Diamond Ace: другие произведения.

Нематоды

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Третья, заключительная повесть из цикла "Тяжёлый дождь".
    Прошло три года с того момента, как главный герой очутился в "Лэнготе". Теперь его воспоминания - это лишь набор фактов о прошлом, лишённый какого-либо эмоционального контекста. Он стал сценаристом "Лэнгота" и создаёт новые личности для людей, которые в этом нуждаются. Но только сейчас Марвин начинает ощущать все побочные эффекты электросудорожной терапии, а его клиенты становятся теми, кем когда-то был он сам. Из "глубокой памяти" выпадают самые тяжёлые фрагменты и давят на едва наладившуюся жизнь.
    1."Тяжёлый дождь"
    2."Сломленное поколение" (переходная)


[Нематоды]

Prologue

Вертикальным людям

   Рисперидоновый заговор. Эллисон Чейс. Мёртвая Рут.
   И Дэл. Якорь без судна, пригвоздивший мои сожаления к памяти, которой больше нет.
   Даже я тогда, три года назад, купился на эту срань о нейролептиках.
   Но чем дольше я лежал в кровати, тем быстрее сходился ряд: Эллисон сдала меня в "Лэнгот". А дальше - вам всё известно. Они оставили мне факты, забрав привязанность. Ирвин Ялом, на которого доктор Чейс, должно быть, регулярно подрачивает в своём кабинете, назвал бы это "Лечением от любви", ведь теперь у всего есть названия.
   Эпистемофобия, парадокс Паррондо, копирайтинг, фроттеризм.
   И чем сложнее понятие, тем меньше его ценность.
   Настало время максимально усложнить жизнь.
   Ради себя, ради окружающих, дантиста, официанта, проститутки. Уже не модно мыслить откровенно. Нужно обязательно нагромождать, лгать и притворяться. Заставлять всех делать так, как ты говоришь, а не как делаешь. Помните? Правда никогда не станет чем-то приятным, а только подтолкнёт к ужасающим глубинам миропонимания. И чтобы отгородить себя от боли, достаточно поддаться иллюзиям.
   Но насколько сложными могут оказаться нематоды, возомнив себя разумными?
   Обезьяна видит, обезьяна думает, обезьяна делает.
   Спустя месяцы реабилитации я обнаружил грёбаную уйму времени, пустую записную книжку и зажатую в желудке экзальтацию. Тогда мне не хотелось никого спасть, трахать наркоманок в исповедальне или навещать Эллисон. Наверное, я даже лично нацарапал бы им пожелания на надгробных плитах in memoriam.
   "Хватит врать".
   "Хватит врать".
   "Хватит врать".
   Самообман провоцирует тебя. Инициирует недопонимания, потоки рефлексии и компромиссы. Необратимость поступков вынуждает тебя принять как факт неизбежность всех событий, что произойдут. Они обязательно произойдут, заставив тебя жалеть о чём-то. Ты возьмёшь океаны слов назад, пытаясь заслужить прощения. Придумаешь мириады оправданий и миллиарды причин тому, что сделаешь. Найдёшь все слабые места в своём теле и станешь давить туда, пока кто-нибудь тебя не остановит. С приближением катастрофы хаос станет упорядоченным, флуктуация обнаружит себя "как раз к месту", и тогда система выйдет на новый уровень самоорганизации, но части её вновь распадутся по направлениям, будто имитируя неминуемый беспорядок в более гротескной и зависимой форме.
   Иди нахуй, Гейзенберг. И ты, Эверетт.
   Клоназепам и трамадол вернули мне настроение.
   Собрали части воспоминаний в причудливую картину, размытую Ван Гогом и вытянутую Модильяни. Кавалькада образов из прошлого превратилась в не более чем статистический отчёт. Ты позавидуешь мне, а я скажу вот что: ничего нет, когда нет памяти. Мне понадобился год, чтобы без ущерба для себя посетить Эллисон, поговорить с ней о том, как мне хотелось оттрахать её голову в каждом из доступных смыслов.
   - Я знала об этом.
   А я сказал, что она врёт. Нихрена она не знала, а пошла по наилегчайшему пути: препоручить проблему, которую была не в силах решить сама, людям, способным стереть мои чувства, когда я уже был готов начать любить и молиться. Спасибо и желаю мучительной смерти, Эллисон.
   Не стану лгать, минет она мне всё же сделала. Такой же скучный и непрофессиональный, как и её психотерапевтический опыт. Ведь ей некому изменять. Доктор Чейс и по сей день считает яйцеклетки и подыскивает донора спермы для своей матки, что вот-вот схлопнется как волновая функция, убивая и не убивая бедное животное в суперпозиции. Мистер Морелли трижды пытался повеситься, узнав, что его сынок решил узаконить отношения с монохромной мечтой по имени Роберт. Аманда изо дня в день обменивает рецепты Дороти на бензодиазепины, предпочитая депрессивные медитации в своём подростковом убежище друзьям и школе.
   Нитразепам. Диазепам. Лоразепам.
   Все они будто из Нового Орлеана. Скучные и примитивные черви, которым нужно диванное мясо. Оно же будет мыслить с ними в унисон и подпевать заблуждениям в чистой приме. Ноль тонов и ноль перспектив. Онлайн-гниение без осознания трагедии. Но я не стану им помогать.
   Есть только я, а всё сущее - чей-то блеклый сон. Пусть эти люди отныне снятся кому-то другому. Например, богу. Ведь нет ничего столь же абсолютно иллюзорного, нежели сущность, которой они нужны. Бог говорит с ними по воскресеньям, выбирая монеты из карманов, вымывая ими тревоги прихожан. Антропоморфный бред, помноженный на неприспособленность к такой жизни, которая подчас выбивает всё дерьмо из жирных эскапистов, старых кретинов и маленьких недоумков.
   Нет, нет. Они сошли с полотна Джорджоне, и я обязан их уважать, отдавая дань и достоинство всему живому.
   Только сознание - ошибка эволюции, и это значит, мне не стоило бы снисходительно относиться к чему-либо разумному.
   Ведь в противном случае - даже я есть просчёт и допущение, которым можно пренебречь.
   Два года мне понадобились, чтобы навестить Каталину.
   Красивый цветок, который не поливали. Даже не мыли, не стряхивали с неё пыль. В палате пахло мочой и менструациями. Постельное бельё, конечно, меняли, но вряд ли эти ангелочки в санитарных халатах только и ждали момента, когда больная Каталина потечёт по белому, оставив несмываемые пятна множественных овуляций и нерождённых детишек. Покрывало замерцало геморрагической сыпью. Железный запах крови и влагалища, которое не казалось боле таким привлекательным.
   Заберите память. Останутся лишь бесцветные намёки на то, что когда-то эту женщину любили. А теперь - потрахаться и подохнуть, даже не оставив стыда под одеялами редких коитусов и встреч с разговорами либо о прошлом либо о планах, которым тяжеловато сбыться в смирительной рубашке, отделяющей безумие от суицида.
   Я любил Каталину. А теперь лишь знаю, что любил. Бедолаге не легче, а мне насрать.
   Природа вытаптываний чьих-то надежд.
   Окружение ждёт ответа и признаний, а я стараюсь осилить новое "Я". Беспрецедентно пустое, безразличное и апатичное. Бросить всё и уехать на Аляску, сесть у камина и чувствовать каждую часть света, что врезается в известные атомы, создавая небесное сияние как способ отвлечься от тяжести. И это давит, и давит, и давит. Вот-вот я пойму, куда ведут эти спектры, но засыпаю невовремя.
   Все засыпают невовремя, оставляя помыслы холодным утрам, что сожрут идею новыми заблуждениями и тяготами, обросшими уймой ничтожных реминисценций, какими мы окружаем себя во избежание одиночества.
   Мне некого винить. Более того я - урод и мне нужна помощь. Та самая смирительная рубашка, что потуже стянет сломанное тело, которому отчаянно хочется разбиться о плиты тротуаров одинаковых улиц.
   Я остался в квартире без окон, без фотографий и звука.
   Песня - не музыка.
   Этот третий год мог закончиться комой или падением. Но дружок Пола Маккалеба предложил мне кое-что поинтересней. Писать сценарии для таких как я.
     

0+1

Слизывая восторг

   Днём ранее я лежал в постели в ожидании сна, пытаясь унять тревогу, разлитую по многим членам неподъёмного тела.
   Когда сознание переходит едва заметную границу бодрствования и сна, а ритмы меняют названия с "альфа" на "дельта", стирается восприятие себя как целого. В такие моменты здоровые люди, лишённые каких бы там ни было тягот и не обременённые планами на все свои "завтра", проваливаются в фантазии и открывают глаза уже в днях недели. Я же слышал, как кто-то смеялся. В межсинаптических пространствах импульсы замирали в ожидании судорог, руки сжимались на каждый приступ ненастоящего хохота. Я не стремился унять это. В последнюю очередь я думал о том, как мне спастись. Каждая реакция загоралась витками сценариев для Марвина, Тайлера и Сета. Музыка, что сопровождает ночи в моей комнате, глушила панику. Я словно спускался по лестнице, отдавая мышцы чужому клёкоту. Толчками организм вытряхивал эписиндром, которого, должно быть, и не было.
   Мне не хватает Элтона и его проповедей. Обдолбанного морализатора, которого я же и придумал.
   Но он хотя бы знал: всё, что нужно людям, лежит у меня кармане. А сострадание, милосердие и прочая срань - атавизмы, опущенные за невнимательностью.
   Понедельники превратились в среды, пятницы - в субботы. Как ни назови своё состояние, какую переменную ему ни присвой, мир продолжает держаться на трёх китах: голод, секс и наркотики. Пространство сжимается, унифицируется, подгоняется под стандарты. "Икеа" консолидирует отправки целыми городами, и не разберёшь, где ты проснулся: Огайо, Штутгарт, Осло или Милан. Ахроматическая палитра, дешёвые и аккуратные формы, однообразные спальни с такими же женщинами, выкрашенными во все типовые каталоги, одетыми в торговых центрах и накормленными "Цезарем". Их фотографии - это копии, а паспорта - копии копий. Им нравятся доступные страны, пирсы, имена на песках, фуршеты. И пока кожа бледнеет, они с каким-то агоническим восторгом разносят информацию о перелётах, точно пилигримы - сифилис. Они это делают. Встают в один ряд и хором запевают песню о себе, полагая, что все только и ждут подобных мемуаров: монотонных вокализов об одном и том же.
   Обезьяна видит. Обезьяна считает это удачным. Обезьяна подражает.
   Такие как Эмми нашли не самое обычное применение "Лэнготу". Их не бросают мужья, их родственники живы и дышат воздухом, моргая и оформляя тысячи кредитов, превышая разумные лимиты; их дети рождаются в срок и без мутаций; их память - радужные диапозитивы. Но все они ходят по кругу. Зарабатывают на приключения и разбивают губы в историях о пьяных выходках. А потом вновь зарабатывают, теряя интерес к самим себе. Вечность как бы не замечает их. Она просто повторяет их действия, выделяя редкие отклонения от нормы. "Лэнгот" помогает бесконечности, убивая шаблоны одним разрядом. Я же...я просто придумываю всем этим Эмми скучное прошлое, чтобы первые дни остатка их жизни казались полными дорог и мечтаний. Будто и не случались Вьетнамы, Дубаи и Лувры. Будто эти отбросы впервые изумятся тому, чему радовались "однажды" или "когда-то".
   Всё сворачивается в триаду. Не родиться. Не быть вовсе. Быть никем.
   Только ради того, чтобы заново прожить клише и аналоги, но получить безмерную порцию якобы забытых эйфорий и оргазмов, отлитых в открытках, аккаунтах и магнитах.
   Десятки открытий в одном теле.
   Сотни экстазов для мягких машин, что стареют и ломаются, но продолжают поражаться порнографии, героину и книгам. Новизна теряет актуальность, когда всё настоящее становится неизведанным.
   Дубли. Штампы. Повторы.
   Моя Эмми - первая из потерявшихся.
   - Браслеты, пропуски, порошок, эскизы. Всё в этом ящике. Оставьте мне Чака.
   Чака?
   - Да, моего пса.
   Она бросила измятый листок с пожеланиями на металлическую шкатулку, закурила и вышла. Видимо, трактовка "клиент всегда прав" требует доработки, но я не сказал ни слова. Девчонке, как мне тогда показалось, и впрямь порядком поднадоела шумная жизнь, раз к семнадцати годам она успела износить себя эстетикой ювенильного гниения.
   Тощая. Отстранённая. Грубая.
   Маленькая Модель, которой не хватало сил, чтобы как следует надавить на клитор.
   Принцесса из бетономешалки. Ей наскучило всё, о чём мечтают другие.
   Помните?
   Серия однополярных прямоугольных импульсов. В остальном - работа сценариста.
   Пробуждение, мягкое введение в личность, достоверность причины и несколько недель терапевтических сеансов, во время которых дозированно подаётся нужная информация. Безусловно, когда-нибудь пациент очнётся и поймёт, что существует "Лэнгот". Но как отличить вымысел от реальности, когда ты убеждён в достоверности своей индивидуальности, а все кругом убедительно твердят одну и ту же неправду?
   Многие попросту тратят время на то, чтобы понять, насколько вещественны их переживания. Иные же, например - Эмми, просто принимают себя и свою амнезию как херовый факт. Они не роют в себе тоннели и не заполняют пустоты догадками.
   Они берут трамадол и валиум, ложатся на диван и предаются забвениям в прекрасных и несвязных помыслах. Как сейчас.
   И поныне мы проводим часы в общих выдумках. Некогда дочь неприлично богатых и занятых родителей превратилась в "сироту" и потаскуху, вставленную метом или кислотой, подсевшую на дешёвую аптеку и мультики, которые она смотрит без звука.
   - Так они не раздражают.
   Эмми тяжело дышит. Её тело отключается, принимает безобразную форму. Секундное исступление сменяется оцепенением, липкая кожа остывает, лёгкие будто наполняются тёплой водой.
   - Я плакала за деньги, да? Ну, типа голой позировала для извращенцев типа тебя?
   Говорю, так всё и было.
   Ведь только я знаю, во что превратилась эта девочка. Мисс Мира без ногтей, ностальгий и тревог, нашедшая кратчайший путь к удовольствию.
   - Типа пихала в себя бутылки, пока...как там его...Джефф щёлкал меня?
   Именно.
   На самом деле, Эмми никогда не занималась этой ерундой. Она просто жгла топливо на школьных вечеринках, сношалась с каждым неудачником из колледжа неподалёку, выдавая себя за студентку. Взрослую, самостоятельную леди, которой просто хотелось мужского внимания. Их денег, их членов, их обожания.
   Теперь нагота ей кажется естественной, таблы - панацеей, а я - архивариусом и знатоком её прошлого.
   Когда не помнишь себя, остаётся верить на слово. Какую бы блажь ни толкали эскулапы и Марвины. Марвины ей нравятся больше остальных.
   - Сет...как будто в теннис играешь. А для Тайлера ты не такой крутой. Уж прости. Вообще, тебя должны были назвать Барни. Такой весь приятный Барни. И рубашку заправляешь в брюки. Не хватает библии на тумбе и типа распятия под кроватью. Тогда бы я точно решила, что ты какой-нибудь сектант или педик. Педики, знаешь ли, тоже молятся.
   Говорю, что любовь и молитва чуть не убили меня. Так что библии - в магазинах, распятия - в мусорках.
   Религия - ритейл. Теперь в храмах можно не только купить искупление или выудить прощение, но и приобрести электронные свечи на случай, если восковые светила будут гореть недостаточно долго и ярко для исполнения самых заветных желаний.
   Поёбывание верных адорантов: покупайте билеты в рай, а сработает ли - узнаете, когда сдохнете.
   Славный трюк, церковь.
   На выходе из дома божьего есть шанс немного приблизить спасение: бросить десятку, назвав её пожертвованием. Кот Шрёдингера чувствовал то же: то ли выстрелит, то ли не выстрелит. Никогда не знаешь, что "там", за смертью. Аминокислоты потеряют смысл, ты умолкнешь и разложишься, опустишься на два метра, тебя несколько раз пом(я)нут и забудут, предварительно накрасив, полагая, что макияж сделает труп эстетичным.
   Нет, мать твою. Не сделает.
   И с этим надо бы смириться, приятель. Никаких тебе почестей, бюстов, эпитафий и титулов. Ты умрёшь как и все, а учебники истории обойдутся без тебя.
   Бесполезность разума становится очевидной, когда пытаешься объять безразмерное или уклониться от пули старения.
   - А друзья? Ну, хоть друзья у меня были?
   Одноклассники, говорю, и сосед - еврейчик Зибалуски. Он тебе не нравился.
   - Почему?
   Он вечно жаловался на Чака. Мол, твой пёс ссал на его кошерный газон.
   - Понятно. Не нравятся мне евреи, значит.
   "Лэнгот". Всё, что ты нажил, выгорает с нейромедиаторами, а новые кластеры забиваются моими фантазиями.
   Эмми-сирота. Эмми-официантка. Эмми-модель. Днём она собирает объедки и чаевые, а по ночам раздевается для папарацци. Избалованная мисс мигрировала в напрасный хлам и впитала всё как должное.
   Ведь так сказал Марвин.
   Но почему распятье под кроватью?
     

1+1

Выставка жестокости

   Хоть Эмми и живёт у меня, дома она появляется редко. "Хай Энд" - популярное заведение в среде дальнобойщиков, проституток и моряков. Здесь не подают счетов, не оставляют чаевых и не вытирают пол. Каждый платит столько, сколько считает нужным, а шлюхи и вовсе прибирают за собой, как бы передавая привет Хемингуэю.
   Я пью Самый Дерьмовый Кофе Мира, что принесла Эмми, и смотрю на мужчину в углу. Он набирает сообщение на мобильном, отправляет и смотрит в окно. У бедняги такой вид, будто он на собственные похороны явился. Рубашка помята, джинсы вытерты, руки трясутся.
   Патологическая страсть к повседневным обрядам - то немногое и почти всегда интимное, чем гордятся завсегдатаи подобных забегаловок. Надо признать: "Хай Энд" - дыра. И сюда приходят не за тунцом или пивом. Нет. Сюда приходят за прошлым. Удобно, знакомо и не таит вреда, пусть и нечастые любители надраться подчас устраивают фанданго у барной стойки, метая пепельницы и бутылки во все подвижные (и не очень) мишени. Это случалось. Или случится.
   Мы почти застряли между Палаником и квантовой механикой: на достаточно большом промежутке времени шанс выживания каждого из нас приближается к нулю, но вероятность не погибнуть в любой последующий момент - по-прежнему велика. Типа: "Ты проиграл, Дэл",- но в туннелях бесконечной комы Дэлмер мнит себя последним победителем. Там он никакой не Дэл и никому не проигрывает, а время не нависает над ним заряженной фугой, угрожая пристрелить неудачника за то, что тот просто жил.
   Можно, конечно, элементарно спустить крючок, не утруждая себя ловлей настоящего, но сегодня не тот день. Всем водителям давно отсосали, всем потаскухам хорошо заплатили. Лица сыты и довольны, разрисованы куперозом и стянуты дистонией. Моё же внимание приковано к толстяку, что достал второй телефон из кармана и принялся вновь отбивать послания.
   Если приглядеться, можно увидеть, как человек сдаётся.
   Или стареет.
   Одной секунды достаточно, чтобы понять: моложе ты не становишься.
   И эту секунду у тебя отобрали неторопливые прислуги, завтраки, привет-и-как-дела, кассиры, светофоры и нищие. Они все регулируют твоё время против твоей же воли, вроде как создавая порядок и делая жизнь безопасно-предсказуемой. Минута на красный во избежание аварии, момент на подачку в завихрениях совести, полчаса на голод и ужин, ночь на секс без обязательств и безвременье на что-то необходимое.
   Твоя личность укомплектована потерянным временем, а сожаления, которым ты предаёшься у лопнувших окон "Хай Энда", удваивают урон.
   Ты мыслишь, следовательно, ты умираешь.
   Обезьяна видит. Обезьяна сомневается. Обезьяна ничего не предпринимает.
   Ты перманентно теряешь опции, не принимая во внимание простейший факт: каждая секунда, подаренная пространству, создаёт целую вселенную, которой ты пренебрегаешь.
   Это плохие новости. Ведь выходит так, приятель, что ты вечно занят "не тем".
   Как Эмми: краснея в абстиненции, в перезвоне пивных кружек, тарелок и ножей, лязгающих по фарфору, она подходит к Чарли и принимает у того заказ: креветки без соуса, без панцирей, без обжарки.
   И побыстрее.
   Трагедия Пантагрюэля.
   Жирный и уставший Чарли знает, что его уничтожит. Он бросится потасканным телом на песчаник, точно моллюск, которому ничего не остаётся, кроме как предаваться свободному падению и ощущать всю свою массу в ударе о прибрежные камни. Чайки не щадят каури. Как не щадит Фальстафа неизбежность, отобравшая Джейми, Лисбет и Ким.
   Я знаю, что его сердце - свалка. Я знаю, что даже самые прочные раковины разлетаются осколками по линии берега и тонут в стылых водах Кол(д) Харбор.
   Я знаю, что этот ком в горле душит тебя, толстяк, ведь ты проглотил увесистую горсть креветок.
   Отёчность языка. Удушье. Рвота.
   Я знаю, что ты не принял эпинефрин.
   Я знаю, Чарли. Я всё знаю. Ведь ты сам меня попросил.
   Жаль, что ты не смог простить себя и прибился к Фонарному острову.
   "Т"ринк, Чарльз. Свет в конце тоннелей - не конец.
  

9/3

Кое-что о боли

   Три недели Чарли провёл там, где ему давно следовало оказаться, ведь никто не заслуживает страданий, если те - чужие. Так бывает довольно часто: боль возникает из ниоткуда. Конечно, я мог бы обвинить Чарльза в дурном, абсолютно мещанском вкусе, ведь кто в здравом уме изберёт себе меру пресечения в лице больной полуазиатки, зависимой от скачек? Она поставила на лошадок собственных детей, когда кредитные карты упёрлись рёбрами в лимит. Что это говорит тебе о любви?
   Расширенный эгоизм.
   Треугольная теория.
   Во влечении, что Чарли испытывал в отношении Ким, угадывалась эта аккуратная боязнь одиночества, внутри которой цвели карикатурные страхи любого мужчины: я-не-найду-лучше, я-всё-испорчу, меня-обманывают, я-недостаточно-хорош, я-точно-что-то-делаю-не-так. Вериги вынуждали его оступаться, смотреть не туда, полагать, будто он один виноват в том, что произошло. Неуверенный любовник, помноженный на себя напуганного и робкого, он видел результат - делилось без остатка, сходилось с ответами в конце учебника. Единственное, что Чарли должен был, но не счёл нужным принять во внимание, - это ошибка игрока, осознанно севшего за стол с остывшей колодой.
   Но Чарли, который не помнит себя, сравнительно счастливее Чарли, вся семья которого мертва.
   Я попросил Эмми некоторое время притворяться его дочерью. Она согласилась, мол:
   - Это будет весело. Люблю жирных неудачников.
   Только теперь, говорю, Чарльз - отравившийся креветками предприниматель, владелец крохотной парковки неподалёку от единственного в городе хоккейного стадиона - простой для освоения бизнес после ретроградной амнезии. Социопат. Никогда не завтракает. Носит лишь отглаженные брюки и белые носки. Не женат. Лепидоптерофил - не может и недели прожить без новой бабочки в коллекции. Спускает почти все свои деньги на какую-нибудь parnassius appolo или brahmaea europaea.
   - Ну и какая, блядь, разница?
   Действительно.
   Разница лишь в том, что в его жизни никогда не было Ким, пустившей с обрыва машину, начинённую своими детишками. Не было коронера, который запросто отчеканил: "Когда автомобиль догорал, мальчик ещё был жив. Мне жаль, сэр". Не было ничего из того, что обычно разламывает чью-то la vita на какое-никакое "до" и полное дерьма "после".
   У этих амбассадоров собственных агоний не было и никогда не будет шанса что-то исправить. Они маскируют все мыслимые опечатки и просчёты единственным доступным способом: грубой ликвидацией навязчивых воспоминаний. Но если ты не помнишь чего-то, значит... это никогда не случалось?
   Парадокс Вигнера.
   Кот, запертый в стальном саркофаге по указке воображения Эрвина Шрёдингира.
   Обезьяна видит. Обезьяна делает. Обезьяна всё портит.
   Ни счётчик Гейгера, шелестящий в такт быстрому дыханию животного, ни цианистый водород не станут убийцами настолько, насколько ими станет наблюдатель, что откроет ящик и обнаружит пушистого бедолагу живым или не очень. Но если наблюдатель никогда не заглянет в маленький гроб, кот будет жить вечно, как тихая память Чарли, лишённая трагической точки.
   Лишённая коронера, которому насрать.
   Лишённая сочувствующих физиономий, обладателям которых насрать.
   Лишённая ковровых бомбардировок разума липкими, точно тротуар, фрагментами полицейского архива.
   Выхолощенная до состояния примитивного счастья. Оскоплённая до набора радостей дюймовочки: столь же крошечных, микроскопических, ничтожных и едва ли уникальных.
   Я выхожу из клиники, чтобы покурить, смотрю вверх и думаю о плотных слоях атмосферы, а иногда, особенно ночью, о том, насколько глубоким разочарованием станет для меня осознание, что там ничего нет. Что такое разнообразие агрегатных состояний веществ, комбинаций условий и т.п. окажется пустым. Но если даже никто так с нами и не связался, даже если условия идеальны лишь для нашей солнечной системы, а настройка вселенной - действительно тонкая, я всё равно надеюсь получить хотя бы какое-то подтверждение тому факту, что нет ничего уникального.
   Завтра Чарли выписывают. Нужно будет отвезти его домой, ведь я - парень Эмми. Его "дочери". К подобным ролям мне не привыкать, а для девчонки это одно из тех переживаний, которых ей так не хватало.
   Я останавливаюсь, глушу мотор, но не прикасаюсь к дверной ручке. Мне не хочется покидать "Шеви", не хочется жить по привычке. Поворачиваю ключ в замке зажигания, но не завожу. Включаю радио, ловлю случайную волну и закрываю глаза. Ведущие хрустят печеньем, потягивают кофе и рассуждают о своём.
   - Мы с вами говорим по радио. Прерогатива радио и телевидения -- информировать и развлекать публику. С другой стороны, как вы уже отметили, именно радио и телевидение сыграли свою немалую роль в отмирании искусства разговора.
   - Считаете ли вы, что радио и телевидение воздействуют на человека сходным образом и выполняют сходные функции, или они всё же сильно разнятся между собой?
   - Я считаю, доктор Фромм, что ни радио, ни телевидение не способствуют диалогу. Они добиваются желаемого косвенным путем, но всегда подразумевают на одном полюсе вешающего, а на другом конце -- внимающего...
   Секундочку.
   -  Хотя мы и имеем полную иллюзию наличия разговора, на самом деле поворотом выключателя мы прекращаем всякий подлинный разговор...
   Достаю телефон и вбиваю знакомые реплики в поисковик.
   - В мире, где время "проводится" и "убивается", никогда не "расцвести" разговору...
   Несомненно - беседа Шульца и Фромма в радиоэфире, ей посвящена целая глава в "Ради любви к жизни". Только зачем это крутят спустя полвека? Наверное, какая-то просветительская волна.
   Я сделал чуть громче, но насладиться беседой больших умов не вышло. Сообщение от Эллисон Чейс: "Занят?"
   Год молчания. Неловкая беседа. Минет и расставание. А теперь это небрежное "занят".
   Отвечаю ей, что не голоден, спасибо.
   И тут же получаю: "Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Я дома".
   Наверное, это как раз то, о чём толкует Шульц из глубокого прошлого.
  

8:2

Поделённые на два

   Я думал о многом, пока ехал. Возможно, Эллисон подвернула ногу в ванной комнате на своём маниакально отполированном кафеле, или ей стало невыносимо одиноко, как бывает одиноко женщинам, оставшимся без главных атрибутов преуспевания: счастливой семьи на фотографиях и бесцельных ужинов в компании подруг, которым вечно нужно от чего-то отдохнуть за бокалом вина.
   Конечно, набор потребностей среднестатистической женщины гораздо шире, но я ведь говорю об Эллисон. Её психотерапевтический кабинет - это последний акведук, соединяющий Мёртвое трёхкомнатное море на Розуэлл с_о_стальным миром.
   Впрочем, как бы там ни было, в реальности я столкнулся с очень хреновой копией мисс Чейс. Как будто она обменяла оставшиеся два года сексуальности и обаяния на рак лёгких. С доплатой.
   В квартире пахнет сигаретами, пробивается лёгкий аромат дезодоранта и кварца. Всё словно не на своих местах. В крапинку. Неалфавитная расстановка книг, пепел на стеклянном столике, измятая подушка в углу дивана, громкая музыка, пустая бутылка "Хайленд Бёрд" у входа.
   Эллисон берёт меня за руку и тащит в спальню. Толкает. Я падаю на дорогие шёлковые простыни и жду. Она задёргивает шторы и ложится рядом.
   Мы здесь, в тёмной комнате, и видим одно и то же - крохотный источник света в потолке, что подчиняется известному эффекту, смещаясь куда-то и угасая.
   Мы здесь, в "тёмной комнате", и ненавидим одно и то же.
   Разве это не здорово?
   Я медленно опускаюсь на самое дно и понимаю: мне знаком этот рельеф, но что-то идёт не так. Должно быть, мои ожидания выцвели, будто сарафан в шкафу немолодой леди, прячущей варикозные ноги в мешковатом кимоно. Её когда-то любили. Как я любил своих химер.
   Поблекшие надежды свалились тягостной меланхолией прямиком на эпигастрий. Свой несбыточный шарм они запускают в пищевод и поднимают жжение к языку, выбирая живость моего слога. Убавить яркость. Уменьшить контраст. Монохромная палитра в тысячу цветов. Я говорю и вижу как собака.
   Световое пятно убегает, трансформируется, у этого пятна появляются крылья, и оно летит во мраке по оси абсцисс. В темноте нельзя определить координаты. Но я чувствую запахи. Они играют со мной. Фиалка, калабрийский бергамот и роза. Сандал. Ваниль. Я не вижу лица, но понимаю, что хочу поцеловать её.
   Всё это уже было.
   Было.
   Это Каталина. Я тянусь к ней. Снимаю с неё халат и рву её губы зубами, что-то тёплое струится по моей шее, а дыхание напротив замедляется, становится глубоким, горячим, как океан. Где-то позади Каталины пролетает эта бабочка, сотканная из фотонов. Я прикасаюсь к бёдрам.
   "Начиная с этой ночи, мы всегда будем вместе".
   - Боже, Марвин...
   "Незнакомцы в ночи, два одиноких человека".
   - Боже...
   Судорога. Ещё.
   Ещё.
   Ещё.
   Вспышка.
   Эллисон сидит рядом, прикрыв рот трясущимися руками, по которым стекают пурпурно-красные капли, оставляя неясные шлейфы на запястьях. Каталина. Спрашиваю, где Каталина?
   Она не плачет. Ей больно, как и всегда, но она сдерживается.
   - Извини, мне нужно... нужно в уборную.
   Да, конечно. Кажется, я задремал.
   Тяжёлое возбуждение проходит навылет, грудная клетка замирает, остывая и немея. Железный привкус. Что на меня нашло?
   Мисс Чейс вернулась, пошире натянув какую-то говённую сострадательную улыбочку. Она заметила, что я рассматриваю её нижнюю губу, и поспешила заверить:
   - Всё в порядке, я сама виновата.
   Сама. Виновата.
   Спрашиваю, тебе это ещё не надоело?
   - О чём ты?
   Ну, говорю, считать себя виноватой во всём.
   - Я... не знаю. Просто...
   Ты и впрямь не знаешь. Ведь чтобы знать, нужно понимать. Ты мокнешь от таксономии Блума, фолк-психологии и статей Чалмерса, более того - ты знаешь всё это наизусть, но разве это работает? Посмотри на себя.
   Эллисон думает, что я шучу. Вновь снимает чёрный халат и подходит к зеркалу.
   - Так, и что я должна увидеть?
   Одинокую, никому не нужную потаскуху, которая целыми днями только и делает, что ждёт необрезанного принца.
   - О, вы очень грубы, мистер!
   Она садится верхом на меня, наклоняется и носом проводит по моей щеке.
   - Даже если ты всегда прав, ты когда-нибудь задумывался?
   О чём?
   - О том, что людям, которым просто хочется жить, плевать на твоё мнение, на твои рациональные доводы и на тебя? Что, если мне и впрямь нужен только твой член, а не твои страстные проповеди?
   Это лишь подтверждает мою правоту.
   - Окей. Вот и будь правым. Только не лезь ко мне в голову с этой прагматической шелухой, неомарксист херов. Лучше сними штаны.
   Когда Эллисон не напрягает свой психотерапевтический талант, она становится в разы убедительнее.
  
   Только ночью мне удалось попасть домой.
   Эмми сидит в гостиной с ноутбуком, в сотый раз смотрит фильм "Бойня блюющих куколок". Но в отличие от меня она находит в нём какой-то извращённый подтекст.
   Скрытые смыслы. У всего теперь есть двойное дно.
   Не знаю зачем, но я поинтересовался, как там Чарли?
   - О, "папочка" в порядке. Когда ты уехал, я рассказала ему о нас.
   И как он отреагировал?
   - На что? На то, что у его половозрелой доченьки есть парень?
   Нет, говорю. На увлечения "дочери".
   - Я сказала ему, что работаю дизайнером. Типа хожу в церковь, плачу налоги. В общем, не отсвечиваю.
   Зачем? Он же не дурак. И поймёт со временем...
   - Так я и не собираюсь вечно играть во Флоренс Найтингейл, или как её там. А во-вторых - ты с каких это пор стал таким сердобольным?
   Просто не хочу, чтобы мы ненароком просрали его новую жизнь. Знаешь, хоть Чарльз и не помнит, что любил тебя, он может решить, мол, так было всегда.
   - Это уже не мои проблемы. Да и мало ли вещей, которые могут сломать кому-то жизнь?
   Я сел рядом, выудил горсть попкорна из тарелки Эмми и закинул ноги на журнальный столик.
   - В смысле... этому толстяку поджарили мозг, потому что вместо семьи у него осталась пара стейков. Верно? Но где гарантии, что вот сейчас не произойдёт какая-нибудь ужасная срань? Змея укусит, в ванне захлебнётся, блин, да что угодно!
   Говорю, нет никаких гарантий.
   - Вот именно. Не хотела бы я оказаться на его месте.
   Не окажешься, Эмми.
   По крайней мере, больше. Она уже выиграла семнадцать лет бесплатных восторгов в электросудорожную лотерею.
   Децибелы её протестов и возмущений становятся всё тише по мере моего погружения. Чем дольше я живу, тем реже вижу сновидения.
   Чем реже я их вижу, тем меньше хочу просыпаться.
   Обезьяна видит. Обезьяна понимает. Обезьяна отчаивается.
  

5ять

Сладкая ртуть

   Ад - это всего лишь способ одиночества.
   Сон - ближайший родственник смерти, если ты не можешь почувствовать в нём ничего, кроме прохладного присутствия неоднородных обрывков прошлого.
   Прошлое же имеет одно ничтожное свойство - самоподобие. Все его части, разделённые временем, как бы нарочно повторяют друг друга. И эта боль, что возвращается и возвращается, никогда не упустит возможности повсюду о себе напоминать, рисуя узоры на клеточном автомате, словно лезвие конька - на льду. Она возникает во всех городах, в самых случайных людях и травмах, какими бы изощрёнными и сложными ни были твои попытки обо всём забыть. Ты можешь тысячу раз просрать любовь, деньги и уважение, но всякий раз эффект утраты будет казаться тебе знакомым и окончательным, как сами горы.
   К боли нельзя привыкнуть.
   Как не привыкла Дороти Бальмонт. Я слышу её голос.
   Наверное, стоит сменить адрес. Или сказать, что сменил.
   - Сынок!
   Не успел я сделать и пары шагов в кухне, как Дороти набросилась на меня с объятиями, поцеловала мою щёку и принялась изучать с ног до головы. Её всё ещё мало заботит тот факт, что я не настоящий сын, что Аманда - моя племянница - не настоящая внучка, что всё это - какая-то извращённая психодрама, которой нет конца. Морено мной гордился бы.
   Миссис Бальмонт точно гордится. Без причины.
   Сейчас она выгребает остатки бакалеи с полок, чтобы испечь оладьи. По крайней мере, так она делала, когда я был её прокатным сыном. Аманда сидит рядом, без особого интереса прокручивает ленту фотографий, иногда поднимает телефон над собой, поправляя волосы и складывая губы трубочкой.
   Говорю, что в такие моменты она выглядит убого.
   - Мне похрен.
   - Аманда! Ну что я тебе говорила о ругательствах? - Дороти заботливо возмутилась. По-другому она не умеет. Либо боится, что её опять бросят.
   Страх одиночества вынуждает тебя мириться со всем дерьмом, которое терпеть не стоило бы.
   - Да, да, да. Твой боженька не одобрит. Завернёт меня в фольгу, прожарит и подаст к апостольскому столику номер пять.
   - Господи Иисусе! Что же ты такое говоришь...
   - Ба, ты там занята чем-то? Вот будь добра, занимайся, не лезь ко мне, а то опять начнётся.
   Спрашиваю, что обычно начинается?
   - А ты как будто не знаешь этих старух. Одно да потому.
   - Нет! Я всего лишь просила тебя не выражаться, юная леди.
   - Ага, и в церковь ходить.
   Аманда делает пару селфи.
   - И что же в этом плохого, позволь поинтересоваться? - Дороти по-прежнему сохраняет спокойствие. Дружелюбные интонации. Она, должно быть, и Гитлера отговорила бы евреев сжигать.
   - Ничего, абсолютно ничего! Ты бы ещё отвела меня в свой "Бинго"-клуб, или где вы там собираетесь со своими "девчонками".
   - О, теперь и мой клуб тебя не устраивает.
   - Меня всё не устраивает.
   - Не говори так...
   - В смысле? Ты видела моих одноклассниц? Они все уже ходят на вечеринки, и никто не заставляет их возвращаться домой к десяти вечера! А если не возвращаются, их не ищет грёбаная армия полицейских по моргам и больницам!
   - Аманда, доченька, я ведь просто переживаю за тебя...
   - Ты за свой кардиостимулятор переживай. А ко мне не лезь. Хотя бы сейчас.
   - Господь милостивый... тебя из комнаты нельзя было вытащить пару месяцев назад.
   - Времена меняются, Дороти. Отвали.
   Я наблюдаю за тем, как миссис Бальмонт нашёптывает молитвы со сковородкой в руке, пока Аманда "постит" новую фотографию с припиской: "Очередное утро в аду. Заберите меня отсюда".
   Во мне кто-то чиркнул спичкой и отдал приказ.
   Я вырываю телефон из рук Аманды и разбиваю его о пол.
   Дороти замерла. Я попросил её выключить плиту и оставить нас на минуту.
   На что ты, в сущности, надеялась, Аманда?
   - Ты разбил мой телефон...
   Я ещё раз тебя спрашиваю: на что ты надеялась, мать твою?!
   Она замолчала.
   Значит, слушай меня. И слушай внимательно. Эта пожилая женщина очень старается воспитывать тебя так, чтобы тебе не пришлось через пару лет за двадцатку подставлять свою глотку под члены, донашивать тряпки за богатенькими суками и жрать в дешёвых забегаловках. Она вряд ли знакома с вашей культурой малолетних потаскушек, зато с ней знаком я. И я прекрасно понимаю, что тебе хочется "залить бак", вкинуться транками, побродить ночью по улице, прошвырнуться по торговым центрам после школы. Я всё. Это. Понимаю. Но кто тебе мешает? Иди и развлекайся. Только сделай одолжение Дороти - соблюдай всего два простых правила: давай ей знать, где ты, что с тобой всё в порядке, и не выражайся при ней, компренде? Едва ли миссис Бальмонт наказывала тебя за то, что ты возвращалась домой "убитой". Верно?
   - Ну да...
   Она принуждала тебя ходить в церковь?
   - Нет, просто предложила.
   Она хоть раз подняла на тебя руку? Или оставила без еды?
   - Нет.
   Так вот заруби себе на носу, Аманда: всё, что нужно Дороти, - это заботиться о ком-то. Позволишь ей это делать, и считай, сорвёшь джек-пот.
   На лице девочки вспыхнул протест, но тут же угас, ведь протест подростка - это почти всегда слабая, никчёмная попытка занять позицию, противоположную той, которую занимают "долбаные взрослые". Мол, им не понять, как тяжело быть подростком. Мол, им плевать на их проблемы.
   Так, в общем-то, и есть. Мне всё равно, какие у неё селфи, что она пьёт, кто её бросил, какие гадости о ней плетут в школе. Сама разберётся, если не покончит с собой. А если покончит... что ж, я сделал всё, что было в моих силах.
   Кажется, Аманда приняла мои условия.
   Я позвал Дороти, а девочка добавила, но уже не так агрессивно, даже как-то стыдливо:
   - Что мне делать с телефоном?
   Я сходил в гостиную за кошельком, вернулся, уселся за стол и вручил племяннице пять сотен. Хватит, говорю, и на новый телефон, и на новые наушники. Музыку надо уважать.
  
   Спокойно позавтракать не удалось. Я взглянул на часы и сказал Дороти, что мне нужно забрать клиента. Напоследок она одарила меня парой тысяч поцелуев и попросила чаще вспоминать о них. Пришлось заверить старушку, что я всегда о них помню.
   Как бумага.
   Что "Инстаграм" Аманды, что дневники Эмми - всё впустую. Снимки и записи хранят только то, что отражают. Они ограничивают реальные воспоминания рамками запечатлённой информации, тогда как вне этой фиксации - целое поле воображения. Даже если ты сохраняешь прошлое каждый час, в будущем ты вспомнишь только то, что попало в объектив. Ни звука, ни запаха, ни реакции. Лёгкая ностальгия в лживой реминисценции. Мутная, как лопнувшее стёклышко очков, сквозь которое ничего не разглядеть. Только малую часть сожалений и утративших актуальность событий.
   Фотография - катаракта сознания.
   - Может, поедем?
   Фотоальбомы - свалка.
   - Эй, коматозник.
   Я не заметил, как Эмми села в машину.
   - С кем ты разговаривал сегодня?
   С "мамой". Такой же мамой, какой дочерью ты стала для Чарли.
   - Понятно, "семья напрокат", да?
   Ты проницательна. Только в следующий раз никого не впускай. Типа нас нет дома, или мы уехали в отпуск, окей?
   - Ты бы проверился, дружок. Я проснулась сорок минут назад.
   Тогда кто их впустил?
   - Без понятия. Сами вошли, в окно залезли, отмычкой воспользовались. Какая разница? Поехали уже, у меня много планов.

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  П.Флер "Поцелуй василиска" (Попаданцы в другие миры) | | А.Миллюр "Сбежать от судьбы или верните нам прошлого ректора!" (Любовное фэнтези) | | Н.Волгина "Мой секси босс" (Женский роман) | | В.Лошкарёва "Хозяин волчьей стаи" (Любовная фантастика) | | М.Леванова "Попаданка, которая гуляет сама по себе" (Любовное фэнтези) | | У.Михаил "Ездовой Гном - 2 Захребетье. Росланд Хай-Тэк" (ЛитРПГ) | | Э.Тарс "Б.О.Г. Запуск" (ЛитРПГ) | | Vera "Праздничная замена" (Короткий любовный роман) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона. Книга 2" (Любовная фантастика) | | Н.Королева "Не попала, а... залетела! Адская гончая" (Юмористическое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"