правда. Обыватель есть обыватель, а художник совсем не то, что обыватель. Он хулиган. Только хулиганить надо уметь. Лично Степан Бумажный и коллекционировал, и художественно хулиганил. Нет, ну правда! Насколько был способен. Что тут у нас есть? Первый частный заказ партячейки разве плохо? "Революцию" он писал как положено, перевернув картину кверх ногами. Если - революционный порыв масс, значит так оно и должно быть. Истерика коммунистов - это тоже, в своем роде, кусочек смальты. "Это не революционные солдаты. Хамы какие-то уголовные." А когда его замела после третьего курса родная милиция в Евпатории - разве плохо? Подумаешь, показалось сотруднику, что его похмельная физиономия в розыске. Зато ночь провел в камере предварительного заключения с настоящим бандитом и наслушался таких историй, хоть бы их не слушать! А псы его? И он одетый в цивильное, Маугли. Какая-то черствая душа выкинула на помойку щенков. У них еще только глаза открылись... Нет бы сразу утопить, чтобы не мучились или как их ещё там казнят за ненадобностью? Степан положил всех шестерых в коробку и поставил у входа в поликлиннику, может кто сердобольный приберет. Ходил каждый час и поглядывал - не прибрали ли? Не прибрали, знаете ли. Пришлось поселить их в сараюшку, умудриться среди ночи достать резиновую соску, молока, а потом кормить их каждые два часа (разродившиеся мамаши знают, что это за мука). От отчаяния он завыл натуральным образом. Надо идти дружить с девушками, а тут щенки. И подходя каждый раз с бутылкой молока к сараю, Степан выл. Щенки же начинали шумно биться в доски, радуясь сигналу к еде. Скоро художник стал предводителем стаи. Окрепшая шестерка волкодавчиков понимала все интонации его воя, рычанья и беспрекословно подчинялась, стоило только сильнее клацнуть зубами. Человеческую речь собаки от Степана не слышали. Банда получилась. Вожак идет по Красноярску, руки в брюки, а вокруг него - стая, готовая разорвать любого, косо посмотревшего на предводителя. Раздавать их была та же самая смальта. Если точнее, шесть отдельных мозаичных кусочков, отсвечивающих разнообразными трагичными цветами.
   Вильчевский ругнулся по поводу своих родственников и убежал заполошный, а задумавшемуся Степану поганая "Кадарка" вдруг сама полилась в горло. Понимая что это свинство, швырнул выпитую бутылку через сколоченный пацанвой плотик в заливчик реки. Прищемив горлышко другой в пальцах, пошел вдоль берега. Торговый центр, повисший у него на правом плече, наконец обмяк, стеклянные двери захлопнулись, погасли огни, отливом с общественным транспортом откатилась масса покупателей и из служебного входа выбегали последние торговые работники. Степан добрел до песочницы и сел на доску ограждения. Отсидевшись, снова открыл этюдник, вернул пейзаж в работу и автоматически помазал ещё, не ради качества, а так, ради тех же мух, имеющих конституцию - дохнуть.
   - Чарли, Чарли! Не отставай, бобик!
   Мимо степановой песочницы двигались веселые любовники и такса Чарли. Сильно сказано по поводу продвижения любовников. Они подпьянели в такой степени, что проходили мимо художника целую вечность. Хохотали, висли друг на друге по очереди, гладили друг друга по джинсовым попкам, обещая друг другу беспрецедентную ночку, делали шаг вперед и три назад, три вперед, садились на бордюрину и принимались шептаться, хихикая. Грустный Чарли (таксы, правда, почему-то такие грустные по жизни.) шлялся вокруг своих номинальных хозяев, оборачивался к Степану, мол, сам видишь, как меня угораздило. Любовничек звонко помочился на плевательницу, в который раз пообещал подружке сногсшибательную ночь любви и к двум часам, пискнули часы на руке, с грехом пополам скрылись за углом пятиэтажки. Степан почти их полюбил, ему стало грустно без веселой сутолоки любовников. Он одним махом выпил початую "Кадарку" до половины. Город спал, последний пешеход прыгнул в подъезд, в нём загорелись лампы, за матовыми стеклами человек превратился в коллеблющегося призрака и воспарил к себе в укромный угол. Панельный дом стоял тёмный и только единственное окно, с открытыми настежь рамами, светилось над головой художника. Степану стало неуютно, оттого что в окне, вот еще вне программы, торчит по пояс какой-то бессонный подросток и он спросил:
   - Не спится? Выпить хочешь?
   Окно погасло, но скоро хлопнула входная дверь, и парнишка сел рядом. А от протянутой бутылки отказался простуженным голосом.
   - Как хочешь. Пить - здоровью вредить. Но если пить - значит идти до конца, до зелёных соплей. Согласен?
   - Десять лет я не могу найти дорогу назад. А теперь позабыл, откуда пришел,- продребезжал парнишка.
   Довольный Степан чмокнул губами. Вовремя сказано. Тем более, это его китайцы, запоем читаемые последнее время. И отличная смальтинка, разумеется. Нет, друг Иван не прав насчет образования. Из иронического интереса к тем же микроцефалам, в одночасье можно разработать макрофилософию, способную перевернуть мир. А образование - всего лишь способ внутренней организации. Мир можно научиться организовывать даже на самом элементарном уровне. Вот сейчас, в ночи, после веселых любовников он парнишке предложил хлебнуть скверного вина, а ему неожиданно ответили на чистейшем китайском, да еще угадали момент и где-то заинтриговали. Правда через минуту интрига разрешилась самым пошлым образом.
   - Хочешь я тебе минет сделаю?
   Степан сразу скис и допил вино до донышка. Он думал и о гомосексуализме. Но философское тело в данном конкретном случае формировалось плохо. Уж очень мешали здоровые инстинкты.
   - Хых! Если у тебя нет проблем с позвоночником, значит у тебя позвоночника нет. Тебе поэтому и не спалось?
   Парнишка опустил голову и качал ей так долго, что Степану стало ясно - дело не в мешающем сну естестве, точнее - противоестестве. Тут похоже другое.
   - Тогда зачем тебе брать мою письку в рот? Я свой член, знаешь ли, не на помойке нашёл. Ну я просто балдею!
   Тут же захотелось выпить чего-нибудь покрепче. Мальчишка молчал долго, но когда ответил, художнику стало совсем кисло.
   - Плата за одну услугу.
   Нет, такую бракованную смальту Степану Андреевичу Бумажному не надо, слуга покорный. В крайнем случае заменит на другую.
   - Ты кто? - спросил Степан.
   - Неважно. А ты кто?
   Это уже другое дело. Можно начинать удобоваримую беседу. А то, понимаешь ли, так сразу максимализм эсеров, предателей рабочего класса.
   - Художник я.
   Длинющая пауза и вопрос:
   - Хороший?
   - Думающий! - чуть разозлился и попытался разглядеть собеседника - стрижка "бобрик", почти под нуль, неразвитое подростковое тело.
   "Щуплый ты педик!" - подумал от слова "щупать".
   - Доказать можешь? Это этюдник у тебя?
   Ничего себе пассажи! Заменить что ли мозаичный фрагмент?
   - Я не просто так...Если думающий, да ещё художник - значит сможешь сделать одну художественную штучку,- положил ладошку на степанову руку, так что мороз пошел по коже, не то чтобы от отвращения, но здоровые инстинкты сработали сами по себе.- Ты не думай, я выкуплю за любую цену. Миньет я уж... так.
   - Мне нравится наш разговор, человече,- распрямил спину. - Да, я хороший художник, верь не верь. И буду еще лучше! Одни врачи, что ли здоровые?
   И не потому что вдруг чего-то ради хвастаться первому встречному-поперечному, а потому что всё равно уже кое-что наметил на ближайший год. Сначала поднимет пейзажизм, когда торчать на улице станет холодно, в тепле займется натюрмортом, к Новому году должен написать семь портретов, а к Пасхе помолится, попостится и начнет с Божьей помощью подкрадываться к знаковым системам, которые внутренние конструкции вещей. Безумно, конечно, сложно, пока даже близко не ясно в каком месте вообще искать, но Пикассо нашел, Матисс нашел, Кандинский нашёл и так далее. И он обязан, тем более, что великие начинали искать как раз в возрасте Степана. Вот подлец, разбередил-таки душу! Открыл этюдник и бережно отъял сырой пейзаж речного вокзала.
   - Пойдем, маловер, покажу! За что купил, за то и продаю.
   Они вошли в конус света от фонаря на углу пятиэтажки. Парнишка взял пейзаж, изучал его, близоруко щурясь.
   - Я рассматриваю картинку, а ты меня. Что вылупился, цветник юности? Девушка я. Ты думал педик?
   Степан гулко сглотнул горлом. Нет, точно пора водки принять на грудь. Вернула пейзаж.
   - Руками можно сделать практически всё. Головой очень мало. Забирай свою мазню. Не получится из тебя великого художника.
   Голос у нее - будто кто-то колет молотком через полотенце фарфор.
   - Голоса теперь тоже нет,- ухмыльнулась.- Облучают,- и равнодушно закончила.- Рак у меня.
   Степан инстинктивно отпрянул. Можно сказать отпрянул, на самом деле с хрустом вломился в куст сирени.
   - Ну ты запустила мне ежа под череп!
   - Ежа я не запускала, а вот водки внутрь могу... Тем более, если согласишься. Только думается, и ты слякоть. Скоро месяц будет, как предлагаю повеселиться... Все трусы!
   Степану небо село на голову, когда он увидел в кармане ее брючек рукоять. Ему ли не знать револьверную конструкцию? Прошлой весной стрелял у таёжников.
   - Иди себе дальше случайный прохожий. Худо-жник!
   Степан попытался собраться.
   - Эй, как тебя зовут?
   Ответ прост - у нее нет имени. Зачем оно ей теперь? Есть хоть какой-то в этом смысл? Для Степана ясно одно, малодушная мыслишка, но верная на первый взгляд - исчезнуть. Поскорее уйти в темноту и забыть. Затоптался на месте с распрей в груди, закружился, будто пятки жгло.
   "Ей же ещё меньше, чем мне. Двадцати не будет. Мазёво!"
   Вот тебе и мозаика жизни, пристрастный мозаист, балующийся искусством с неэстетичными дырами от неподошедших смальтинок.
   - Блин! - Степан побежал.- Подожди... как там тебя?
   Догнал девушку уже на площадке второго этажа, когда она отрывала ключом дверь.
   - Слышишь..? - выбросил руку к ней.- Дай пушку!
   Не было ничего: ни эдакого снисходительно блеснувшего взгляда, ни малейшего жеста, ни значительного слова. Молча положила в ладонь оружие. Где она его только достала? И поглубже забил револьвер в карман.
   Конечно, он будет пить водку, что зря спрашивать. И закусить не дурак. Голод вдруг зверский прорезался. Из комнаты к ним в кухню вошла женщина в халате.
   - Здравствуйте.
   Степан с полным ртом водки только тряхнул башкой. Проглотил, но поздороваться по-человечески не смог, нужно было срочно заесть. Затолкал в рот кусок хлеба и е щ е р а з м о т н у л чубом.
   - Ух-хы! Здрасьте, наконец.
   У женщины - невыспавшиеся глаза. Степану, когда глотал и занюхивал вторую рюмку, стало ясно,- сон здесь не причем. Такие мешки под глазами будут только в одном случае - когда человек плачет. Причем плачет тайно, по ночам, зубами зажав наволочку, чтобы никто не услышал.
   - Мама, иди спать. Дай с мальчиком пообщаться.
   Но после третьей рюмки общаться пришлось только с матерью. Степан шамкал, набитым едой, ртом, поминутно воровато оглядываясь на захлопнутую дверь кухни, за которой исчезла девчонка.
   - Вы что, рехнулись?! - некрасиво кусая с конца батон колбасы. Нарезанные кружочки он уже сожрал раньше под водку.- Надо же бороться до последнего! Человек биологически устроен так, что мужик в состоянии бегать за мамонтом двадцать три часа в сутки! Ему достаточно часа выспаться. Вы знаете какие скрыты резервы? Это же бездна! Это... это... Йоги вон могут левитировать. Смотрите, на хрен! - показал пальцем на бутылку. - Если передо мной будет стоять вопрос жизни и смерти я заставлю эту водку самой течь мне в горло по воздуху! - и физически-банально выплеснул в рот следующую рюмку.
   Плакать женщина научилась без единого звука. Из глаз брызнули слезы, лицо будто смяли невидимыми кулаками.
   "Плачущая женщина" Пабло Пикассо, 1937, национальный музей. Гениальная вещь!" - отметил про себя художник.
   - Мы всё пробовали. Нетрадиционное лечение, мумие, колдуны, голубая глина...
   - Обливание ледяной водой пробовали? Надо каленым железом вздрючить иммунную систему, чтоб не филонила защищаться, - хлебнул ледяного "Колеса фортуны" из горла бутылки. - Фу-у-у... Можно перестроиться, блядский род! - завалился спиной на стену в обоях с кисловислыми колокольчиками.
   Женщина оттёрла глаза кухонным полотенцем.
   - Моя дочь сильный человек. Ее отец такой же был. Мне дали потом прослушать запись из "черного ящика", когда самолет падал.
   "Долбаная жизнь!" - рука сама потянулась к "Колесу фортуны".
   - Он не паниковал, как все в "Туполеве". Он рулил, пытался спасти самолет и спокойно насвистывал "Ты меня уже не полюбишь". Вы, конечно, не помните, был такой шлягер восемь лет и одиннадцать месяцев назад.
   Кухонная дверь открылась.
   - Наговорились?
   Смотреть художнику противно на колбасу, от которой остался только оранжевый чулок. Не на ту, которую он сьел, а на эту, с выпадающими от облучения волосами на тыковке. "Просто невероятно сколько я могу выпить пива, вина и водки одновременно! - подумалось весьма трезво. - Самое интересное, чем больше выпьешь, тем голова у сибиряков зашибистей работает." Однако как не лакай, пьянство не будет заметным явлением в искусстве. Но и не использовать пьянство грамотно - грех. Это также верно, как то, что он не будет великим художником.
   "Ну знаешь ли доходяга, у меня ещё всё впереди! Не тебе судить, пускай мозгоеды-искусствоведы решают!" Ух заела художника такая дефиниция! До того взыграла душа праведным гневом, что, ударив кулаком по столу, рявкнул:
   - А что ж ты тогда сама себя не хлопнешь?! - и схватился за рот. Он проговорился, как последний иуда-христопродавец. - Ну я хотел сказать, почему бы... - дальше фантазийно развить тему с ходу, в другой плоскости, времени не хватило.
   Женщина, наверно, первый раз заплакала в открытую, не стесняясь чуть ли не интимного стона. В степановых глазах куб кухни кувыркнулся и криво-пьяно встал на один из своих четырех углов.
   - Ты сам попробуй, трепло! - процедила сквозь зубы и отвернулась в окно.
   - Водка ещё есть?! - весело спросил Степан и, не получив по понятным причинам ответа, полез в карман брюк. Жалко, что у Сатурна не было пистолета, ему, бедолаге, пришлось пожирать своих детей, а так бы, пиф-паф, и не жить Зевсу-наследничку.
   Она думает, что в игрушки ее перевернувшегося мира кроме неё никто не сможет играть. Чудненько! Он ей сейчас докажет, что она не права концептуально. Он сам сюрреализмом тешиться. Во всяком случае начинает. И вовсе здесь не при чем гремучая смесь "Кадарки" и "Колеса фортуны".