Diamond Ace: другие произведения.

Оверсайз

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Peклaмa:


Оценка: 10.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    У этого парня есть трюм утраченных писем, радиоприёмник, дневник сэра Уильяма Фанди и целый остров, чтобы понять, как он очутился там, куда попадают ханки.
    Спешить я не буду. 02\07\2017 +2 главы.
    Материал в запасе есть. Обновления 2-3 раза в неделю по главе.
    Одной даме с цирковым медведем на руке. Monsters seem to offer me some awful dreams.

 []

СЛОМАННЫЕ ПТИЦЫ

00:00:01, 01.01.0001
  
Чарли, приятель.
Этот остров возник между широтой и долготой.
Чёрт... не знаю, действительно ли тебя зовут Чарли, но какая разница, верно? Я вряд ли смогу извиниться лично, ведь "Елизавета", на борту которой, должно быть, прибыли все эти возвышенные и печальные яппи, давно покоится на песчаной отмели. Разве что лавровые голуби, избегая проголодавшихся чаек, изредка нарушают её могильную безмятежность: они хлопают крыльями, совершая свой декоративный полёт, а после - срываются вниз, ломая хрустальные кили о рваную палубу гниющего лайнера.
Поначалу казалось, что здесь никого нет, но чем дольше я просыпался, тем тяжелее становилось присутствие ханки.
Не знаю, спал ли я вообще когда-нибудь.
И хочу ли я спать?
Неделю назад в трюме "Елизаветы" я обнаружил книгу некоего сэра Уильяма Фанди. Похоже, он знал об этом острове едва ли не всё, и теперь единственный виток надежды ведёт меня по его неразборчивому дневнику. Сэр Уильям много и увлечённо писал о призраках, как будто и сам верил собственным словам, но мне потребуется какое-то время, чтобы понять, не заблуждался ли мистер Фанди на мой счёт.
Когда солнце ныряет в бесконечный карман горизонта, я прячусь в пещере у береговой линии, чтобы развести костёр из выброшенных океаном покрышек и послушать сообщения радиоприёмника, который пришлось реквизировать из рубки угрюмой "Елизаветы". Розовый шум акватории и помех как ничто умиротворяет в моменты, когда облатка невозможно-гигантской луны тревожно повисает над островом. Но изредка я поддаюсь ребяческому любопытству, точно мальчишка у рождественской ёлки, и забираюсь в грузовой отсек корабля, чтобы почитать короткие письма, не дошедшие до безымянных адресатов.
Там же я закрываю глаза и мечтаю.
Но, открывая их, оказываюсь где угодно, только не в уютном теле разбитой "Елизаветы". Она больше не поплывёт.
А я, кажется, и вовсе никогда не умел держаться на воде.
  
00:00:01, 02.01.0001
  
Чарли.
Здесь нет часов, а те, что я отыскал на корабле, замерли аккурат в нулях электронного циферблата. По ощущениям времена суток сменяют друг друга в порядке, доступном только им. Однажды я даже попытался измерить продолжительность дня количеством сердечных сокращений, но по мере возникновения жажды или властной потребности в пище, сбивался, тут же находя затею немного наивной и глупой. Потому я решил условно делить интервалы пребывания на острове посланиями тебе.
Впрочем, нет никакой нужды вести летопись такого существования, которому не требуются календари и будильники.
В своём дневнике сэр Уильям Фанди рассказывает о лошадях, некогда населявших остров. Он не уточняет, откуда они взялись, но весьма достоверно описывает их рацион, словно убеждает себя в исключительной правдоподобности прекрасной теории: выносливые крупные пони жили табунами, питались осокой, диким горохом и цветами, что произрастают только на "Эджеле" - так, по-видимому, учёный назвал остров. Подтверждением его слов могла бы служить крохотная конюшня неподалёку от китобойного вельбота, покоящегося на деревянных полозьях близ ветхого пирса. Сама конюшня скорее напоминает плотно сбитый сарай, возможно, служивший кому-то спасательной станцией, и с трудом могла бы уместить с дюжину довольно крепких жеребят.
Иногда мне кажется, что я стал отправной точкой для новой колонии Эджела, ведь до меня остров какое-то время - быть может, всегда - пустовал. Теперь его население неуклонно растёт. Я стараюсь не встречаться с чужаками, да и они предпочитают не приближаться к отмели - таков наш коллективный договор, мы заключили его без единого выстрела.
Порой, конечно же, становится одиноко, тогда я спасаюсь в этих монологах, позволяя рефлексии выбить отчаяние из пыльных уголков разума, или тону в перехвате неиссякаемых бесед, льющихся из радиоприёмника.
Судя по ранним записям мистера Фанди, во время очередной неспешной прогулки по южной части острова он совершенно случайно для себя обнаружил вход в один из бесчисленных тоннелей Эджела. Первым впечатлением стала нечитаемая даже для него строка с восклицательным знаком в конце, а также пара наспех зарисованных соединений - валиум и фенобарбитал.
  
00:00:01, 03.01.0001
  
Дорогой Чарли.
Сегодня (или вчера?) я был несколько возмущён не самым приятным открытием - мой иммунитет неохотно сопротивляется влажной среде. Сидя в трюме среди десятков, сотен тысяч почтовых отправлений, я почувствовал слабое першение в горле, а мои глаза вспыхнули алой паутиной, отчего размеренное чтение писем оказалось невозможным. Ты скажешь, в этом нет ничего страшного, и я мог бы с тобой согласиться, если бы не островной климат. Сэр Уильям же наоборот считал чрезвычайно высокую влажность живительной, потому как страдал бронхиальной астмой - сырой воздух связывал частички назойливой, точно бризы, пыльцы, не позволяя аллергену провоцировать тяжёлые приступы.
Эджел был создан для мистера Фанди.
Порой его внимание, словно проходя сквозь линзу, рассеивалось, и он погружался в воспоминания о собственном детстве, что навевали ему местные пейзажи.
Отец сэра Уильяма работал на одной из ферм Квебека в паре километров от Монтебелло. Наверное, именно Фанди-старший привил маленькому Уильяму патологическое влечение ко всему живому: его сын страстно, почти болезненно, во всех подробностях воспроизводит на мутной разлиновке своего дневника технологию получения комбинированных кормов (в том числе и престартера) для домашней птицы, стадии развития бройлера с первого дня по сорок шестой, способы достижения наибольшей массы и почасовой режим бодрствования-сна несушек породы "Хайсекс". Для него это не просто убой, Чарли. Даже болезнь Ньюкасла, поражающая внутренние органы птицы, способная моментально выкосить миллионное поголовье, но абсолютно безопасная для человека, детально описана в контексте влияния на раковые клетки реальных пациентов под номерами один, два, три и пять.
Маниакальная нацеленность на результат, каким бы тот ни был, угадывается в каждом витке его безобразного почерка.
Но мне никак не даёт покоя бесцветный вопрос: что с пациентом-четыре?
  
00:00:01, 04.01.0001
  
- Прошу, только не говори ничего моим родителям. Они это дерьмо не переживут.
- Обещаю, Ли.
- Вот и славно. А что насчёт завтра?
- Я договорился с Пауэллом и Майки. В университете согласились помочь.
- Хорошо. Спасибо, Уильям.
Чарли, радиоприёмник не умолкает ни на секунду. Клянусь, я начал различать голоса тех людей. Их не больше пяти.
А ещё я познакомился со смотрителем маяка. Стариком Джоном Мошером. Он, как и прочие здесь, не помнит, при каких обстоятельствах очутился на острове, зато любезно предоставил мне несколько томов "Летописи кораблекрушений", которые пусть всего на дюйм, но приоткрыли занавес, скрывавший историю моего нового дома.
Со времён викингов, первыми достигших берегов острова, Эджел прославился лишь броским, маргинальным прозвищем - кладбище Северной Атлантики. Под толщей песка, окружающей остров, покоятся острогрудые скандинавские челны, испанские галеоны, английские смэки, трёхмачтовики Вест-Индской компании и американские шхуны, нантакетские китобои и французские гулеты. Частые штормы, достигавшие верхней границы по шкале Бофорта, регулярно изменяли контур береговой линии. Они же промыли в северной части острова протоку - так образовалась тихая гавань, что наверняка позволила ханки попасть на Эджел.
Теперь понятно, почему то и дело повсюду возникают дряхлые мачты и тиковые корпусы потопленных клиперов. Но проходит какое-то время, и их вновь съедают неугомонные дюны, вздымаемые перманентными ураганами.
В тысяча девятьсот сорок втором году, двадцать седьмого марта, если верить записи третьего тома летописи, у берегов Эджела погиб контр-адмирал Уилкокс - его попросту смыло за борт линкора "Вашингтон".
Чёрт возьми, Чарли, какой сейчас год?
Те, кто попадал в ловушку ненасытного острова, не могли рассчитывать на какую-либо помощь проходящих мимо кораблей, панически опасавшихся приближаться, даже если видели дым сигнальных костров. Кроме того Эджел славился и тем, что здесь зарывали свои клады "джентльмены удачи", разжигая в песчаных капканах ложные огни, чтобы привлечь купеческие судна.
Заложники Эджела всегда были обречены на забвение и короткую память.
Лишь после того, как погиб "Фрэнсис", перевозивший личные вещи герцога Йоркского и Олбани, на острове соорудили маяк, смотрителем которого сейчас является старик Мошер.
И отчего-то мне совсем не кажется совпадением тот факт, что в августе тысяча девятьсот двадцать шестого года в цепких дюнах Эджела села на мель шхуна "Сильвия Мошер", а вся её команда пропала без вести.
  
00:00:01, 05.01.0001
  
Чарли, ты слышишь их?
- Муж говорит, вы потеряли брата в прошлом году.
- Я бы не хотел говорить об этом. Тем более - в баре. А ещё пара стаканов "Гленфиддиха", и я покажусь вам невыносимым сукиным сыном, окей? Это чтобы вы не теряли времени даром, миссис...
- Кто сказал, что сукины дети - обязательно невыносимы? У меня таких двое. И скоро малыши Тим и Роберт поступят в колледж, смекаете?
Кажется, я уже слышал когда-то эти голоса.
Сэр Уильям Фанди назвал бы это парамнезией. В своём дневнике он посвятил немногим менее пятнадцати страниц всевозможным расстройствам памяти: в одном из разделов говорилось об исследовании, проведённом в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году докторами Сковиллем и Милнером, но описанном четырьмя годами позже. Пациент по имени Генри Густав Молисон подвергся двустороннему удалению гиппокампа, вследствие чего утратил способность фиксировать новую информацию. Стоило бедняге переключить внимание, как имя незнакомого человека, произнесённое минутой ранее, моментально покидало холодные пространства искалеченных реминисценций. Но самым удивительным оказалось то, что памяти как таковой Генри не лишился. Он не разучился писать или считать, не забыл родителей, правила этикета.
Каково это, Чарли? Каково это - невольно очутиться в блиндаже прошлого, понимая - даже на момент - что весь мир поверх тебя идёт в какое-то будущее? И ты знаешь, что твоё тело стареет. Знаешь, что такое хорошо или плохо. Но, осознавая всё это, спустя всего минуту уже забываешь, какая сила в тебе кипит, что это за наковальня в животе и асбестовый ком в пересохшей глотке.
Старик Мошер, смотритель маяка, подарил мне керамическую лампу, чтобы ночью я мог изучать письма в грузовом отсеке "Елизаветы". Светильник, что он мне вручил, - небольшой глубокий сосуд овальной формы, заправленный китовым жиром. Говорят, таким пользовались в Эртебёлле ещё в пятом веке до нашей эры. Изумительная находка.
Большая часть тех посланий, что я успел прочесть в трюме, адресована мистеру и миссис Годфруа, чьи интересы, кажется, зачастую не выходили за рамки богословских дискуссий и невразумительной патетики в библейском ракурсе. Писала им некая Лисбет, которая, если я ничего не перепутал (а такое могло случиться, ведь глаза по сей день поддаются бессовестным попыткам аллергии меня ослепить), приходится им дочерью. Несмотря на то, что её апологии в спорах на пожелтевших листках обладали скорее эмоциональным оттенком, я нашёл куда как более убедительными её посылки и резоны в длительных эпистолярных противостояниях. В одном из таких антагонизмов она мёртво вцепилась в нежелание мистера и миссис Годфруа проходить курс лечения от пневмонии в окружном госпитале. Те, в свою очередь, уповали на исцеляющих евангелистов, а в качестве примера воодушевлённо вспоминали господина Вигглсворта, некогда яро трубившего об вознесении через веру в Иисуса Христа как господа и спасителя при любой возможности.
Ты должен понять, Чарли: Смит Вигглсворт молился за платочки, которые позже раздавал людям, чтобы они получали его - целителя - помощь. Смит Вигглсворт, Чарли, молился за "корпоративное исцеление".
Меня поражает надменная прохлада в словах Лисбет и то, как последовательно, пусть местами небрежно, она проносит одну неброскую идею через кипящий океан собственных измышлений: мы радостно сдаёмся в плен простых и паточных иллюзий, когда понимаем, что боле не в состоянии робко сопротивляться устрашающей глубине миропонимания.
  
00:00:01, 06.01.0001
  
Чарли.
Вчера я, наконец, решился отправиться в южную часть острова, чтобы лично убедиться в существовании тоннелей, о которых писал сэр Уильям Фанди. И я их нашёл, Чарли.
Теперь мой разум окутан гноящимся облаком неподвластных решению загадок.
Не помню, как долго я бродил среди разнообразных мегалитов, походящих на замысловатый азиатский алфавит и спрятанных в кленовом оазисе неподалёку от песчаника, но на дорогу обратно питьевой воды у меня не осталось, потому я твёрдо для себя решил: если найду вход в подземелье, задерживаться не стану. Проще и безопаснее будет вернуться в любой другой день.
Луна уже начала выглядывать из-за холма, вблизи которого я устроился, утратив всякую надежду отыскать вход в тоннели Эджела. На фоне холодного диска мелькали птицы, их клёкот приливал вместе с низкими волнами и редкой для острова усталостью. Иногда мне мерещится, будто этот крохотный участок суши засыпает и спит за всех нас. Вероятно, я, ханки, взволнованные голуби и корабли - мы все просто снимся Эджелу, а ночь наступает только тогда, когда он начинает по нам скучать. И вместе с унынием приходят радужные события, которые с ним никогда не происходили, как со мной никогда не происходило ничего, что можно назвать "счастливым случаем". Кто бы мог знать, что вход в подземелье можно обнаружить лишь в темноте? Конечно, сэр Уильям прекрасно знал об этом, но не потрудился отметить сей важный факт в дневнике. То ли из ревности к находке, то ли от избытка впечатлений.
То, что мне казалось расщелиной (господи, откуда же на острове было взяться расщелине?), оказалось тем самым входом. Слабое лазурное мерцание незнакомых огней потянуло моё внимание, и я ринулся навстречу катакомбам.
Велико сомневаюсь, что мне удастся достоверно передать увиденное, Чарли, но я постараюсь. Для этого бумага и существует.
Пройдя вниз по обветшалым ступеням, я словно очутился в самолётном ангаре. Ровный, гладкий пол с каждым шагом приносил экстатический восторг позвоночнику, ведь последнее время мне доводилось ступать лишь по обманчиво податливым пескам и гальке, отчего мышцы бёдер стали прочнее дерева. Поначалу я несколько раз менял направление: мне просто нравилось куда-то идти, уверяя себя в том, что у тоннеля не будет конца - трудно смириться с положением узника небольшого острова, Чарли. Я нередко останавливался, поднимал голову, чтобы понять, откуда льётся яркий обжигающий свет, ведущий мою тень то в одну, то в другую сторону, а в какой-то момент он и вовсе погас. Я было растерялся, но на стенах тоннеля мало-помалу стали проявляться голубые линии, точно неоновые вывески на снимках в трюме "Елизаветы". Они складывались в формулы, карикатуры, лица и вели меня к выходу. Как только я сбавлял темп, рисунки исчезали. Я бежал, Чарли. Бежал и молился, чтобы это не прекращалось. Из темноты сыпали голоса, образы сливались, я взмок и устал. И понял, что лежу на песке у прибрежной линии много позже.
Я слышал, как Сильвия Мошер просит сэра Уильяма Фанди о небольшом одолжении.
  
00:00:01, 07.01.0001
  
Последнее время здесь пасмурно.
Всё отныне подчиняется моему азарту. Подростковому предвкушению чуда и нового завтра, в котором я точно встречусь с тоннелями Эджела. Природа ожиданий такова, что мы прожигаем текущий момент в угоду ещё не случившимся событиям. У меня есть бесплатный запас времени, и я мог бы прочитать все эти письма в трюме, соорудить свой собственный китобойный вельбот, пройти по воде со стариком Джоном Мошером, взобраться на холм, чтобы попросту восхититься громадой стихии, обнявшей остров, ощутить себя чем-то бесконечно малым и несущественным, но я думаю совсем не о том. Ты должен понять, Чарли: своё сегодня мы, поддаваясь абсолютно угодным фантазиям, радостно тратим на какое-то завтра, которое может и не наступить. Разве адмирал Уилкокс мог предполагать, что он погибнет не в сражении? Что его всего лишь смоет за борт корабля, которому он безоглядно доверял?
Нельзя назвать благодарностью то, что я испытываю в отношении своей амнезии, но эта утрата хотя бы не врывается уроками, напоминаниями в нынешний день, и без того уходящий в закат в сопровождении предвидения очередного рандеву с мистическими шахтами.
На мгновение отвлечься мне позволили запись во втором томе "Летописи кораблекрушений" и валиум, уж не знаю для каких нужд припасённый в судовой аптечке "Елизаветы".
В тысяча восемьсот первом году англичане обнаружили у берегов Новой Шотландии золотые монеты, украшения, карты с гербом герцога Йоркского, книги из его личной библиотеки и даже мебель. Судя по отметкам в вахтенном журнале, капитан "Фрэнсиса" нередко напивался до беспамятства, что наверняка привело его трёхмачтовик к бесславному крушению.
На дне бутылки сгинуло больше моряков, нежели в пучине непредсказуемой Атлантики, Чарли. Я не знаю, какие ответы они рассчитывали найти в стеклянном заточении, но у них ничего не вышло. И никогда не выйдет.
Английское адмиралтейство снарядило карательную экспедицию к берегам Нова Скотии во главе с фрегатом "Диллинджер". Оказалось, поселенцы расплачивались с простодушными рыбаками вещами герцога, которые между собой называли "штуковинами с Эджела". Но ни в одном из последующих томов летописи нет ни единого упоминания о европейских карателях, что могли бы пришвартоваться в северной гавани. Разве что маяк, возведённый на острове, свидетельствует о редких визитёрах.
Старина Мошер периодически заглядывает, справляется о моём самочувствии. Иногда мне кажется, будто Джон знает, о чём я думаю. Знает о тоннелях, ханки, Уильяме Фанди, но всякий раз он многозначительно улыбается, хлопает меня по плечу и возвращается в свою башню - предупреждать моряков о прохождении близ кладбища Северной Атлантики.
А я сижу в пещере у радиоприёмника, вглядываюсь в угасающий костёр и слушаю, как люди по ту сторону океана или вселенной решают локальные задачи по выживанию.
- Что вы чувствуете, Уильям?
- Не знаю, док. Мы с братом, в общем-то, были не так уж близки. Но это... это выбивает из колеи. То есть... да, он сам во всём виноват. Его предупреждали. Да и развод, полагаю, надломил его окончательно.
- То есть вы склонны винить обстоятельства?
- Да, чёрт побери! Есть человек, у человека есть проблемы. Но человек хотя бы жив. Когда ему по капле вливают яд в голову, разве он не сойдёт с ума?
- Тогда выходит, все люди немного не в себе.
- Док, мне нужна помощь, а не ваши ребусы.
- Это не ребус, Уильям.
- Но и не помощь. Это не работает.
  
00:00:01, 08.01.0001
  
Почему не идёт дождь, Чарли?
На этот раз я взял всё самое необходимое: галлон питьевой воды, дневник сэра Уильяма Фанди и пузырёк трамадола на случай, если вернётся мигрень. Ощущение продрома не покидает меня, некая раздражительность в повседневных обрядах сковывает, а подавленность, что является с очередной беседой далёких людей, испаряет какое-либо желание фиксировать их странные трагедии.
Быть может, всё дело в одиночестве?
В пути я наткнулся на "Поздние размышления об изоляции" мистера Фанди. Мне подумалось, что он старательно их прятал в громоздких рассуждениях о смысле и цели, но не мог позволить себе оставить без внимания собственную разобщённость с некогда близкими людьми. Разве что путь к пониманию отшельничества он избрал не идеальный, но хотя бы родственный моему физическому состоянию. Во время стресса, коим ему представляется одиночество, воспалительные реакции в организме усиливаются, создаётся благоприятная для возникновения атеросклероза среда, проявляются первые симптомы нейродегенеративных заболеваний. Сердечно-сосудистых нарушений. Метастатического рака. Подавляется активность группы генов, ответственных за выработку интерферонов первого типа, миссия которых напрямую связана с противостоянием вирусным инфекциям. Сэр Уильям Фанди назвал это биологическим компромиссом. Любые его рассуждения о хикикомори неизменно сводились к парадоксам. Как человек незаурядного интеллекта, он понимал: чем большее давление изоляции мы испытываем, тем большую угрозу ощущаем. А чем большую угрозу мы ощущаем, тем больше стремимся к изоляции. И если человек винит в своей изоляции себя, он неумолимо столкнётся с депрессией, но если виновным окажется общество, на смену депрессии придёт разрушительная агрессия. Уильям считал исключительно опасными одиноких людей. И не только потому, что они могли нанести непоправимый урон ему или его благосостоянию. А потому, что одиноких людей невозможно излечить. Камера неоперабельных узников. Они всегда будут чувствовать угрозу и проваливаться в нору. Снова и снова. Снова и снова.
Пока не наступит апоптоз. Самоуничтожение в случае отчуждённости - это естественный механизм регуляции безумия.
И генератор надежды для таких, как сэр Уильям.
Я остановился в сотне метров от расщелины, чтобы немного передохнуть, прежде чем спуститься в тоннель, будучи уверенным, что придётся бежать.
Спрятал дневник в рюкзаке, смыл солёную плёнку с лица. Внутри что-то ныло, что-то похожее на первобытный страх, наркотическое опьянение и сексуальное напряжение одновременно. Во мне точно готовили салют для туземцев, не видавших фейерверка, но которым пообещали магические небесные взрывы.
В момент, когда я направился к входу, меня кто-то окликнул.
Клянусь, Чарли, моё сердце замерло. Но не от испуга.
Я слышал её голос прежде.

ПРОСТРАНСТВО ВЫЧИСЛЕНИЯ СМЫСЛОВ

  
00:00:01, 01.02.0001
  
Мой бумажный кораблик без дна движется со скоростью семь лимфатических узлов, дважды поражённых атипизмом некоторых клеток. Точно Икар я рухну за борт, практикуя ВИЧ на корме, чтобы никто не подумал, будто я умею летать.
Нейтронный залп из всех орудий.
Мёртвые бактерии адмирала Коли.
Чернила скроют ватерлинию подобно меланоме, а горизонт ответит восходом, как бы провожая меня новой насмешкой. Это лучевая терапия.
Одолеваемый злобой я вырву опухоль, чтобы она никогда больше не стучала о прутья грудной клетки, напоминая мне о секундной одиссее на кораблике без дна в самое сердце Плиния.
Чарли. Именно так сэр Уильям Фанди когда-то начал свой дневник.
Эти же слова приснились мне, когда я потерял сознание. Они звучали ясно и дружелюбно, расползаясь эхом по спящему разуму. Так близко и повсюду - уставшая вселенная из ничего, в пустоте - кипящем вареве виртуальных частиц, знаков и символов, существовавших настолько мало, что они всегда появлялись и исчезали бесследно, как те линии в тоннелях.
Казалось, остров немного встряхнуло, дёрнуло, словно старого пса на пожизненной привязи, но, по-видимому, мне просто отказали ноги. Женщина, окликнувшая меня, стояла поодаль, сложив руки на груди. Она улыбалась, Чарли. Я не успел толком её разглядеть - стоило моргнуть, и след фигуры простыл в набегающем рассвете.
Теперь я хотя бы знаю, что её голос мне не мерещился. Как не мерещились чёрные локоны, кончиками спадавшие на ключицы.
Я вернулся в свою обитель, так и не встретившись с Эджелом в его изрытом подземелье. Всё, чего мне тогда хотелось, - спрятаться в грузовом отсеке "Елизаветы", принять диазепам и раствориться в дневнике сэра Уильяма.
Подчас его ставила на колени та же меланхолия, что выкорчёвывает мою тягу к поискам, когда я вижу последнюю точку в послании тебе, Чарли. Мистер Фанди, судя по всему, не выносил продолжительных уединений, ему нужен был исследовательский вызов, какая-то изощрённая задача, способная занять его острый ум на долгие годы не ради награды. Такая задача, которая в состоянии своей окончательной неразрешимости надломит болезненно тонкий разум со всеми его нюансами и бликами.
Либо настолько простая, что окажется тупиком.
  
00:00:01, 02.02.0001
  
Чарли, кажется, вчера было слишком много диазепама. Или сегодня.
Трудно сказать, как трудно и мыслить, собирать литеры в слова, а те - в предложения, которым необходимо найти себя в этом послании, вероятно, последнем, липком, что тротуар, но оттого - не менее честном. Я всё понимаю, но далеко не всё могу.
Внутри поливает дождём - низкие тучи, расшитые вспышками молний. Члены моего тела нехотя сообразуются с приказами. Достаточно чуть поспешить, приложить чуть большее, нежели того требует элементарное письмо, усилие - и рука вместе с карандашом невольно устремляется по рваной траектории. Мясо не подчиняется замыслу и служит транквилизатору.
Промой желудок, Чарли.
Тошнота. Тяжёлая, глубокая тошнота.
Я не могу подолгу удерживать мир перед глазами. Он съезжает, сбегает, выскальзывает. Из глотки вырываются спастические вопли. Губы не работают. Нужно успокоиться, но действительно ли я хочу успокоиться, когда неподалёку шумит кипарис?
Прими флумазенил.
В белой постели Сатурна мы не такие уж отчаянные, верно? Я знаю, что застрял на распутье: либо в гору, либо под себя. Но просто предположим: что если мне осталось тринадцать вздохов? Стану ли я от этого дышать медленнее, лишь бы отодвинуть неминуемое? И смогу ли я задержать дыхание навечно?
Или я просто стану шёпотом задавать себе миллионы вопросов?
Должно быть, это нормально - сгущать сожаления, когда не знаешь, что делать.
Следи за дыханием.
Не знаю, как я оказался на берегу, но рядом - все мои послания тебе, Чарли. Наверное, стоит их отодвинуть подальше, чтобы жидкости, которые покинут мой организм, не повредили бумагу. Гул в ушах. Приятный писк. Нёбо немеет. Вот-вот выпадут зубы.
Я смотрю сквозь вымышленную катаракту на борт "Елизаветы", устланной мокрыми ушибами разбившихся голубей, и думаю о "Мэйфлауэре": нужно бы спрятать письма в бутылках и швырнуть их в океан в надежде, что они когда-нибудь дойдут до тебя. Но у меня нет бутылок. Только море оранжевых пузырьков с рецептами.
Противопоказания и "с осторожностью". Взаимодействие и особые указания. Не инструкция, а завет. Карта поведения в обществе, которого не существует.
Не вставай. Что бы ни случилось, не вставай, Чарли.
Письмо. Подальше положить письмо.
  
00:00:01, 03.02.0001
  
Глубокая яркая тьма.
Лимб.
Чарли, ты здесь?
У меня нет с собой листа, но ты узнаешь.
Это я. И мне не по себе оттого, насколько уютным предстало чистилище. Мглистый паноптикум, остывающий шар, исколотый высокими деревьями - спящими гигантами с высохшими кронами в полном безветрии, беззвучии. Я словно родился в безвоздушном пространстве, которому достаточно одного наблюдателя, равноудалённого от крайностей. Идеальная тюрьма для совершающих насилие над собой.
Как дома. Скорее всего, за мной числится простительный грех. Но может ли раскаяться человек, который ничего не помнит? И следует ли ждать от него подобного, а уж тем более - требовать покаяния?
В одном из последних писем родителям (я уже почти не сомневаюсь в этом) Лисбет будто бы гуляла по преисподней, называя мистера и миссис Годфруа абонентами библейского самообмана, которым ничего не оставалось, кроме как нести по́дать шарлатанам за мифические услуги. За обещания без гарантий. "Здесь, - она писала, - внизу - тепло и понятно, а принципиальная разница между адом и раем заключается в том, что для пропуска в рай требуется тысяча благодеяний, когда для нисхождения в ад достаточно одной лишь глупости". В рассрочку на небеса не вскарабкаешься, считала Лисбет.
По всем признакам, прямым или косвенным, чистилище явилось своевременно, но слишком вульгарно и помпезно. В агонии любая, даже самая жалкая, неладная помощь непременно окажется полезной. Вероятно, поэтому холодные поля лимба мне мерещатся домом.
Я иду по протоптанным извилинам то вверх, то вниз. Мои губы шевелятся, но ничего не слышно. Закрываю глаза, но вижу. Открываю. Вырастают стены.
Миссис Годфруа настаивала: между землёй и тем, куда ты попадаешь, сбрасывая доспехи тела, нет никаких промежуточных остановок. Жизнь, смерть и суд маленького человека обязательны. Это императив. Предписание животному. По её мнению, других вариантов и опций просто не существует. Но Лисбет не думала сдаваться. То ли по натуре агностика, возомнившего себя глаголом непознанной правды, то ли из большой любви к матери: "Постарайся меня понять. Там, где ты видишь провидение, у меня работает калькулятор. Там, где ты видишь каскад чудесных совпадений, я нахожу статистическое обоснование. Там, где заканчивается твоё образование, начинается моё. Я не противопоставлена, как большой палец, я есть продолжение твоих заскорузлых идей. И допускать главенство Большого Наблюдателя над интеллектом и временем - это величайшей предательство последней человеческой мечты. Понимаешь, о чём я? Вы всё уже выменяли на поклонение, всё продали ради спасения, которого не будет, подмыли все идеалы, которыми мы могли бы гордиться. Вы, адепты чистой привычки, уничтожили все письменные свидетельства превосходства разума над духом, растратив сырьё воли на смирение и какое-то гебефреническое ожидание конца. Ну да, вас ведь там будут судить за то, что вы НЕ ДЕЛАЛИ. В каких-то призрачных департаментах на дне океана или в плазме экзосферы. Но в одном случае вас размажет давлением, в другом - вы попросту сгорите".
Стены всё выше, Чарли.
Вакуум. Я ощущаю кожей присутствие Большого Наблюдателя.
Вокруг - кресла, диваны, столы, усыпанные игральными картами и арахисом. Повсюду пустые бутылки из-под пива, что могли мне сгодиться там, на берегу. Фоторамки пусты. Я стою в чужой квартире, но не могу вспомнить, как угодил сюда. В телефоне мигает красная лампочка. Я нажимаю кнопку, и у нас одно новое сообщение.
"Уильям, позвони мне. Пожалуйста. Это не твоя вина. Ли".
На бежевом ковре чернеет пятно. Пахнет солодом и прокисшей мочой.
Лбом я ощущаю влажное прикосновение. Лимб выталкивает меня куда-то вверх, где нет света.
Тошнота возвращается.
  
00:00:01, 04.02.0001
  
Чарли, приятель.
Я лежу на бамбуковом шезлонге, всматриваюсь в пепельно-серый пласт, обрывающийся вдалеке карминно-розовым закатом. Похоже, солнце совсем неподалёку, но недостаточно близко, дабы согреть бледную Лисс, что спасла меня.
Моё сердце - свалка.
Девчонка не сказала, как я случился в предместьях Метеоры - островной территории, населённой ханки и названной так сэром Уильямом Фанди из-за очевидной схожести с парящими в воздухе греческими храмами. Прежде чем Лисс попросила ненадолго меня оставить, я поинтересовался, как они попали на остров.
- Как все, - ответила она, будто это очевидно. - Проснулись.
Пожала плечами и ушла, пообещав вернуться с минуты на минуту.
Океан спокоен, Чарли, и я вместе с ним. Голова по-прежнему немного кружится, но скромные неудобства сравнительно лучше агонической безмятежности лимба, в котором мне довелось побывать. Бриз из последних сил собирает морскую соль и несёт мне, словно даря кристаллы, отчего жажда становится всё реальнее, а те цветы, что растут только на Эджеле, покрываются белой плёнкой, точно наледью.
На страницах дневника сэр Уильям, не скрывая уважения и сдержанной гордости, часто вспоминал мать. Миссис Фанди была выдающимся биогеографом, специализировавшимся на флоре Аппалачей. Скрупулёзно описанные её сыном платаны, участки сахарного клёна, обнаруженные на острове, реликтовые леса, которые могли служить надёжным убежищем любому предшественнику, - всё выдаёт заслуги Эвелин Фанди. Но в одном из пассажей (быть может, виной тому частые перепады настроения, связанные с загадочной болезнью, поразившей его во время одного из спусков в тоннели) сэр Уильям в нетипичной для себя манере рассыпался в пренебрежительных замечаниях, адресованных покойной матери. Водрузив знамя светочи научного метода, он критиковал её теорию необратимых сукцессий, называя подход к оценке изменений экосистем самонадеянным и вычурным. Сэр Уильям яро отвергал идеи Эвелин, ему претила даже ничтожная вероятность её правоты. Но, по-видимому, отступала хворь, и сэр Уильям вновь и вновь обращался к трудам не только матери, но почитаемого им биогеографа.
Лисс возвращается. В руках у неё - портативный радиоприёмник из моей пещеры.
Она мерно ступает по береговой линии. Облачённая в свободное пляжное платье, хрупкая настолько, что её предплечье можно охватить большим и указательным пальцами. Белая кожа усыпана точками-родинками, а короткие миндальные волосы небрежно собраны в ракушку. Маленькое лицо с большими глазами, в которых, если не вглядываться, не найти зрачков - концентрация меланина в радужной оболочке столь велика, что она поглощает практически весь падающий на неё свет. Ничего особенного, но на вкус - корица. Даже если мало, всё равно почувствуешь.
- Решила, тебе это пригодится, - произнесла Лисс, смущённо поджав губы, повертела приёмник в руках и положила его рядом с шезлонгом.
Я чуть подвинулся, чтобы она смогла уместиться на краю просторного деревянного кресла. Девчонка пахнет кокосовым молоком.
- Спасибо, но откуда...
- Считаешь, тебя никто не видел? - не дождавшись окончания вопроса, выпалила она. - Я несколько раз спускалась к отмели за викодином, а ты всё сидел в своей пещерке и слушал эту штуковину. Чёрт, ты ведь даже не шевелился, я думала, ты под чем-то.
- И не хотелось узнать?
- Видишь ли, викодин мне был нужен гораздо больше, чем знакомство с нарколыгой.
- Понимаю.
На самых подступах к новой близости почти всегда возникает такой момент, когда ты молча оцениваешь ворох случайных реплик, сказанных как бы поспешно и на автомате. Понимал ли я, зачем ей нужен викодин и чем новые друзья хуже опиоидов? Вряд ли, Чарли.
Приговор тишине вынесла Лисс:
- Почему ты не приходил? Эскапизм, или что-то типа того?
- Честно говоря, я и сам толком не знаю. Мне, кажется, хватало радиоприёмника, писем в трюме и валиума.
- Ну да, - перебила она. - Поэтому ты решил прикончить себя. Потому что тебе было хорошо.
- Ни в коем случае, - возразил я. - О суициде я даже не думал. Так вышло.
- Окей. Но в следующий раз я тебя не стану будить, Шэрон Стоун.
- Кто? Почему?
- У тебя было такое... умиротворённое лицо. Счастливые люди не рады смерти, знаешь ли.
Я помедлил, осознавая сказанное, но единственное, о чём захотелось спросить:
- Откуда тебе это известно?
Лисс улыбнулась, встала и побрела в направлении Метеоры, не сказав и слова. Но, пройдя метров тридцать, остановилась, обернулась и бросила напоследок:
- Если интересно, приходи к нам как-нибудь.
Приду ли я, Чарли?
  
00:00:01, 05.02.0001
  
Щелчок зажигалки и треск газа, похожий на шелест целлофанового пакета.
- Разве это не лучшая терапия?
- Это всего лишь секс, Сильвия. Никаких исцелений.
- Как грубо. Но ты ведь не станешь отрицать, что на секунду забыл обо всём?
- Нет. Не забыл. И этот разговор начинает докучать. Если хочешь поговорить о мёртвых родственниках - вперёд, а я пойду в душ.
- Не спеши, ковбой. Джон не скоро вернётся.
- Знаешь, мне и так немного не по себе оттого, что я сплю с женой своего психотерапевта, но вести светские беседы в его постели - это уже перебор. Твой муж - не самый плохой человек.
- Чушь собачья. Месмеристы пришли бы в неописуемый восторг.
- Ты не совсем понимаешь, что такое животный магнетизм, да?
- Мне нравится определение. Очень... концептуально. Это заводит. Иди ко мне.
Вуайеризм - не худшее проявление человеческой природы, Чарли. Порой его достаточно, чтобы компенсировать то, чего ты лишён.
Радиоприёмник вещает из приоткрытого рюкзака.
Поразительно, но я без труда отыскал вход в подземелье, несмотря на отсутствие каких-либо признаков голубого свечения, ставшего для меня ориентиром в прошлый раз.
Чем ниже, тем громче стаккато капель, просочившихся в тоннели Эджела. Ничего не видно. Абсолютная темнота - хоть плыви в ней, но это не имеет значения, я чувствую ликование всеми жилами и считаю упоение вздохами.
Ведь дело вовсе не во тьме.
Возбуждает её содержание. Отблески разума наполняют пространство особенной материей: личные переживания, желания, суждения, ожидания. Здесь всё складно и логично, пахнет гарденией и не таит вреда. Каждая мелочь на месте, люди живы, а лёгкие чисты. Планета не вращается, оттеняя материк, времени не существует. Тонкая настройка фантазии. Настолько тонкая, что нить оборвётся, если кто-нибудь включит свет. Кто-нибудь всегда включает свет, и эдемы рассыпаются дождливым облаком, оставляют в парализующем замешательстве этот мрачный мирок и всех его насекомых. Потому что кому-то всегда темно. Как днём.
- Сэр, вам нельзя туда.
- Это мой брат!
- Сэр, прошу вас, оставайтесь на месте.
- Фрэнки!
- Сэр...
- Фрэнки, мать твою!
Я бегу, а за мной тянутся сонмы тревожных возгласов. Во мраке на стенах вспыхивают яркими, но мгновенными лоскутами непривычные детали: красно-синие раскаты диодных фонарей, изодранные джинсы, белый кошелёк в чёрных разводах свернувшейся крови, тонкая струя гранатовой жидкости, исчезающей в дренажных отверстиях гладкого асфальта. Одышка.
- Когда вы последний раз общались с Фрэнсисом?
- Кажется, на Дне Благодарения. Меня пригласила его жена - Кори - наверное, думала, что при мне он не станет напиваться.
- Но он всё же напился?
- Да. Мне пришлось отвезти его к себе. Мы поговорили, он извинился, немного пришёл в себя и поехал домой на такси. Но почему вы не спрашиваете о причинах его поступка?
- Потому что я говорю с вами, Уильям.
- То есть... никого не интересует, почему Фрэнки перебрал?
- Очевидно, вы хотите поведать об этом. Но какое отношение имеют причины, по которым Фрэнсис последовательно себя уничтожал, к вашему состоянию? Станет ли вам легче, если мы установим виновных?
Легче никому не станет, Чарли.
Мне отчаянно захотелось курить. Но не здесь.
Я спешно покинул тоннели и направился к маяку старины Джона. У него должны быть сигареты. От него всегда пахнет табачным дымом.
К сожалению, мне не удалось застать мистера Мошера, но в служебном помещении я нашёл то, что искал - начатую пачку "Мальборо" и спички (благо не пришлось спускаться в цокольный этаж, обустроенный Джоном под кладовку, жуткое место). Разжёг фитильную лампу, прилёг на жестковатую софу и осмотрелся. На стене красовались карта района, вверенного Джону, и таблица с указанием времени захода солнца. В углу стоял открытый чемоданчик с инструментом, а рядом - мешок, набитый ветошью для чистки стёкол фонарного сооружения. На столе, должно быть, ровеснике маяка, лежал раскрытый журнал, в котором старина Мошер изо дня в день фиксирует едва ли не всё, что связывает Эджел с внешним миром - будь то перелёты птиц или же телеграммы, что передают проходящие мимо суда с помощью флажного семафора.
Вот одно из сообщений, Чарли: "Э(Е?)Т НЕВ ДЖ".
Или вот: "Я СП С У ДЖ".
Наверное, эти послания что-то значат для Джона, как бесконечные письма Лисбет родителям.
На секунду я счёл себя грабителем, вторгшимся во владения мистера Мошера, но решил, что на острове не может быть частной собственности. Да, это выглядит дешёвым оправданием любопытства, потянувшего мой нос в личные дела Джона, но как бы я ещё узнал, что он тоже чего-то боится? В записке, прикреплённой к карте района, я прочёл: "Подчас даже страдая от голода, питаясь одними только сальными свечами, цепенея от страха, когда ураганы сотрясают каменные стены моей башни, а многотонные волны укрывают маяк чудовищным саваном, я чувствую себя по-настоящему свободным человеком. Страх - это ещё не всё. За ним - свобода".
Прежде чем написать заключительную фразу, я долго любовался волнением океана, рисуя в беспокойных фантазиях самое тяжёлое бедствие, что мог бы потерпеть мой корабль, Чарли.
И понял: кому-то всегда хуже, чем тебе. Но за видимой катастрофой, пожалуй, может скрываться нечто большее, чем просто страх.
  

Оценка: 10.00*4  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Б.Толорайя "Найти королеву" (ЛитРПГ) | | А.Эванс "Право обреченной. Сохрани жизнь" (Любовное фэнтези) | | М.Кистяева "Кроша. Книга вторая" (Современный любовный роман) | | Л.Миленина "Не единственная" (Любовные романы) | | Д.Дэвлин "Аркан душ" (Любовное фэнтези) | | V.Aka "Девочка. Вторая Книга" (Современный любовный роман) | | V.Aka "Девочка. Первая Книга" (Современный любовный роман) | | О.Гринберга "Краткое пособие по выживанию для молодой попаданки" (Приключенческое фэнтези) | | Н.Волгина "Ночной кошмар для Каролины" (Любовное фэнтези) | | LitaWolf "Неземная любовь" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Атрион. Влюблен и опасен" Е.Шепельский "Пропаданец" Е.Сафонова "Риджийский гамбит. Интегрировать свет" В.Карелова "Академия Истины" С.Бакшеев "Композитор" А.Медведева "Как не везет попаданкам!" Н.Сапункова "Невеста без места" И.Котова "Королевская кровь. Медвежье солнце"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"