Рус: другие произведения.

Книга 2. На службе у Петра Великого

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Peклaмa
Оценка: 8.81*13  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Попаданец во времена Ивана Грозного (книга 1) и Петра Великого (книга 2). Герой искусствовед, об эпохе знает в основном специфику - про искусство и архитектуру. В каждом из эпох герой выбирает для себя разный путь возвращения домой. Если в первом, он пытается поскорее убраться домой, ничего и никого не задев, то во втором, - все изменится. ДОБАВЛЕНА 4 ГЛАВА. ГГ НАЧИНАЕТ СУЕТИТЬСЯ, НО ДО СУПЕРМЕНА ЕЩЕ ДАЛЕКО

  Идущий сквозь миры.
  Книга 2. На службе у Петра Великого
  Пролог
  Под верхними городом, сверкающим на солнце десятками золотых куполов, блеском деревянных крыш причудливых теремов, раскинулся другой город, подземный, протянувшийся в разные стороны на десятки километров. Построенные еще при отце нынешнего правителя, каменно-кирпичные катакомбы верно служили уже не одному поколению заплечных дел мастеров. В неровном свете чадящих факелов здесь и днем и ночью кипит жизнь: туда-сюда снуют крепкие фигуры, волокут отчаявшихся жертв, стучат заржавленным железом решеток.
  Государь всея Руси царь и великий князь Иван Васильевич стоял, облокотившись на влажную кирпичную стену и совсем не замечал, как по серебристому соболю его шубы стекали грязные струйки воды. Хмурый, с прорезавшими лоб глубокими морщинами и черными кругами под глазами, он думал о совершенно ином. «Паскудство сие… Людишки аки звери дикие. Все отринуто, забыто. Как тати последние измену рыкают. Иудушки…». Царь, угрюмо мазнув взглядом по висевшей на дыбе окровавленной фигуре, отвернулся к пышущему жаром очагу.
  – Государь, дозволь огоньком спытать? – князь Курбский, высокий плотный мужчина, стоявший рядом, в нетерпении кивнул на висевшего бедолагу. – Для колдуна-то самое то. Чай сатанинское отродье ведь. Ха-ха, – криво хмыкнул он, махнув рукой. – Митюха, Государь, вона заждался ужо. Прикажи. Колдовское отродье поджарим.
  Однако, царь молчал. Злость на своего ближника, князя Ядыгара, что еще недавно его обуревала, уже улеглась, оставив после себя лишь горькое сожаление. Ему уже не хотелось видеть кровавые сопли своего «молодшего брата», не хотелось слышать хруст его костей. Осталась лишь пустота… и боль от предательства, поселившаяся глубоко и надолго внутри него. «Как кровинушке своей веру имел. К себе приблизил, милостями одарил... Он же даров имать у ляхов стал. К латинянам, распроклятым, решил податься».
  В этот момент раздался шаркающий звук и на свет факела из темноты вылезла сгорбленная фигура чернеца, бережно прижимавшего массивный деревянный оклад иконы. Тут же, увидев кряхтевшего старика, оживился висевший на дыбе. Исполосованное кровавыми рубцами тело сразу же вытянулось в струнку в сторону иконы, словно пыталось дотянуться до нее.
  – Ближе, старик. Ближе подойди, – откашливая кровь забормотал висевший бедолага. - Плывет все. Ничего не вижу.
  Чернец сделал шаг вперед и … оступился глубокой выщербине в каменном полу. Тщедушное тело его повело и вместе с тяжелым окладом иконы повалилось прямо на висевшего узника.
  – А-а-а-а! - надрывно закричал парень, рванувшись с дыбы. – А-а-а! – в полумраке темницы тело его вдруг окуталось теплым молочным светом. – А-а-а!
  Ошарашенный царь отшатнулся, с испугу впечатавшись спиной в стену. Отступил назад и смертельно бледный Курбский, потянувший за рукоять саблю. Где-то в их ногах валялось скрюченное тело подвывающего от страха немого палача. Лишь только старый чернец остался на своем месте, продолжая еле слышно шептать слова молитвы и вжимать в ладонь простой деревянный крестик.
  – Господи... мя, Господи, – шептал он снова и снова, пытаясь в привычной молитве обрести поддержку. – … Уповаю...
  Отошедший от столбняка, Иван Васильевич тоже начал размашисто креститься, левой рукой срывая со своей груди богато изукрашенный крест.
  – Сатанинское отродье..., – расширившиеся от страха глаза князя казались едва ли не круглыми. – Я знал, знал. Я всегда знал, что он служит врагу человеческого рода, – он с шелестом вытащил саблю из ножен и выставил ее вперед. – Он сам дьявол, Государь. Его надо изрубить и сжечь. Изрубить и сжечь, – его срывающееся на истерический крик бормотание отдавалось гулким эхом, отправляясь гулять по протяженным казематам. – На куски...
  Сабля поднялась к арке потолка и со свистом опустилась опустилась вниз. Чавкающая плоть тут же жадно вцепилась в клинок, не желая его отпускать. Бледный как смерть князь судорожно начал тянул рукоять сабли обратно. Когда же ему это удалось сделать, из открытой раны тут же хлынула кровь. В свете догорающих и немилосердно чадящих факелом она казалась совершенно черной и блестящей, как ртуть.
  – Черная кровь, черная кровь, – горячо бормотал Курбский, тыча окровавленным клинком на черную лужицу крови. – Это дьявол! Сатана! – Нужен огонь. Где огонь? – князь бросился к почти потухшему факелу в стене и рванул его к себе. – Где-то здесь было жир..., – в углу темницы его взгляд наткнулся на небольшой криво сколоченный столик, на середине которого стоял светильник, низкая плошка с растопленным жиром и веревочкой фитиля. - Вот! Я отправлю тебя в ад. Там тебе место.
  Князь плеснул содержимое светильника на висевшее тело и тут же ткнул в него факелом. Тело сразу же было охвачено пламенем, начавшим источать вонь сгорающей человеческой плоти.
  – Всем про то колдовство молчати, – огонь выхватил из полумрака искаженное гримасой лицо царя, словно превратившегося в глубокого старика. – Всем! – красными глазами он обвел находившихся рядом с ними людей. – Митроплита звати треба...
  Веревки, державшие тело узника на весу, прогорели и обугленная куча плоти свалилась на камни. Сознание бывшего ближника царя Ивана Васильевича, а еще раньше обычного русского парня из далекого-далекого XXI века, уже покинуло угрюмую темницу в виде бренного искалеченного тела и отправилось на очередной круг бытия...
  
  1
  Отступление 1.
  Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: Мифы и реальность. – М. : Историческая иллюстрация, 2005. – 240 с. [отрывок].
  «... Чем ближе знакомишься с архивными источниками, свидетельствами современников Александра Даниловича, тем больше удивляешься многогранной противоречивости его фигуры. С одной стороны, это был человек очень живого ума, обладающий глубокими познаниями в совершенно разных, подчас совершенно непохожих сферах; автор удивительных изобретений, далеко опередивших своей время; гениальный полководец, раз за разом ставивший в тупик противников своими непредсказуемыми действиями. С другой стороны, известны свидетельства удивительного незнания Меньшиковым церковнославянского письма и молитв; странные провалы в памяти, когда он не узнавал близких и знакомых; поразительная, почти звериная, жестокость к своим противникам, близко ничего не имевшая с христианскими заповедями.
  … Кто этот человек, поразительно быстро возвысившийся с мелкого разночинца, торговца пирогами и сбитне, до одного из могущественных людей России и Европы?
  
  Отступление 2.
  Говард Фьюри II Арнгольд Апологетика фантастики. – Вашингтон, 1886 [отрывок].
  «Виды фантастических литературных произведений своим появлением обязаны такому творческому инструменту писателя, как фантастическое допущение, то есть введение в повествование фактора, существование которого в реальном мире невозможно. Эволюция представлений человека об окружающем его мире, развитие знаний и древнейших технологий породили самый старый и первый вид фантастической литературы – волшебную сказку, в которой впервые и было использовано фантастическое допущение. В народном творчестве таким допущением чаще всего было появление мифологических животных (например, жар-птица, минотавр, медуза-горгона, змей Горыныч и т. д.).
  Период античности подарил нам такое ответвление фантастической литературы, как парадоксографию. Произведения указанного жанра уже в меньшей степени базировались на мифологии и преданиях, а в большей на вторжении чего-то необычного в повседневную жизнь обычных людей. Показательной в этой связи является книга Флегонта из Тралла «Удивительные истории», представляющая собой сборник удивительных случаев и фактов (например, приводятся свидетельства найденных в земле костей людей и животных огромного роста и размеров).
  В средневековье наряду с развитием парадоксографии из жанра волшебной сказки выделяется и оформляется в отдельный поджанр –причудливая смесь сказки, героического эпоса и рыцарского романа. Самыми известными произведениями этой эпохи стали такие романы, как «Персеваль, или повесть о Граале» а также такие произведения, как «Тристан и Изольда» и цикл сочинений про Короля Артура...
  … На рубеже средневековья и нового времени, когда традиционные фантастические жанры становятся частью других – философского трактат, плутовского романа и идеологической сатиры, появляется совершенно новое направление – научная фантастика, эклектично соединившее в своей основе утопию, сатиру и реализм. Здесь фантастическое допущение представляет собой объективный фактор, который либо существует либо имеет возможность появиться в действительности. Основателем жанра, поднявшим планку научной фантастики на недосягаемую для современников высоту, единодушно признается выдающийся русской государственный деятель XVIII века – светлейший князь А.Д. Меньшиков. В свою очередь его произведение «Удивительное путешествие графа Одоевского в страну будущего» стало общепризнанным эталоном, где едва ли не каждая страница пестрит пророческим упоминанием потрясающих технических изобретений или достижений – движущихся в небе аппаратов тяжелее воздуха, способов передачи слов на разные расстояния, инструментов для лечения неизлечимых на тот период болезней, приборов для получения гигантских объемов энергии и т.д.».
  
  _____________________________________________________________
  
  «Приветствую тебя, о нашедший этот свиток! Ты достойнейший из достойных, раз смог преодолеть сотни верст пути через девственную тайгу, быстрые горные реки и бездонные ущелья в поисках моего последнего убежища, в котором я, повелитель одной шестой части земной суши, скрылся от всех в желании в одиночестве встретить свой последний миг. Возрадуйся, путник! Наградой твоему упорству станет приобщение к величайший тайне нашего мира, которая откроется на страницах этого свитка...
  Позволь прежде назваться своим именем, которое здесь, в окружении беззаботных птах и диких зверей я не слушал уже целых шесть с половиной лет. Я бы известен под именем Александра Великого, именуемый так, подобно великому воителю седой древности, за то, что смог железной рукой объединить в одном царстве сотни народов и подарить им мир и благоденствие вместо бесконечных воин и болезней. Были у меня и другие имена, грозные прозвища, и пышные титулы, перечисление которых займет слишком много времени и сил, которых мне отмерено не так уж и много. Я расскажу лишь об одной своей жизни, с которой и началось мое путешествие сквозь время и пространство.
  В той прошлой жизни, многие события которой уже благополучно стерлись из моей памяти и больше не докучают мне долгими ночами, меня звали Денис Антонов. Я был обычным человеком обычного прошлого, настоящего и обычного, как я был уверен, будущего. Однако у неумолимого рока или фатума, как видимо, на мой счет были совсем иные планы, в которых спокойствию и предсказуемости совсем не было места.
  Первый раз я шагнул в пучину времени, когда лицом к лицу встретился с той проклятой картиной. Неведомой силой и волей меня забросило на десятки веков в прошлое, где я был обречен через кровь и боль искать путь домой. Я стал подручником одного из сильнейших правителей древнего мира, за могущество и жестокость которого проклинали и столетия спустя ...
  Через ужасную смерть я обрел второй шанс вернуться домой, но рок вновь зло посмеялся надо мной. Теперь я был заточен в босоного незнатного юнца, Сашку Меньшикова, который добывал себе пропитание продажей пирогов на рынке и мечтал лишь о теплой кожаной обувке. Страшнее постоянного испытываемого мною голода, лютых побоев отчима, здесь было лишь терзающее меня знание о грядущих тяжелых испытаниях, ожидающих и меня, и окружающих людей, и страну...». Здесь на жарком июньском солнце, сидя в охапке душистой соломы, было так уютно, так приятно мечтать, что я едва не мурлыкал от испытываемого наслаждения. Нежась на солнце, я вспоминал, что было со мной и строил планы на будущее. «… Б…ь! Что за херня в голову лезет?! Что-то я совсем расслабился».
  – Ах ты, зараза! Вона, паскудник, куды забрася, - мое убежище, наконец, было раскрыто; у сарая снизу вверх на меня глядел обозленный Ганс, или по нашему Гришка, слуга моего хозяина Франца Лефорта. – Хозяин его кличет, а он в ус не дует. Рожу отворачат. Быстро слазь! – задрав вверх свою жидкую бороденку, он яростно тряс жилистыми кулакам. – Говорил я хозяину, ужо говорил, шта палок тобе требытся. Пяток как дать, чтобы шкура-то лоскутами слезла, туточки бы ласковым стался!
  Не став слушать его разглагольствования о пользе вымоченных в густом рассоле березовых прутков для воспитания неразумных отпрысков, я сиганул с сеновала и понесся к хозяйскому дому. Вот так я, Денис Антонов, бывший неплохой искусствовед и антиквар неполных тридцати лет, и оказался в шкуре не по годам развитого шестнадцатилетнего паренька Алексашки Меньшикова, бегущего на зов своего нового хозяина Франца Лефорта, полковника российской армии на службе у правительницы Софьи. И это была моя вторая попытка вернуться обратно и я хотел воспользоваться ею на все сто процентов.
  – Беги, зараза, беги, - несся мне вслед вопль сразу невзлюбившего меня Ганса. – Все равно бить тобе битым. Хозяину усе кажу...
  Что мне угрозы этого зловредного мужичка высечь или наябедничать, когда я строил поистине наполеоновские планы. С первых же минут в этом времени, в личине юнца Меньшикова, я решил не повторять ошибок своей прошлой жизни, из-за которых и закончил ее в мучениях на дыбе. Больше никаких поисков картины-портала, пока я не встану крепко на ноги! «Хватит ныть про свою прошлую жизнь. Все! Все эти воспоминания о мягком диване, жестяном ящике с полупроводниками и микросхемами, пиве Яггер, гигантских бургерах, скорости под полторы сотни на хорошей тачке и т. д. нужно на время задвинуть на самые задворки моей памяти. Сейчас это только мусор, что отвлекает меня от цели! Выжить и возвыситься! Кулаками, зубами и ногтями прогрызть себе путь на верх. Ну, что Петр Алексеевич, надевай корону быстрее, а то это сделает кто-нибудь другой. Я, например, …».
   – Льеша, я тебья искал, – Лефорт, как всегда «при параде», затянутый в строгий мундир прусского фасона, уже меня встречал на крыльце дома, постукивая стеком по голенищу ботфорта. – У меня есть для тьебя поручение. Тебе идти к Монсу.
  Я с трудом сохранил невозмутимое выражение лица, едва вновь, уже четвертый раз за последние пару дней, всплыла эта столь знакомая мне фамилия. «Б…ь, как на работу к ним шатаюсь. Что-то немчура явно замышляет…».
  Мне в руки лег небольшой клочок бумаги, свернутый в конвертик и украшенный сверху капелькой сургуча. Выдавленный на сургуче оттиск перстня Лефорта словно подмигивал мне – мол, все запечатано и тебе вряд ли удастся сунуть сюда свой любопытный нос.
  Провожаемый внимательным взглядом хозяина, я быстро прошмыгнул за ворота и вприпрыжку побежал по широкой улице. Правда, через пару сотен шагов, я перешел на шаг. До семейства Монсов здесь было версты три – четыре и спешить особо было не нужно. Кроме того, мне было, о чем поразмыслить.
  «Нюхом чую, что-то намечается. Лефорт носиться словно стрелянный в одно место. С Монсами идут какие-то постоянные терки. Они определенно что-то готовят… Уж не переворот ли?». Я мысленно примерил Лефорта на роль вождя восставших или хотя бы его помощника. Но тут же отринул это предположение. «Не-а. Собственно, какого рожна ему мутить бучу? Правительница Софья его более или менее привечает. Вчера сам мне хвастался, что она его полтинником пожаловала. Да и толком нет за ним силы. Те две роты иноземного строя, короче наемников, которыми он командует, даже близко не стояли рядом с четырьмя, а то и пятью десятками тысяч стрельцов царского войска… Если не заговор, тогда что? Б…ь, не знаю!».
  И вот я в очередной раз за последние дни начинал крыть последними словами свои провалы в отечественной истории. При всей массе моих специфических знаний – об итальянских, голандских, испанских живописцах эпохи Возрождениях, составе масляных красок Леонардо да Винчи, устройстве испанской аркебузы середины XVI века, характере переплета первых западноевропейских печатных книг, смысле геральдических символов и т.д., которые помогали мне зарабатывать на поприще антикварного дела, эпоха Петра I оставалась для меня полной многочисленных «белых» пятен. Конечно, общеизвестные вещи о великом правителе и его верном сотоварище, которые уже давно стали нарицательными, мне были известны. Это и пресловутая продажа пирожков на заре карьеры Меньшикова, и необыкновенная сила и рост Петра, и знаменитые пьяные кутежи и дебоши царской компании в России и Голандии, и царское увлечение токарным делом. Однако, очень многое другое, что для местных было ясным и понятным, я просто не знал, из-за чего мне приходилось вести себя крайне осторожно.
  «Ладно, если я не помню, что вскоре произойдет, то попробуем порассуждать. Знаний нет, но башка-то на плечах осталась… Итак, Лефорт о чем-то активно договаривается с Монсом. Оба они, в принципе, фигуры невеликие в местной политике. Лефорт командир неполных двух сотен наемников, а Монс, вообще, – торговец вином, пусть и довольно зажиточный. Никто из сильных мира за ними не стоит, на помощь людьми и деньгами им тоже рассчитывать не приходится. Вообще, что их может связывать? Деньги? Не факт. Родственные чувства? Вряд ли. Общий бизнес?».
  В какой-то момент, я остановился, поняв, что глубоко погруженный в себя свернул не в том месте. Эта часть Кукуя (другое название Немецкой слободы) мне не особо была знакома. Вокруг меня находились преимущественно каменные двухэтажные дома с нависавшими над ними черепичными крышами и аккуратными башенками. В вытянутых стреловидных окнах домов блестела слюда, а кое-где и цветное стекло.
  Дорогу я все же нашел, хотя мне и пришлось потратить на это еще с полчаса. Дом господина Монса оказался довольно большим. Каменные палаты возвышались на два этажа. С боков к ним были пристроены две аккуратные башенки с остроконечными крышами, напоминавшими башни средневековых замков. Средневековая тема повторялась и на кирпичном заборе, верх которых напоминал крепостную стену. По всей видимости, господин Монс очень хотел быть бароном с собственным замком, а может и графом.
  Дальше просторной прихожей меня не пустили. Видно, рылом не вышел. Слуга с пренебрежительной миной на лице взял у меня письмо и, положив его на поднос, понес в соседнюю комнату, откуда доносились два голоса – грубый мужской и тоненький женский.
  На цыпочках я подошел к здоровенному деревянному комоду под добрых два метра и вытянул шею в сторону голосов. С этого места мне было не только слышно, но и видно тех, кто находился в гостиной.
  – … бр-бр-бр Аннет, - полный мужчина с несколькими подбородками что-то выговаривал девушке-подростку, которая стояла напротив него с независимым видом, уперев руки в бока. – Бр-бр-бр-бр бр-бр-бр-бр Питер! – Монс, по всей видимости это был именно он, говорил явно на немецком, поэтому некоторые слова мне были знакомы. – Либе бр-бр-бр-бр! Ду бр-бр-бр бр-бр-бр. Питер бр-бр-бр.
  Я почти вжался в этот злосчастный комод, что не давал мне рассмотреть девицу получше. Несмотря на то, что деревянный монстр не поддавался, увидеть мне кое-что все же удалось. Анна оказалась довольно привлекательной на мой вкус. Чуть выше среднего роста с копной роскошных каштановых волос, которые свободно спадали на девичьи плечи, она чем-то напоминала мне леди Винтер из советского фильма о мушкетерах. Она также гордо вскидывала подбородок, когда была чем-то недовольно или с чем-то не согласна. Губы у нее чуть припухлые, подчеркнуто красные, вместе с подведенные выразительными глазами довершали образ роковой соблазнительницы.
  – Фатер бр-бр-бр-бр, – что-то недовольно ответила она отцу, отрицательно мотнув головой. – Бр-бр-бр-бр бр-бр-бр!
  В тот момент вошедший в гостиную слуга передал Монсу письмо, которое им сразу же было распечатано. Не знаю, что было внутри, но хозяин дома едва сдержал радостный возглас. Сияя лицом, он еще более энергично начал что-то втолковать дочери.
  – бр-бр-бр-бр бр-бр-бр Питер! Бр-бр-бр кайзер! – он повышал голос все громче и громче. – Аннет бр-бр-бр-бр бр-бр-бр! – продолжал напирать Монс. – Бр-бр-бр бр-бр-бр!
  Качавшая головой Анна шагнула в сторону, совсем исчезнув с моих глаз. Не сдержавшись, я уже наметился влезть на стоявший рядом стул, но кто-то вдруг с такой силой вцепился в мое ухо, что на глазах у меня аж слезы навернулись.
  – Ах ты, щенок! – незаметно подскочивший слуга Монсов «отвесил мне леща» с такой силой, что я кубарем полетел на пол. – Куды буркалами своими зыркаешь? На хозяйку?! – наседал на меня мордастый парень, растопырив руки в разные стороны. – Рыло грязным не вышел! Такой красе князя подавай, а то и кого поболе…
  Мне бы за дверь махнуть и дать стрекоча, да в ступоре я оказался, причиной которого стали брошенные мордоворотом Монсов слова. Поэтому меня словно кутенка подняли в воздух и, сопроводив пинком, выбросили на улицу.
  – Голодранец! – с этим воплем массивная деревянная дверь, обильно оббитая железными полосами, и закрылась, оставив меня валяться на дороге.
  «Медовая ловушка… Неужели эти черти решили свою деваху Пете подсунуть? Красавцы, б…ь! А что?! Насколько я успел рассмотреть, все при ней. Ягодка уже созрела». От посетившей меня догадки, я аж вспотел. «Смотри-ка, и князя оказывается ей мало… Вот тебе и Анна, Анна. На будущего правителя Российской империи наметилась».
  Словно в тумане, я встал с каменной брусчатки и побрел от дома прочь. Такие новости нужно было «прожевать» в полной тишине, с толком и расстановкой, что, собственно, я и сделал, добравшись до лефортового двора и забравшись в свой укромный уголок на сеновале.
  «Вот оказывается, что их связывает. Козырный интерес, мать их! К Пете с дальним прицелом решили подмазаться. А ведь как складно-то у них все получается». В памяти у меня снова всплыл притягательный образ юной немки, ладная фигурка, бесстыдный взгляд которой не должны были оставить будущему самодержцу ни шанса. С головой окунувшись в патриархальный мир Ивана Грозного и успев немного познакомиться с почти не изменившимися нравами конца XVII века, я прекрасно понимал, что Петр не устоит перед чарами юной соблазнительницы. И дело было совсем не в том, что царевич рос монахом и пугался «аки библейского левиофана» обнаженного женского тела. Наверняка, он уже был прекрасно просвещен, чем отличаются мужчины от женщин и не раз на практике проверил это знание. Дело было совсем в другом – в его окружении и царивших там нравах! Не будем забывать, что на дворе был махровый патриархат, который применительно к особам знатных кровей вообще приобретал жесткие нравы мусульманских обществ. Здесь девицы дворянских и боярских семей почти все время проводили на женской половине своих домов, где единственным их развлечением были промывание косточек соседям. Каждый их выход на улицу больше напоминал выход боящегося за свою жизнь преступного авторитета, плотно окруженного многочисленной охраной. Девиц также сопровождал десяток всяких мамок, кормилиц и служанок, за которыми в свою очередь зорко приглядывала многочисленная дворня. Из образования невольным затворницам было доступно лишь изучение закона Божьего и основ ведения домашнего хозяйства.
  Кто из современниц Петра в таких условиях смог бы конкурировать с довольно образованной для своего времени, весьма свободной в нравах Анной? Притом соблазнительница имела еще одно немаловажное преимущество перед всеми остальными претендентками на сердце и голову царевича – принадлежность к совершенно иному миру, который был чуждо привлекателен и совершенно непохож на мир Петра. В мире Анны по морям бесстрашно плавали уже целые эскадры кораблей с пушками и сотнями моряков на борту, открывались университеты, гремели роскошные балы у монархов и правителей, города одели свои здания и дороги в камень, горожане щеголял в удобном новомодном платье и не были скованны старыми патриархальными обычаями и традициями. Это был совершенно новый мир, очень привлекательный для юного Петра, жаждущего чего-то необычного и категорично отличного от своего образа жизни.
  К сожалению, или может быть к счастью, в своих рассуждениях я оказался прав на все сто процентов! Не зная истории толком исторических подробностях той эпохи, куда меня занесло, я «увидел» этот разворачивающийся прямо на моих глазах хитроумный план с такими далеко идущими последствиями, что диву даешься. Полковник Франц Лефорт, бывший по большому счету одним из многочисленных нашедших приют в России искателей приключений, наемников пистоля и шпаги, задумал кардинально изменить свое социальное положение, приблизившись к будущему правителю огромной державы. Царевич Петр, не по годам развитый подросток, с фанатичным интересов интересовавшийся морскими кораблями и западноевропейскими военными обычаями и традициями, подходил для этой цели как нельзя лучше. Благодаря своему немалому военному опыту службы у разных европейских царьков и барончиков, Лефорт мог много интересного поведал юноше о современной армии, ее приемах и тактике, новом оружие и пушках, слабых и сильных сторонах различных родов войск. Собственно, именно этим хитрый швейцарец и занимался, последние несколько месяцев взяв Петра под свою плотную опеку. .Лефорт часами рассказывать о войнах, в которых он участвовал; о занимательных случаях, произошедших с ним или с его товарищами в каком-нибудь бою. А что, собственно, еще нужно подростку, который был практически полностью предоставлен самому себе? Приставленные к нему слуги, пожилой стрелец и мужик-выпивоха, просто физически не поспевали за энергичным Петром, который был готов носиться едва ли не 24 часа в сутки.
  Думаю, в какой-то момент швейцарец осознал, что только его усилия для достижения цели явно будет недостаточно. Ведь всегда может появиться какой-нибудь новый наемник, у которого будет еще больше занимательных историй и опыта воин. Нужен было еще как-то привязать Петра к себе. Как оказалось, ответ на этот почти сформулированный вопрос был до боли простым и вечным как сам мир. Шершеля фам, как говорят в стране шампанского, или ищите женщину, которое можно было юного царевича привязать к новым друзьям не хуже пут. На Кукуе (Немецкой слободе) с покладистыми девицами подходящего возраста проблем не было. Здесь можно было с легкостью подобрать себе в пару и блондинку, и брюнетку, и рыжую. Однако, Лефорта устраивала лишь одна из них – Анна, дочь зажиточного торговца вином Иоганна Георга Монса, так как она обладала некоторыми очень нужными для дела качествами. Это девица была неплохо образована для женщины, обладала весьма изысканными манерами, и к тому же весьма преуспела в искусстве обольщения мужчин, в чем не так давно смог убедиться и сам Лефорт.
  Убедить Монса труда не составило. Какой бюргер, не мечтающий о лишнем монете, откажется от того, чтобы пристроить свою дочь в качестве фаворитки будущего короля, а может, и чем черт не шутит, и королевы? Строптивую Анну тоже удалось уломать, пообещав совершенно «райскую» жизнь. Девица сразу же поняла, что фавориткой царевича быть гораздо выгоднее, чем женой какого-то толстого пивовара с соседней улицы.
  Правда, я не видел в планах Лефорта, Монса и его дочки чего-то такого из ряда вон выходящего и не свойственного духу и этого и моего времени. Разве и у нас и здесь не считается нормальным, когда ты ищешь выгоды для себя и своей семьи? Разве мы несклонны строить планы, основываясь на обмане и хитрости? Конечно же да! Желая получить повышение по службе, добиться расположения особы противоположного пола, получить что-то очень желанное, мы, как правило, с легкостью идем на сделку со своей совестью.
  Словом, в выигрыше оказывались все. Лефорт получал новые чины и звания, Монс – будущего короля в «почти» зятья, Анна – солидное обеспечение. Лишь я, Алексашка Меньшиков, оставался не удел, так как меня в этой комбинации не было и в помине. По крайней мере я думал именно так. Однако, последовавшие уже в этот самый день события показали, что я глубоко ошибался.
  – Хей, Алексашка! – к моего глубокому удивлению прямо перед лестницей в мое убежище (сеновал) стоял сам хозяин, в нетерпении стучавший тростью по доскам сарая. – Ганс сказать, ты здесь. Спускайсь. У меня есть очень серьезный разговор.
  Раскидав слежавшееся за долгое время моего сидения здесь сено, я стал спускаться. Мне не было понятно, чего Лефорту от меня понадобилось. Может на меня наябедничал его приятель, Монс, что я подглядывал за ним и его дочерью. А может, эта скотина Ганс, что-то наговорил лишнего.
  – Пошли в дом. Будем говорить, – развернувшись, швейцарец потопал прямо по грязи во дворе; с его едва ли не метровыми ботфортами себе можно было это позволить, а вот мне, в лаптях, пришлось не сладко. – Проходи. Садись.
  Расположились мы, по всей видимости, в кабинете, по крайне мере об этом говорили и десятка два книг в тяжелом комоде, и массивный письменный стол с какими-то бумагами. В этой части дома я не был ни разу, поэтому с любопытством вертел головой по сторонам, стараясь увидеть как можно больше. В моем положении любая мелочь могла оказаться полезной.
  – Вот, здесь взвар. Горячит и согревает, - он поставил передо мной глиняную кружку, гигантскими размерами напоминающую классическую пивную. – Ты есть кароший слуга, Лексашка.
  Под внимательным, оценивающим взглядом Лефорта я чувствовал себя словно на каких-то смотринах. Что он от меня хотел? Зачем позвал? Пока я слышал от него лишь общие слова и никакой конкретики.
  – Ты служить у меня почти месяц и сильно доволен. Ты честный, – продолжал швейцарец нахваливать меня. – Не вор. Да, да, я не раз проверять тебя. Я приказал Гансу оставлять в разных местах пфенинги...
  Честно говоря, мне все еще не было понятно, куда он ведет. «Конечно, я помню, как перед крыльцом несколько раз находил монетки и даже перстень. Думал, и правда их потеряли. А, оказывается, проверка это была... Хм, интересно».
  – Исчо ты очень умный малчик. У тебя есть голова на плечах, – с усмешкой швейцарец выразительно постучал по своему лбу. – Я уверен, что ты далеко идти. Конечна, если тебе помогать. Ведь с помощью кароших и верных друзей в жизни легче? Они тебе помогать, а потом и ты им помогать. Гуут?!
  Естественно, я утвердительно кивнул. Кто в здравом уме не согласиться с этим утверждением? Постепенно, у меня появлялась догадка, куда клонит Лефорт.
  – Ты, Лексей, достоит большего. Ты можешь стать настоящий зольдат, официир. Посмотри вокруг? – Лефорт обвел взглядом свой кабинет. – У тебя тоже должен быть свой дом. Кароший, каменный дом, куда ты привести жена, детишек. Ты хотеть свой дом? Стать знатным? – я опять кивнул головой как фарфоровый китайский болванчик. – Я могу тебе помочь. Скоро в мой дом придет один знатный человек, который может изменить твою судьбу. Ты стать богат. Потом ведь ты не забудешь своего старого хозяина?
  А вот теперь-то мне все стало ясно! «Ай-да, старина Франц! Ай-да, сукин сын! Он же решим обложить Петра Алексеевича по всем правилам военной науки. Б...ь, со всех сторон загоняет, как волчару... Смотри-ка, с одной стороны, Лефорт действует на Петра сам, напрямую. С другой стороны, к царевичу подкатывает красотка Анна Батьковна, обязанная Лефорту. Теперь еще появляюсь я в качестве то ли слуги Петра, то ли его друга. Естественно, я тоже буду по гроб жизни обязан «доброму дяде» Лефорту. Красавец! Нет, даже красавелло! Какой расчет! Просто и гениально... Черт, мне даже завидно».
  Согласие я свое, конечно, дал. Правда, пришлось немного подыграть Лефорту, чтобы моя реакция на такое предложение выглядела как можно более естественным. Нужно понимать, что предложение швейцарца для недавнего торговца пирожками было, как вытащить не просто золотой, а брильянтовый билет. Знакомство с будущим царем, которому в добавок тебя представят в самом лучшем свете, почти автоматически означало, что на тебя посыпятся многие-многие-многие блага. Это понимал и он и я! Поэтому я и «дал жару» с многократным именованием Лефорта «отцом родным», «спасителем убогих и сирот», глубокими поклонами.
  Нужно ли говорить, что этой ночью заснуть мне так и не удалось. Так проклинаемая мною судьба или злой рок преподнесли выкинули очередной фортель, к счастью благоприятный для меня. Теперь мне не нужно было искать выходов на будущего царя, который сам придет ко мне. Правда, на горизонте появилась другая проблема – а чем я, собственно, могу заинтересовать Петра Алексеевича? Что я могу предложить будущему потрясателю основ Российского государства, чтобы стать его самым близким сподвижником? Не историями про торговлю пирожками же его заинтересовывать в самом деле.
  К счастью, не сильно разбираясь во всех исторических перипетиях эпохи, я обладал многими другими знаниями, ценность которых в глазах царевича могла быть просто неимоверной...
  
  2
  Отступление 3
  Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях. 1682-1695 гг. // Русская старина, 1890. – Т. 68. – № 10. – С. 238-260 [отрывок].
  «... И в то время названной Франц Яковлевич Лефорт пришел в крайнюю милость и конфиденцию интриг амурных.
  Помянутой Лефорт был человек забавной и роскошной или назвать дебошан французской. И непрестанно давал у себя в доме обеды, супе и балы. И тут в (его) доме первое начало учинилось, что его царское величество начал с дамами иноземскими обходиться и амур начал первой быть к одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова».
  
  Отступление 4
  Павленко Н. И. Франц Лефорт // Соратники Петра / Н. Павленко, О. Дроздова, И. Колкина. – М.: Молодая гвардия, 2001. – 234 с.
  «... Самую негативную оценку Лефорту дал его современник, князь Б. И. Куракин. Он писал: «Помянутый Лефорт и денно и нощно был в забавах, супе, балы, банкеты, картежная игра, дебош с дамами и питье непрестанное... Главное же, был слабый умом и не канатель (не способен) делами своими править по чинам».
  … Диаметрально противоположную оценку Лефорту дали современники-иностранцы, среди которых наиболее обстоятельная характеристика царского любимца принадлежит секретарю австрийского посольства Иоганну Корбу, автору «Дневника путешествия в Московию (1698 и 1699 годы)» и барону Бломбергу, автору «Описания Лифляндии». Они отмечали его благородство, верность монарху, воинскую доблесть и поразительную деятельность.
  Справедливость обеих этих оценок вызывает большие сомнения. Мнение князя Б. И. Куракина скорее обусловлено предвзятостью к человеку, к которому император чувствовал особую привязанность. Современники-иностранцы, в свою очередь, явно гиперболизировали степень влияния Лефорта.
  … Одной из главных черт Лефорта, что проявилась с самого детства, было редкое упорство в достижении поставленной цели. Как указывает в письме его сестра, Анна-Мишель, Лефорт, делая что-то важное, мог не спать и не есть несколько дней. В такие моменты он напоминал одержимого, то и дело срывался на всех...».
  
  ______________________________________________________________
  Нас, всех слуг и дворню, собрали с самого утра во дворе, у крыльца дома. Почти десяток человек: цыганистого вида хромой конюх, трое молодых из горничных в белых передниках и странных чепцах на головах, красноносый , переливающийся с ноги на ногу, повар, пара мордастых детин-сторожей, угрюмо поглядывавший на всех Ган и двое каких-то бродяг, которых я редко здесь видел. Сам хозяин долго себя не заставил ждать и появился едва ли не сразу, как мы собрались.
  – Все слушайт меня внимательно! Очень внимательно! - чувствовало, Лефорт был сильно взволнован. – Завтра сюда приехать очень важный человек. Это очень знатный господин, очень, – он таким взглядом прошелся по нам, будто хотел удостовериться, что мы, действительно, прониклись особой важностью завтрашнего мероприятия. – Все должно быть очень карашо! Зер гут! – его указательный палец взлетел вверх, уверенно протыкая воздух. – Ганс! – вдруг заорал он так, что слуга его едва не подскочил на месте. – Все здесь вычистить! Чисто-чисто! Увижу даже маленькую соломинку, шкуру спускать! Брусчатку мыть! Щелоком! Тереть песком! Чтобы блестеть! Вы! – он перевел взгляд на присмиревших горничных. – Ковры чистить...
  Значит, как сказано в одном из старых фильмов, «мы на пороге грандиозного шухера». Пожалую, точнее было не описать то, что началось в доме Лефорта. Все слуги, дворня, словно наскипидаренные, носились по дому, все моя, чистя, полируя, крася. В открытые ворота двора то и дело въезжали телеги, нагруженные мешками, бочонками, какими-то рулонами. Как чумной бегал и сам швейцарец, старавшийся успеть везде и проследить за всем.
  – Лексей! – догнал меня его вопль возле конюшни, где я думал в спокойствии и тишине хоть пару минут дух перевести; загонял меня, старина Ганс, как Сивку. – Что сказать, господин Монс? Он и фрау Анна придут? – я тут же кивнул в ответ. – Это есть очень карашо, малчик. Зер гут! Завтра быть знаменательный день!
  Высоко поднявший вверх палец швейцарец был явно воодушевлен. Его усики едва не торчком стояли. Сам же Лефорт от переполнявшего его возбуждения не мог устоять на месте и мерил крыльцо шагами.
  – Знаешь, кто приехать к нам в гости завтра? – он хитро взглянул на меня. – Это сам наследник! Царевич Петр! Это стать великий день для всех. И для тебя, Лексей, – крючковатый палец сразу же уперся в мою грудь. – Ты ведь помнить о наш с тобой разговор. Запомни, это есть наш шанс...
  От Лефорта я уходил в довольно расстроенных чувствах. Не скрою, я думал до встречи с будущим императором у меня еще есть время. «Б...ь! Уже завтра! Жук, раньше что-ли сказать не мог?!». Я ставил на эту встречу слишком много, скажем даже все! «Черт, что делать? Что делать?».
  Двор я пересек словно метеор. Взлетел по лестнице и рыбкой нырнул в сено, зарывшись в небо с головой. Сейчас мне срочно нужно было выработать хоть какой-то план...
  – Надо успокоиться, успокоиться, - бормотал я, пытаясь расслабиться. - Б...ь, успокоишься тут! Вот придет он, что я ему скажу? Добрый день, царевич? Бонжур, наследник престола? Или хеллоу? Да этот пацан меня пошле..., – запнувшись, я замолчал; у меня мелькнул какая-то мысль. – Пацан, пацан. Это же всего лишь пацан, мальчишка. У меня же уже получилось один раз стать его другом? Получилось. Что Петр «семи пядей во лбу», что-ли? Он обыкновенный подросток, который просто обожает приключения и развлечения! Яркое подтверждение этому эта его игра с потешными войсками. Как там было? Крепости делали из снега, стреляли из пушки пареной репой, на лодке плавали по озеру.
  Этот разговор с самим собой удивительным образом успокаивал. Я бормотал все новые и новые доводы, которые казались мне довольно убедительными. Постепенно выстраивалась и некое подобие плана моих дальнейших действий.
  – Неужели я, человек XXI в., не смогу произвести на него впечатление? Если уж меня при Иване Грозном слушали с открытыми ртами, то и сейчас, думаю, будет также. Что у меня баек осталось мало?
  – Еще какие-нибудь фокусы бы не помешали. С теми же картами, например, могу много чего показать. Еще с веревками парочка фокусов у меня имеется. Хорошо бы, как Нео в Матрице ложку согнуть. Подожди-ка, ложку сгибать не обязательно. Достаточно, просто сделать вид, что ты ее согнул, – тут мне припомнился гулявший в сети ролик про нечто похожее, где паренек на камеру делал вид, что гнет чайную ложку силой воли. – И еще бы что-нибудь убойное, чтобы наследник минут пять-шесть с открытым ртом ходил. – Что-нибудь эдакое, взрывающееся...
  Вот тут я снова замолк, понимая, что нащупал просто убойный аргумент в разговоре с Петром. О его фанатичной любви ко всеми стреляющемуся и взрывающемуся, он прекрасно помнил из курса истории и думал сыграть на этом. «Значит, мне нужен фейерверк. Пусть это будет самый простенький, плохонький, но, главное, настоящий огненный дождь. Хорошо бы, конечно, за бабахать что-нибудь грандиозное. Чтобы все взрывало, гремело, шипело и сверкало, а из центра выхожу я... Б...ь! Бред какой-то в голову лезет! Какой к лешему фейерверк?! Петр уже завтра будет здесь. А с салютом пару дней ковыряться надо при условии, что с ингредиентами проблем не будет. Как я все успею сделать и сам фейерверк и и место приготовить? Не дай Бог кого-нибудь пораню или, вообще, убью. В спешке ведь можно такого накуролесить, что за голову будешь хватается».
  – Жаль, конечно, что не получается, – я перевернулся на спину и стал разглядывать лучики солнца, пробивающиеся через обветшавшую соломенную крышу. – Было бы красиво... А может попробовать что-то по-проще? Какой-нибудь детский фокус?
  Я вновь задумался, усиленно «копясь» в своих детских воспоминаниях. Как на грех, в голову лезли какие-то глупости – бросаемые с многоэтажек презервативы с водой, подкладываемые на сидение одноклассникам кнопки, мазание лица спящих друзей зубной пастой в пионерских лагерях, засыпка соли в сахарницу, склеивание страниц учебника, привязывание к бродячему кошаку жестяной банки, и т. д. Все это конечно было смешным для мальчишки определенного возраста, но совсем не тянуло на то, что мне было нужно.
  – А может его не смешить надо, а напугать? – в голову вдруг пришла другая идея. – Возьму вон из деревяшек маленькие клыки настругаю и за губы засуну. Потом выскочу из-за угла и зарычу..., – после секундной паузы я добавил. - И в Магадан поеду, снег убирать. Б...ь, какой к черту Магадан?! В Соловки! Не-ет, Петра пугать глупо. Себе дороже. А вот при нем напугать кого-нибудь другого... Кажется, царевич любил жесткие, на грани фола, шутки. Говорят, Петр I любил устраивать шуточные пожары, когда в городе пускался слух о страшном пожаре, звонили колокола, с ведрами носились стрельцы. Или любил в питье некоторым боярам наливать уксус, который заставлял выпивать залпом.
  Словом, идея эта мне приглянулась. Тем более я даже уже знал, над кем хочу подшутить. Этой жертвой должен стать старина Ганс! Да, да, тот самый паршивец, что почему-то сильной меня невзлюбил и постоянно устраивал мне всякие пакости. То наябедничает на меня Лефорту, то мою еду собакам отдаст, то затрещину мимоходом отвесит. «Будет, значит, тебе Гансик, ответка. Вечерком прямо из темноты, как выскачу на тебя с клыками, торчащими изо рта! В штаны мигом наложишь!».
  … Глубоким вечером, когда большая часть замученных слуг без задних ног дрыхла, меня вновь нашел хозяин. Ему явно не спалось и, похоже, нужна была компания. По крайней мере, на последнее намекали пара бронзовых фужеров и запечатанный сургучом кувшинчик в его руках.
  – … Это карошая страна, Лексей, – икнув, начал Лефорт. - Вы все здесь... ты тоже совсем не понимать это. Московия очень карошая страна. Только церковь...
  «О-о! Да, вы, ваше благородие, нарезались». Швейцарца качнуло, но я во время поддержал его за руку. «Так скоро дойдет и до классического – ты меня уважаешь?». Конечно, глядя на разоткровенничавшегося Лефорта, я зубоскалил про себя. Было довольно смешно, наблюдать, как всегда выдержанный, строгий, словно затянутый в невидимый корсет полковник, буквально растекся на своем кресле.
  Чувствуя, что откровения швейцарца затягиваются, я еще подбросил дров в здоровенный камин, который бы с жадностью заглотил еще столько же. Когда же, смолистые поленья занялись огнем, заполняя теплом и запахом смолы гостиную, мне послышалось кое-что интересное. «Так... А вот с этого по-подробнее, господин полковник».
  – Сначала я думать, что здесь церковь другая. У вас можно верить по-другому, – Лефорт кивнул на скромно лежавшую на столе библию, небольшую книгу в простом черном кожаном переплете. – Можно строить свои кирхе. Можно заводить своих просвитер, - Лефорт все чаще и чаще вставлял слова на родном языке. – Но потом я видеть другое...
  Я превратился в «одно большое ухо», так как Лефорт начал рассказывать какие-то просто невероятные вещи. Судя по его сбивчивой, часто прерываемой пьяными бормотаниями, речи, наша церковь при полной поддержки царевны Софьи жестко боролась с теми, кто пытался сделать что-то новое или изобретал что-то необычное. Запрещались что-то изменять в старинных обычаях, военных уставах, домашних традициях, одежде, кухне и т. д. Из школьного курса истории и баек на своей работе (антикварном салоне), я, конечно, много слышал про патриархальную русскую церковь, которая веками словно цепной пес защищала все устоявшиеся обычаи и традиции. Слышал и про пресловутые бороды, которые имели знаковый и, едва ли не сакральный, характер для владельца; и борьбу с табаком, объявлявшийся дьявольским; и про «немецкое» платье, которое осуждалось среди простого люда; и длинные рукава боярских шуб, что Петр I с такой яростью прилюдно отрезал; и т. д. «Хм, что-то швейцарец прямо бочку катит на нашу церковь. Насколько я помню, патриарх и сама царевна Софья, конечно, были противниками всяких петровских задумок, но чтобы прямо бороться с изобретателями... Если честно, лабуда какая-то. Как бы в итоге не узнать, что здесь свою инквизицию создали, чтобы с разными изобретателями бороться».
  – … Мне говорить, нельзя другой платье для зольдат, нельзя другой эссен, нельзя другой курирен... э-э-э-э лечить. Мол, все не по старине от сатаны... Делать только так, как говорить они. Слушать, что говорят они. Слышишь? Так не должно быть, Лексей. Так нельзя. Они не понимать.
  Полковник зачем-то попытался встать с места, но у него ничего не получилось. Привстав, он снова плюхнулся в кресло.
  – Я говорить зольдат... Вашен... мыть хенде. Ты есть мыть руки, зольдат. Ты есть грязный! Швайне! – Лефорт «хлопнул» еще одну кружку. – А, ба...туш...ка, против. Так нельзя. Нихт рихтиг... Лексей, слышишь меня? Они следят за всеми. За каждым смотрят. Не верь бату...шка... Э-э, – он попытался еще что-то сказать, но не смог и … захрапел.
  Я критически окинул тушу этого лося взглядом, прикинув сколько он может весить, и отказался от идеи тащить его до кровати. «Определенно, не дотащу. На русских харчах откормился, боров. Вон плащом укрою его и хватит... Эх, задал ты мне загадку, Франц Батькович. Нехорошая это загадка... Чуя я и ответ на нее тоже нехороший.
  Выбравшись из дома, я отправился в свое убежище, в котором спокойно можно было обо всем поразмыслить. Место тут было спокойное. Никто кроме меня на сеновал не лазил. Ганс считал это высшего своего достоинства. Конюху с его деревяшкой вместо ноги, было не до сеновала. Остальная дворня здесь тоже особо не шастала.
  – Что-то я не пойму ни черта..., – здесь посреди душистого сена, укрывшись в теплый овчинный тулуп, в голову мне стали приходить очень странные мысли. – Помню же при Ване я столько всего наворотил, что все должно быть совсем по другому. Лекарни вон же при мне еще начали в городах ставить. Царские глашатаи по всем площадям, деревням и весям трубили, что в царские лекарни всяких травниц и знахарей набирают. Как говориться, приходи ко мне лечиться... А тут, что за херня такая твориться? Церковь с цепи сорвалась и руки мыть запрещает? Я сплю что-ли? – я ущипнул с себя и резкая боль подсказал, что это реальность и не сон. – Б...ь! Что тут твориться?
  По пьяному делу Лефорт ведь еще много чего рассказал, что еще больше запутывали меня. Перемешивая русские слова с немецкими он бормотал о какой-то старинной фузее с колесцовым замком и связанной с ней легенде. Мол, есть где-то в царских закромах огнестрельный огнебой, что привезен был из далекой-далекой страны на востоке. «Денно и нощно», рассказывал Лефорт, вот уже сто лет четверо «дюжих» монахом с пистолями и саблями, окропленными святой водой, сторожат это оружие. Боятся, что нечистый придет за своей фузей и заберет ее.
  – Постой-ка, уж не одно ли это из моих ружей? Шустро палит, замок с колесиками, все как у меня, – мелькнувшая догадка мне показалась очень верной. – Вот, значит, как. Разобраться с моим ноу-хау не смогли. Лучше, значит, охаять и спрятать под замок. А зачем тогда эту мистическую мишуру наворотили? Сторожа-монахи со святой водой? Дьявола сюда приплели? Странно... Что-то не нравиться мне все это. Дурно пахнет, друзья-товарищи.
  Честно говоря, реальность, действительно, пахла не розами и подснежниками. Моя недолгая жизнь в личине последнего казанского хана Ядыгара, который в реальной истории должен был сгинуть на стенах осажденной крепости, как оказалось, внесла некоторые изменения в историю эпохи. Мое столь эффективное исчезновение из подземной темницы произвело на царя и его сподручников поистине неизгладимое впечатление, что не могло не сказаться на многом... И так не сильно светского склада ума царь Иван Васильевич окончательно ударился в религию, начав с дикой яростью преследовать любые отклонения от традиционного уклада жизни, объявленного едва ли не главной православной ценностью Отечества. Сильно усилившаяся Церковь получила настолько широкие права, что ее структуры стали нередко заменять собой государственные органы. При многочисленных монастырях из иноков - бывших стрельцов и казаков - создавались особые церковные дружины, которые в городах и крупных селах вообще заменяли собой власть.
  Церковь рьяно боролась с любыми отклонениями от патриархального канона, мощным катком давя скоморошью ватаги, светские развлечения, любознательных розмыслов. В только что созданных лекарских школах молитва и пост стали наиглавнейшим средством и методом лечения, а лекарства заменила собой святая вода и крест. Привезенные из других стран книги сжигались, а сказанное в них объявлялось ересью.
  Однако превращению России в теократическое государство, где верховный правитель сочетал в себе и высшую религиозную власть, помещала, как и в реальной истории Смута. Ослабленное внутренними и раздорами и тяжелой войной с Речью Посполитой государство вновь погрузилось в пучину анархии.
  История в очередной раз показала себя сложным заржавевшим механизмом, для поворота которого было не достаточно малого усилия. Здесь требовалось мощное комплексное воздействие «по всем фронтам».
   … Я же уже пригрелся под теплым покрывалом, лежа в своей каморке под лестницей, когда мне с жуткой силой захотелось по-маленькому. Выпитый на ночь ядреный квас настойчиво запросился на волю и игнорировать это желание было бы очень опрометчиво. С проклятиями я вылез из тепла и, накинув на себя какую-то дерюгу, выбрался на крыльцо. От идеи справить нужду прямо здесь, я отказался.
  – Сегодня с крыльца отливаешь, завтра срать в доме начнешь. Не-ет, друг любезный, давай-ка отойдем по-дальше, – с бормотаниями я пошел в сторону конюшни, за которой было подходящее место. - Б...ь, тут уже все заминировано! Чуть не вляпался! Немецкая слобода, мать их, сортир нормальный сделать не хотят! Планы тут по захвату вселенной строят, а гадим у забора.
  В этой самой позе писающего мальчика я и замер. Не знаю, что так подстегнуло мою умственную деятельность (то ли тихая ночь, то ли великолепное звездное небо над головой), но я вдруг начал фонтанировать интересными идеями.
  – Вот чем можно заинтересовать царевича. Не детскими фокусами и быдловатыми развлекухами... Его можно поразить лишь настоящей Идей, – остекленевшими глазами я смотрел в темень и шептал и шептал. – Мечтой! Целью! Он же фанатик. Целеустремленный до ужаса, верящей до упора в свое дело. Пусть сейчас он еще не такой, но уже скоро им станет, – улыбка тронула мои губы; я, определенно, был на верном пути. - И я должен стать тем человеком, кто и заразит его этой мечтой — мечтой о сильной стране, крепко стоящей на одной ногой на огромных многопушечных линейных кораблях, а другой – на многотысячных полках прекрасно обученных солдат.
  Да, да, теперь я точно знал, что должен рассказать будущему императору. Расскажу ему про великую страну и великого самодержца, который заботиться о своих подданных, а те, в свою очередь, его любят и уважают. Упомяну про разумно организованную и работающую экономику страны, основанную на тысячах мануфактур с разнообразными механизмами и довольными работниками. Мягко ткну его в сегодняшние феодальные заводики, больше похожие на рабовладельческие латифундии и производящие совершенные крохи продукции. Не забуду и про крестьян, которым как воздуха не хватает земли; и про мздоимцев, что кровопийцами присосались к государству.
  Потом «зайду с козырей», начав рассказывать про армию нового типа. Ведь флот еще может подождать. Строить его долго, а учиться его водить еще дольше. Армия же ждать не будет. Пусть юный Петя послушает и «мотает себе на ус», что сегодняшние стрелецкие полки — это вчерашний день. В современных войнах, где на поле боя господствует быстрый маневр и жесточайшая дисциплина, не место старым традициям и обычаям. В красках расскажу про стройные колонны шведских полков, которые перестраиваются с четким изяществом роботов и залповой стрельбой накрывают ряды солдат противника. Поплачусь о древних фузеях, которые едва достреливают до врага; о сотнях орудий разного калибра; об отсутствии полковых кухонь; о косящей солдат дизентерии от плохой воды; о неудобной военной форме; и т. д. и т. п.
  В конце же своей речь перейду к «изюминке на торте» - к морю, которое с самого детства манило Петра. Благодаря тоннам прочитанных «пиратских» романов и сотням просмотренных фильмов морской тематики я в красках и запахах опишу наследнику красоту морского заката, страх и ужас бушующего шторма, отчаяние выброшенного на необитаемом острове. Будут в моем рассказе и яростные сражения многопушечных фрегатов и галиотов, везущих из далекой Новой Испании тонны серебра и золота; и визжащие от страха пленные, запертые в тонущих кораблях; и радость моряков, с победой возвращающих домой. Не забуду рассказать про прославленных пиратов Запада, корабли которых с развивающемся на мачте веселым Роджером наводили ужас на целые страны. Пусть имена Ф. Дрейка, У. Кидда, Черной Бороды, Т. Тью и многих других, звучат таинственной музыкой в его ушах и заставляют еще сильнее бредить морем.
  В моей речи, естественно, почти не будет подробностей и проблем. Это будет идеал, лубочная картинка, но сейчас юному Петру нужно именно это. Сначала прекрасный миф, а только потом сопутствующие ему пот, грязь и кровь.
  … На этой мысли я очнулся. Было зябко. Б..ь! Оказалось, так и продолжаю стоять возле конюшне с приспущенными портами.
  – Ну я и дал! Сколько же я тут как статуя стоял? – чертыхаясь на себя, на Петра, и на судьбу, я подтянул порты и быстро завязал на них завязки. - Аж все хозяйство окоченело... Все, хватит философствовать. Я готов, готов! Я на него столько всего вывалю, что он мне в рот будет заглядывать. Да, что там в рот?! Молиться на меня будет, – продолжал бормотать я. – По каждому вопросу советоваться будет. Я же все знаю. Я же ходячая Википедия!
  Это были очень смелые и самоуверенные заявления! Ну и что?! Я был воодушевлен. Мне казалось, что прошлое уже не повториться и дальше все пойдет «как по маслу». К сожалению, мне это только казалось...
  
  
  3
  Отступление 5
  1689 г. 13 августа. Немецкая слобода. Усадьба Лефорта.
  Ганс сразу невзлюбил мальчишку, что привел хозяин. Вроде бы обычный был сорванец, босота косолапая, каких по улицам сотни бегает, а чем-то он ему не приглянулся было не понятно. Не цыган чернявый, не нехристь, не болезный, башка варит, а все равно был он для него словно бельмо на глазу. При каждом удобном случае Ганс старался как-то уколоть подростка: то водой с кухонными помоями плеснет на зазевавшегося Алешку, то выгребную яму править поставит, то словами бранными при всех поносить начнет. Вчера, вообще, Ганс сенным девкам похвалялся, что все равно хозяин скоро Лексашку-обормота на улицу выставит.
  Вот и сейчас, едва стемнело, увидал он на крыльце ненавистного ему мальчонку. Не спалось Гансу после выбитой незрелой браги, поэтому он и вышел на свежий воздух.
  – Ух-ты, выполз в темень таку, – силуэт отчаянно зевающего сорванца, стоявшего на крыльце, Ганс узнал сразу. – Что же тобе окаянный треба? По нужде что-ль? Таки, давай-давай, распоясывай мошну-то и уд свой тащи. А я все хозяину поведаю. Мол, служка ваш, нужду справил прям с крыльца. Не указ ему ваше слово про особое место для такой потребы. Вот тогда хозяин и задаст тобе. Можа кулаком, а можа и палок велит даст. Кулаком поди даст. Добер он больно. Другой счас бы все причинное место изполосовал. Наш не такой...
  Однако, мальчишка и не думал удобрять землю у крыльца, а направился в сторону конюшни. Огорченный Ганс, тут же двинулся за ним, стараясь вжиматься в высокий забор.
  – А-а, ссыт таки, – Ганс, подволакивая ногу, осторожно подбирался ближе; его просто обуяло маниакальное желание поймать своего недруга на чем-то непристойном. – … Гутарит что-та..., – затаив дыхание, мужичок сделал еще несколько шагов, пока не стал различать некоторые слова бормочущего Алексея. – Хм...
  В нетерпении он аж вперед наклонился.
  – … Молить на меня станут... Я всем им покажу..., – при этих словах у Ганс сладостно заныло в груди; слова мальчишки «попахивали» даже не провинностью, а настоящей ересью. – … Я... Википедия.
  Ганс после ухода мальчишки еще долго стоял у забора, тщательно вспоминая все, что услышал. Послушанные обрывки речи в его уме причудливо связывались вместе, превращаясь в связные и полные крамолы предложения. Мальчишка, что пригрел его хозяин, оказался настоящим еретиком, который может и сатанинские обряды проводит.
  Наконец, потирая руки, он заковылял в сторону дома. Скоро рассвет и можно будет бежать в митрополичьи палаты.
  
  Отступление 6
  Павленко Н. И. Франц Лефорт // Соратники Петра / Н. Павленко, О. Дроздова, И. Колкина. – М.: Молодая гвардия, 2001. – 234 с.
  «... Произошедшие на званном вечере у Лефорта события оказались поистине судьбоносными едва ли не для всех его участников. Убедитесь сами. Наследник Петр Алексеевич, по факту, именно здесь познакомиться с частью своей будущей команды, с которой он поставит огромную страну на дыбы; Лефорт и Меньшиков получат не только могущественного покровителя, но и станут его ближайшими сподвижниками; девица Анна Монс из дочери зажиточного пивовара станет фавориткой царя и будет буквально осыпана монаршими милостями; инженер Иоган Верде в скором времени получит царский заказа на поставку в войска мушкетов; …
  Не будем забывать и о другом обстоятельстве, которое перевело званный вечер у Лефорта из обычной пирушки у немцев на Кукуе в статус знакового мероприятия. Буквально за несколько дней до этой даты Петр Алексеевич вступил в брак с Прасковьей Илларионовной из захудалого, но довольно многочисленного рода Лопухиных. Официальный брак автоматически освобождал Петра от регентской опеки царевны Софьи, делая его (и его брата-соправителя) полновластным государем. Указанное обстоятельство всем участникам званного вечера позволяло искать милостей уже не одного из наследников престола, а полноправного государя».
  _______________________________________________________________________________
  Коломенский дворец, построенный еще при царе Алексее Михайловиче и сейчас служивший резиденцией для царевны Софьи, со стороны реки был поход на нарядную игрушку, что во множестве привозят коробейники на рынки и базары городов и городков огромной страны. Раскинувшийся на невысоком холме, дворец, состоявший из двух десятков башен и теремов, был окрашен в самые разные цвета. Золотом сверкали пузатые шатры церкви Казанской иконы Божией Матери, старым серебром - оловянные пластинки на крышах разно уровневых теремов, багровым и желтым цветом – высокие резные наличники на остроконечных окнах, светло-бурым цветом – неровные четырехугольные плашки осинового теса на стенах, так похожего на луговой камень.
  Эта красочная игрушечность, пряничная нарядность казалась на первый взгляд такой милой и беззащитной, что многие заграничные послы, искавшие милости могущественной царевны Софьи, лишь разводили руками и славили невиданную смелость российской правительницы. Мол только очень сильный духом и любимый подданными государь, не боящийся ни хитрости наемных убийц, ни ярости нищего люда, может править из такого открытого всем ветрам дворца без высокой каменной стены, без глубокого рва и мощных защитных бастионов. Конечно же, дьяки Посольского приказа и встречавшие послов бояре на все эти восхищения важно кивали головами с длинными бородами и говорили, что наша государыня «великими милостями воспылала к черному люду, вельми заботлива к сирым и убогим, даже самый грязный калика перехожий могет к ее милости возвать».
  То же, кто обладал наметанным глазом и, хотя бы раз бывал при штурме городов и крепостей, при всех этих россказнях непременно бы улыбнулся или даже может рассмеялся. Уж слишком нелепо звучали эти слащавые комплименты о великой заботе и милости государыне к народным низам в этом месте… Дворец лишь казался нарядной игрушкой, которая сама просилась в руки врага. На самом деле все было совсем иначе. Со стороны видневшегося вдали леса дворец защищал почти километровый частокол из мощных дубовых бревен, концами упиравшийся в невидимые для гостей глубокие овраги. Вражеская атака с этой стороны почти сразу же бы захлебнулась, так и не став опасностью для правительницы. Со стороны реки вражеским ратникам пришлось бы карабкаться по довольно крутым склонам холма и стать прекрасной мишенью для лучников, защищающих дворец. Казавшаяся беззащитной для нападавших широкая дорога, ведущая прямо к Передним воротам дворца, также таила в себе множество опасных сюрпризов для любого, кто посмеет нарушить покой грозной правительницы Российского государя. Нападавших здесь ждали и многочисленные ручницы, спрятанные в стенах стрелецких изб у дороги, и многопудовые пушки, ждавшие своего часа за фальшивыми стенками. Крепким орешком были и внешние стены дворца, составленные из неохватных руками мореных дубов, лишь для красоты обшитых в хрупкий и нарядный осиновый тес.
  Вот и сейчас все это подобно молниям в июньскую грозу промелькнуло в голове у мчавшегося во весь опор по дороге всадника в развевающемся на ветру дорогом стрелецком кафтане и украшенной седыми соболями шапке. Как все это было не знать самому Федору Леонтьевичу Шакловитому, могущественному главе Стрелецкого приказа, по одному слову которого под стены дворца могли подойти почти два десятка тысяч стрелков с «огнебойными» мушкетами и пушками. Шепотом рассказывая о могуществе боярина, не забывали упомянуть и об особой благосклонности к нему со стороны царевны-девицы, которая всякий раз одаривала его всякими дорогими подарками – заморскими стеклянными кубками, уральскими яхонтами и новгородскими соболями. Поговаривали даже, что были они тайно обвенчаны друг с другом и в одной из верных семей рос и плод их любви – светловолосый мальчонки, которого даже пророчили в новые государи. Но знал ли кто-нибудь из этих шепчущих правду? Вряд ли. Ведь сенным девкам, прислуживавшим самой царице, за слишком длинные языки было обещано их вырвать, а их самих стегать батогами до костей. Сама же государыня хоть и сияла ярче солнца при встречах с «милым другом», но также никому ничего не рассказывала.
  - Милостевиц, испей квасу с дороги, - узнав своей главу, к пересекшему Передние ворота всаднику уже подскочил один из стрелецких голов, что ведал охраной дворца. – Матушка-государыня, с утречка уж не раз тебя поминала. Как, мол, там боярин Федор Леонтьевич поживает? Я, как вами было и велено, всегда ответствовал, что по государевым делам занят, - Шакловитый, хмурый и недовольный, молча спрыгнул с коня. – Вот, милостивец, испей. Ядреный с хренком и чесноком.
  Тот как рыкнул на него, что крынка с квасом выскочила из ослабевших рук стрелецкого головы и упала на землю, щедро разливая ядерную жидкость на пыльную дорогу. Сам же боярин, бросив поводья, едва ли не бегом понесся через весь двор к крыльцу.
  Внутри дворец, состоявший из двух десятков теремов и башен, для непосвященного человека больше напоминал лабиринт, по которому можно было часами бегать в поисках нужной комнаты. Двести семьдесят разных помещений, соединённых переходами и лестницами в единый комплекс, впечатляли и поражали. Однако, боярин здесь был настолько частым гостем, что все эти красоты его совсем не прельщали. Да и дело, что привело его сюда, было не настолько радостным, чтобы любоваться великолепными росписями стен и деревянной резьбой мебели.
  Вот уже показался знакомый коридор, весь залитый светом от широких стрельчатых окон и ведущий к покоям царицы. Собственно, не успел он сделать и пары шагов, как показалась и сама она, государыня Софья. Статная, дородная, с высокой грудью, она была облачена в царские одежды, поражавшие своей пышностью и богатством. На ней было темно-синее парчовое верхнее платье, богато расшитое крупным жемчугом. Оплечье, плотно охватывавшее шею царицы, серебрилось от блестящей вышивки серебряными нитями и от этого казалось каким-то невиданным восточным украшением. Вставки из шелковистого бархата и капелек белоснежного жемчуга украшали наручи царевны. Однако, больше всего поражали своим богатством высокий головной убор царицы, искрящийся в лучах солнца от многочисленных сердоликов, опалов и кораллов. Встречавшая в таком облачении послов государыня Софья не одного иноземца заставляла в восхищении застыть на месте, а потом, в тайне, скрежетать зубами от зависти и злобы.
  Царевна, выскочившая в коридор, руками отстранила служанок, что-то ей подававших. Круглое лицо ее светилось радостью от встречи с любимым человеком. Вряд ли бы в это мгновение, у кого-то могло возникнуть сомнению в том, что этих двоих связывало нечто большее, чем служба или дружба. С такой теплотой и любовью, с диким желанием прикоснуться к любимому человеку, друг на друга могли смотреть лишь влюбленные.
  - Федорушка, свет мой, что же ты так долго? – из-за длинного до пола одеяния, казалось, что царица не бежала, а плыла по деревянной поверхности коридора. – Заставил меня волноваться. Я же все глаза проглядела в окошко и думала уже послать за тобой. Пошто ты так?
  Обнявший ее Федор тоже шептал ей что-то ласковой, что было слышно только им двоим. Возможно, это была какая-то милая дребедень, которой так любят обменивать любящие люди. Но вот, он отстранился от нее и замолчал, с тревогой вглядываясь в глаза Софьи.
  - Что с тобой? – сразу же почувствовала неладное царица. – Али случилось что?
  Быстро оглянувший по сторонам Шакловитый, дернулся в сторону покоев царицы.
  - Пройдем в светлицу, любушка, - сделав несколько шагов, он оказался у двери. – Про братца твово говорить будем. Новости у меня нерадостные есть, Софьюшка.
  Вскоре, выпроводив служанок и накрепко затворив дверь, они сидели рядышком на низкой тахте. Ее руки касались рукава его кафтана, словно в страхе, что он снова куда-то исчезнет. Он же в задумчивости теребил пустой кубок, по стенке которого медленно стекала кроваво-красная капля.
  - Плохо, Софьюшка, плохо. Братец твой, как оженился, силу стал набирать. И пяти ден не прошло со дня свадебки, а он уже разных людишек вокруг себя собирает. Да, и Нарышкинские головы стали поднимать. Смотрят дерзко, да рты свои поганые не закрывают. Гутарят, что скоро всех противников своего вешать буду на заборах.
  Гримаса исказило лицо царевны, сделав его угрожающе жестким. Окаменев, она уставилась куда-то вдаль, в сторону окошка.
  - Верные людишки донесли, что седни уже на Кукуе он шабаш свой сбирает. Будет там много иноземцев, что полками и ротами нашими командуют, - продолжал рассказывать Шакловитый нерадостные для Софьи и ее «партии» новости. – Сказывают, что выскочка этот уже похвалялся, что тебя, Софьюшка, в монастырь отправит на вечное сидение, а меня и боярина Василия Голицины, дружку твово, жизни лишит при всем народе. Вот что за участь нам сготовил нарышкинский ублюдок. Нежто ты, любушка моя, такой себе судьбы хочешь?
  Правда, не сказал своей любовнице Шакловитый, что чуть приврал он в своей речи. Веселились и праздновали, конечно, Нарышкинские, что родственник их Петр Алексеевич женился и теперь по закону станет полновластным государем. Но никто особо волком на Софью не смотрел и слова особо дурного в ее сторону не говорил. Никто крови ее не хотел. Придумал он это, чтобы государыня слушать его речи стала и не планам его не сопротивлялась. Был у него свой резон нагонять на женщину такого страха. При всей своей кажущейся силе и грозной власти, не готова была царевна к открытой и кровавой борьбе за трон. Брату своему она, конечно, не благоволила и считала малолетним оболтусов и разгильдяе, но и смерти его не желала.
  Федор же Леонтьевич имел совершенно иное мнение на все это. Царевича Петра, что бегал за немцами как собачонка и со своими потешными ратниками игрался, он уже сейчас признавал за своего кровного врага. Его совсем не обманывало малолетство царевича, кажущаяся наивность и отсутствие интереса к трону. Все это может измениться в один момент. Малолетство смениться юностью, наивность – расчетливостью, а трон покажется очень желанной целью. За странными и смешными развлечениями Петра с потешными он видел совсем не потеху и дурость, а нечто иное, более серьезное, что очень скоро вырастет в настоящую угрозу для всех них. Эти деревенские увальни, которые бегали вместе с царевичем по полям и оврагам, стреляли из пушек пареной репой и штурмовали ледяные крепости, уже завтра превратиться в первоклассных воинов, которым погрязшие в хозяйстве стрельцы будут на один зубок. Не забывал Шакловитый и про иноземных офицеров, которых Петр особо привечал. Среди всякой иноземной швали, что валом валили на Русь, глава Стрелецкого приказа встречал много очень опытных военноначальников, которые очень многому могли научить петровских солдатиков.
  - Ты, пойми, душа моя, еще пару ден и все станет другим. Нашепчет матушка свому сынку Петруше про великие обиды от тебя, а остальные Нарышкины ее поддержат, - прикусившая губу Софья еще сильнее вцепилась в рукав Федора. – На моих стрельцов тоже скоро надежи может не быть. Жалование мы им задержали почти за пол года. Разговоры среди них разные ходят. Полковники уж двоих Нарышкинских людишек у себя ловили, что стрельцом смущают и речи разные говорят. Тебя поносят и братца твого хвалят. Как бы чего не вышло.
  Шакловитый всем свои нутром чувствовал, что Петр сегодня, завтра или послезавтра все равно станет для них угрозой. Он же, будучи опытным воякой, привык устранять такие угрозы, пока они не превратились в настоящие проблемы. Он был убежден, что действовать нужно как можно скорее и старался это свое мнение донести до Софьи.
  - Самое время сейчас, Софьюшка, - напирал Шакловитый, видя, что царевна уже готова во все поверить. – Нарышкинские людишки еще дня четыре, а то и всю седмицу, гулеванить будут. Мои послухи вызнали, что всей дворне десяток бочек пива и вина столько же выкатили. Закуски любой поставили. Ешь и пей, сколько душеньке угодно. Если сейчас выступить, то всех их можно со спущенным портками взять. Саму Нарышкину и сынка ее в монастырь отправить надо, в Соловки, чтобы света белого там не видели. А если пожелаешь, Софьюшка, - тут черты лица Шакловитого сделались жесткими, словно высеченными из камня; чувствовалось, что принимать и исполнять такие решения ему было совсем не в первой. - То и не доедут они до монастыря. Мало ли каких татей на дорогах водиться? Вдруг кто из них позариться на добро и кровь им пустит? Как пожелаешь, Любушка, так и сделаю.
  Царевна его словам едва уловимо кивала. Но едва до нее дошел смысл последнего предложения, она вздрогнула.
  - Ты что Феденька, царскую кровь пустить хочешь? – всплеснула она руками. – Душу свою загубишь. Проклянут нас Нарышкины, да и другие не простят.
  На губах Федора едва уловимо мелькнула улыбка, но тут же спряталась где-то за густой шерстью усов. Конечно, ему было наплевать на чьи-то проклятья и угрозы. Он был главой Стрелецкого приказа и слышал все эти стенания и проклятья по десятку раз на дню. Сейчас его заботила лишь эта угроза, а что-то иное.
  - Любушка, ради тебя я готов и душу свою загубить, - он с чувством приобнял ее. – Я же тебе добра желаю. Желают Нарышкины тебя погубить, нечто ты этого не желаешь видеть. Защитить тебя хочу…
  Однако, царевна все еще не сдавалась. Ей владели противоречивые чувства. С одной стороны, она уже вкусила и распробовала это сладостное чувство власти, когда перед тобой склоняют головы тысячи мужчин и женщин, а твоего взгляда ловят могущественные дворяне и бояре. Ей нравились роскошные царские одежды, кричащее богатство отцова дворца, ликующие сотни стрельцов под ее окнами. И она почти поверила, что так и останется всегда. Верила, что братец ее перебеситься и сам собой признает власть более опытной сестры. Мамаша его тоже не скажет слова поперек ее воли. С другой стороны, она боялась сама себе признаться, что так, как раньше, уже больше не будет. И взрослеющий Петр вот-вот начнет показывать свои клыки, а его матушка призовет под свои знамена своих многочисленных родственников. Она просто боялась принимать решение, за котором стояли жизни ее родственников.
  Все это, к своему неудовольствие, прочитал в ее глазах и Шакловитый, которому не терпелось начать действовать. Тогда решил вытащить свой последний козырь, который, по его мнения, должен был все расставить по своим местам.
  - Добра ты больна, матушка, - с тяжелым вздохом произнес он после некоторого молчания, всем своим видом показывая, как сильно он за нее переживает. – Жалеешь кажного сирого и убогого. Врагов своих жалеешь, что погубить тебя желают. Поступаешь с каждым как господ наш Иесус Христос завещал… А знаешь ли ты, чта вороги твои давно на господа нашего наплевали? Да, да, любушка моя, истино реку тебе. Наплевали. Хулу на него возводят. Требы языческие и богопротивные справляют.
  Глаза у царевны в мгновение ока расширились. Ноздри на ее носе затрепетали, как у хищного зверя. Софья была истово верующей женщиной и считала себя защитницей православной веры. Вот тут-то Федор понял, что его удар достиг своей цели. Теперь, что бы он не сказал, Софья поверит во все.
  - Говори, говори, Федорушка. Все правду мне говори, - дрожащим голосом заговорила она, оглядывая его в нетерпении. – Кто в нашем православном царстве посмел требы богомерзким богам класть и веру нашу хулить? Не бойся, не стану я жалеть таких людишек. Говори…
  - Человек с утрева мне верный донес, что на Кукевой слободке у полковника Лефорта, что с братцем твоим тесную дружбу водит, служка есть по прозванию Лексашка. Недавно еще энтот Лексашка с голым задом по улицам бегал и пирожками торговал. Сейчас же Лефорт приблизил его к себе, в доме своем поселил и деньгу немалую платит. Слышал мой человек, как этнтот Лексашка ночью богу неведомому молился, зовя его сатанинским именем Вукупедия. Поспрашал я седни дьяка одного про энто сатанинское имя. Дьяк ответствовал, что у Вельзувела много тьма поганых слуг и Вукупедия вельми среди них один из главнейших. Видишь, матушка, что у ноженек твоих белых твориться. И бртаца твого хотят они к язычеству склонить, а можа и склонили уже, - округлил глаза Федор, словно сам испугался своего предположения. – Видели же как братец твой пускает богомерзкий дым носом и ртом с вонючего табака…
  Софья вдруг подняла руку, прерывая своего любовника. Сейчас в ее глазах не было и намека на сомнение и жалось. Перед стрельцом стояла настоящая государыня, одним своим мановение руки посылающая тысячи и тысячи людей на верную смерть.
  - Давай же, Федорушка, с Богом. Подымай полки, - встав с места, царевна с тяжелым вздохом перекрестила своего любовника. – Не след никому веру православную рушить. Еретиков же всех в порубы сажать надо, а послед выспрашать их всех. Кто их к порушению веры православной склонял? Братца же мово, Петрушу, схвати. Токмо в живости он нужен. В монастырь я ево отправлю, грехи свои замаливать. Матушку ево також в монастырь отправиться. Там энтим самое место. Тех же, кто богомерзкие требы клал в поруб посадить. Без жалости, Федорушка. Без жалости! Иди…
  Не скрывая своей радости, глава Стрелецкого приказа с чувством обнял Софью и быстро вышел из ее покоев. Впереди его ждало множество дел, которые должны были лишить его всех врагов и расчистить для Софьи путь к трону. Естественно, и Петра и его мать он уже списал в неизбежные, но так нужные потери. И было совершенно не важно, как они умрут – от сабли ли неизвестного стрельца, или задохнуться в пожаре, или их затопчут всадники, или от чего-то еще. Главное, их не станет!
  Поднимать он решил не все полки. Слишком уж аморфной и неоднородной массой стали стрельцы, разжирев на подачках и погрязнув в безнаказанности. Были среди них и те, кто с большим интересом посматривал в сторону юного и любопытного наследника, который не делил своих подданных на знатных и не знатных. Шакловитый, как глава Стрелецкого приказа, водил особую дружбы с девятью полковниками, за которыми стояли больше семи тысяч стрельцов. Их-то он и «подкармливал», задабривал, и жалование выплачивая раньше остальных, и оружейную «сброю» выделяя наилучшую. Не забывал он и разговоры с ними разные вести: про старые времена, про крепкую веру, про порушение основ, про стрелецкую правду, про неопытного наследника и мудрую государыню, которая очень милостива к верным слугам. Словом, ничего не надо было придумывать. В его голове уже все было.
  … Я же этим утром встал в самую рань и даже подумать не мог, что над всеми нами, а над моей головой в особенности, сгустились черные тучи. Да, и откуда я мог это знать? В моей памяти была лишь одна тревожная дата – 1700 год, когда Россия вступила в войну против сильнейшего государства Европейского континента Швецкого королевства. Я был бесконечно уверен, что до этого года в жизни Петра, да и моей тоже, были тишь и гладь. Никаких мыслей о бунте стрельцов у меня даже в мыслях не было.
  – Лексашка, сукин сын! Слязай живо! – в окне сарая, где я валялся на сене, показалась обозленная рожа Ганса. – Хозяин тебя кличет. Бегом, обормот! Бегом!
  Помня какой сегодня день, я птицей слетел с сеновала и оказался на земле. На проклятья Ганса, что кряхтя слазил с лестницы, я никакого внимания не обратил. Он постоянно на меня орет и чем-то грозиться. Что теперь по каждому поводу «чесаться» что ли?! Хотя, если бы я в тот момент прислушался к бормотаниям Ганса, то в будущем избежал бы очень и очень многих проблем...
  – Лексей, где тебя носить? – у крыльца я, как раз и наткнулся на самого Лефорта, который до этого внимательно всматривался в сторону видневшейся макушки протестантской церкви. – Скоро Петр Алексеевиш пожаловать. Рубаху меняй, а то на оборванца похож. В доме, – махнул он рукой. – Аксинья что-то нашла. Подожди! – я уже было рванул в дом, как Лефорт ухватил меня за плечо. – Лексей, ты помнить наш договор? Ты держать слово?
  Я кивнул и в этот момент с улицы раздался залихватский свист и следом же пронзительный мальчишечий вопль:
  – Едут, едут! – таким же воплем отозвался другой звонкий голос с противоположной стороны, где стояла еще парочка прикормленных Лефортом пацанов. – Едут, едут! – через несколько мгновений в дверь ворот с грохотом кто-то забарабанил. – Господин Лефорт! Господине! Едут!
  Мы подскочили к воротам одновременно. Я тянул на себя одну створку, швейцарец – другую. С улицы тут же появилось трое босоногих подростков, радостно тыкавших пальцами в сторону церкви. Именно оттуда и должен был появиться долгожданный гость со своей свитой.
  – Вот. Ваша плата, – Лефорт в каждую протянутую ему ладошку важно кидал по крошечной медной чешуйке – деньге. – Хорошо работать. Гуут. А теперь, идти отсюда! Быстро! – три грязные мордахи переглянулись и мгновенно исчезли за воротами. – Шнель!
  Вскоре, показались и сами гости. Из-за поворотами, стуча копытами по брусчатке, вырвалась кавалькада всадников, впереди которой на здоровенном жеребце скакал сам Петр. Что и говорить, смотрелся он очень колоритно! Я в своих до серой холстины отстиранных портах и рубахе даже в воротину вцепился.
  В свои семнадцать лет Петр Алексеевич был довольно высоким, с неплохим разворотом плеч. Его кулакам даже сейчас могли позавидовать многие мужики. В добавок, он был весь какой-то порывистый, резкий, словно на шарнирах, что отражалось и на его походке, движениях. Казалось, Петр все время куда-то боялся не успеть, опоздать сделать что-то очень важное. Отсюда и его широкие, буквально аршинные, шаги, порывистые движения, быстрая перемена настроения и желаний. Он очень быстро переключался с одного дела на другое, практически все пытался делать сам...
  Петр осадил жеребца у самых ворот и тут же ловко спрыгнул с него на землю. Одетый камзол иноземного покроя, он с радостным воплем и бросился обниматься с Лефортом.
  – Ждал небось, Франц?! – усмехнулся он, оглядывая встречающую его дворню. – Давай, показывай, как готовился!
  Теперь уже я усмехнулся, слыша все это. Правда, усмешку это пришлось спрятать. Сейчас, если повезет, за такое могли и в зубы дать, а если нет, то батогами отстегать. «Ждали, Петя. Столы ломятся от припасов, как тебя ждали. Со вчера еще бочки с пивом и вином заготовлены. Смотрите вусмерть не упейтесь и не ужритесь! Б...ь, и куда только столько влезает?». Если честно, в своем время, читая исторические книги об этих временах, смотря фильмы, я с большим сомнением относился к описаниям таких столов. Все эти безумные нагромождения еды, выпивки мне казались преувеличенными. Нельзя же столько жрать! Сорок-пятьдесят перемен первого, второго! Потом ведрами и бочками самого разного питья! Это же все физически не могло влезть! Однако, здесь я убедился, что все это не преувеличение! На царских пирах и боярских застольях люди гости жрали так, что засыпали за столами, падали замертво.
  – Ждали, государь, ошень ждали. Для меня это есть большая честь, – Лефорт чуть посторонился, пропуская Петра вперед. – Я приготовить подарки... для рихтиг … правильного государя. Для настоящего зольдат, для воина.
  Невооруженным глазом было видно, что Петру такая неприкрытая лесть нравилась. Очень нравилась. Блестели его глаза, на губах гуляла улыбка. «Как окучивает, немчура... почти немчура. Просто подметки рвет... Интересно, а точно ли все это из-за денег? Может Лефорт просто на кого-то работает? Была же байка, что большая часть петровских реформ, мягко говоря, оказалась губительными для страны. Читал ведь, что Петр свет Алексеевич положил чуть ли не четверть населения страны, в Азовских походах, Северной войне, своих гулаговских стройках. Притащил из Европы новое шмотки, безбородые лица, оргии, табачок и т.д и тп. Может Петя это не ангел небесный, а черт рогатый?». Признаться, после таких мыслей на Лефорта и Петра я взглянул совершенно другими глазами. «Нужно ли было все это городить? Особенно такими методами? Лес рубят, щепки летят, да или нет? Может надо было идти совсем другим путем? Что совсем не было других вариантов? Я, даже не будучи великим экономистом и военноначальником, могу назвать пару вариантов, как бы действовал на месте Петра Великого... Может попробовать рискнуть? Сейчас ведь тот самый момент, когда можно повлиять на государя. Его еще можно в чем-то убедить...».
  Я не успел «дожевать» эту мысль, заметив выразительный кивок Лефорта. По всей видимости, вскоре он собирался представить Петру и меня. «Ладно, война план покажет».
  – Ах! – и тут дверь отворилась и на пороге в дурманящем аромате розового масла появился кто-то весь в воздушных рюшечках, между которыми поблескивало белоснежное тело. – Ой!
  Как же это прозвучало невинно и одновременно дико сексуально! Мы, все трое – Лефорт, Петр и я – «сделали стойку» одновременно, словно договаривались об этом заранее. «Бог мой! Вот это мадама! Как же она расфуфырилась! Просто бомба!». В какой-то момент я даже позавидовал юному царю, на которого и была «заряжена» эта скромно улыбающаяся штучка.
  Вы видели этот растиражированный образ баварской подавальщицы с двумя здоровенными кружками пенного пива, прижатыми к необъятной груди улыбающейся дивы? Если да, то примерное представление о том, как выглядела в это мгновение Анна Монс, вы должны иметь. На ней был белое платье с таким декольте, что очень и очень многое открывало нескромному взгляду. Ее пышные черные волосы, красиво обрамлявшие белоснежное личико, были перехвачены сверкающей диадемой. В очаровательных ушках виднелись серебряные сережки с красными камешками, похожими на крошечные капельки крови. Если же скользнуть взглядом к ногам этой юной обольстительницы, то чуть ниже края подола можно было увидеть носики ее аккуратненьких башмачков... «Черт побери, у бедной женушки Петра нет ни шанса. Куда дочурке захудалого дворянчика тягаться с такой штучкой, да еще специально «зарященной» на царя! Сто процентов, ни шанса! И дело тут конечно не в сиськах... Слишком уж многое тут стоит на кону».
  – Прошу меня простить, – Петр не отрывая взгляда смотрел на невинно хлопающую ресницами Анну; вид у него сильно напоминал состояние контуженного. – Я … Анна...
  Лефорт тут же сделал шажок вперед и чуть ли не торжественно проговорил:
  – Государь, прошу меня простить, я не познакомить вас со своей гостьей, – барышня вновь потупила глазки, сложив ручки на животе и явив собой просто образец убийственной невинности. – Это есть дочь мой лучший фроенд … друг торговец Монс Анна Монс, – тут она изобразила книксен, чуть присев и открыв такой вид на ее восхитительные полушария, что у меня волосы дыбом встали. – Она помочь мне показать мой дом. Прошу, государь.
  «Б...ь! Я тут голову ломаю, как на себя внимание обратить. А она даже париться не стала, как показала товар лицом... Молодец! Далеко девка пойдет. Я тогда что парюсь?! У меня конечно такого природного богатства нет, но зато есть кое-какие знания».
  Дальше началась само действо, которое сам же Петр назовет красивым словом – асамблея. Я же, видя все своими собственными глазами, скажу проще. Начавшееся довольно чинно и благородно сидение за пиршественным столом через пару часов превратилось в безудержную пьянку с диким хохотом, воплями, криками и с довольно странными развлечениями. В одного пытались влить чуть ли не ведро вина, третьего заставляли глотать сырые яйца и нечищеные лимоны. А в одном из закутков лефортового дома я вообще наткнулся на какого-то петровского офицера, пытавшегося задрать юбку служанке. Хорошо наклюкавшийся офицерик все время откидывал мешавшую ему шпагу и одновременно пытался удержать вырывавшуюся девицу.
  От собравшихся не отставала и красотка Анна. Она еще конечно придерживалась известных границ, но залихватисто хохотала вместе со всеми. От вина она тоже не отказывалась.
  Ближе к вечеру, когда Петр и его гости явно подустали от шума, гама и танцев, застолье начало плавно перетекать в фазу, когда начинались полуфилософские разговоры «за жизнь» и «как обустроить Россию». Чувствуя, что скоро может выпасть и мне шанс блеснуть знаниями, я незаметно занял позицию возле одной из длинных штор и замер.
  В какой-то момент взмокшие от бега слуги начали освобождать часть стола от многочисленной посуды, объедок и мусор. Петр, раскрасневшись от выпитого пива, громким голосом требовал от Лефорта рассказать им всем про Азовские походы. Голоса швейцарца из-за шума-то и слышно особо не было.
  – … А ты всем поведай! Что, друг Франц, думаешь мы про Ваську Голицина ничего не знаем? – Петр с чувством шмякнул глиняной кружкой о стол. – Какой он такой воин? Сколь людишек в степи положил?
  Чувствовалось, что юного государя несло. Так долго сдерживаемое раздражение, а может и даже ненависть, к тем, кто отделял его от власти, наконец-то выплеснулось. Ему явно хотелось посмеяться на неудачей Василия Голицина, так и не сумевшего овладеть Азовской крепостью.
  Швейцарец же замялся. Он что-то пытался говорить. От волнения его акцент еще сильнее коверкал речь.
  – Эс вар катастрофии, – Лефорт на освобожденной части стола начал показывать движение российских войск, которых изображали моченные яблоки. – Магометяне жечь степь. Было очень много дыма, государь. Зольдаты не могли дышать, часто кашлять и падать замертво. Все колодцы и источники на нашем пути были засыпаны. Едер таг … каждый день мы теряли фюнфциг одер зексциг зольдатен. Магометяне кружили вокруг нас и осыпали стрелами. Мы стрелять из пушек и фузей, но был маленкий урон. Пули не достовать, – вскоре яблоки, лежавшие на столе, оказались в окружении рассыпанной соли. – Я посылать фуражир за водой и припасами, но никто не возвращаться обратно... Ничего нельзя было сделать, государь.
  Во время этого рассказа я превратился в «одно большое ухо», понимая, что сейчас все зависело только от меня одного.
  – Государь, там есть земля магометян. Простым наскоком с ними не справиться. Нужно много припасов, огненного зелья, дальнобойных пушек, кирасы на всадников, – Лефорт сгреб в сторону и яблоки и соль. – Я думать, государь, нужно строить крепости. Каждая крепость есть форпост и на него можно опираться.
  В принципе, швейцарец предлагал реальный план медленного, но эффективного выдавливания крымчаков, а с ними и османов с южных земель. Нужно постепенно углубляться на территорию противника, строя опорные пункты или базы для действия. Правда, у этого плана было два очень веских недостатка – огромная стоимость и очень долгий срок реализации.
  – Також ждать долгонько придется, – собственно, кто-то из присутствующих об этом и заявил. – Так не нам, а сыновцам нашим...
  Лефорт в ответ попытался что-то сказать, но его ломанный голос тут же потонул в гуле выкриков и пьяных воплей, поносящих Голицина, крымчаков и даже царевну Софью.
  – Неумехи! В питие гожи, а в воинской науке неумехи! Экзерции частые потребны, – громче всех кричал Петр, размахивая глиняной кружкой. – Что за воины таке? Пузо с ремня свисает, фузея не чищена. Ему не воинской наукой заниматься, а ремеслом каким. Сидят в стрелецкой слободке сапоги тачают, горшки делают, да кузнечным промыслом промышляют. Не потребно сие для царства Российского!
  Я уже другими глазами смотрел на юного царя, начавшего «задвигать» «идеи космического характера». «А Петя-то оказывается душой болеет. Другой бы в его возрасте и статусе сиськи женски мял на сеновале, да водку пьянствовал. Орел просто, пусть и пьяненький немного...».
  – Инфантерия должна как у свейского короля Карлуса быти! Крепкий орднунг должон быти! – продолжал вещать Петр собравшимся. – Артилерия! Пушки зело крепкие! Також и с крымчаками говорить можна. Мы, брате, как Софку к тряпкам да горшкам отправим, сразу же наладим и инфантерию и артиллерию по свейскому порядку.
  В тот момент, пока все восторженно внимали этим откровениям, я дернул за рукав Лефорта, закрывая его от остальных широким куском портьеры.
  – С государем знакомь, как обещал, – я быстро зашептал на ухо недовольному швейцарцу. – Есть у меня, что ему сказать... Не пожалеешь, – в глазах Лефорта читалось сомнение и еще, похоже, желание взять меня за шкирку и выкинуть из дома. – Такого, что я скажу, государь еще ни от кого и слышать не слышал.
  Бросив на меня последний взгляд, он кивнул головой и двинулся к царю. Не понятно было, что творилось в его голове: то ли он поверил в меня, то ли решил от меня избавиться.
  Он постоял рядом с царем несколько мгновений и тот уже рукой меня подзывает. Шумно выдохнув воздух, я подскочил к ним.
  – Франц сказывал, что дюже разумный ты малый. Математике обучен. Считать зело быстро умеешь? – я поклонился, пробормотав что-то невнятное. – Сочти-ка мне, сколь станет коли пять дюжин вместе соединить? – вдруг, прищурив глаза, задал он мне каверзный, как по-всей видимости он считал, вопрос. – Чай до завтрева дашь ответ...
  Я почти сразу же же ответил. Чего ждать?! Задачка для простаков. Но для юного Петра, видит Бог, это был смачный щелчок по носу! Он аж в лице переменился от такой скорости. «Получил, будущий друг Петр?! Распишись! А теперь, надо ковать железо, пока оно не остыло... Б...ь, чем я там его хотел удивить-то? Черт! Совсем из башки вылетело!». От этой мысли меня тут же прошиб холодный пот. Ждал-ждал судьбоносной встречи и все забыл, когда настало время действовать,
  – Шустро-шустро, - восхищенно пробормотал Петр, смотря на меня с удивлением. – Никто так зело быстро счесть не мог, а ты смог. Мне такие люди потребны. А коли и в другом ты так же разумеешь, то в почете у меня будешь, – повернувшись в полоборота к остальным, юный царь начал, похоже, развивать свою мысль. – Вскоре гнать стану скудных умишком и дурных нравов с мест... И в приказах, и в армии потребны розмыслы, что не о брюхе и мощне своей пекутся, а о благе отечества...
  Я же, пока Петр таким неожиданным спичем дал мне время подумать, разродился лишь одной мыслью. «Черт! Черт! Только про штыки вспомнил! Со штыками вроде сейчас большая проблема. Как они там называются? Байонеты, кажется... Их же сейчас в дуло фузеи вбивают, когда колоть надо. Вроде штык с втулкой еще не придумали? Или придумали? Вот же башка стоеросовая! Думай-думай, Димон! У стрельцов я только вроде ничего подобного не видел... Может у потешных Петра есть такая новинка? Стоп! Когда мы царя встречали у ворот, то с ним была пара его преображенцев с фузеями. Только что за штыки у них были?».
   В конце концов, когда тянуть больше уже было нельзя, я решился.
  – Мой государь, – Петр обернулся в мою сторону. – Есть у меня несколько интересных придумок для инфантерии, чтобы супротивника легче и лучше бить. Дозволь рассказать, – тот заинтересовано кивнул. – Прикажи, государь, фузею принести с всеми припасами.
   Где-то через минуту в зале появился высокий гренадер в приталеном камзоле с до леска начищенными бронзовыми пуговицами и здоровенным ружьем или винтовкой, у которой был короткий приклад и довольно длинный ствол. Фузею гренадер положил на стол. Рядом легли емкость с порохом, свинцовые шарики-пули. Последним на столе оказался и долгожданный штук, в который я буквально вцепился глазами. К моему насказанному облегчению он оказался «старой моделью», то есть вбиваемым на манер втулки в ствол оружия. Из фузеи при этом невозможно было вести стрельбу.
  – Придумка моя, государь, такая, – я взял штык и начал привязывать его веревкой к стволу фузеи. – Штык надо к трубке приделать, чтобы одевать ее прямо на ствол. Солдат при этом сможет стрелять, а при случае и колоть врага.
  Замолчав, я приложил фузею к плечу и сделал вид, что стреляю. Потом показал, как сразу же можно ей и заколоть кого-нибудь.
  Я, конечно, после этого не ожидал оглушительных аплодисментов или криков «браво». Однако, и на гробовую тишину, установившуюся в зале, признаться, я также не рассчитывал. Честное слово, даже струхнул немного.
  – Дай-ка, – Лефорт взял со стола фузею и вверенным движением несколько раз ткнул в воображаемого врага, а потом также выстрелил. - Ладная придумать, Лексашка.
  Фузею у него тут же отобрал Петр, начавший проделать с ней те же самые манипуляции. И судя по его довольному лицу, ему увиденное понравилось.
  – Разумно. А вы что встали столбами? – крикнул он остальным. – Глядите! А ты, молодец! Еще знаешь что?
  И в этот момент, похоже на почве стресса, меня «прорвало». Я вспомнили знаменитого британца Шрэпнела, придумавшего и воплотившего в железе знаменитый снаряд со шрапнелью. Я видел в Лондонском музее макет этого снаряда, названного убийцей кавалеристов и пехотинцев.
  – Знаю, государь. Знаю, как по инфантерии и кавалерии железным и свинцовым дробом на тысячу шагов стрелять..., – произнес я.
  Царь при этих словах, с недоверием, замер. «А тебя все-таки проняло... Неудивительно. Поди о таком и мечтать не смел. Сейчас-то картечью на триста-четыреста шагов бьют, а я предлагаю на тысячу. Разница громадная! Понимает, что преимущество в дальности артиллерии почти сто процентно гарантирует победу над противником... Сейчас, походу, обниматься полезет. По крайней мере, по фильмам он именно так выражал свой восторг».
  Однако, пророк из меня оказался совсем хреновым. За окнами вдруг раздался громкий шум. Заржали лошади. Кто-то стал ломиться в ворота, с силой барабаня по доскам. В добавок оглушительно грохнул пистолетный выстрел.
  – Государь! Государь! – в разлетевшееся стеклянными осколками окно вдруг влезла усатая рожа гренадера и заорала. – В Москве смута! Стрельцы в полки собираются, а их головы перед дворцом на царство Софью кличут. На Кукуй зовут идти иноземцев бить! Спасаться надо!
  Боже, какой ор поднялся! Мне, как человеку не сильно военному, теперь прекрасно стало видно, что такое паника и в чем ее опасность. Кто-то из зала ломанулся уже при первых воплях гренадера, сшибая стулья, слуг с подносами. Начали кричать и петровские сопровождающие, призывавшие то ли спасться бегством, то ли собирать войска, то ли прятаться куда-то. Не смог устоять и сам Петр, видимо, до жути испугавшийся. Уже потом, когда я прочно войду в его ближний круг, он поделиться причинами такой своей паники. Мол, в его детстве уже был стрелецкий мятеж, когда на его глазах разорвали на части его дядю и пару других бояр. Стрельцы тыкали саблями в сторону него самого и его матери, называя царьком и несмышленышем.
  – Лексей, готовь коней! – швейцарец, оказался почти единственным, кто сохранил присутствие духа. – Государь! Соберитесь! Здесь есть хорошее для обороны место. Это Троице-Сергиева кирхе...
  Дальнейшие события в моей памяти слились в какую-то безумную череду быстро меняющихся сюжетов. Вот мы, группа всадников из двадцати-тридцати человек, в полной темноте куда-то скачем. Ветер бьет в лицо, ветки хлещут по телу, лети грязь и песок. Потом звучать какие-то громкие крики, слышится стрельба, видится искаженное страхом лицо юного царя. А над всем этим гремит спокойный и умиротворенный голос старого инока, встречающего нас у ворот обители с тлеющей лучиной в руке.
   И вот я уже лежу в келии на голых досках Троице-Сергиевой лавры и никак не мог заснуть. И дело было совсем не в жесткой соломе, колющей тело, или бодрящей прохладе в комнатушки какого-то монаха, а обуревавших меня мыслях. Их было множество, сложных, простых, больших, маленьких, о вечном, о суетном. Они, как маленькие пчелки роились в моей голове... Я думал об испуганном Петре, думал о своем будущем. Пытался представить, что будет, когда я все-таки смогу найти ту самую картину. Куда она меня забросит в очередной раз? В прошлое или будущее? В какое прошлое или какое будущее? А может я окажусь вообще в другом мире, которому и нет названия? Кто знает, почему эти картины стали такими?
  – Кто знает…, – шептал я, ворочаясь с бока на бок. – Б...ь, знал бы кто, голову оторвал бы.
  
  4
  Отступление 7
  Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: Мифы и реальность. – М. : Историческая иллюстрация, 2005. – 240 с. [отрывок].
  «... Я спрашиваю тебя, Читатель, разве может в одном, совершенно обычном человеке, сочетаться столько качеств? Если собрать в единое все те истории, анекдоты и байки, что историки связывают с именем светлейшего князя Александра Даниловича Меньшикова, то вырисовывается по-истине необыкновенная картина. Меньшиков оказывается и неграмотным, и создателем системы быстрого счета, и пьяницей, и изобретателем штыка оригинальной конструкции и картечного снаряда, и казнокрадом, и известным меценатом. Кто же ты такой, Александр Данилович, на самом деле?».
  
  Отступление 8
  Чапман А. Почему не удался стрелецкий мятеж 1689 г.? // Отечественная история. 2019. №2. С.172-189.
  «… История не знает сослагательного наклонения, что, однако, не мешает нам ставить все новые и новые вопросы по значимым периодам истории нашей страны. Одним из таких непростых периодов выступает стрелецкий бунт 1689 г., который в случае успеха мог до неузнаваемости изменить политическую картину в России на столетия вперед.
  … К июню 1689 г. установившийся в государстве хрупкий баланс между двумя мощными группировками, претендующими на абсолютную власть в стране, – кланом Нарышкиных, сплотившихся вокруг фигуры Петра, и кланом Милославских, поддерживавших царевну Софью, окончательно нарушился. Вступивший в брак Петр Алексеевич согласно правовой традиции становился совершеннолетним и уже больше не нуждался в опеке регента – своей сестры Софьи. Последняя ясно понимает, что потеря власти для нее лично означает пожизненное затворничество в монастырской кельи, а для ее сторонников – лишении всех привилегий.
  … До настоящего времени в отечественной и зарубежной историографии высказываются недоумения по поводу поражения стрелецкого восстания. Михайлов Р.Г., представитель московской исторического детерменизма, указал на то, что стрелецкое восстание было просто заранее обречено на успех. У царевны Софьи были все к этому предпосылки: сочувствующий чиновничий аппарат, однозначная поддержка со стороны консервативного духовенства, огромные мобилизационные военные возможности, непопулярный имидж царевича в глазах простых людей и т.д. Юный Петр в тот момент физически не был готов к противостоянию.
  … Еще днем 1… июня в стрелецкой слободе начали быстро распространятся слухи о скором лишении стрельцов всех положенных привилегий на занятие промыслами, проживание в своих слободках с семьями и освобождение от налогов. Непонятные люди призывали идти на поклон к царевне Софье и звать ее на царство. Царевича же Петра обвиняли в «порушении» древних основ православия, в любви к «немецким» обычаям и традициям... К вечеру в сторону Троице-Сергиевой лавры уже выдвинулось 4 стрелецких полка Фёдора Колзакова, Ивана Чёрного, Афанасия Чубарова, Тихона Гундертмарка.
  … В одном из более поздних источников, который к сожалению дошел до нас не в полном объеме, содержится довольно странная запись «о поразившей видимо-невидимо люда хворью, что злодейкой не щадила ни старых, ни малых». В отечественной историографии указанную «хворь», по-всей видимости, чуму, называют одной из причин, которая спасла Петра Алексеевича от разраставшегося стрелецкого бунта».
  ______________________________________________________________
  Замученный «дерганными» событиями вчерашнего дня я «дрых» буквально «без задних ног», чему не смогли помешать ни едва прикрытые соломой доски монастырской лежанки, ни богатырский храп лежавшего рядом соседа, ни громкая мышиная возня в одном из углов келии. Тем более внезапным оказалось мое пробуждение, начавшееся с внезапного каркающего вопля и последовавшего за ним нетерпеливого меня потряхивания.
  – Лексей! Ахтунг! Вставайт! – я уже почти узнал этот до боли знакомый голос, как меня снова тряхнули и с такой силой, что чуть не сбросили с моей лежанки. – Штейт ауф! Бистро!
  Открыв глаза, я обнаружил наклонившегося надо мной Лефорта, снова тянувшего свои руки к моему многострадальнему плечу. И судя по его осунувшемуся лицо с характерными мешками и кругами под глазами, ему-то как раз выспаться не удалось от слова совсем.
  – Подниматся. Пришел человек с вестью о врагах Государя. Стрельцы идут, – не сказав больше ничего, он развернулся и вышел из кельи.
  Я же с округлившимися глазами едва не взлетел в воздух. Такие новости с утра бодрили похлеще самого крепкого кофе или чая.
  – Вот же б...ь! Думал все само рассосется, – из кельи я уже несся в сторону монастырской трапезной, где судя по звуку располагалось местное командование в виде самого Петра и его приближенных. – Как же так? Стрельцы же вроде сами должны успокоиться...
  Трапезная располагалась на первом этаже приземистого здания монастыря, кельи же – крохотные каменные комнатушки, больше напоминавшие тюремные камеры – были почти у самой крыши. Вниз вела одна ужасно скрипучая лестница, добежав до которой, я остановился.
  – … Також идут, Государь. Оружны все, злые как черти. С фузеями и пушками, – до меня донесся чей-то гундосый голос. – Не-ет, государь, бояр не видывал. Головы стрелецкие были, а бояр не видывал... Идуть, Государь и в кажной деревушке и селе брагу требовать и закуски всякой разной. Горланят, что на царство Софку ставить будут.
  Я медленно начал спускаться, вслушиваясь в каждое слово, по-видимому, перебежчика.
  – … Конных мало, Государь. Повозки також идуть с ними, – продолжал гундосить первый голос. – Не ведаю, Государь. Не разумею грамоте... Гаваривали, все стрельцы поднялись и к лавре поспешают...
   После этих слов, каюсь, я так и осел на ступеньки. Не надо было иметь пяти пядей во лбу, чтобы понимать – ситуация со стрелецким бунтом начала развиваться по самому «паршивому» сценарию. «Проклятье! Дело-то, оказывается, швах. Если верить этому гундосому, то большая часть стрельцов из московского гарнизона двинулась к нам в гости. И за пазухой у них отнюдь не цветы и шампанское, а пушки и фузеи. Судя потому что их качественно подогревают в каждом селении, то и Петра и нас заодно никто не собирается оставлять в живых... Интересно, наши гонца уже отправили в Пресбург (построенная в Преображенском по приказу Петра Алексеевича крепость, где базировались полки нового строя) к потешным? Лефорт вчера хвалился, что в этой маленькой петровской армии почти 2 тысячи штыков с артиллерией в качестве усиления... А стрельцов тогда сколько? С неделю назад слушал, что в стрелецкой слободке их с зимы проживало под пятьдесят тысяч, а с семьями и за все сто перевалит. Конечно, к нам двинули самые отмороженные и бесшабашные. Вопрос только, сколько их?».
  Отвлекшись от своих нерадостных мыслей, я вновь вслушался в разговор в трапезной, который, что греха таить, еще больше напугал меня. Судя по возгласам, никто из сидевших вообще не имел никакого представления о происходящем за стенами лавры. Над здоровенным столом звучали лишь одни предположения, самым здравым из которых было лишь собрать все свои пожитки и бежать на юг или север. Кто-то даже предположил искать спасения у давних недругов Российского государства – польских и шведских королевствах. Там же мол можно будет обратиться за помощью к Папе Римскому... Странно, но сражаться призывал лишь один Лефорт. Швейцарец воинственно топорщил свои усы, то и дело призывая раздать оружие монахам и крестьянам окрестных селений. От звучавшего меня посетила очень даже нерадостная мысль «пожалуй сейчас стоит задуматься, а на ту ли лошадку я поставил?».
  Словом, в трапезную я спустился довольно сильно «заряженный». Мне жутко захотелось наорать на этих горе-полководцев, которые за болтовней и ором ничего другого не видели.
  – Петр Алексеевич?! Государь! - уже крикнул я во весь голос, стараясь перекричать стоявший над столом гомон; и меня совсем не смущало то, что я кричу на самого настоящего короля и его приближенных. – Нельзя же просто так сидеть! Надо что-то делать! - по мере того, как шум стихал, на моей краснеющей физиономии скрещивалось все больше и больше взглядов. – Времени же почти нет.
  В этих, направленных на меня взглядах, можно было прочитать немало. Я бы даже сказал, очень многое и характеризующее меня отнюдь не как усердного и скромного слугу. Один заросший бородищей ближник Петра, вроде родственник его какой-то по матери, вообще зыркнул на меня так, словно я мотыга или метла говорящая. «Черт, что я струхнул, как баба?! На кону ведь и моя жизнь. Если стрельцы доберутся до Петра, то и мне не поздоровиться».
  – Петр Алексеевич, разумею я, что разведать нужно все обстоятельно, - быстро-быстро начал говорить я, не давая им всем опомниться и заткнуть мне рот. – Конягу хворого какого возьму и до стрельцов пойду. Посмотрю, сколь там кого. Я же считать могу и грамоту разумею. После полудня и обернусь... Обернусь, государь, не сумлевайся. И стрельцы, паскудники, меня не тронут. Я же вона какой лопоухий, да конопатый. Еще дерюгу на себя натяну и грязью обмажусь. Кто тогда на меня взглянет? А конягу спрячу в леске каком-нибудь...
  «Ну, Петр, друг ситный, давай соображай! Нам же позарез нужна разведка! Пока твои дуболомы догадаются, стрельцы уже будут здесь и прищучат нас за мягкое вымя». Первым, до которого дошел весь смысл моего предположения, оказался Лефорт. Он тут же наклонился к Петр у что-то глухо зашептал ему на ухо.
  И уже через некоторое время мне, действительно, выделили какого-то коника — смирную лошадку, на которой монахи сено возили с покосов. Провожал меня сам Лефорт, раздобывший у какого-то инока нечто драное в многочисленных заплатах и вонючее к тому же.
  – Ты, Лексей, есть настоящий зольдат. Храбрый, стойкий, – он накинул мне на плечи дерюгу. – Я доволен, что не ошибся в тебе. Держи... и пусть он тебе не пригодиться, – в мою ладонь лег небольшой ладный ножичек с рукояткой из бересты. – Возвращайся.
  Кивнув в ответ, я вывел лошадку за пределы мощных стен монастыря и вновь замер в раздумьях. «... А точно ли это мое время? Что-то совсем непохоже, что стрельцы решили лишь немного пошутить. Если же на этот раз мятеж окажется успешным, а Петр до конца своих дней станет носить монашеский клобук?». Словно в тумане, я взобрался на конягу и хлопнул ее по крупу, что впрочем на меланхоличного четвероного не возымело почти никакого действия. «Черт! Тогда, какого черта я собрался лезть в самую пасть тигра? Может лучше к царевне Софье отправиться? Чувствуется, баба она с амбициями. Власть она не просто любит, а обожает. Неужели я не смогу устроиться при ней?».
  Эту «мысленную»жвачку я жевал недолго, ровно до первого поворота дороги. Мне вдруг показались мои эти метания такими жалкими и глупыми, что я от души пнул свою конягу голыми пятками. Не ожидавшая от меня такой подлости четвероногое, жалобно заржало и припустило галопом. «Баран! Кто меня там ждет? Я для нее вообще никто! Ноль без палочки! Или с палочкой для утех... Б...ь! Дермо какое-то в бошку лезет. Надо делать то, что решил, и будь, что будет». Прошептав это напутствие несколько раз, я более или менее успокоился и решил вернуться к первоначальному плану, который, правда, для местного уха, выглядел довольно неправдоподобным.
  Сегодня, еще там, на лестнице, мне вспомнился из истории один интересный прием, который в сражении нередко помогал слабейшему одерживать победу над сильнейшим противником. Этот прием не был и не супероружием из будущего, которого у меня и в помине не было, и не припрятанным в рукаве тузом в виде союзного войска, и не щепоткой яда для командующего войсками противника. Я вспомнил о таком поистине страшном оружие, как слухи и его последствии панике, что по силе воздействия могло с легкостью превзойти сокрушительную мощь мотострелковых и десантных дивизий, танковых бригад и корабельных эскадр. Тогда мой мозг, подстегнутый стрессом и (что греха таить?) желанием выжить, выдал мне такое количество примеров из жизни, что оставалось лишь их воплотить в реальность. Я вспомнил и реакцию сотен тысяч американцев в 1938 г. на радиоспектакль по мотивам книги Герберта Уэлса «Война миров», когда на дорогах крупных городов Америки образовались многокилометровые пробки из желавших сбежать, в городах и селениях жители начали строить баррикады, а в больницы стали поступать люди, которые, как они сами уверяли, пострадали от ядовитых марсианских газов. Вспомнилась мне и более свежая история из 2005 г., когда в результате аварии в энергосистеме Москвы на несколько часов была отключена подача электроэнергии в половине районов столицы, Подмосковья, Тульской, Калужской и Рязанской областей. Из-за расползавшихся с немыслимой скоростью слухов о рванувшей АЭС, у нас в Подмосковье были буквально вычищены магазины с продуктами и аптеки. Люди, словно сумасшедшие, скупали продукты долговременного хранения, красное вино, йод. «А что живущие здесь и сейчас лучше что ли?! Да ни черта! Местные даже еще хуже! Просто тут народу по меньше, да и живут не так скученно. Однако, панику здесь тоже можно раздуть так, что не дай бог...».
  Я, думав прикинуться бежавшим из Троице-Сергиевой лавры служкой, решил среди стрельцов распускать слухи о самой разной чертовщине, перечень которой у меня еще только выстраивался в голове. «Ну, что за задница такая? Всегда все нужно делать в самый последний момент! Еще вчера или лучше позавчера! Опять, похоже, придется импровизировать... О, а это что за оборванцы?».
  Прямо мне на встречу двигался небольшой обоз из пару телег с мешками и трех всадников в смешных кафтанах и высоких меховых шапках, которые здесь, по всей видимости, носили и зимой и летом. Судя по всему это были крестьяне одного из ближайших помещиков, что возили в монастырь разные продукты на продажу. Троица же в необычных длиннополых кафтанах с чем-то напоминающих копья напоминала вооруженных холопов. «Пожалуй с этих и начнем. Больно уж компания подходящая... Ну, что с Богом!».
  Едва до приближающихся повозок осталось двадцать — тридцать шагов, как я кубарем слетел со своей лошадки и зайцем понесся в их сторону. Растирая слезы на своей чумазой роже, я голосил во весь голос.
  – Мои родненькие! Христом Богом молю..., – повозки тут же встали как вкопанные, а вооруженные копьями парни вытаращились в мою сторону. – Стойте! Куды же вы путь-то держите?! Миленькие! – я как клещ вцепился в сбрую одной из лошадей и всеми своими силенками начал поворачивать ее назад. – Там же смертушка лютая ждет вас... Увсе тама померли от мора великого! Увси... и матка и браты... В лавре все лежма лежат и мертвыя... Мор великий на Русь приде...
  Мой голос уже начал давать петуха, временами переходя на скрип. «Б...ь, а слезы-то откуда?! Актер доморощенный! И где это я только таких слов-то нахватался? Прямо по местному шпарю... или мне так кажется?». Кажется – не кажется, но местных проняло. Скажу больше, мои вопли про «мор великая» произвел настоящий эффект разорвавшейся бомбы. Как оказалось, я совсем недооценивал страх людей перед чумой, от которого в эти времена было не спрятаться ни в сырой землянке, ни пятистенной избенке, ни в каменных хоромах. Это слово означало кару небесную, страшную смерть, которую в эти временами сравнивали с адовыми муками. Действительно, откуда было все это знать мне, недавнему жителю XXI века, избалованного влажными носовыми платочками, присыпками для опрелостей и жидкого мыла? Я даже на толику не осознавал степень их ужаса перед этой болезней...
  Первыми от меня прыснули в стороны холопы с копьями. Свои тяжеленные оглобли с железными наконечниками они мигом побросали и дернули так, что только копыта их жеребцов засверкали. Возницы же среагировали не сразу. Эти двое мордастых, полных мужика чуть ли не минуту оторопело на меня таращились, а потом по бабье, тонко заверещав, хлестнули своих лошаденок и помчались куда в сторону.
  – Зовите меня теперь Мессинг Коперфильдович, – опешив от такой реакции, прошептал я. – Неужели и стрельцы также драпанут?! Ха-ха-ха, одно слово про мор...
  После недолгого раздумья, я все же решил с стрельцами попробовать провернуть другую штуку. Бывалые воины могли ведь и не поверить в такие страшные россказни босоного пацана. Для них нужно было придумать что-то иное, во что они бы поверили скорее и без всяких вопросов. И я нашел – полки нового строя. Думаю, стрельцы сто раз подумают идти или нет вперед, если узнают что у лавры уже стоят «потешные» войска Петра. Ведь одно дело взять под белы рученьки два десятка не сопротивляющихся офицеров во главе с подростком и совсем другое дело – лезть на штыки почти двух тысяч солдат.
  С этими мыслями я вскоре добрался до какого-то крупного села. С холма, где я остановился, было хорошо видно, как к селу тянулись тонкие красноватые змейки людей. Иногда между людьми виднелись и телеги с чем-то напоминающим пушки и бочки с пороховым припасом.
  – Похоже, здесь они силы накапливают перед следующим броском. Хм... А я смотрю, неплохо они накапливают-то... Жареным сюда тянет просто мама не горюй, – до боли в глазах я всматривался в многочисленные дымки костров, медленно тянувшиеся в небо между домами. – О! Вон, кажется и хряка тащат. Точно! Сейчас разделывать начнут, – вскоре, действительно, раздалось жалостливое хрюканье. - Ну, значит, пора...
  Хлестнув свою конягу хворостиной в сторону небольшого леска, я стал быстро спускаться в сторону села. По дороге несколько раз опускался на землю и ожесточенно катался по пыли, стараясь извазюкаться по сильнее. Сломанным прутком , морщась от боли, нанес на руки с десяток хороших царапин, которые особенно ярко выделялись на грязной коже.
  У крайних хат я вновь остановился, чтобы сориентироваться. Сразу соваться в самое полымя было опасно. Мне нужна была небольшая чуть подвыпившая компания стрельцов в возрасте.
  – У таких точно дети будут. Глядишь и пожалостливее будут к мальчонке израненному... А вот и компашка подходящая. Пятеро вроде. С бородищами. Брагу кажется хлещут. Вот с ними и поговорим для начала...
  Хлестнув самого себя по лицу несколько раз для создания плаксивого выражения, я вылез из кустов и побрел к костру. Стрельцы заметили меня лишь тогда, когда до костра оставалось пару – тройку шагов. Один из бородачей скользнул по мне равнодушным взглядом и вновь присосался к пузатому кувшину. Остальные четверо в это время обгладывали свиные ребрышки.
  – Дидько, дай хлебушка, – как можно более жалостливым тоном пролепетал я, в добавок сильно сгорбившись. – Цельный динь не емши, – в ответ получил ожидаемо равнодушный взгляд и мерное чавканье. – Ну, дай, дидько... От злыдней из лавры я бежамши, – никто даже бровью не повел, продолжая все также грызть и жевать. – Все как есть в немчинском платье, с вот такенными фузеями... Пуф-пуф-пуф! – ну и как здесь было не надуть щеки и для правдоподобности не изобразить стрельбу из местного огнестрела. – Мине из лавры погнаша. А главенный еный немчин, Нефорт, мне хворостинкой зело больно вдарил, – я еще и всплакнул для надежности. – Их там видимо-невидимо...
  Сидевший ко мне ближе всех бородач тут же застыл с куском жаренного мяса у рта. Через мгновение кусок уже летел в костер, а здоровенная лапища стрельца меня уже тянула за шиворот. Вот же реакция у мужика оказалась...
  – Что таке говоришь, малец? – меня с такой силой тряхануло, что клацнули зубы. – Ну?! Говори! Быстро! Из лавры приде? Хто там есть? Говори, а не то..., – перед моими глазами на несколько мгновений замер крепкий кулачище, чуть меньше моей головы. – Так вдарю, без башки станешься.
  Ну и что мне оставалось делать? Конечно же я рассказал всю правду! Естественно, это была моя правда... Я сопел, кряхтел, плакал. Слезы ручьями текли по лицу, оставляя на грязной коже щек длинные светлые дорожки. Ожесточенно заламывал руки, показывая глубокие кровавые царапины на них. Всю эту пантомиму я сопровождал кучей панических воплей и вскриков – «иде, иде за мной!», «дюже злющие, как адские черти», «их там видимо-невидимо», «с фузеями, пушчонками зело большими», «а наиглавнейший среди них немчин, Нефорт...», «в лавре сидячи, яко в осаде...». Естественно, крохи полезной информации я перемежевал всяким мусором про «матку и батьку с малыми систрами», «дюже больнючие розги», «сильный голод» и тд. и тп.
  – … А я у одного немчина, что мине бил, даже ножик вострый прибрал, – для полноты картины я даже подаренный Лефортом ножик засветил. – И в кусты, а там припустил что есть силы...
  Ножик тут же был у меня взят и самым внимательнейшим образом изучен. Мне же бородатый под одобрительный хохот остальных выдал такого сильного леща, что я кубарем полетел в сторону ближайших кустов, где и затих.
  – Михей, – борода уже серьезно крикнул одного из своих. – Беги до головы Федора Леонтьевича Шакловитого и все ему толково скажи. Мол так и так... С хлопцами Митейкой Казанцем, Гришкой Опряхой, Сашкой Огольцем и Захаром Бурой хаживали в поиск ко стенам лавры. Видали тама много воев в немецком платье с фузеями и пушками. К нашей встречи готовятся, вестимо... Про мальчонку ни слова!
  Все было ясно, как день! История с награждением непричастных и наказанием невиновных началась не сегодня и закончиться не завтра. Хитровыделанный стрелец видимо, оценив важность сведений, решил на них сильно «приподняться».
  – Все поняли?! За таке награду можа немалую получить, – он обвел внимательным взглядом своих товарищей. – Рубликов по пять — шесть, а то и поболе. Боярин Федор Леонтьевич не забывает своих верных псов. Все слышали?
  – Григорий Лукич, а малец какож? Коли рот раскроет? – я аж взмок при этих словах, а главное, характерной интонации. – Мода его того?
  «Б...ь, душегубы! Замочат, как кутенка... Надо валить отсюда, пока не поздно». Я уже было начал отползать назад, как услышал презрительное хмыканье старшего. По всей видимости он меня и за человека-то особо не считал. «»Все равно надо сваливать отсюда... Слух я похоже уже запустил... Пора и честь знать».
  Осторожно загребая руками, я пополз назад. Проклятые кусты кололи словно пики, добавляя к старым царапинам и порезам на руках и ногах новые. Наконец, я выбрался к какой-то околице. Понял я это, когда уткнулся босыми ногами в хлипкий частокол, набранный из корявых коряг.
  – Чта сие за раскоряка? – вдруг услышал я сзади насмешливый детский голос. – Слышь, Федорка? Батька сказывал, шта далеча отседова зверь такий живе. Рекут яво ащериц.
  Тут же раздалось еще несколько детских голосков, явно смеющихся надо мною.
  – Ты хто?
  Развернувшись, я стал разглядывать местных. «Это что еще за гопота? Б...ь, их еще не хватало...». Впереди всех состоял явно самый главный – крепкий до черна загорелый пацан с многочисленными въевшимися в кожу крупинками копоти. «Определенно кузнечный отпрыск... А может и ученик. Здоровый, падла. Такой приложит и не встанешь... Остальные, похоже, прихлебатели в стае». Оставшиеся, и правда, выглядели не очень внушительно. Двое худосочных мальчишек, с головы до ног покрытых красными цыпками, прыщиками, многочисленными царапинами и ушибами, с любопытством глазели на меня. Этих точно опасаться не стоило. «Сейчас броситься крепышу в ноги и дать деру на холм. Там моя конек в лесу шариться. На нем и обратно...». Я уже было собрался, как меня осенила другая мысль. «Стоп, чего это я надумал? Есть же более простой способ... Это же простая пацанва. Ей до нашей гопоты еще расти и расти».
  Я тут же начал затравленно оглядываться по сторонам, усиленно делая вид, что на нас всех надвигается что-то очень и очень страшное. Время от времени я даже, чуть сглатывая слюну, начинал тыкать пальцами куда-то в сторону.
  – … Робяты, – кажется мне даже удалось округлить глаза, будто бы от ужаса. – Тама немчины... идуть с Лавры. Оружны увси... Увсих грабють! Батьку мово вбили... Буренку нашу забрали... Ироды, у-у-у.
  Видит Бог не знаю, как но слезу у меня полились настоящие. Мне и правда стало жалко и отца своего и буренку, которых побили и забрали мифические «немчины».
  – Идуть, идуть с Лавры. Видимо-невидимо идуть, – не переставал голосить я.
  Первым стал по сторонам озираться крепыш, видимо искавший тех самых грабителей «немчинов», которые для местных были самым настоящим бедствием. Это только в красивых сказках проходящие через село солдаты особо не бедокурили, довольствуясь крынками с холодным молоком от черноволосых селянок. В реальности же каждое такое пришествие военных оборачивалось едва ли не разорением. Те же самые стрельцы сейчас гуляли с таким размахом, что грозили оставить село вообще без всякой живности.
  – А ну, айдать по домам! – крепыш вдруг прикрикнул на остальных и тут же вся троица засверкала пятками.
  Я же, быстро оглядевшись по сторонам в поисках других свидетелей моего очередного концерта, ринулся на холм, где между кустами дикорастущей малины я нашел своего конька. Взнуздать его и дать голыми пятками в бока было делом нескольких минут.
  … Возвращение мое было триумфальным. Еще при подходе к Лавре меня встретили с десяток преображенцев в узнаваемых короткополых камзолах, перегородивших телегами дорогу. Мою тушку тут же стащили с коняги и запеленав потащили под белы ручки к руководству, которое, как оказалось, меня уже списало.
  – Лексашка! – удивленно вскрикнул при виде меня сам государь. – Живой?! Отпустить! – это он уже бросил моим конвоирам. – Рассказывай! Далече ли стрельцы? Заряжать ли фузеи?
  Судя по взъерошенным лицам собравшихся и кучи оружия на столе – десятка каких-то допотопных пистолей и дедовских сабель – они собрались сражаться. Лефорт и его товарищ по службе в полках нового строя генерал Гордон в углу трапезной ворочали бочонок с порохом. Перед Петром на столе лежал клинок, который он по всей видимости то ли точил толи протирал.
  – Еле утек от вражин, государь, – не смог я устоять, чтобы не прихвастнуть. – Верст тридцать отселе стоят. Боярин Федор Шакловитый у них наиглавнейший. Все стрельцы его за отца почитают.
  Оба «немца» уже стояли возле стола и внимательно меня слушали. То, что стрельцы оказались на расстоянии одного дневного перехода, им явно не понравилось.
   – Сколь их счесть не случилось. Они где по хатам сидеть, где по лескам кашеварят. На глазок сотен двадцать, а можа и тридцать есть. Они, государь, сильна бражничают. Кажись, такими им долгонько к нам шагать...
  – Это есть гут, Государь, – в разговор уже встрял Лефорт. – Ваши полки будут здесь ам абенд... к вечеру. Думать, нужно только усилить посты, чтобы не стать жертвой неожиданного нападения.
  Дальше уже совещание «большого начальства» пошло без моего присутствия. Они еще там долго судили-рядили, что и как делать? В конце концов решили сидеть в лавре тихо, как мыши, и ожидать прибытия помощи из Преображенского, где базировалась маленькая армия Петра.
  Ближе к вечеру я был найден неугомонным Лефортом и приставлен к делу, с помощью кузнеца мастерить свой необычный штык на фузею. Оказалось, швейцарецу очень уж понравилась эта идея, что я брякнул на той первой встрече с Петром.
  – Сроку вам до захода солнца, – он выразительно поглядел на медленно садящееся солнце. – Сделать годный для стрельбы всем фрунтом штык.
  Напугал, думаете? Черта с два! Тонкой работы тут самый мизер, так что с нею справиться и сельский кузнец. Собственно, выслушав про мою задумку, приставленный ко мне кузнец, пузатый детина в пахнущем дымом фартуке, и подтвердил.
  Сам штык он «сварганил», наверное, за час, а может и еще быстрее. Правда, выглядел он довольно неприглядно. Не было в нем той смертоносной изящности и изумительной функциональности, как на старинных снимках или на выставках в музеях. Здесь у меня в руках лежала чуть теплая неровная длинная заготовка с толстой трубкой.
  – Еж-мое, это что за урод такой? – хмыкнувший мастер, похоже ничуть не обиделся за такую оценку его труду. – Почистить бы его и поточить, а то Петр свет Алексеевич и тебя и меня за такое на тополях повесит. Рядышком, чтобы смотрели друг на друга.
  И, действительно, через полчаса энергичных усилий каким-то странных предком напильника я навел на штыке такой марафет, что его уже было не стыдно показать.
  – Так, ты...., – палец мой уткнулся в сторону кузнеца. – Еще парочка нужна для красивой демонстрации. Такие же сделаешь. И почистить их еще нужно. Чего кривишься? Ты глазенки-то не закатывай. Бегом, бегом!
   Сам же я отправился на двор, так сказать, обкатать новое изделие. Именем Государя остановил первого же попавшегося солдата-преображенца и стал прилаживать к его фузее новый штык. Попутно, познакомившись, я ему все объяснял.
  – … Ты, Андрейка, справный воин. Вона фузея у тоби в частоте. За припасами огнебойными смотришь внимательно. Это же штукенция вообще у тебя одного будет. С ней у царя на глазах упражнения показывать будешь, – я у него на глаза медленно одел штык на ствол винтовки, стараясь чтобы он не болтался. – Потряся теперь немного. Держится хорошо. Крепко сел, как влитой. А теперь смотри, что нужно делать...
  И прямо тут во дворе на телеге с соломой ему показал пару — тройку приемов обращения с такой дурой со штыком. Что я фильмы про Великую Отечественную не смотрел? Там едва ли не в каждом третьем фильме был такой эпизод, где добровольцы с винтовками по чучелам работали. Правда, не все так просто оказалось...
  – Ты че, как Буратино двигаешь? Черт! Говорю, бьешь, как деревянный! – я забрал фузею у взмыленного преображенца и сам подошел к соломе. - Ты резче бей! Резче! Вот так! Так! – тяжеленной для моих рук фузей оказалось не так просто бить. – А ты как колешь? Вот-вот... Что это такое? Подожди-ка! Стой на месте!
  До меня, кажется дошло в чем была причина некоторой скованности его движений. Его красиво смотревшийся камзол с диким количеством бронзовых пуговиц и каких-то тугих нашивок или петель был ему немного тесноват. В такой сбруе, действительно, много не наколешь. Критичным взглядом я оглядел и остальное одеяние этого воина.
  – Б...ь, как вы в этом во всем только воюете? – вырвалось у меня при виде всего остального. – Это же неудобно. Тесно...
  Кафтан, конечно, смотрелся красивым, но определенно не был приспособленным для активной войны — лазанья, прыганья, копания, ползания и всякого другого «нья». В нем и в обтяжку лосинах-портах с тупоносыми башмачками на ногах было хорошо на парадах красоваться и к мадемуазелям на улицах «подкатывать». В войну же, как мне показалось, в такой одежде было уж слишком много лишнего. Собственно, это я и высказал преображенцу, пока мы сидели на пеньках и переводили дух после упражнений.
  – Чего же ва, Андрейка, портов-то нормальных не дадут? Гольф еще какие-то... А башмаки, это же смех один! Чуть дождь пройдет и все. Грязь, сырость, а там и кашель с простудой, – тот явно не все понимал из моей речи, но в некоторых местах с готовностью кивал головой. – Эх, горе воины, сапоги вам нормальные нужны, чтобы по лужам бегать. А лопатка где? Что моргаешь? Лопатка, чтобы укрепления делать? Вот стреляют в тебя, а ты в него, супротивника, из небольшого окопчика в ответ стрельнешь. Он тебя не видит, а ты его видишь.
  Толковый паренек попался, правда, в общении со мной немного робевший. Он видимо принимал меня за какую-то важную знатную персону, приближенную к Государю, а его в этом и не стал особо разубеждать. Так проще было...
  – А фляжки с тобой почему нет? С водой? В походе ведь и жажда может мучить, – этим «перекуром» я решил воспользоваться на полную, выспрашивая преображенца обо всех особенностях службы; впоследствии мне могла пригодиться любая мелочь. – Нужна ведь фляжка. В обоз-то к бочонкам с водой в походе не набегаешься... Слушай, а карманы у тебя где? Это такие мешочки специальные, нашитые на кафтане, для всяких разных вещей. А рюкзак или на худой конец комка...
  Не знаю дошел ли бы я, в конце концов, до ножа-разведчика или тепловизора, но меня остановил негромкое покашливание за спиной. Я развернулся и увидел... Петра с Лефортом, которые, судя по их позам, здесь уже давно «грели уши». «Вот же, дубина! Кто же меня все время за язык тянет?! Подумать сначала надо, подумать, а потом рот открывать... Вон у Лефорта рожа аж вытянулась. Непонятно, правда, почему, от природы или удивления? Я, похоже, уже на парочку смертных приговоров наболтал...».
  Мое смятение вообще бы выросло до космических размеров, если бы я хотя бы одним ухом смог услышать, о чем говорили эти двое несколькими минутами раньше.
  – … Тише-тише, майн фроенд, а то он услышит, – Петр едва успел остановить Лефорта, когда тот уже приготовился было окрикнуть зарвавшегося мальчишку; тот, только представьте себе, посмел хулить форму самих преображенцев, пошитую по лучшим образцам саксонских военных мундиров. – Давай послушаем.
  – Как же так мочь слушать, Государь? – ни как не мог успокоиться Лефорт, на глаза которого какой-то босоногий прыщ разносил в пух и прах едва ли не основы военного дела. – Это же есть унзин... чепуха! Какой еще лопатка? Зачем? Зольдат не есть трус! Зачем ему копать укрытие?
  Не слышал я и их препирательств по поводу фляжек с водой, которые Лефорт вновь назвал расточительством и совершенно никчемным делом.
  – Фляжка лишний тяжесть для зольдат. Зачем? Кругом есть питье. Везде есть речка, колодец, ручей, – начал было Лефорт и тут же сконфуженно «сдал назад». – Хотя Государь..., – Лефорту, вдруг вспомнились окончившиеся постыдными неудачами Крымские походы. – В степи и жаре... фляжка есть нужный инструмент для зольдат.
  – А про какие-такие карманы Лексашка говорил? И что за сей предмет диковинный рюкзак? – неугомонный Петр то и дело спрашивал у Лефорта о том, что услышал только что. – Хотя... пусть он сам нам все расскажет
  
  
  5
  Отступление 9
  Небывалое бывает // Смоленские известия. 1976 г. 5 сентября.
  «В огромном восточном зале, залитом ярким солнечными светом через полностью стеклянную крышу, было многолюдно. Сегодня, собственно, как и каждые 5 сентября – день судьбоносного для молодого Российского государства сражения у реки Молодь с войсками шведского короля Карла XII, Смоленский городской музей приготовил очередную экспозицию с новыми, ранее не вставлявшимися экспонатами конца XVII – начала XVIII вв.
  … Многочисленные посетители — школьники, учащиеся вызов и училищ, просто гости увидят прекрасно сохранившиеся экземпляры старинного огнестрельного оружия — фузеи, на которой впервые в Европе был установлен примкнутый штык.
  … Определенно, не смогут пройти гости музея и мимо манекена, обряженного в полную военно-полевую форму преображенца. Маленьким посетителям будет интересно полюбоваться на красочные нашивки-погончики на форме, показывавшие звание и опыт солдата. Те же, кто постарше, думаю обратят внимание на необычный практичный крой и цвет кафтана, который радикально отличался от общепринятых в других армиях. Здесь не было попугайской расцветки тканей, ярких символов и гербов, которые были принесены в жертвы практичности и максимальной эффективности. Этой же цели служили и многочисленные карманы на форме, в которые солдаты складывали разные нужные им предметы; небольшая котомка с двумя лямками — прообраз знаменитого российского гвардейского рюкзака. Не меньшую оду экскурсоводы пропоют и верной подруге русского солдата, что помогала ему прятаться от вражеских пуль, малой лопатке...».
  
  Отступление 10.
  
  
Оценка: 8.81*13  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Юрий "Небесный Трон 3"(Уся (Wuxia)) О.Ростов "Кома. Выжившие."(Постапокалипсис) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) Т.Мух "Падальщик"(Боевая фантастика) В.Кретов "Легенда 3, Легион"(ЛитРПГ) М.Малиновская "Девочка с развалин"(Постапокалипсис) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика) С.Елена "Заклятая избранница"(Любовное фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"