Рус: другие произведения.

Непосланный посланник

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 6.13*115  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    1941 г.! Это была самая настоящая точка бифуркации, момент истины! Именно с этой точки судьба страны изменилась, получив через кровь и страдания шанс стать ключевой силой на планете! И помочь сделать правильный выбор модешь ли ты - человек будущего, запертый в теле мальца...

  Не посланный посланник
  
  Здравствуй, незнакомец! Если ты читаешь эти строки, то меня уже наверняка... Черт меня дери, что это за ересь из меня лезет?! Извини, дружище, заносит меня немного. И если честно, это совсем неудивительно, учитывая в какую задниц... я попал.
  Не знаю, кому это будет нужно и прочтет ли мою историю хотя бы одна живая душа. Но хотя бы попытаться рассказать о том, что случилось со мной, я должен.
  Итак... Меня зовут Дмитрий Мелехов. Родом я из Зубово-Поляны, небольшого поселка, расположенного на юго-западе Мордовии прямо на федеральной трассе М5 «Урал». В свои тридцать с небольшим успел защитить кандидатскую по истории, попробовать свои силы в бизнесе, попутешествовать по миру. Личная жизнь особо не складывается, хотя работа в этом направлении и ведется довольно энергично.
  Пожалуй, еще отмечу, что двумя главными моими увлечениями, которые с переменным успехом борются внутри меня, являются отечественная история и психофизиология. Гениальных высот здесь, я к сожалению, не достиг, но кое-чем бы многих смог удивить. Например, для меня не составило бы особого труда час, а то и два, в подробностях и ярких красках рассказывать о знаменитом пути «из варяг в греки». Или, если переходить к психофизиологии, замедление пульса вплоть до каталепсии также не стало бы для меня особым испытанием.
  Вот, пожалуй, и все, о чем бы хотел рассказать о себе... СТАРОМ! Да, да, о себе старом! А теперь, пришел черед и самой истории.
  
  1. Перенос
  Наше время.
  Российская Федерация.
  г. Самара.
  
  Эти новогодние праздники я решил провести, как-то по-особенному. Гулянки с баней и мясом, морем и пивом, уже порядком поднадоели и хотелось чего-то другого, полезного, что-ли. Словом, возникла идея бесцельно побродить по городам нашей глубинки. Знаете, видел в парочке голивудских фильмах, как герои приезжали в аэропорт и брали билет на первый же отлетающий рейс. Вот именно такого и захотелось! Прийти и взять билет в какой-нибудь город, не столичный, не курортный, а самый обычный город.
  Со временем идея несколько видоизменилась, правда, сохранив, свое содержание. Учитывая небогатый выбор городов, в которые билеты вообще продавались на вокзале нашего городка, выбор мой пал на Самару, Йошкар-Олу и Ижевск. В первом мне хотелось посмотреть на местный стадион — наследие Чемпионата мира по футболу, а в двух вторых — просто попробовать местной национальной кухни.
  … И вот я в Самаре в компании брата и его супруги, и в полном ожидании чего-то нового и интересного, схожу на перрон. Что сказать? Охренительно! Прямо на нас из просыпающегося зимнего города надвигается здоровенная переливающаяся новогодними огоньками громадина здания вокзала. Стекло-металлическая хайтековая конструкция, правда, очень впечатляла. Чувствовалось, что архитекторы особо не утруждали себя вписыванием здания в окружающий ландшафт, и дали «стране угля». У них получился натуральные друзы, скрепленные вместе кристаллы горного хрусталя, эдакий минералогический шедевр — мечта геолога.
  - Насмотрелись? - глядя на своих попутчиков, уже с десяток минут пожирающих глазами архитектурный шедевр. - А то так и до остального города дело не дойдет...Знаете, что тут я подумал, посмотрев на это чудо. А может ну его к черту этот стадион?!
  Архитектурное чудо, меня действительно натолкнуло именно на это мысль. Ну что мы там нового и интересного увидим? Еще одно воплощение какого-нибудь модернистского проекта, отражающего чей-то, может и нездоровый, взгляд на нашу действительность. Вот именно это ощущение я и выразил брату и его жене, правда несколько другими словами.
  - Это поди, точно такая же болванка из бетона, стекла и нержавейки. И чего там такого эдакого? У нас вон на родине точно такой же стадион стоит, - судя по задумчивому виду моих собеседников, мои доводы были услышаны и их явно заинтересовали. - Словом, нечего терять на него время! Вон в сети глянем фотки или по пути, со стороны глянем. Есть другое предложение... Бункер Сталина! Как вам идея?
  Так уж случилось, что у моего брата был определенный пунктик, который назывался Сталин. По какой-то совершенно непонятной для меня причине, он буквально с маниакальной страстью читал, смотрел, изучал все, что находил про жизнь, привычки, интересы Иосифа Виссарионовича. Это были десятки биографических книг, сканы его личных писем, фотки из интернета, документальные кадры и т. д. и т. п. И весь этот огромный материал, который брат словно коллекционировал в виде своего хобби, в конце концов обрушивался на наших близких, в том числе и на меня! При каждом удобном случае он делился со мной какими-то смешными случаями и жизни Сталина, его шутками над другими, анекдотами. Словом, я был уверен, сто моя идея будет воспринята «на ура», и не ошибся...
  До самого бункера, спрятавшегося в здании, а точнее под зданием, какого самарского вуза, мы добрались довольно быстро. Спасибо интернету и общественному транспорту!
  Вход в музей «Бункер Сталина» был каким-то совершенно обыденным. Ни тебе здоровенной вывески, ни какой-нибудь завлекухи в виде его статуи, ничего... Если честно, я ожидал совершенно иного! Уж как бы мы иногда не хаяли некоторых европейцев, но эти к такого рода объектам подходили совершенно иным образом. Вон, даже бывшие «братушки» болгары и те, из какой-нибудь «занюханной» развалины сделают такой туристический объект, что диву даешься. Кажется, здесь кроме груды камней, реального новодела, и смотреть-то нечего. Однако, тут тебе и десятки прилавков с сувенирами, и огроменные банеры с яркими надписями, и жаждущие общения экскурсоводы! Словом, даже проходя мимо, ты понимаешь, что здесь находится реальный и очень крутой объект!
  Короче, начало меня несколько разочаровало. Обычная темно-коричневая дверь, какая-то непонятная ручка, словно в старый склад какой заходишь. Более или менее похожее на бункер и собственно на экшен началось лишь, когда мы и еще пара каких-то попутчиков, обзаведясь сопровождающим, миновали многотонную гермодверь. Последняя, если не соврал экскурсовод, могла выдержать и соответственно погасить взрывную волну от ядерного взрыва. Вот, если бы кто-то, не дай Бог, шарахнул по городу таким спецбоеприпасом, то укрывшиеся в бункере точно бы выжили.
  Чуть позже стало еще интереснее. Мы спустились на глубину по лестнице, прошли пару коридоров с выразительными плакатами той эпохи, впечатлились жуткими картинками нарисованных ядерных взрывов, насмотрелись на манекены советских солдат в защитном снаряжении и резиновых сплошных противогазах. В антураже бункера с его давящими бетонными тунелями все это смотрелось очень впечатляюще. Мы, если честно, немного присмирели и шли почти не переговариваясь.
  И вот пройден очередной длинный зал, в котором стоял стол и стул самого Сталина. Я, правда, не смог удержаться и за небольшую «денежку» получил право посидеть на стуле.
  Ну что сказать? Стул довольно удобный, но вроде ничего сверхъестественного...
  - Дим, хватит уже. Пошли! – с порога зала раздался нетерпеливый голос брата, который пошёл вслед за экскурсоводом. – Почти два часа здесь паримся. Есть охота.
  - Иду, иду, - отозвался я, продолжая раскачиваться на стуле. - …
  Ведь чертовский удобный стул оказался! Темный гнутый дуб, покрытый на спинке и седушке настоящей кожей, совсем не хотелось оставлять в этом подземелье.
  - Удобный… Может и правда Сам на нем сидел, - пробормотал я, ерзая на стуле. – А что, чай не все с того времени поди продали-то.
  Со стороны выхода из помещения вновь донесся недовольный голос брата. Чувствовалось, у него уже кончалось терпение. Я чуть привстал, решив напоследок качнуться еще сильнее. Ножки стула дернулись, сойдя с уже наезженной прошлепины на паркете, и попали в стык между дубовыми дощечками.
  Вдруг раздался резкий щелчок, словно сработал спусковой механизм какого-то агрегата. Одновременно, прямо из-под паркета повалил дымок с едким химическим запахом.
  - Бля-я-я! – только и вырвалось у меня, когда стул, оказавшийся, действительно, тем самым стулом, начал куда-то проваливаться. – Что это за херн-я-я-я…
  Вспыхнувший пиропатрон, встроенный в паркетную доску вот уже более семидесяти двух лет назад, несмотря на свой древний возраст, сработал на все сто процентов, активировав автоматику СЭЭВа – систему эвакуации высшего командного состава Красной Армии Советского Союза. СЭЭВ, детище полубезумного гения – физика профессора Виноградова, помешавшегося на идеях Николо Тесла о пронизывающих мировое пространство электромагнитных волнах, был спроектирован еще в далеком сороковом году. Однако свое физическое воплощение фантастический проект обрел лишь в 1942 г., когда идущая на физическое уничтожение война подошла к самому сердцу Советского Союза. Именно тогда, в конце 1941- начале 1942 г. проект и обрел создания СЭЭВа и обрел свое второе дыхание. В течении каких-то нескольких месяцев, в условиях дикой секретности, под личным контролем всесильного накрома внутренних дел на создание реального прототипа системы были сконцентрированы гигантские по тогдашним меркам материальные и интеллектуальные ресурсы. Из архивов поднимались уже забытые разработки ученых по сверхпроводимости материалов, по природе электромагнитных волн. Из-за океана удалось даже доставить часть дневников самого великого Николо Тесла, который, как гласила молва, уже решил эту проблему. В целом, на проект в той или иной степени, независимо друг от друга, работало почти два десятка «шарашек». Их члены да и само их руководство даже не догадывалось, что некоторые из странных агрегатов, над которыми они работали и шедшие под непонятными цифирными и буквенными обозначениями, предназначались отнюдь не для новейших истребителей, танков и подводных лодок, а для совершенного фантастического устройства — телепортатора... Да, да, система экстренной эвакуации высшего комссостава представляла собой гигантский электромагнит из материалов со сверхпроводимостью, который был способен перенести объект массой от 70 до 90 кг. на расстояние примерно четырехсот километров!
  - Черт! Черт! - уже не сдерживаясь заорал я; какая там благопристойность, когда тебя куда-то начало затягивать с бешеной скоростью? - А-а-а-а!
  С диким хрустом разошлись деревянные стеновые панели из дуба и пошла трещина по паркету, которые еще помнил звук шагов Самого. За этими деревянными ошметками обнажилась темно-матовые металлические створки, которые прямо на глазах начали уходить куда-то в стены.
  - А-а-а-а! - меня вместе со стулом запрокинуло назад и неожиданно мягко уронило в что-то наподобие металлических салазок с подшипниковыми роликами. - А-а-а-а!
  Меня аж трясти начало, как сумасшедшего! Как? Куда? Зачем? Почему? Салазки со страшным скрипом (вся смазка уже давно окаменела) начали разгоняться, а вся конструкция, включая меня любимого быстро летела вниз.
  - Ди..., - вопль бежавшего через все помещение брата с совершенно белым безумным выражением лица почти сразу же обрубили захлопнувшиеся металлические дверцы. - …
  Вид Бог, я уже не орал... Охрип... Кровь с силой долбила в виски. Белыми от напряжения руками словно в спасательный круг вцепился в ручки стула. Ведь это сейчас было то единственное, что еще держало меня.
  - Уроды! Твари! - бормотал я, стуча зубами и не замечая, как из надкушенной губы идет кровь. - Гады! Куда меня тащат?
  В этот момент в темноте тоннеля, в глубины которого я продолжал проваливаться, вдруг начали загораться старинные лампочки. Соединенные между собой толстенными кабелями, опутанными паутинной, они светили тусклым светом и попеременно моргали. В какой-то момент древние лампочки, произведенные еще в далеком 1941 г., начали взрываться, осыпая меня мелкой стеклянной взвесью.
  - А-а-а! - пытаясь прикрыть руками, орал я как умалишенный. - А-а-а!
  Наконец, движение салазок, на которых как влитое держался стул со мной, начало замедляться. Через какое-то время раздалась череда мягких металлических щелчков; эта сработали механические стопоры, которые были призваны замедлить и, в конце концов, остановить падение этого эрзац-лифта.
  - Бл-ть, приехал...Кхе, кхе, - еле слышно забормотал я, тяжело откашливаясь от поднявшейся в воздух многолетней пыли. - Кхе, кхе, кхе. Покажись только падаль...
  Тогда я, конечно, пытался хорохориться, убеждая самом себя, что вот-вот все разрешиться может глупой шуткой или какой-то аварией. Я что-то бормотал, сыпал проклятьями. Словом, старался хоть как-то привести себя в чувство!
  - Куда это меня забросило? Бл-ь, что это за пещера Али-Бабы?! - пыль начала оседать и полуразмытые черты помещения стали более различимы. - …
  Конечно, это была не пещера, прорытая подземными водами! Все оказалось гораздо хуже... Я оказался в в каком-то гигантском зале с полукруглыми бетонными стенами, разбавленными толстенными металлическими арочными балками. Вся эта конструкция до боли напоминала кусок тоннеля метро, только какого-то огромного метро! Даже по моим прикидкам, пусть и непрофессиональным, от пола и до самой верхней точки потолка здесь было не менее пятнадцати — двадцати метров. Представляете, здесь, под хрен знает каким расстоянием от земли, можно было с легкостью разместить стандартную пятиэтажку.
  - А теперь, что ждать черепашек... с мать его учителем Сплинтером?! - с открытым ртом я шарил глазами по сторонам и ничего не мог понять. - ...
  Полукруглые стены были густо обвешаны массивными железными костылями с висевшими на них проводами, шедшими из стен прямо в центр всего этого зала. И самое страшное было в том, что именно туда дальше начало тащить салазки...
  - Черт! Что это за херня?! - вся окружающее меня было настолько сюрреалистичным (словно из какой-то компьютерной игры про постапокалипсис или какой-то забытый бункер нацистов), что у меня даже мысли не возникло выбраться из движущегося стула; он, родной, сейчас был для меня главным якорем из моего мира. - Уроды, куда вы меня тащите?
  Но мои дикие вопли оставались «вопиющим гласом в пустыне»! Кто их мог услышать? Кто? Пара пожелтевших скелетов в давно уже истлевшей форме наркомата внутренних дел, что грудой валялись перед искореженной гермодверью в дальней части этого зала? Или скелет в точно такой же форме, но раздавленный тоннами земли и бетона в подорванном главном тоннеле телепорта? Кричать, орать, топать ногами было совершенно бессмысленно! Здесь не было никого живого! В полумраке огромного зала была лишь бездушная автоматика... - та самая автоматика, что почти не изменилась со времен египетских фараонов и шумерских правителей: система каменно-металлических блоков, шаров-подшипников, взаимодействовавших друг с другом под действием силы тяжести.
  - Черт, черт, черт, - шептал я снова и снова, с широко открытыми глазами от шока глазами. - Что это такое? Бляха-муха... Вляпался...
  Вдруг с сильным ударом остановившихся салазок в помещении стало раздаваться странное магнитофонное шипение, словно кто-то пытался проиграть записанное на старую — старую, латанную — латанную пленку.
  - … Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш... Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш... ние! Фаза 1...Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! - жесткий бездушный мужской голос несколько раз прорывался через шипение, но разобрать что-то в нем было практически невозможно. - Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш... Аккумуляторы! Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.
  Новое место, в которое меня вкатили эти проклятые салазки, было окружено каким-то странными черными столбами с намотанными на них медными с зеленной патиной проводами. Сверху и снижу эти столбы соединялись между собой в некое подобие единой колоннады изолированными проводами.
  Не успел я толком рассмотреть свое новое пристанище, как со всех сторон начал раздаваться странный звук. Казалось, в один момент времени кто-то разбил сотни стеклянных чашек...
  Звук все силился и совершенно не думал прекращаться! Триста сорок металлических штырей примерно с полуметровой высоты одновременно упали и вонзились в здоровенные запаеные стеклянные колбы с кислотой. Тут же более двух тонн едкой жидкости, наполняя воздух шипением и тяжелыми парами, водопадом обрушились на длинные тяжелые свинцово-никель-сурьма-кадмиевые болванки, запуская электролитические процессы.
  Для запуска процесса телепортации СЭЭВ нужен был первоначальный очень мощный электрический импульс, который и должны были обеспечить, размещаемые вдоль стен, гигантские сорокаметровые аккумуляторные батареи.
  - Дерьмо! Бл-ть! Дерьмо! - признаюсь, обоссался; даже во время первого прыжка с парашютом не было настолько дико страшно. - Бл-ть!
  Все вокруг меня стало наполняться электричеством. Сначала крошечные, а потом и здоровенные ярко-синие электрические разряды стали бить вдоль столбов. Небольшие молнии проскальзывали и по металлическим предметам моей одежды — пуговицам, браслеты, кольцу.
  Потом воздух наполнило жуткое гудение. Это был гул от сотен, тысяч пчел и шмелей, размером со свинью не меньше! В какой-то момент гудение достигло своего пика, превратившись уже не просто в сильный звук, а в нечто материальное, осязаемое...
  - А-а-а-а-а! - словно зубной бур безумного доктора сверлил что-то в моей голове. - А-а-а-а-а!
  Кровь ударила в голову, взбунтовался желудок, пытавшийся вслед за мочевым пузырем избавиться от своего содержимого.
  - Что же это такое..., - хрипел я, отхаркивая кислую слюну изо рта. - …
  В какой-то момент, у меня начало все плыть перед глазами. Приборы, агрегаты вокруг меня стали то уменьшаться, то увеличиваться в размерах. Все вокруг меня, словно резиновое, то надувалось, то сдувалось... Я опустил голову вниз, на свое тело, и обомлел. Точно такое же происходило и с моим туловищем! Цеплявшиеся в ручки стула руки, казались, нереальными. Их очертания размывались, становясь почти прозрачными.
  - Глюки, бл-ть, - пытался поднять свои руки, но не смог их даже ощутить. - …
  Ужас! Я не ощущал свои руки! Я не ощущал свои ноги! Бл-ть! Что со мной происходит?!
  Гул становился все сильнее, бегавшие по медным завитками проводов молнии все ярче! Установка профессора Виноградова, опередившего своего время на десятки если не сотни лет, постепенно выходила на рабочую мощность, с каждой секундой добирая все новые и новые ваты энергии.
  83%... 87% … 89% … Какофония звуков и цветов становилась уже физически нестерпимой! 91% … 96% … Гулявшие по агрегату электрические сполохи постепенно стали замыкаться в огромную ярко синею сферу. 97%... 98%... Сидевший внутри этого кокона человек уже потерял сознание и медленно сползал со стула. Из его носа текла кровь, а из уголка рта тянулась слюна. 99%...
  Однако, за несколько секунд до выход телепорта на рабочую мощность раздался сильный хлопок! Разбрасывая в разные стороны металлические осколки взорвался один из запустившихся древних электромоторов, не выдержавших напряжения. 99%...
  Практически уже замкнувшаяся электромагнитная сфера вдруг надулась и тут же рванула не хуже чем авиационной бомбы! Даже четырех, - пятикратный запас прочности, заложенный создателем телепорта в его основные агрегаты, оказался не способен противостоять времени...
  И все же, гениальное творение давно сгинувшего физика выполнило свое предназначение — спасение человеческой...
  
  
  2. Появление.
  Отступление 1.
  СССР. г.
  Москва.
  Кремль.
  
  В длинном коридоре, тянувшемся от широкой парадной лестницы и до кабинета хозяина Кремля, стояла тишина. В неглубокой выемке в стене каменной статуей застыл постовой. С идеальной осанкой, до синевы выбритый, затянутый в ладно подогнанную форму, он казался истинным олицетворением той грозной силы народа, на которую опирался первое государство рабочих и крестьян.
  «... А вот Он подойдет ко мне и спросит: «А как вам, товарищ служиться?» А я что?! А я скажу: «Так мол и так, товарищ Сталин, служить в рядах Красной Армии для меня большая честь!» - Григорий Карабанов, один из рядовых сотрудников 1-го отдела Главного Управления Государственной Безопасности, впервые поставленный на пост в нескольких десятках метров от кабинета Самого, продолжать мечтать. - А если это вот прямо сейчас случиться?! Мамочка моя родненькая! Самого товарища Сталина увижу?! А что, вдруг... Вона он допоздна работает. Все уж давно храпока дают, а товарищ Сталин трудиться. И так почти каждый день... Работает на износ, чтобы страна и народ могли жить в мире».
  Осознание особой важности доверенной ему миссии по охране такого великого человека заставляло его тянуться еще сильнее, выравнивая и без того безупречную осанку.
  «... Вот это человек. Золото, а не человек! Действительно, Стальной! - молодой парнишка снова и снова в мыслях возвращался к объекту своей охраны. - Да, вот бы хотя бы одним глазком на него посмотреть, услышать как он говорит».
  В этот момент со стороны парадной лестнице раздался какой-то непонятные звук — то ли шорох, то ли треск. Несмотря на стоявшую кругом тишину, Григорий так и не понял, что это было и, в конце концов, не послышалось ли ему это. Он осторожно скосил глаза вправо. Коридор, по-прежнему, был совершенно пуст. Не было ни единой души.
  «Послышалось, что ли..., - вновь вытянулся он «по швам». - А если нет? Вдруг, это кто-то через окно пытается пролезть, - его аж пот пробил едва он представил себе, как некто в черной и, несомненно заграничной одежде, пытался осторожно открыть створку окна. - Если это покушение на товарища Сталина...».
  - Ш-ш-ш-ш-ш, - на этот раз раздавшийся звук он услышал совершенно отчетливо; что-то зашуршало и именно со стороны окна. - Ш-ш-ш-ш-ш-ш.
  Какие-то мгновения он боролся с желанием поднять тревогу, как это и требовалось в совершенно определенных уставом случаях. Однако, страх ошибиться и вылететь со службы в первый же день из-за банальной спешки, сделал свое дело... Парень осторожно вышел из ниши и, старясь ступать мягко, направился по коридору.
  «А вдруг, я прав, и там затаился враг, - ладони его от таких ярких мыслей с хрустом сжались в два здоровенных крепких кулака. - На товарища Сталина напада...».
  Однако тут, совершенно неожиданно для него, послышался … плач! Это был детский плач, он мог бы поклясться кем угодно и чем угодно. В каких-то паре десятков шагов от него со всхлипами плакал малыш.
  - Точно плач, - прошептал Гришка, даже чуть растерявшись. - Откуда здесь ребенок?
  За несколько метров до окна он замедлил шаг и тут из-за длинной, спадавшей почти до самого паркета штора, вдруг показалось чумазая заплаканная детская мордашка. Ребенок лет двух — трех тер свои глаза кулачками, размазывая слезы по щекам, и совсем не походил на шпиона, а уж тем более на диверсанта.
  Вскоре показалось и все тельце. Чуть косолапя ребенок сделал пару шагов и, потеряв равновесие, неожиданно брякнулся на попу.
  - Мать твою, Карабанов!! - со ступенек, видимо со стороны одного из стационарных постов, буквально летело красное от бешенства тело старшего по званию; на лице перекосившемся капитана, казалось, были собраны все человеческие страдания разом. - Что здесь происходит?! - он не кричал, он практически шипел сказочным змеем. - Карабанов?!
  А тот уже, «поедая глазами» свое непосредственное начальство, заикающимся голосом докладывал:
  - Товарищ капитан, разрешите доложить?! - однако малиновое лицо командира с выпученными явно совсем не располагало к такой долгой прилюдии. - Во время несения службы мною был услышан посторонний звук. С целью проверки источника звука я принял решение...
  Но терпение у начальника караула кончилось.
  - Какое, мать его решение, Карабанов? Откуда это здесь? На охраняемом объекте? - угрожающе зашипел капитан. - Откуда? - его палец словно копье резко вытянулся в сторону бессмысленно моргавшего глазами ребенка. - ...
  Младенец же от такого отношения возьми и заплачь.
  - А-а-а-а-а, - и плачь-то оказался на удивление писклявым и громким. - А-а-а-а-а, - эдакая крошечная сирена. - А-а-а-а-а-а.
  За этими звуками никто из присутствующих у окна — ни начальник поста, ни его подчиненный, ни похоже сам младенец — не заметили, как из глубины коридора появился и кто-то четвертый.
  - Что здесь происходит, товарищи? - зазвучал до боли знакомый, чуть с хрипотцой и с легким акцентом голос, и все затихло словно по мановению волшебной палочки. - Кто мне это объяснит?
  
  
  ______________________________________________________________
  
  Советский Союз.
  г. Москва.
  Кремль.
  
  «В начале было СЛОВО!». Да, тысячу раз Да! В начале было слово! Только совершенно не то, о котором говориться в священных книга! Я это слово прочувствовал каждой клеточкой своего организма!
  - Бл-ть! Бл-ть! Живой! - сознание ко мне вернулось каким-то резким толчком: раз и все! - Я живой! А какого хрена темно-то? Черт! Темно как у негра в … Завалило что-ли? А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а! - орать тянуло и дальше, но что-то у меня с ушами случилось и ор мне слышался как-то странно. - ...
  Вокруг, действительно, было совершенно темно. И темнота была какая-то странная, чернильная, почти осязаемая. Казалось, вот протяни руку и ты ее сможешь смело потрогать. Бл-ть, только трогать что-то ничего не хотелось.
  « Вот же дерьмо! А... Глаза не открыл..., - веки словно чужие, будто какой-то механизм, ждавший отдельного приказа, чтобы начать функционировать. - Что еще это такое?».
  Конечно, была не темнота. Нет! Был легкий полумрак. Откуда-то сзади тянуло легкой прохладой. Что это у нас тут такое? Прямо перед моими глазами висело что-то длинное, темно зеленое, очень напоминающее какую-то ткань.
  «Точно ткань, - на ощупь это было какое-то шершавое полотно, собранное в глубокие складки — волны. - Вот же, придурок, это штора! Ну-ка, сдернем ее и поглядим, что там за ней... Черт, тело и еще в добавок какое-то деревянное, словно не мое, а поносить взял... Уж не крыша ли потекла?».
  Однако, штора оказалась совершенно нормальной и довольно легко пропустила меня вперед. А вот к тому, что меня там ожидало, я оказался совершенно не готов. НЕ ГОТОВ!
  «Бог мой, что это такое?». От увиденного из моего горла даже звуки не лезли. Стопор! Застряло!
  Я оказался в огромном коридоре, где между стенами было около десяти — пятнадцати метров, а до потолка и все двадцать. Буквально в нескольких шагах от меня вниз спускалась какая-то просто императорская по размерам мраморная лестница.
  «Что еще за Зазеркалье?! - даже ковровая дорожка под ногами казалась самым настоящим платцом. - Мать его, а вот похоже и Алиса из сказки!». Прямо на меня из глубины коридора (коридора, пусть и гигантского), не побоюсь этого слова, крался какой-то великан, одетый не понятно во что! Это было четырех -пятиметровое существо!
  «А чем это еще завоняло?». Вдобавок, словно и происходящего было мало, мне преподнесло сюрприз и мое обоняние. Запахло чем-то резким и, как это ни странно, знакомым! «... Вакса! Черт, это что крем для обуви так воняет?!».
  Высоченный человечище в иссиня черных сапожищах приближался все ближе и ближе, пока, наконец, не остановился от меня на расстоянии руки. «Это человек, точно! Но какой он здоровый!... Он, что в форме? Военный?».
  Тот выглядел явно удивленным. По крайне мере вытянувшееся и поэтому несколько гротескное лицо его говорило именно об этом. Кажется, при этом он что-то бормотал. Сразу я толком ничего разобрать не смог. Спасибо слуховым глюкам, до меня доходили лишь отдельные слова.
  - … Ребенок? … Откуда здесь ребенок? - вот эти обрывки-то я совсем и не понял. - … Откуда...
  «О каком, мать его, ребенке говорит великан? - задрав голову высоко вверх, спрашивал я сам себя. - Нет, это точно Зазеркалье! Или у меня вообще глюки после этого всего?! Вон, еще один громила бежит... Хм, тоже в необычной форме. Это что гимнастерка или … как его там китель?! А брюки с ушами, словно паруса?! Галифе вот... Стоп, а погоны-то где? Или мне их просто не видно?».
  - … Младенец... Откуда? Товарищ..., - вновь из разговора этих двух громил я услышал не все. - Товарищ... охраняемое место... ребенок..., - второй великан давил на первого. - … Ну?!
  «Бл-ть, какой еще младенец! Где они здесь младенца увидели? Что за глюк-то такой поганый у меня». Признаюсь, в этот момент что-то мне подурнело от нехороших предчувствий... Именно сейчас, все эти разрозненные осколки этой безумной мозаики, кажется начали у меня складываться в нечто целое. И с каким-то мистическим страхом, я опустил голову и заорал, правда, вновь пискляво:
  - А-а-а-а-а-а-а-а! - я смотрел на маленькие ручки, пухленькие ножки с миниатюрными пальчиками. - А-а-а-а-а-а-а-а! - с трудом различимый писюн, выпученный животик с кнопкой пупка. - Аа-а-а-а-а-а-а-а!
  «Я младенец! Я теперь младенец! Бл-ть! - страшные мысли как гвозди вколачивались мне в башку, напрочь отбивая все слова. - М-л-а-д-е-н-е-ц! Понимаете, маленький, сопливый, хныкающий ребенок!».
  От всего этого я уж никак не мог устоять на месте и просто свалился на задницу. А рев, видит Бог, уже лился сам собой, естественно и мощно.
  - А-а-а-а-а-а-а-а! - уже едва не хрипело мое горло. - А-а-а-а-а-а-а!
  Наконец, закашляв, я замолчал и … лишь теперь попытался собрать свои «мысли в кучку». «Бл-ть! Бл-ть! Вот, значит, почему все вокруг такие гиганторы, а коридор и лестница словно из фильма про Гуливера! Я же теперь младенец! Бл-ть, - эмоции все равно нет-нет, а вырывались из меня фонтаном. - Это все из-за этой чертовой машины! Недоумок, куда я полез?! Какой к черту бункер?! Какая Самара? Сидел бы себе где-нибудь на юге у моря и хлестал пиво...».
  От этих мыслей у меня даже голова опустилась очно как в песне - «буйну головушку ты повесил». «Да, да, бл-ть, повесил! Только не буйную, а набитую дерьмом! Ну куда я полез? Зачем? Какого лешего?». Знаете, в эти секунды или наверное минуты меня еще не волновало место моего попадания. Не волновало от слова «совсем»! Это пухленькое детское тело оказалось просто оглушающим ударом по моей психике, приобретя теперь решающее значение. Именно поэтому я словно отключился от окружающего мира, хотя там в этот момент происходили очень любопытные и непосредственно касающиеся меня события.
  - Какое, мать его решение, Карабанов? Откуда это здесь? На охраняемом объекте? - угрожающе шипел один из великанов, плотный невысокий красномордый человек. - Откуда? - его палец, похожий на целый кабачок только красноватого цвета, нацелился на меня. - ...
   Мне снизу, сидящему на заднице, было прекрасно видно, как из полумрака коридора шел еще кто-то. Сквозь слезы, я различал немного. Это был крупный мужчина, одетый, кажется, в такую же одежду, что и других. Хотя у него вроде ремня не было.
  - Что здесь происходит, товарищи? - слышать я стал по какой-то причине гораздо лучше, и поэтому голос нового великана мне показался громоподобным. - Кто мне это объяснит?
  «Похоже пришло время и мне спросить, что за херня тут происходит? - глядя с пола на двоих, вытянувшихся по струнке перед третьим, размышлял я. - Это точно их босс! А боссы обязательно должны знать больше своих шестерок. Короче, кто-то должен за все это ответить! - с третьей попытки мне все-таки удалось встать на ноги и медленно, переваливаясь с боку на бок, начать шагать. - Сейчас... Черт! Что это задумал этот перец?!». Пока я вышагивал, третий великан, подошедший после всех, вдруг начал тянуть ко мне руки.
  - Э-э-э-э-э! - промычал я, когда на меня дохнуло ядреным запахом табака и какого-то одеколона. - Э-э-э-э-э!
  Меня все же схватили и начали поднимать в воздух.
  «Мать моя..., - оттуда снизу я ведь чисто физически не мог разглядеть лица этих людей (так какие-то черты), а сейчас, находясь в каких-то десятках сантиметров от … - Бляха муха, это же...». Прямо перед моими глазами торчала знаменитая щетка жестких усов, четко различимые черточки осьпинок на коже и конечно же узнаваемый прищур. «Бл-ть, это же сам Сталин! Стальной, мать его, Иосиф, как говаривал дед, - моя челюсть сама собой поползла вниз. - С-т-а-л-и-н! Это куда же я тогда попал?!».
  Тот же, не замечая мое ступора (поди отгадай там, на детской моське написано охренение или просто легкое раздражение), внимательно меня разглядывал, словно я какое-то чудо расчудесное...
  - Я повторяю свой вопрос: что здэсь происходит? - Сталин, а это был, действительно, руководитель советского государства, привлеченный громким плачем ребенка. - И что здэсь дэлает этот рэбенок! Что ви молчите, товарищ старший лейтенант?
  Меня этот вопрос тоже не слабо волновал, поэтому я начал вертеть головой, стараясь увидеть того, второго. Однако, повернуться не так уж и просто, когда ты маленький и тебя держат на вытянутых руках.
  - Товарищ Сталин, докладывает старший лейтенант Карабанов! - первый великан, наконец, ожил и начал рапортовать. - В ходе осмотра окна обнаружил искомого ребенка, предположительно, двух — трехлетнего возраста. На нем и рядом с ним не было найдено никаких предметов одежды. Окна мною были проверены. Замки, петли и стекло целы..., - на этом бодрый доклад вдруг закончился и Григорий замялся, не зная о чем докладывать дальше. - Э-э, товарищ Сталин, мимо меня никто не проходил...
  Сталин после некоторого молчания, вдруг, притянул меня к себе ближе и негромко произнес:
  - Товарищ Карабанов, а организуйте-ка нашему найденышу какую-нибудь одежду или покрывало. Простынет, ведь..., тут он повернулся ко второму. - А вы, товарищ капитан, что собираетесь предпринять?
  - Товарищ Сталин, - мне, с высоты нормального человеческого роста, было прекрасно видно, как у капитана потекла по виску струйка пота. - По истечению пяти минут оперативной группой специального отделения будет начато прочесывание этажа и одновременно здания в целом. Разрешите приступить?!
  Мне показалось, что Иосиф Виссарионович хмыкнул, словно говоря - «посмотрим, посмотрим». Однако, вслух он произнес совершенно другое:
  - Виполняйте, товарищ капитан. Я надеюсь ви сможете выяснить, откуда здесь появился ребенок. И визовите ко мне в кабинет кого-нибудь для него..., - он чуть приподнял меня на руках. - …
  
  2. Начало новой жизни.
  
  Отступление 2
  Служебная записка о результатах расследования происшествия…
  «… обнаруженный ребенок мужского пола, примерно двухлетнего возраста, предположительно является сынок сотрудницы административно-хозяйственного отдела … Митрофановой Аксиньи Ивановны, 1911-го года рождения. В ходе розыскным мероприятий местоположение гражданки Митрофановой А. И. установлено не было. По месту прописки она отсутствует…».
  
  
  Отступление 3
  г. Москва.
  Красная площадь.
  
  Десятки людей словно мураши деловито спешили по своим рабочим местам: военные с серьезными лицами, служащие в кургузых пиджачках и похожих друг на другу строгих платьях, школьники и студенты с ранцами и стопками книг, перевязанных бечевкой. Начиналось еще одно мирное утро огромной страны...
  В этом общем потоке шел еще один человек, который ничем особым от остальных не отличался. Это был стройный подтянутый старший лейтенант с ребенком на руках. Он крепко держал мальчишку и что-то с улыбкой рассказывал ему.
  - Ну, ты брат, и задал нам всем задачку! - старший лейтенант Карабанов свободной рукой провел мальчишку по голове. - Дал ты всем дрозда! Особенно мне... Как сказал товарищ капитан, после этого Карабанов тебя надо сначала наградить, а потом наказать или наоборот. Наградить за то, что обнаружил нарушителя, тебя, значит-ца. А наказать, мол, за то, что ты «ни слухом ни духом», как данный гражданин вообще оказался на этаже. Вот так-то.
  Гришка улыбнулся и, подмигнув шедшей навстречу ему симпатичной девушке в берете, вновь наклонился к найденышу.
  - А товарищу капитану, видно, здорово хвост накрутили. Пока ты, брат там в оружейке дрых без задних ног, мы вместе с ним чуть ли не весь Кремль вверх дном перевернули. С чердака до подвала, все прошерстили..., - а ребенок в эти секунды так смотрел на него своими большими карими глазами, словно все понимал; честно говоря, на какое-то мгновение парню даже стало как-то не по себе. - То-то он потом так орал... Говорит, раз нашел его, так и забирай его, к чертовой матери! Хоть в детский дом сдавай, хоть усыновляй! Слышал, говорю?!
  Последний его вопрос он задал чуть громче чем нужно было. И услышавший его гражданин, важный с коричневым кожаным портфелем мужчина, с недоумением посмотрел Карабанова.
  - Усыновлять-то тебя мне еще рановато, а в детский дом не хочу тебя отдавать. Бывал я там, - протянул он в задумчивости, видимо, вспоминая что-то не самое приятное. - И тебе не советую туда соваться... Но ты, брат, не бойся! - он, вдруг схватил мальчонку двумя руками и подбросил над собой, а потом еще раз. - Не бойся! Никто тебя не бросит. Ведь ты наш, советский, а мы в беде своих не бросаем! А знаешь, что я подумал? - судя по его выражению лица, у него появилась какая-то идея. - Отправлю-ка я тебе в свое село, к сетрухе. Она у меня уже девятилетку заканчивает. С бабкой нашей в селе живет. Ну они за тобой и присмотрят. А потом, как все уляжется, мы все и подумаем, что с тобой дальше делать, - через минуту пацана он снова пристроил у себя на груди, и двинулся дальше. - Так, что не трусь... А то вона давеча, в оружейке, какой концерт по заявкам трудящихся и колхозников закатил! Ревел так, что прямо, мама не горюй. Диким зверем. Аж до хрипа. Оружия, поди испугался...
  
  
  _______________________________________________________________
  
  Советский Союз
  г. Москва
  
  «Оружия испугался? Эх, ты Емеля! Да, я этих стрелялок видел столько, что тебе и не снилось. У нас вон в каждом городе на площади вместо памятников стоят танки и пушки, в музеях десятки автоматов и пистолетов. Это я еще не говорю о телеке и инете..., - конечно, всего этого я, крепко прижатый рукой Гришки, не сказал; так гугукнул пару раз для приличия. - А разорался потому что этот проклятый календарь в вашей оружейной комнате увидел! Сегодня же 9 июня, мать его, 41-го г. Я же, как это увидел, чуть не обгадился еще в добавок. Это уж потом орать начал... Да, и как тут не орать? До Великой Отечественной каких-то несколько недель осталось, а никто ни слуху ни духу! А меня в добавок в какой-то детдом или деревню из Кремля тащат! И как тут не орать благим матом?!».
  Словом, вот так я и оказался в руках старшего лейтенанта Карабанова, уносившего меня все дальше и дальше от Кремля, товарища Сталина и от безумной идеи все исправить!
  «Куда же ты меня тащишь, гусь лапчатый? Назад мне надо! Слышишь, назад!». Но несмотря на мое возмущенное гугуканье, лицо мое, по-прежнему, смотрело на удаляющийся краснокирпичный Кремль, а зад – на приближающийся собор Василия Блаженного. «В какую еще к черту деревню, Гриша? Надеюсь, хоть на восток от Москвы… Давай, давай, колись, куда?».
  Григорий же, не воспринимая гугуканье ребенка за вопросительные посылы, продолжал рассказывать о своей сестре, протекавшей рядом с селом речке и густым, окружавшим то место, лесам. «Речка, густые леса… Да, тут в общем, куда ни ткни пальцем, все подходит, - я внимательно ловил каждое слово парня, надеясь, что хоть что-то мне пригодится. – Так, он что бормочет про поезд… Хорошо. Давая, Гриша, давай, еще мели, - подбадривал я его мысленно. – Подожди-ка, кажется есть! В районе Вязьмы. Мать твою, Григорий! Ты куда меня везешь?! Это же Вязьма! «Черный октябрь», сотни тысяч человек пленено и убито!». Меня аж пот пробил от перспективы отправиться туда, где будет проходить направление главного удара немецко-фашистских войск.
  Я, конечно, попытался было подергаться. Хотя это были, скорее всего, судорожные трепыхания невесомой птахи, попавшей в силки опытного охотника. Старший лейтенант лишь еще сильнее прижал меня к себе, а потом вновь начал рассказывать что-то успокаивающим тоном.
  «Нет, бороться с этим кабаном, дохлый номер, - выдохнул я обессиленно. – Теперь надо думать, как из Вязьмы выбраться до октября и попасть в Кремль… Хотя почему в Кремль?! Мне, вообще, что там нужно-то?». Кажется, впервые за то недолгое время, что я нахожусь в этом времени, мне пришел в голову этот вопрос. «Предупредить Сталина обо всем этом дерьме? Как? Разговаривать я толком не могу. Попробовать написать письмо?! Хрен отправишь, да и кто еще поверит! А если рвануть в Самару, найти этого машину и свалить обратно?...». Признаться, идея встретить немцев в теле малолетнего ребенка меня совсем не прельщала.
  «Бл-ть, какая Самара? Какая, к черту машина? Этот же проклятый бункер начали строить только тогда, когда над страной нависла здоровенная задница, - я, наконец, вспомнил рассказ экскурсовода о начале строительства бункера. – Черт! – тут меня осенила крайне неприятная мысль. – Это же получается… Если я все-таки смогу как-то связаться со Сталиным и он сможет дать пинка немцам, то тогда и бункер не начнут строить… Все, ЖОПА!».
  А тем временем, совсем не замечая моих переживаний, старший лейтенант наркомата внутренних дел Григорий Карабанов уверенно вышагивал в направлении ближайшего входа в метрополитен, судя по его нет-нет да вырывающимся фразам, направлялись мы на вокзал.
  Вот и в этот момент парень, легонько хлопнув меня по пятой точке, добродушно произнес:
  - Тут до вокзала рукой подать. А там бронь оформим и через сутки будем на станции. Слышишь, брат? Увидишь, тебе там обязательно понравиться, - знаете, в его голосе сквозила такая уверенность, что я даже позавидовал ему; мне-то как раз этого совсем не хватало. – И, вообще, чего куксишься?! – от старшего «брата» мне вновь «прилетел» хлопок. - Ты лучше посмотри вокруг, как хорошо-то! Понимаешь, хорошо! – от переполнявших его чувств парнишка перехватил меня с плеча и пару раз подкинул на руках, вызывая улыбки шедших навстречу людей. – А ты бука букой…
  «Боже… Гришка… Молоко ведь еще на губах у тебя не обсохло, - глядя на улыбающегося во все зубы парня, я тяжело вздохнул; мне ведь виделось совершенно иное – ужасное ожидающее нас всех будущее. – Ты же пацан совсем. Не пожил-то толком!».
  Подкинутый очередной раз в воздух, я с такой тяжестью посмотрел на молодого улыбающегося парня, что, поймам мой взгляд, аж поперхнулся.
  - Ты что, брат? Заболел? – слезы на моих глазах навернулись сами собой; организм ребенка мгновенно отреагировал на стоявшие перед моими глазами страшные образы войны – скалящие зубы немецкие солдаты, пустые глаза русских женщин, высохшие до состояние мощей детские трупики, километры колючей проволоки на высоких изгородях лагерей. – Эх, брат… Мамку вспомнил, поди… Мороженного может взять тебе, а? Знаешь, оно какое? Пальчики оближешь. Само во рту тает.
  «Какую мамку? Какое, к черту, мороженное? Гриша, ты что? Очнись?!». Похоже меня, наконец-то, накрыл эмоциональный приход от всей этой безумной истории. Слезы уже лились полноводной рекой, а детский организм благодарно ответил на все это рыданиями. «Ты же труп, Гришка! Труп! И он, она, они!».
  За этими ором и рыданиями я пропустил и вокзал, и пыхтевший черным дымом паровоз… Когда же я успокоился, то с удивлением осознал, что стало мне гораздо лучше. Исчезло или точнее притупилось это тяжелое чувство надвигающего апокалипсиса, которое еще некоторое время назад грызло меня словно злобный пес.
  Именно сейчас, еще размазывая слезы на лице детскими кулачками, я наконец-то смог более или менее нормально рассуждать о своем будущем.
  «Вроде проорался… и смотри-ка полегчало немного, - с облегчение выдохнул я, обнаруживая себя на верхней полке купе накрытого то ли пледом, то ли одеялом. – А теперь не грех и покумекать над делами». Высунув голову из под одеяла, я с удовлетворением отметил, что в купе все было тихо. Похоже, вся компания спала.
  «Понятно, что со Сталиным я уже пропарил. Надо было пыркаться, когда он меня на руки взял, - сейчас тот момент, я вспоминал уже без особого содрогания. – А сейчас поезд уже ушел… Бог мой, о чем я думаю?! Какой Сталин? Я же сопливый пацан, неизвестно как появившийся в Кремле. И говорить-то еще толком не могу. Что и как я бы ему сказал? Мычал бы что-ли?».
  Словом, мысленный разговор у меня с самим собой начался довольно бурно и противоречиво. С одной стороны, я ясно понимал, что в это страшное время не могу и не должен быть в стороне. Не потому, что я такой патриот или весь светлый и человеколюбивый. Нет, тысячу раз нет! Просто остаться в стороне, спрятаться, «зарыться в песок», - это значило не уважать себя! С другой стороны, не надо было быть «семи пядей во лбу», чтобы не понимать, что такого меня сейчас просто никто не воспримет всерьез! Сейчас я никто, «пустое пятно», откровения которого станут прямой дорогой в лечебницу… «Вон этот чубатый паренек, - я бросил взгляд на сопящего во сне Гришку. – И первым же отведет меня туда, куда надо … Проблема лишь в том, что мне туда совсем не надо!».
  «Нет, черт побери, не о том я думаю, - взгляд в проносящуюся мимо темноту, в которой нет-нет да мелькнет редкий огонек фонаря станции, чуть подтолкнул мои думы в другую сторону. – Сначала мне надо убраться из окрестностей Вязьмы. И желательно сделать это до подхода немцев. Если этого не сделать до конца сентября, то я могу попасть под немецкий каток. А вот как мне свалить, это большой – большой вопрос…».
  … За составление всех этих наполеоновских планов я и не заметил, как заснул. Мерный стук железнодорожных колес, приглушенный свет, тепло одеяла, все это действовало не хуже снотворного.
  Разбудила меня резко возникшая над верхней полкой взъерошенная голова Гришки. Старший лейтенант уже был одет, побрит и, кажется, даже надушен, являя собой образец красного командира.
  - Дрыхнешь, брат? Так всю жизнь проспишь, а жизнь-то нас какая ждет! У-у-х! – его оптимизму, видит Бог, я совершенно искренне завидовал. – Быстрее давай! Чуть не проспали нашу станцию, - и он выразительно потряс своим сидором. – Быстрей!
  Через какие-то минут десять мы, маленький и большой, уже стояли на сбитых в единое полотно просмолённых шпалах, которые, видимо, изображали собой перрон, и смотрели вслед уходящему составу.
  - Ну, готов? – парень добродушно мне подмигнул. - Тогда потопали, - он махнул рукой в стоявший непроходимой стеной лес. – Напрямки махнем. Тут тропками все-ничего, с десяток километров.
  «Вот же, неунывающая рожа, - едва не вырвалось у меня, когда он с улыбкой выдал очередное подмигивание. – Сияет просто… Подняться в такую рань, потом еще топать с десять километров. А он, посмотрите, «лыбу давит»!».
  Правда, через пару сотен метров ходьбы я вроде бы начал втягиваться. Оказалось, идти через лес было не так уж и страшно… Тропка, по которой мы шли, петляла между громадинами дубов, раскидистыми кронами накрывавшими целые поляны. В одном месте тропинка неожиданно ныряла по склону оврага, заставляя нас перепрыгивать через неглубокий ручей; в другом, напротив, - ползла вверх, по поросшему густой травой холму.
  - Хорошо-то как, - Григорий аж притоптывал от переполнявших его эмоций. – Посмотри, вокруг! Лес-то, какой! И не видел поди такой?!
  «Да, у нас такого не увидишь, - перешагивая через очередной протянувшийся через тропку корень, подумал я. – В нашей полосе леса рафинированные. Здесь настоящая тайга!». И пусть это была не тайга в ее настоящем смысле, но описать увиденное иным словом у меня просто язык не поднимался. «Здесь вообще, кажется, сделаешь шаг с тропы, и потеряешься… Знатный лес… Партизанский». В то мгновение я даже не мог представить, какими пророческими окажутся эти слова по партизанский лес.
  Вот с такими мыслями, немного пришибленный от навалившихся эмоций, я через пару сотен шагов (как же мне тяжело дались эти неполные двести шагов… Ужас!) оказался на гришкином плече, с отваливашимися от усталости ногами. А еще через несколько километров, когда мы вышли на проселочную дорогу, нас догнала скрипучая телега, на которой мы и продолжили наш путь.
  - Тебе у нас обязательно понравиться, - Григорий все продолжал расхваливать это место. – Да, и подкормишься немного, - он выразительно посмотрел на мои мослы. – А то одни рожа да кости… Кстати, - тут он остановился и присел передо мной. – Надо нам и с твоим именем разобраться. А то, все брат да брат. Ну и как тебя зовут?
  Я, же выпучив глазенки, молчал. Сказать толком не мог, да, по-хорошему, нечего было еще говорить.
  - Может, Николаем мамка тебя звала, - задумчиво произнес Карабанов, внимательно следя за моим лицом. – Колей, Коленькой?! А?! – я никак не отреагировал, продолжая сверлить его глазами. – Ладно, брат. Тогда Володька? Вова? Вовчик? Хм, тоже нет… Так мы до белых ушек в глазах перебирать будем, - паренек чуть помолчал. – А если Дмитрий? Ну? – я тут же изобразил восторг, что-то радостно замычав. – Дмитрий, что ли?! Вона как завертелся. Хорошо! Дима, так Дима. Надо будет в сельсовете и документы справить…
  … Деревенька, о которой с таким восторгом последний час вещал Григорий, оказалась довольно большим селом, дворов где-то двести – триста. Окружено оно было лесом, который местами подступал почти к самим домам.
  - Вот она моя деревенька, - судя по горящим глазам Григория здесь, действительно, прошло все его детство. – Ну и как?
  Я тоже изобразил искреннее любопытство и радость. Хотя, пожалуй, любопытство мое совсем не было наигранным… Я как заведенный вертел головой по сторонам, стараясь запомнить любые подробности, которые позднее могут спасти мне жизнь. «… Улицы кривые, не то что у меня в деревне. Не поймешь ни хрена, куда идти. Как они тут строились?! Один дом окнами сюда, другой в обратную сторону, - село словно оседлало несколько оврагов и холмов, и поэтому казалось каким-то многоуровневым. – А вот, похоже и местная власть. Флаг, табличка какая-то. Надо запомнить… Кажись, сворачиваем. Бог мой, что эта за халупа? Может нам не сюда?! ».
  Заросший бородой мужичок что-то протяжно прогудел, натянув поводья, и его лошаденка встала, как вкопанная. Стало быть, я не ошибся - нам именно сюда. У покосившейся избенки, вросшей серыми бревнами в землю, нас уже встречали: высокая светловолосая девушка и опиравшаяся на клюку бабулька в темном платке.
  «Точно, сюда. А вот эта пигалица, походу, сеструха Гришки, - едва старший лейтенант вылез из телеги, как на его шее с визгом уже висело девичье тело. – А бабка-то, как и не родная… Смотрит так, словно приценивается. У такой не забалуешь». Словом, с каждой новой минутой я все более отчетливее осознавал, что все мои задумки и наполеоновские планы здесь «накроются медным тазом». Под таким присмотром я не то, что письмо Сталину не смогу написать, я его даже физически скинуть не смогу в почтовый ящик. А уж о других мелочах – конверте, чернилах, я уже и не говорю!
  - Гришаня приехал! – с радостным криком девчушку продолжала обнимать парня; видимо, тот не часто радовал родных своим приездом. – Ух ты какой… Нарядный, надушенный, - она без всякого смущения дергала его за отросшую челку. – …
  - Кралю каку завел поди? – сзади проскрипела бабка, «вставив и свои пять копеек». – А тама что за малец с тобой? – крючковатый палец старухи ткнул в мою сторону. – Уж не сынка там сварганил?
  
  
  3. Один в поле не воин…
  
  Отступление 4
  с. Старая Падь
  Средняя школа
  
  Миронова Наталья Павловна, учительница старших классов, отложив в сторону очередную проверенную серую тетрадку, недовольно поморщилась.
  - И у этого неуд. Говоришь им, говоришь, а словно об стенку горох, - он потянулась за новой тетрадкой. – И зачем тогда ходить на эти дополнительные занятия, если усердия ни на грош? – она некоторое время молча проверяла решение примера, а потом вновь недовольно протянула. – И, Жанна, туда же. Уж она-то должна была справиться…, - она сняла очки и устало потёрла пальцами переносицу. - …
  В этот момент из коридора послышались чьи-то гулкие шаги. Учительница заинтересованно повернулась в сторону двери. Это было странно. Своих учеников, с которыми она занималась по дополнительной программе, она уже отпустила. Из учителей сегодня была только она.
  - Разрешите…, - в проеме кто-то появился; очки пришлось снова одеть. – Здравствуйте, Наталья Павловна, - это был улыбающийся молодой человек в военной форме, державший за руку мальчика лет двух – двух с половиной. - Не узнали?
  Она несколько минут недоуменно вглядывалась в парня и вдруг, хлопнув себя по лбу, рассмеялась.
  - Ну конечно, Карабанов! Как же я могла тебя, хулигана такого, забывать?! - Миронова, его первая учительница. – поднявшись из-за стола, женщина стала с удивлением рассматривать его форму. – Совсем тебя не узнала. Форма тебе очень взрослит. Серьезный вон, какой стал. И неудивительно, что сразу не узнала тебя…, - тут она обратила внимание и на мальчишку со странным «диким» взглядом.- А это кто с тобой?
  Григорий смущенно кашлянул. Ему явно не хотелось говорить при мальчишке.
  - Наталья Павловна, может в библиотеке поговорим? Я ведь за книжкой какой с картинками для этого мальца пришел, - мальчонку он пропустил в класс и усадил за первую парту. – Там вам все и расскажу… А ты, брат, давай здесь не балуй! Здесь школа, тут баловать нельзя… Подожди нас тут. А я тебе книги интересные с красивыми картинками принесу. Договорились?
  Мальчишка, ничего не говоря, кивнул головой, а Карабанов, подхватив под руку заинтригованную учительницу, скрылся за соседней дверью в библиотеке, откуда через некоторое время стали доноситься их приглушенные голоса.
  - … Не говорит совсем. Доктор говорит, напугали, наверное его сильно. Может бандиты какие…
  - … родителей совсем, - в голосе учительницы вкрадись жалостливые нотки. – И как же теперь?
  Мальчик же тем временем, некоторое время спокойно посидев на месте, встал и начал внимательно осматривать класс. Он медленно прошелся вдоль висевших на стенах плакатов, мимо полок с грамотами. Рядом с последними его шаг чуть замедлился и в классе послышался странный звук, очень напоминавший бормочущий шепот.
  Сделав еще несколько шагов, ребенок оказался рядом со школьной доской, на которой был написан какой-то длинный пример с многочисленными иксами и игреками. Почти десяток, раскиданных по примеру самых разных знаков, придавал ему вид очень крепкого орешка.
  Однако, тут случилось странное… Мальчишка, воровато посмотрев в сторону библиотеки, вдруг схватил мел и начал что-то писать на доске. Высунув от усердия кончик языка, он быстро заполнял доску алгебраическими знаками.
  - … Это именно то, что ему сейчас нужно, Григорий, - неожиданно, голос учительницы раздался почти у самой двери. – Поверь моему опыту, эти картинки ему очень понравиться.
  Бросив мел и тряпку, мальчишка одним прыжков сиганул в сторону парты, за которой через мгновение и оказался.
  - Ну вот, брат, мы и пришли, - воскликнул Карабанов, появляясь в классе. – Такую книгу тебе раздобыл, прямо пальчики оближешь. Давай, пошли, не будем мешать Наталье Павловне.
  После их ухода пожилая учительница еще долго не могла вернуться к проверке тетрадей. Трагичная история этого ребенка никак не выходила у нее из головы. «Бедный ребенок, - сокрушалась она, качая головой. – Кроха ведь совсем. Куда он теперь? Григорий и сам еще мальчишка. Загубит ведь его совсем! Ведь отдадут в дом ребенка…, - в какой-то момент морщинки на ее лбу вдруг разгладились. - Решено, оформлю опекунство на себя».
  Она еще некоторое время продолжала сидеть, словно боялась передумать. Но вскоре поднялась и, собрав в стопку тетради, направилась к двери.
  - Ой! – не дойдя нескольких шагов до двери, женщина резко остановилась. – Решили…, - поправляя дужки очков, она ошарашенно смотрела на неровные ряды знаков, которые в конце доски являли собой правильное решение этого непростого даже для девятого класса примера. – Кто? - она удивленно, оглядела класса, в котором, как и ожидалось, было совершенно пусто. - …
  
  Отступление 5
  с. Старая Падь
  
  Мимо покосившейся изгороди, собранной из кривых жердей, прошмыгнула сгорбленная фигура. У входа в покосившуюся избенку, с крыши которой свисала космы побуревшей соломы, она на мгновение задержалась, поправляя темный платок.
  Низенькая дверь со скрипов отворилась и пропустила старушку внутрь избы, в темноте которой играли лишь несколько крошечных огоньков.
  - Кто там еще, на ночь глядя?– из глубины комнаты раздался скрипучий надтреснутый голос. - Матрен, ты это?
  Хозяйка дома, тайная схимонахиня Ефросинья, одна из монахинь Серафимо-Саровского монастыря, разогнанного большевиками еще несколько десятилетий назад, приподняла лампадку с оплывшей свечкой повыше.
  - Я, матушка Фрося, я, - на освещенный кусочек земляного пола, едва прикрытый соломой, вышла сухонькая бабулька, «божий одуванчик», крепко сжимавшая какой-то сверток. – Я, дура, тебя на ночь тревожу… с вестью…
  Она несколько раз перекрестилась и с почтением приложилась к руке хозяйки.
  - Матушка… с благой вестью я пришла, - старушка смахнула выступившие слезы вытащенным откуда-то платочком. – Нонче вечером, как только приложилась я к иконке своей, - она осторожно, с благоговением развернул свой сверток и в неровном свету свечек появился небольшой оклад потемневшей от времени иконы. – И начала Богородицу славить, голосок такой тонкий услыхала… Истинный крест, услыхала, - старушка, вытирая продолжавшие идти слезы, вновь смахнула их платочком. - Голосок был тоненький, тоненький, прямо-таки ангельский…
  Схимонахиня, едва прозвучали эти слова, недовольно поджала губы, от чего лицо ее, почти полностью скрытое под черным платком, приобрело суровое почти каменное выражение. Ей очень не понравились эти разговоры о голосах свыше, ибо уж очень явно от них отдавало какой-то ересью.
  - Что ты, Матрена, такое говоришь? – в руках хозяйка медленно перебирала небольшие костяшки четок с крестиком. – Подойди-ка ближе…, - требовательно произнесла Ефросинья. – Голос слышала?
  Долгие годы скитаний по разоренным Гражданской войной, голодом селениям, притеснений от помешавшихся от вседозволенности людей, монахиня научилась хорошо скрывать свои эмоции. Вот и сейчас, Ефросинья, словно ничего и не случилось, внимательно вглядывалась в лицо своей помощницы, которая вот уже с десяток лет помогала ей вести монашеский образ жизни в этом забытом Богом селе.
  - Слышала, матушка Фрося, как есть слышала. Вот как тебя сейчас слышу, так и голосок этот ангельский слышала, - старушка вновь зашмыгала носом. – Тоненький такой, светлый… Я как услыхала, даже расплакалась…, - зажатым в руке платочком, она осторожно протерла оклад иконы. – А голосок все говорил и говорил… Только слаба я на одно ухо-то. Плохо слышу.
  Старушка аккуратно поставила икону на деревянную лавку и вдруг неожиданно опустилась на колени.
  - Вот тебе крест, матушка, слышала. Истинно все, что говорю, - она вновь размашисто перекрестилась. – Только, прости Господи, не все я разобрала, что голос-то говорил, - продолжала она рассказывать жалостливым тоном. – Про страшные времена слышала я. Будто ворог страшный кровушкой народной зальет всю нашу землицу… и потом встанет весь народ как один…
  Хозяйка продолжала сидеть не шелохнувшись. С ровной прямой спиной и неподвижным лицом, она напоминала каменную статую неведомого божества, перед которым склонился один из его адептов.
  - А в конце голосок даже запел… Матушка Фрося, словно молитву какую запел, - дрожащим голосом продолжала рассказывать старушка. - … Вставай страна огромная… вставая на смертный бой, - она попыталась напеть, но голос ее то и дело прерывался кашлем. – С какой-то черной ордой, матушка, призывал биться…
  
  _______________________________________________________________
  
  с. Старая Падь
  
  Когда у моего новоявленного братишки закончилась его командировка, и он отбыл обратно, я приступил к «врастанию» в местное общество. К сожалению, разработанного ПЛАНА «врастания» у меня так и появилось. ПЛАН?! Вообще, о каком плане сейчас могла идти речь? О большом красивом листе ватмана с синими и красными стрелочками, ведущими на встречу друг другу?! О плане победы над Америкой, который висит у каждого уважающего себя патриота на стене под ковром? Или о плане победы над Германией? Да, в данный момент я просто разрывался от десятка целей и задач, которые все казались мне важными и нужными… Это и связь с руководителями страны, и своя эвакуация из этих мест, и создание своей команды, и поиск профессора Виноградова – создателя телепортатора и т.д. и т.п.
  Правильно же сориентироваться в этом времени и грамотно расставить приоритеты во множестве вставших передо мной задач, мне крайне мешал недостаток знаний о местных реалиях. Я и шагу не мог ступить, чтобы «не попасть впросак». Спасибо, еще спасал возраст! И можно было сделать просящие глаза с наворачивающими на них слезами или, наоборот, придать лицу каменное бездумное выражение, после чего многие вопросы окончательно исчезали.
  Если честно, я о настоящем, вообще, ни черта не знал… Ни о гигиене этого времени (чем, в конце концов, зубы чистить? Или подтираться-то?), ни о документах (какие у меня должны быть бумаги? «Уши, лапы и хвост», что ли?), ни о местной пище (а где конфеты?), ни о местной власти (кто тут в селе, вообще, самый главный босс?), ни о специфических оборотах речи (кто-нибудь что-нибудь завернет эдакое, а ты «слухом ни духом»), ни местных газетах и радио (насколько это был объективный источник информации), и т.д. Кроме этого, было еще множество нюансов, которые мне просто жизненно необходимо было знать, чтобы жернова войны меня не перемололи.
  …Словом, я прикинул следующим образом. В моем распоряжении было примерно две недели чистого времени до начала местного апокалипсиса – до начала войны. Потом еще примерно месяц до того, как немецкие войска появятся в этой местности. Значит, полтора месяца у меня есть!
  И отталкиваясь от этого срока я и отвел себе на добычу информации почти целую неделю. Семь дней и семь ночей – это, по-хорошему, много или мало? Целых сто шестьдесят восемь часов? Вот я проверил, насколько это время субъективно и объективно велико... Оказалось, это катастрофически, непозволительно маленький срок, за который было крайне сложно «врасти» в местное сообщество. Я, отводя себе эту неделю, еще мыслил категориями XXI века, когда и скорости передвижения и каналы распространения информации, да и сама информация, были совершенно иными.
  Видит Бог, я даже представить себе не мог, насколько сложно оказалось разузнать хоть что-то. Чтобы получить какие-нибудь сведения, даже о самых обычных, вещах, мне приходилось устраивать настоящую специальную операцию, которые не всегда завершались удачно... Вон, пару дней назад, в поисках самой обычной газеты, я отчаялся до того, что даже попытался залезть открытое окно чужого дома, где на столе лежали несколько пожелтевших печатных листков. Ведь по другому раздобыть мне газету было почти невозможно! В селе ее не купить в киоске (да и денег нет), не найти выброшенной на улице (выбросить газету, да такое было просто немыслимым), не раздобыть у бабки Григорий (бабуля явно недолюбливала советскую власть, перенося свою нелюбовь и на печать)! Оказалось, познакомиться с местными газетами можно было лишь в местной библиотеке, куда я пока соваться опасался. Учительница местная и так уж на меня странно косилась, когда «шарился» по страницам чье-то забытого на парте учебника.
  Я, конечно, не сдавался и ухищрялся, как мог! Три дня я с утра и до самого вечера, как на работу, лазил по селу, стараясь посетить все самые важные объекты сельской инфраструктуры. Спасибо, хоть их было не так много, и находились они вблизи от бабкиного дома. Это были сельсовет, школа с библиотекой, медпункт - местный зародыш ФАПа, колхозное правление, колхозные мастерские, сельская лавка, возле которых я «терся» как приклеенный!
  Возле всех этих зданий прикидываясь ветошью, я деловито ковырялся в носу, таскал за загривок какого-то блохастого пса, размахивал сорванной веткой, пытался грызть жутко кислые яблоки, даже корчил рожи какому-то сверстнику (за что, правда, вечером отхватил люлей). Эта нехитрая маскировка, как правило, неплохо помогала. И редко кто-то из сельчан обращал на меня, особенно, ковыряющего в носу, внимание (за что им спасибо большое!). Они сновали между сельсоветом и колхозным правлением, школой и лавкой, разговаривая, крича, ругаясь, бормоча и шепча.
  Иногда, мне перепадало даже чуть больше, чем обрывки малопонятных разговоров. Так, на второй день моей эпопеи в селе и вынужденного караула возле школы я стал свидетелем одного интересного разговора между той старой Гришкиной учительницей и отцом одного из учеников.
  - Вы, Наталья Павловна, не сумлевайтесь, мой негодник все сделает, - добродушно бухтел крепкий мужчина, мявший в руках полотняную кепку. – Он эту книжку у меня всю прочитает. От корки до корки! Все про наше село будет знать! Как отче наш! Ой! – мужичок почему-то вдруг замялся, едва произнес про «отче наш». – Я говорю, все выучит…
  На подоконнике открытого окна школы как раз и лежала та самая книга о селе. Судя по ее, видневшейся мне обложке, это было еще не старая книжка. По всей видимости, это было какое-то исследование по краеведению. Словом, вы понимаете, что я не мог не сделать стойку на нее. Краеведение – это ведь не только и не столько история, это и знание о настоящем этого села и окрестной местности: карты, дороги, знаменитые жители, памятные события и еще много чего интересного и нужного мне.
  - Вы уж, Фома Егорович проследите, будьте добры, - послышался строгий голос учительницы. – Он же у вас умненький мальчишка. Хулиганит только иногда. Вчера вон, доску школьную воском натер. Смотрите, писать совсем невозможно.
  Я встал на цыпочки и осторожно заглянул в окно. Там, в классе, пожилая женщина в темном жакете и светлой длинной юбке продолжала жаловаться на одного из своих учеников.
  Та самая книга лежала буквально в нескольких сантиметрах от меня. Я даже год издания разглядел. 1939 г.! Какая удача! Совсем свежак!
  - А за эти его непотребства, я ему выдам по первое число ремнем-то! – батя ученика вновь начал бухтеть. - Он у меня сидеть пару ден не сможет!
  Словом книгу я эту не мог упустить. Да чего греха таить, пришлось мне ее утащить.
  … В другой раз я почти полдня пролежал в лопухах, подслушивая за девчачьими разговорами. Если честно, даже предположить не мог, что за бесполезной шелухой в них будет столько полезной и нужной информации! Я, конечно, опух от бесконечных разговорах о каких-то новых и ярких тряпках у бесстыдницы Аленки – предсельсоветовской дочки, о смазливом парне – шофере и гармонисте. Но наградой мне стала информация о девчачьих песенниках! Да, да, об этих сшитых вместе и тщательно украшенных обычных школьных тетрадках, куда девчонки записывали понравившиеся им песни, вклеивали яркие картинки и т.д. Я же запал на нечто другое… Оказалось, там могли попасться и по истине золотые сведения – о местном роднике, о расписании поездов на ближней к селу станции, о ближайших средних и высших учебных заведениях, и т.д.
  Все это подтолкнул меня на одну мысль, которая поначалу мне показалось лишь интересной. Время же показало, что эта идея оказалась пророческой! Размышляя о сложностях получения информации и трудности передвижения, я задумался о помощниках. «Если уже сейчас я скатился до воровства газет и книг, то что произойдет, когда мне понадобиться что-то более серьезное?! Еда, вещи, деньги, оружие, в конце концов?». По-хорошему, эта мысль о помощниках, а может и настоящей команде, пришла мне уже давно, но именно сейчас она начала оформляться во что-то более или менее осязаемое. «Сейчас один я точно ни черта не смогу сделать. Для меня вон даже до конца села дойти уже целая эпопея. Чего уж тут говорить про станцию или про Москву? Значит, мне нужны люди. И думать о них нужно уже сейчас, а не тогда, когда немец нам всем даст пинка под зад».
  Знаете, сидение в лопухах оказалось очень эффективным. Если бы конечно не муравьи, я бы наверняка додумал тот самый главный ПЛАН до самого конца. «Однозначно, начинать нужно с тех, кто ближе всего. А кто это? Правильно, Настюха и бабуля! Надо их как-то вербануть». Муравьи кусались все сильнее и сильнее, а шевелиться особо резко было нельзя. Продолжавшие «трещать» девчонки за свои раскрытые тайны меня определенно бы порвали на множество маленьких медвежат. «Бабка вообще-то крепкий орешек. Такой в КГБ работать. Или как там сейчас все это добро называется? НКВД, точно! Она, пока мне не по зубам… А вот с Настей дело может выгореть». За те несколько дней, что я жил с ними, мне удалось ее довольно хорошо узнать. Как оказалось, у нее было несколько слабостей, на которых мне и можно было бы сыграть. «Так, первый аргумент – это, конечно же, поцелуй с тем прыщавым пацаном, одноклассником. Аргумент, если честно, так себе и может не сработать. Кто знает, как она поведет себя, если на нее начать давить». В какой-то момент я почувствовал себя самым настоящим разведчиком, готовящимся к вербовке нужного мне человека (голивудское кино явно давало о себе знать, даже в другом времени). «Тогда, нужен не только кнут, но и пряник. Кажется, у нее нелады с алгеброй. Поможем! Обязательно поможем! Она у меня будет эти примеры как семечки щелкать… Что у нас еще там? Подожди-ка… Она же тащиться от стихов Есенина, которые тут, кажется, под негласным запретом. А с Есениным у меня, к счастью, все в полном порядке! Спасибо, семейной библиотеке и одной из своих девушек, сходившей просто с ума от этого блондинистого поэта. Словом, десятка два стихов я ей смогу обеспечить. Не сразу, конечно, а постепенно, по мере приучения. Ха-ха-ха».
  Наконец-то, девахи собрались куда-то. Их голоса почти затихли и скоро уже можно будет выходить. Быстрее уже! На моей детской тушке, кажется, уже живого места от укусов муравьев не осталось. «Быстрее, быстрее! Валите, валите! У меня уже кажется даже мозг чешется! Фу!». Едва все затихло, я вскочил, как лось и начал стряхивать с себя все, что прилипло, и дико чесаться.
  «Так, вроде все». Стряхнув всех муравьев, я помчался в избу, где нужно было приготовить кое-что к приходу Настюхи.
  Дом меня встретил тишиной. Бабуля опять куда-то умчалась. Сама Настя еще не подошла. «Самое время… Где там она свой песенник прячет? Пора приготовить ей один сюрприз… Да-а, небогато тут с мебелью и вещичками». Прямо скажем, поиски не должны быть долгими. Чего уж греха таить, бедно они жили. Из всех вещей, более или менее габаритных и стоящих, один лишь сундук и был. Правда, какой это был сундук! Это был царь-сундук! Здоровенный, богато обитый железом, украшен какими-то узорами. Я туда с легкостью помещался…
  «В чужих вещах, конечно, лазить нехорошо, но я ведь не для себя стараюсь». Я залез в закуток за печкой, где хранились какие-то вещи, и начал в них шуршать. «Какая-то зимняя шубейка, валенки, шарф. Так, это не то». Я переворошил целую горы какого-то барахла, ношенного тряпья, пока, наконец, не добрался до каких-то книг. «Что-то уж глубоко затарены. Это явно не учебники, Настюхи. Ого! Вот это сюрприз! Бабуля-то у нас не проста». В моих руках оказались, если я правильно понял, какие-то книги для богослужения на старославянском языке. Такие солидно выглядящие, большие, заботливо отделанные тканью, книги буквально кричали: «Спрячь нас! Спрячь».
  Найти ее песенник удалось лишь тогда, когда я уже почти опустил руки. Заботливо свернутая в рулончик толстая тетрадка оказалась спрятана в щель между балками потолка. Черт побери, еле достал. Думал, свалюсь вниз и шею себе сверну. «Ну а теперь, самое интересное! Где у нас тут ручка?! Бляха муха!». Схваченное второпях, перо никак не хотело писать, оставляя просто огромные пятна. Хорошо, хоть я догадался потренироваться. «Нет, так не пойдет! Надо карандашом. Вот, другое дело! Осталось решить, что ей написать эдакое из Есенина». Я на какое-то мгновение задумался. «Блин, чего это я туплю? Какие стихи могут понравиться девушке? Конечно, о любви! А! Есть у меня один такой стих… Заметался пожар голубой… Помниться, моя Иринка, была без ума от этого». С ухмылкой завзятого ловеласа, я быстро заскрипел карандашом по странице песенника.
  «Все! Теперь спрячем тетрадь на место». Вновь пришлось вставать на стол и тянуться, чтобы засунуть заветную тетрадку на место. «Ну, зачем ее так далеко прятать?! Кому она тут нужна? Старой бабке? Сопливому пацану, который и говорить-то не может?».
  Я слез со стола и уселся на лавку перевести дух. Все эти упражнения для моего организма оказались очень тяжелыми и поэтому часто приходилось отдыхать. «А это у нас что такое?». Мой взгляд упал на стол, где лежала раскрытая тетрадка с какими-то примерами. Ровные ряды формул, написанных аккуратным девичьим почерком, заполняли почти половину страницы. «А вот и еще один аргумент!». В это мгновения у меня сам собой вырвался смех эдакого вселенского злодея - доктора Зло. Однако тут же я заткнулся. «Не хватало еще, чтобы такой смех кто-нибудь услышал. И так уже и Настюха и бабуля косятся на меня. На костре, конечно, не сожгут, но кто знает этих предков?».
  В итоге, все мои приготовленные для Насти аргументы выстрелили в самую точку! Несмотря на мои опасения, Настюха оказалась мировой девахой, если смотреть на нее с позиции моего времени. Она сразу же поверила в то, что ее примеры с километровыми формулами и незнакомые ей стихи Есенина оказались делом моих рук.
  - Вундеркинд! Вот ты кто! – буквально с первых же секунд завела она пластинку о том, что я какой-то сверхумный и сверхталантливый ребенок. – Нам лектор как-то в клубе о таких рассказывал, - Настя оказалась довольно начитанной, что мне было только на пользу. - Говорит, если с дитем заниматься прямо с пеленок, то он вырастет очень умным! Вот, как ты прямо! Это откуда же тебя Гришка откопал? Поди с самой Москвы? У профессоров каких в семье жил? Он же говорил, что с родителями твоими случилась какая-то беда…
  Словом, благодаря начитанности и впечатлительности девушки мне почти ничего и не пришлось доказывать. Я лишь поддакивал ей в нужных местах и старался поспеть за ее мыслями и рассуждениями.
  - Точно ведь?! Ага, головой киваешь, - он смотрел на меня, как на диковинное чудо. – Значит, ты вундеркинд! Вот девчонки ахнут, когда я про тебя расскажу…
  Я аж подскочил на месте и отрицательно замычал.
  - Нет, нет…, - прямо сейчас такая известность мне была не нужно. – Нельзя! Гриша… нельзя, - не очень у меня пока было со связностью речи; горло быстро уставало. – Нельзя никому говорить.
  В конце концов, мы с ней нашли общий язык и «ударили по рукам». Занимательно, наверное, это смотрелось со стороны! Дылда, девчонка, жала руку мальчонке-крохотульке и вид при этом у обоих был максимально серьезным… Договор наш был прост! Я ее подтягивал по некоторым предметам и время от времени подкидывал ей новые стихотворения Есенина. Думаю, она не сильно обидеться, если Есенина я буду разбавлять и некоторыми другими авторами. Память моя ведь не безгранична! Она же, со своей стороны, помогала мне в тех случаях, когда нужна была помощь взрослого.
  … А вот также же просто разобраться с бабулей мне не удалось. В случае с ней вообще было непонятно, на что давить. Бабуля была кремень, с которым, к тому же, никак не удавалось найти общий язык.
  Однако, счастливый случай мне все же поммог подобрать к ней ключик. Произошло, это благодаря одной случайности, на которую я сразу и не обратил внимание… Где-то на исходе первой недели, которую я дал сам себе на подготовительный этап по сбору информации о селе и ее жителях, мне пришлось столкнуться с одной проблемой, о которой я совсем и не думал. Меня стало подводить мое тело!!! Теперь, когда мне пришлось много ходить, бегать, детское тело вдруг стало в позу. Словно специально, одновременно на меня все навалилось: и быстрая усталость, и сонливость, и плаксивость, и плохая координация и т.д. и т.п.
  Да, что тут рассказывать, если уже и соседский драчливый петух вдруг стал для меня эдаким Голиафом! Стыдно признаваться, но в какой-то момент в свой двор я стал попадать исключительно через дыру в заборе, а не через калитку, где с самого утра меня подкарауливала наглая птица. Я, конечно, пытался дать ему бой. И не раз и не два, но все тщетно! Всякий раз деревенский петух превращался в самую настоящую бешенную фурию, у которой отрастали дополнительные когти, здоровенный клюв и здоровенные крылья. «Вот, же урод, словно специально пасет меня у калитки… И, главное, здоровый ведь какой или это я такой слабак что ли? ». По этой причине, после каждого своего выхода из избы мне приходится двадцать раз оглядываться по сторонам, не подбирается ли ко мне пернатый вражина?
  Заметьте, и это всего лишь петух! А ведь был еще и монстроподобный гусь, который вообще никого не чуял! Ни собак, ни коров, ни людей. Бросался на любого, кто косо смотрел на него или на его гусынь. Его я вообще старался обходить за несколько сот метров.
  Словом, по причине моей детской слабости некоторые части села оказались для меня закрытыми или, мягко говоря, труднодоступными. «Бл-ть, как черту какому-то, приходиться лазить по оврагам, кустам и буеракам! А то и по деревьям прятаться. И ведь, черти какие, и дубину даже деревянную не боятся!».
  Но особой проблемой, идущей от моего детского тела и соответственно возраста, была, конечно, неспособность связно разговаривать. Я прекрасно мычал. Так мычал, что сельские коровы обращали на меня внимание, принимая, по всей видимости, за своего. Вдобавок, как я выяснил, мне удавалось выговаривать некоторые слова. Правда, детское горло быстро уставало и после длительных словесных упражнений начинало выдавать одни сплошные хрипы… Словом, для «прокачивания» навыка общения, без которого, в принципе, было не обойтись будь ты хоть «семь пядей во лбу», я начал каждый вечер тренироваться разговаривать. Проделывал я все это скрытно, таясь от своих новых родственников.
  … В тот вечер, когда проблема с бабулей, наконец-то, начала разрешаться, я, как и обычно, забрался в дальнюю часть двора. Здесь у задней бревенчатой стены дома я уже успел в высокой крапиве вытоптать небольшой пятачок, где собственно и расположился. За несколько вечеров у меня уже сложилось несколько упражнений, с которыми я и работал.
  - Лы-ы-ы-ы-ы-ы, - негромко пытался я рычать, чтобы зазвучала буква «р». – Л-ы-ы-ы-ы-ы-ы. Чёлт! Не идет… Лыцаль, лыцаль, лано, лов, - говорил я, растягивая слова, но все равно ничего не получалось. – Чёлт! Чёлт! Плоблема…
  Помучившись так с полчаса, меня вдруг осенило. «Стоп! Что это я пыркаюсь? Помниться как-то наш всеми любимый доктор Малышева говорила про работу логопедов… Чего уж она там трендела-то?». Перехваченные когда-то с экрана телевизора фразы вспоминались с трудом. «Кажется, логопеды советовали в таких случаях говорить распевно или просто не париться и петь. Точно! Они советовали петь!». Я обрадованно потер руками. Что ни говори, а наука должна прост обязательно помочь в таком вопросе!
  «Сейчас, сейчас, мы что-нибудь затянем». Я потоптался на своем пятачке, окруженном высоченной крапивой, но в голову ничего не шло. «Бл-ть, уж не Киркоровское ли гуано затянуть? Хотя «Цвет настроения синий» вроде и ничего». Как на грех, ничего адекватного не припоминалось. Там, в свое времени, я не был особым меломаном, хотя в машине многое и приходилось слушать. «Дожил… Нужно петь, а ничего не идет в голову!».
  В конце концов, я нашел песню, а точнее меня нашла песня. Если честно, в тот момент я с чувством хлопнул себя по лбу, не понимая, и как я раньше не додумался до этой единственной песни. А по-хорошему, какая еще песня должна была мне вспомниться в преддверии тяжелейшей в истории страны войны?! Только одна, и называется она, «Священная война»!
  Боже, как я пел! Я не пел, я жил этими словами! За каждым звуком великой песни перед моими глазами вставали сгоравших в танках советских танкистов, вгрызавшихся в противотанковых рвах в мерзлую землю женщин, орущих от диких перегрузок пилотов, встававших во весь рот под пулеметные очереди советских пехотинцев (что-то близкое можно найти вот на этом примере - https://youtu.be/VWVC67o-tv8)… Едва речитативом я начал напевать первые слова песни, как буква «р» каким-то чудесным образом начала звучать. И каждый новый раз она звучала все четче и четче.
  - Вставай страна огромная,
  Вставай на смертный бой
  С фашистской силой темною
  С проклятою ордой!
  В какой-то момент слова песни – марша, песни – клятвы, песни – призыва я уже пел в полный голос. Правда, голос этот был детским и писклявым, однако напор и мощь песни все равно чувствовалась…
  БАМС! Вдруг с силой хлопнула дверь нашей избушки! Я тут же заткнулся и нырнул в самую гущу крапивы, откуда прекрасно просматривалось наше крыльцо. «Вот же старая карга! Я, дурень, и не заметил, как она вернулась». Прямо перед входом, что-то бормоча себе под нос, лежала бабуля. Корячясь, она крепко обнимала какой-то сверток, в котором я, к своему изумлению, узнал оклад ее самой оберегаемой иконы «Владимирской Богородицы». «Чего это она?». Высунувшись из крапивы, я с изумлением следил за ней. «Она же с этой иконы буквально пылинки сдувала, а тут куда-то тащит ее… Подожди-ка, она чего-то там бормочет». Я по-пластунски, осторожно отодвигая стебли крапивы, пополз в ее сторону.
  Наконец, в ее бормотаниях я что-то стал различать.
  - Ой, что же это тако? Матерь Божия…, - шептала – бормотала бабуля, бережно укутывая полураскрытую икону. – Заговорила… Боженьки мои, чудо-то какое… Дождалась, Боженьки мои, дождалась, - было слышно, как она начала всхлипывать. – Богородица заговорила… Плохое что-то пророчит. Темную орду пророчит… Надо скорее к матушке Фросе бежать… Боженьки мои… Что же это тапереча будет?
  Расслышав, что это она там бормочет, я немного «прифигел». «У бабули, что шифер поехал? Какая еще Богродица? Какая там темная орда? Мать его, да это же…». Меня аж пот с головы до ног пробил от пришедшей в головы мысли. «Это что же получается, бабуля приняла мое пение за голос Богородицы?». Резко вскочив, я подбежал к стене избы, где несколькими минутами ранее занимался своими тренировками. «Черт побери! Отдушина в стене! Мать ее…». Прямо в бревенчатой стене избы располагалось отверстие, примерно с кулак взрослого человека. «Вот это я дал! Бляха муха! У нее же от всего этого мозги могут набекрень съехать… Она ведь совершенно искренне верит!». В этот момент, меня осенило! «Вот же он, ключик! Черт меня дери, это же самый настоящий золотой ключик... И как бы это ни было гадко, но я должен буду это использовать в своих целях. Иначе, я … мы все здесь сдохнем под немецкими танками».
  
  
  
  4. Попытка – не пытка
  
  Отступление 6.
  г. Вязьма
  Колхозный рынок вблизи железнодорожного вокзала.
  
  Пронзительный паровозный гудок разнесся над толпой. С шипением, выпуская клубы белого пара, прибывал московский поезд.
  С рынка, придерживая чемоданы, авоськи, а то и обыкновенные холщовые мешки, уже бежали будущие пассажиры — те счастливцы, у кого были заветные билеты. От них не отставали и те бедняки, кому достать билет так и не удалось, и оставалось надеяться на милость и добрую волю проводника.
  Сам же рынок, казалось, и не заметил их потери, потому что на им смену уже бежали другие. И эти, так же, как и первые, сразу же бросались к неровно стоявшим прилавкам с товаром, просто сидевшим на земле продавцам. Они деловито копались в мелкой картошке, пожухлой зелени. То и дело трясли доставаемой из кошельков мелочью, яростно торгуясь за каждый металлический медяк.
  - Да, она же вся проросшая! Еще и подгнившая поди..., - мяла в руках картошку интеллигентного вида женщина в видавшем виды платье. - Надо бы сбросить за такое, а?
  - Где гнилая? Ты что, милАя? - цыкал через дыру в зубах, плюгавенький мужичок. - Картошечка первый сорт!
  Чуть в стороне от них почти с таким же успехом торговались старые, уже не раз латанные, сапоги, на которые нацелился пузатенький покупатель в большой кепке.
  - Гляди, дядя, якая подошва! Гляди, гляди! - пузачу чуть не в зубы тыкали одним из сапогов. - Як у слоняки. Знаешь, поди таку животину, что в африке сбитает... Да этим торбозам сносу нет, - нахваливала их красномордая бабища, продолжая трясти сапогами. - Их еще внуки твои носить будут, и меня вспоминать. Бери, не сумлевайся!
  Отворачиваясь от этой парочки, мы вновь погружаемся в бурное многолосье рынка, которое словно библейское чудовище говорит множеством голосов...
  - Грибочки, соленые грибочки! Миленькие мои, кому нужны грибочки?! Сама солила! - выкрикивал задорный голос молодухи. - Ядреные, хрустящие...
  - Да, куда ты грабельки свои тянешь, мил человек? - кто-то чуть не шипел низким голосом. - Не видишь, что ли, товар-то знатный!
  - За колечко, говоришь... Ну-ка, покажь, - из-за пазухи вылезла рука с небольшим свернутым платочком, внутри которого блеснуло тоненькое колечко с красным камушком. - А, говоришь, ничаво нет... Муженек чай еще купит.
  Но вдруг, среди всего этого множества самых обычных голосов, спорящих и договаривающихся о вещах и еде, тебе слышится что-то странное и непонятное. Ты делаешь шаг в сторону, выходя из плотного, толкающего людского потока, и оказываешь в нескольких шагах от двух бабушек, плотно закутанных в темные, почти черные платки. В этих, сухоньких бабульках в потрепанной одеженке, не было ничего необычного, в отличие от их разговора.
  - … Твоя правда, Марфа, твоя правда, - качала головой одна, что постарше. - Совсем худые времена, совсем, - повторяла она по нескольку раз один и те же слова¸ словно забывал а их. - Истинный крест, не спроста все это...
  - … Храмы то порушили совсем. А кто рушил? Кто? Сами же... И не отмолишь-то грех такой, - подхватила вторая бабуля. - Матушка Фрося говорит, что антихристово время наступает... Сказано в Евангелие, что когда придет человек с черным ликом и в черных одеждах, то кровь прольется по земле, - с придыханием говорила она. - Орда проклятых филистимлян придет с запада...
  - … Икона Богородицы даже замироточила. Сказывают, как начали читать «Отче наш...», так капельки кровушки на ее глазках и появились, - голос второй перешел на шепот. - А потом голоском она свои ангельским запела осанну...
  И вскоре уже забыв этот перехваченный кусочек разговора, ты наслаждаешься жарким летним деньком, безоблачным небом и прохладной водой протекающей невдалеке речки. Однако вечером ты вновь и вновь вспоминаешь этот последний разговор и что иррационально страшное и чужое наполняет твою душу, заставляя тебя вздрагивать в ночной тишине от любого шороха.
  
  Отступление 7.
  с. Старая Падь.
  По наезженной до состояния бетона грунтовке быстро пылила полуторка. Мимо мелькали ухоженный поля с колосящейся рожью, с другой стороны уходили вдаль совхозные коровники. Вдруг, шофер в сдвинутой на бок полотняной кепке, из под которой рвался высокий кудрявый чуб, высунулся из окошка и яростно замахал рукой.
  - Эй! Стой! - со стороны коровников на тропке виднелась тоненькая девичья фигурка с холщовой сумкой на перевес. - Настька, ты что-ли?! - чумазое лицо паренька засветилось искренней радостью. - Точно ты!
  Обернувшись, Настя тоже весело засмеялась и вприпрыжку побежала к машине.
  - Мишь, на станцию?! - она мило сморщила свой носик, умоляюще сложив ладони вместе. - А? - едва же тот утвердительно кивнул, она радостно закричала. - Ура! Мишаня, ты меня просто выручил. А потом куда?
  К ее радости, сразу же после железнодорожной станции Михаил должен был по совхозной надобности отправиться и до самой Вязьмы. Девушка захлопала в ладоши и быстро уселась в кабину, положив свою сумку на колени.
  Почти всю дорогу молодежь болтала обо всем и ни о чем. В их разговоре звучала и городская десятилетка, где Настя должна была скоро начать учиться, и клуб, в котором сегодня вечером должны были показывать новый кинофильм, и даже мороженное, которое в такую жару так сильно хотелось попробовать...
  На станции, через которую шла дорога на Вязьму, девушка управилась быстро. Пока Михаил доливал воду в закипевший радиатор, она добежала до почтового ящика, стоявшего прямо на перроне, и, бросив туда небольшой конвертик из серой бумаги, вернулась обратно.
  В городе же им пришлось расстаться. Мишка, выполняя поручение председателя, поехал получать новый агрегат к вышедшей из строя косилке, а Настя направилась на окраину города.
  - Подумать только, - еле слышно шептала она себе под нос, идя по широкому тротуару. - По слову этого сопливого мальчишки, я еду куда-то за тридевять земель... По алгебре видите-ли он мне поможет. Хитренький какой! - наморщив лоб, она вспомнила, что в новой школе ей придется подтягивать не только алгебру, но и физику с химией. - Пусть тогда и с другими предметами помогает...
  Настя перешла дорогу и вышла к городскому парку, пыльному, со старыми неухоженными деревьями, через который ей так не хотелось идти.
  - И чего это я его слушаю? - остановилась она и топнула ногой. - Барин какой... Видите-ли, брось эти письма на окраине города. Так они раньше дойдут..., - писклявым голосом она начала передразнивать своего названного братца. - И чего он придумывает?! Меня хочет поди позлить. Эх, негодный мальчишка!
  И девушка, вспомнив вдобавок о сверкающей чистотой и белизной увиденной ею тележке мороженицы, повернулась обратно и побежала в центр города.
  - Там и главпочтамп близко, - окончательно решила она. - Брошу там всю эту пачку... А то, видите-ли, он статьи в газеты пишет, а я носись по всему району.
  А в сумке ее, в которой она еще недавно носила аккуратно сложенные школьные учебники и тетрадки, толстой стопкой лежали ровные серые конверты с почти одинаковыми надписями - «прошу доставить письмо в редакцию газеты...». Надписи лишь отличались названиями газет, среди которых были как советские гиганты - «Красная звезда», «Правда», «Комсомольская правда», так и несколько областных и районных газет.
  Правда, некоторые из конвертов выглядели несколько толще других. И если бы вы, совершенно случайно, смогли бы вскрыть один из них, то к своему удивлению обнаружили бы на нем совершенно другую надпись - «В Наркомат внутренних дел. Совершенно секретно».
  
  
  ______________________________________________________________
  
  с. Старая Падь
  
  Заброшенная покосившаяся избенка, крыша которой от времени и непогоды уже давно пришла в полную негодность. Кирпичная труба едва выглядывала из под кривой шапки бурой соломы.
  Полисадник возле дома густо зарос сиренью, придавая избе с выбитыми окнами вид давно не стриженного хулигана. Плотные лапы кустарников, переплетенные друг с другом, почти полностью закрывали тропинку, которая когда-то вела к крыльцу дома.
  Однако, если же сойти с этой тропки и, не побоявшись, протиснуться сквозь густой кустарник и стеной стоявшие одеревеневшие стебли крапивы, то можно было увидеть уютную полянку. Это было небольшое пространство хорошо вытоптанной травы, в центре которого стоял перевернутый деревянный ящик с кучей какой-то бумаги на нем.
  … Я осторожно отодвинул большую ветку сирени и вновь, уже не помню в какой раз, посмотрел на проселочную дорогу, которая вела в сторону железнодорожной станции.
  - Черт побери, - раздосадовано прошипел я, опять никого там не обнаружив. - Настюха уже давно должна была вернуться. Неужто дылда длинноногая, все напутала и ее повязали, - признаться от такой мысли, у меня все похолодело внутри. - Она может... Сто раз ведь ее предупреждал.
  Да, я все-таки решился громко заявиться о себе и назвать вслух ту самую Дату! Именно, поэтому я уже второй день сижу в этом облюбованном мною логове с самого утра и до вечера, обложившись тетрадными листками и серыми почтовыми конвертиками.
  Вчера я почти полдня, буквально в поте лица, корпел над первой партией писем, адресованных почти двум десяткам лиц. Достоверно не зная особенностей функционирования советской почты, в общем, и системы перлюстрации корреспонденции, в частности, я решил не плодить лишних сущностей. «Кто его знает всю эту машину? А вдруг какой-нибудь излишне впечатлительный товарищ что-нибудь накосячит и письмецо до Самого не дойдет? А, значит, надо подстраховаться...». Словом, я решил настрочить десятки писем в редакции крупнейших газет, областных управлений НКВД и, естественно, самому товарищу Сталину и поднять самую настоящую волну, чтобы слухи о начале войны прошлись по самым верхам страны. Потом же, согласно своим собственным законам жизни, эти слухи, многократно усилившись, должны были дойти и до самого низа. «Надеюсь, потом, когда наступит день «Х» и придет большая серая немецкая задница, это знание спасет хотя бы кому-нибудь жизнь».
  Всю первую партию писем, конспирации ради, я запаковал в несколько конвертов. На лицевых я надписал адреса крупных советских газет, в которые, как думает Настя, я отправляю знакомые ей стихи. Я, естественно, показал ей пару таких писем-обманок, чтобы у нее даже соблазна не возникло сунуть свой любопытный длинный носик в одно из них. Хотя, такого качества за ней я и не наблюдал, но подстраховаться конечно же стоило... Во внутренних же конвертах примерно в половине случаев я написал совершенно иные, грозные, адреса - «Москва, Кремль, т. Сталину. Лично в руки!», «Москва, Кремль, т. Берии. Совершенно секретно», «Минск, НКВД. Не вскрывать», «Киев, НКВД. Не вскрывать». Не сомневаюсь, что главные редакторы газет дальше сделают всю грязную работу за меня и отправят письма именно туда, куда мне и надо.
  - Нет, Настюха, девка с мозгами, - я вновь высунулся из своего убежища, за обладание которым днем ранее мне пришлось выдержать самую настоящую схватку с сильным и опытным противником — ободранным коричневым псом. - Она все сделает, как мы и договаривались. Ведь на кону алгебра, химия и физика, - усмехнулся я, в очередной раз подумав о великой силе науки и про себя поблагодарив школу, где я учился в свое время. - Кто еще ей сможет помочь с этими предметами? Чай не дурочка, понимает... Там обучение платное и не забалуешь.
  Осторожно, вернув ветку сирени на место, я вернулся к своему импровизированному столу — еще крепкому деревянному ящику, на котором лежали бумага и конверты. Мне предстояло подготовить очередную партию писем, которые должны были убедить Сталина в том, что я не душевнобольной, не шутник или идеологический диверсант и знаю ОЧЕНЬ МНОГО. «Конечно, кто в здравом уме сразу поверит в такое? Товарищ Сталин? Товарищ Берия? Честно говоря, я бы и сам не поверил, если бы мне кто-нибудь, совершенно непонятный, сообщил о скором начале Войны».
  - Да... Такие посты, как правило, дураки не занимают..., - многозначительно промычал я, обдумывая содержание второй партии писем. - Не та закалка. Попробуй в таком гадюшнике выжить? Да, за это орден сразу давать нужно! - я вновь замолчал.
  Вопрос о втором послании был слишком серьезным, чтобы относиться к нему с бухты-барахты. Совершенно ясно, что если здесь самого Сталина не впечатлить чем-то убойным и проверяемым, то любые сообщения от меня будут считаться если не намеренной дезинформацией, то уж бредом точно!
  - Что-то убойное, тогда он скорее поверит и в остальное.., - сев по-турецки, я облокотился на ящик. - …
  Смотря правде в глаза, шокировать Сталина каким-то фактами, датированными 22 и далее днями, бессмысленно. Не особо подходила также информация о каких-то внешних, международных событиях, которые легко можно было принять за происки разведок буржуазных государств — идеологических противников Союза. Нужно было что-то сугубо личное — такое, что знал только Он или круг наиболее близких Ему людей... К счастью, у меня было кое-что подобное (спасибо, увлечению брата).
  - Дай-то Бог памяти, что уж там братишка рассказывал про предвоенное времяпровождения Сталина...Гм..., - я машинально начал малевать что-то карандашом на бумаге. - Так, так, что же там у него было?
  Так я мучил свою память до тех пор, пока в ней не всплыли кое-какие интересные подробности майских и июньских дней жизни товарища Сталина и его близких. «Что уж там брат рассказывал про мемуары охранника вождя.. как его там, блин... Власика и еще одного... э-э-э-э... Рыбкина, нет, Рыбина, точно!». Были там несколько анекдотических и просто обычных историй, о которых посторонние просто не могли знать. Надо было лишь об этом в письме доходчиво рассказать. «Главное с датами не напутать. Кто там знает, сколько будут эти письма идти? Два, три, четыре дня? А может их вообще, со страху, за сутки на стол к вождю доставят?! Короче, мне нужны пара — тройка фактов, которые не особо устареют в течение двух недель».
  - Кажется, есть такое..., - я потянулся всем телом; детскому телу были совершенно не по нраву такие долгие неподвижные сидения и ему адски хотелось подвигаться. - …
  Обслюнявив карандаш, я наклонился над своим кривым столом и, подтянув ближе первый тетрадный листок, начал.
  «Уважаемый товарищ Сталин, надеюсь, что мое первое письмо до Ваших рук. Я уверен, что у вас возникли сомнения в достоверности изложенного. В этой связи, хочу изложить некоторые факты, которые должны случиться с Вами в самое ближайшее время.
  … А 13 июня, когда Вы сядете за стол обедать, обратите внимание на левый, ближний к Вам, краешек скатерти. Вы увидите, что ее кончик испачкан красным. Думаю Вам не составит особого труда выяснить, что это были пролитые при открывании бутылки с вашим любимым вином.
  … Вечером же, когда вы посетите театр, обратите внимание на то, что один из ваших личных охранников немного прихрамывает на правую ногу. Он будет, конечно, отнекиваться, что абсолютно здоров и у него ни чего не болит. Однако, даже легкая пальпация голени покажет, что у него довольно сильный ушиб ноги и ему скорее всего нужен будет осмотр грамотного хирурга.
  … 16 июня около девяти вечера у Вас может резко повыситься давление и у Вас закружиться голова. К счастью, это будет не что-то сердечное, а всего лишь недомогание, которое довольно скоро пройдет. Старайтесь в этот момент, прилечь и не подвергать себя особым нагрузкам.
  Надеюсь, эти приведенные мною примеры Вас, товарищ Сталин, убедят, что к моим словам стоит прислушаться. Поэтому хочу еще раз повторить, 22 июня ровно в 4 часа утра без объявления войны немецкие войска перейдут границу, а самолеты фашистов начнут сбрасывать первые бомбы на наши аэродромы! Прошу Вас, прислушайтесь к этому сообщению, чтобы вновь не повторились страшные разгромные поражения Красной Армии первых месяцев 1941 г.».
  Высунув от усердия язык, я в конце снова поставил свою подпись - «Посланник». А что, должен же Он знать, от кого идут эти письма? Должен! И это имя ни чем не хуже, чем «Оракул», «Касандра» и т. д.
  - Так, надо бы это продублировать на всякий случай... Или нет? Все-таки, после первой партии, к каждому такому письму должно быть особое отношение. Сто процентов, не должны ничего потерять! - отложив немного затупившийся карандаш, я с наслаждением выгнул спину; затекла. - Кстати, не пропарил ли я своего почтальона?
  От этой мысли я чуть не подскочил вверх. Не получилось. С кряхтением распрямив затекшие ноги, я подполз к зеленой стене и отогнул одну из веток.
  - Ого, да, я меня просто бешеная чуйка! - довольно пробормотал я, разглядывая вышагивавшую по дороге знакомую девичью фигурку. - А вон и грузовик отъезжает. Значит, она с тем же пацаном и назад добралась. Хорошо! Так, идет, вроде не кукситься... Рядом с ней не видно кровожадных энкеведешников. Ха-ха-ха.
  Несмотря на пробивший меня смех, где-то в моей подкорке все равно сидело и зудело понимание совершаемой ошибки. Не понимать, что такой способ связи в этом времени, может быть чреват фатальными последствиями, мог только полный идиот. К счастью, полным идиотом я себя не считал! Идиотом, вроде, тоже...
  - Посмотрим, посмотрим, что, птичка-косичка, ты нам принесла? - я начал лихорадочно собирать все свои материалы — конверты, листки, карандаши, и упаковывать их в специально припасенную тряпицу; эти улики надо было пока спрятать до того момента, как я освобожусь. - Я, надеюсь, не длинный и вооруженный хвост...
  К счастью, разговор с Настей не принес мне плохих новостей. По ее словам, она в точности выполнила все, что я ей сказал. Слово первая партия писем должна потихоньку ехать по своим адресатам.
  Успокоившись, я приступил к подготовке другой своей операции, итогом которой должна была стать «вербовка» или «приручение» нашей бабули.
  … В процессе поиска к ней ключика, я пару дней пытался за ней осторожно походить. Однако, слежка провалилась! Бабуля оказалась мне, ребенку, просто не по зубам. Она была, как вечный двигатель, постоянно в движении. С самого утра и до позднего вечера бабуля ходила по своим многочисленным товаркам, пациентам, которых лечила всякими травками и еще, как выяснилось, молитвами.
   Все же мне удалось узнать кое-что, что было с ней непосредственно связано… Оказалось, в окрестностях Вязьмы в многочисленных селах и деревушках нашли приют почти по полсотни монахинь бывшего Свято-Предтеченского монастыря, взорванного еще в начале Гражданской войны толи красными, толи белыми. Многие из монахинь, даже самого преклонного возраста, решили не отказывать от монашеского образа жизни и продолжали все эти двадцать лет придерживаться монашеского правила. Весь день они проводили в молитвах и послушаниях.
  Наша же бабуля оказалась одна их тех, кто всячески поддерживал монахинь. Она собирала для них продукты и одежду, а потом самолично и отвозила все собранное. По этой причине бабушка и пропадала целыми днями. «Бабуля-то наша оказалась настоящим энтузиастом. Я же думал, она просто молиться в молельный дом ходит…».
  Когда все это узнал, мне пришла в голову одна интересная идея. Тогда, она мне действительно, показалась очень интересной и многообещающей. «Главное, что она верующая! Как говориться в нашем времени, она фанатично верующая… Прошлый случай с иконой и моим пением это полностью подтверждает».
  Пожалуй, придуманный мною план мог родиться только в голове человека XXI века, ценности и ориентиры которого были изрядно расшатаны прогрессом и, мать ее, цивилизацией.
  - Значит, верующая? Хорошо! Значит, устроим тебе мироточение иконы, - я тихонько подобрался к избе и убедился, что там никого не было. – Настюха опять походу со своими девчонками, а наша бабуля где-то бродит.
  Я быстро шмыгнул внутрь дома и подошел к лавке, под которой у меня еще с утра был припрятан обломок ножа. Это был небольшой кусок металла с длинной рукояткой из оленьего рога, которым я и полоснул себя по пальцу.
  - Ай! Бл-ть, как больно-то, - действительно, оказалось очень больно, чертовски больно. – Вот уж и не думал.. Где тут у нас лавка?
  Подвинув лавку к стене, на которой и располагалась полка с иконой, я с трудом взобрался на нее. Из-за болевшего пальца это оказалось сделать гораздо сложнее, чем раньше.
  - Так…, - я встал на лавку и подобрался к иконе вплотную. - … Что мне так гадко-то?
  Через неровно пляшущий огонек лампадки на меня укоризненно, но в тоже время ласково, смотрели уставшие, словно сияющие изнутри, глаза Богородицы. Неизвестный художник так мастерски изобразил ее чуть полное лицо с длинными волосами, спадающими ей на плечи, что оно казалось живым.
  - Изви… ните…, - прошептал я, дрожащим пальцем касаясь глаз матери Бога. – Изви… ните…, - и возле ее глаз остались крошечные красные капельки крови, действительно, словно слезы. – Черт…
  Дальше, я уже кубарем слетел с лавки и, не разбирая дороги, понесся прочь из избы. Мне вдруг так стало гадко на душе, что хотелось где-то спрятаться, свернуться калачиком и тихи-тихо плакать. Именно это я и сделал, забравшись в свое укромное убежище.
  … Когда я возвратился, было уже за полночь. Пробираясь в потемках по комнате, я сразу же обратил внимание на то, что лампадка возле иконы не горела. Более того, не было и самой иконы! «Значит, сработало!». На небольшой полочке, заботливо накрытой светлой вышитой тряпицей, совершенно ничего не было. Красный угол был совершенно пустым. «Похоже, наша бабуля вновь умчалась к своим, чтобы поделиться этой новостью. Значит, дело сделано и осталось лишь ждать, когда эти новости о страшной войне выстрелят среди простого народа… Вот же гадство! – глубоко вздохнул я. – Не для себя ведь все это сделал, а чтобы людей предупредить… А на душе так хреново, что просто беги».
  Забравшись на печку, где обычно и спал, я закутался в какие-то старые тулупы, пахнувшие кислой овчиной, и попытался забыться сном. Получилось не сразу. Сон ни как не шел. Я то и дело ворочался с боку на бок, вздыхал, сопел. В голове моей, не переставая крутилась всякая всячина – огромные укоризненные глаза иконного образа, разгорающийся огонек лампадки, скрюченная фигура бабушки. В конце концов, утомившись, я все же отрубился.
  … Однако, ближе к утру я неожиданно проснулся, словно что-то меня толкнуло. Я откинул тулуп и резко сел. Вокруг было совершенно тихо; ни звука не раздавалось. Лишь где-то в дальнем углу избенки надоедливо посвистывал сверчок.
  «Чего-то не пойму…». Протерев глаза, я по уже годами заведенной привычке машинально вскинул левую руку, чтобы посмотреть на часы. Еще советские, подаренные батей, они больше двадцати лет служили мне верой и правдой, став своеобразным амулетом. «Часы… Где? Сперли? Черт побери, какие, к лешему часы?!». После нескольких секунд бездумного осматривания кисти руки, до меня вдруг дошло. «Часы, часы… Боже мой, как же я мог забыть?!».
  От неожиданно осенившей меня мысли я схватился за голову и еле слышно застонал. «Недоумок! Пророк хренов! Письма он расписался… Я же про Жукова забыл! Завтра, завтра, на вокзале в Вязьме, где будущий маршал Победы выйдет из поезда подышать воздухом, у него «тиснут» его наградные часы». Этот эпизод был прекрасно описан в фильме «Ликвидация», в котором случай с часами Жукова был перенесен из Вязьмы в Одессу. «Точно! Константинович должен сегодня поездом выехать из Москвы. Кажется,… это была инспекция по войскам Западного военного округа, должная проверить какие выводы были сделаны местным командованием из январских военно-стратегических игр. Да, точно! В моем времени это была довольно громкая история. Оказалось, что местное командование совершенно не чесалось по поводу исправления недавно выявленных косяков. У них там была какая-то охренительная задница! Танки без горючего и запасных частей, старшие командиры в постоянных отпусках, самолеты на аэродромах стояли без маскировки. Насколько я помню, «в шоколаде» были лишь погранцы, которые, черт побери, через пару недель и лягут в землю, не тронувшись с места… Словом, Жуков на месте должен был выдать знатных «люлей». К сожалению, громоздкой и неповоротливой Красной машине этот пинок окажется слишком поздним, санкционировав дополнительную неразбериху в командном составе и реорганизацию в структуре войск. А к 22 июня эта неразбериха окончательно выйдет боком всей стране, лишив инициативы все высшее командование приграничных округов».
  Я сидел, не шелохнувшись, боясь спугнуть эти мысли. «Хрен с этими моими письмами. Пока они еще дойдут, пока еще в них поверят, уже война будет в самом разгаре! Немец попрет так, что будет уже не до моих предсказаний… Короче, не хрен, ломиться через парадные ворота, если можно спокойно постучаться в задние. Жуков, по всем видимости, адекватный товарищ и просто обязан прислушаться к моим словам. Тем более, они полностью соответствуют его выводам по итогам военно-стратегической игры, в которой он, по сути «играя за немцев», полностью разгромил советские приграничные войска».
  С каждой минутой раздумий, мне все больше и больше нравилась мысль обратиться именно к Жукову, который, как считали историки, имел определенное влияние на самого Хозяина Кремля. Я, конечно, знал и о тех собаках, которые «вешались» на Жукова… О наклеиваемых на него «истинными историками» таких ярлыков, как «Генерал Любой ценой», «Товарищ Только вперед», «Завалить противника трупами бойцов» и т.д. Знал и об этом и о многом другом, но Жукова, по-прежнему, считал одним из победителей.
  «Да, именно на вокзале Вязьмы у него должны утащить часы. Вроде, какой-то пацан – беспризорник подойдет и спросит закурить, а потом пропадут часики… Это должно произойти уже завтра! Времени совсем не осталось». Я лихорадочно вспоминал расписание поездов, идущих через нашу станцию на Вязьму. «Стоп! Кажется, в семь утра с копейками московский поезд делает у нас короткую остановку. Потом до самой Вязьму он идет примерно два – три часа, как повезет… И если я на станции сяду, то что-то и может выгореть… Черт, и письмо уже поздно писать! Неужто, придется ему все открыть? Он, конечно, адекватный, спору нет, но у него тоже есть свои тараканы. И как бы, они не выкинули завтра какой сюрприз!».
  Открыться, конечно, рано или поздно придется. Я в этом совершенно не сомневался! Однако мне не хотелось делать это именно сейчас, пока я был, как говориться, «со спущенными штанами». Вот, с момента появления «запасного аэродрома», уже можно было бы поговорить и в открытую. А пока же…
  «Ладно, будем ловить момент на месте. Сейчас, главное, убедить Настюху, «выгулить» меня до станции и сесть на поезд… Похоже, придется подключать тяжелую артиллерию в виде Есенина. Прошлый раз это прошло. Она от нового стиха «чуть от радости не описалась». По крайней мере, было очень похоже. Ха-ха-ха! Как она тогда хвалилась перед подругами – такими же чокнутыми, как и она. Каюсь, я пока подслушивал все их ОХИ и АХИ, на земле валялся от смеха».
  … В итоге, будить медвежонка женского пола, залёгшего в спячку после долгого ночного гуляния с подругами, пришлось с листком в руке. Едва, она проснулась и как клещ вцепилась в очередной стих своего любимого поэта, я ей быстренько выдал новую легенду о своих статьях, которые «кровь из носу» нужно было разослать в советские газеты. Мол про советских вундеркиндов они пишут с удовольствием, но пока просили никому про это не рассказывать. Потом же, ближе к началу нового учебного года, в газетах и появятся статьи про советских вундеркиндов, ну и про меня тоже. К счастью, ссылка на редакторов крупнейших советских газет успокоила Настю и придала больше веры моим словам.
  - Ладно уж, мучитель, пошли, - вот она уже тащили меня, как на буксире, за руку, к одному из домов. – Здесь дядько Бушан живет, а он каждое утро на станцию ездит. Сына возит на работу. Чай возьмет и нас.
  Сама дорога на телеге и четвероногом одре, которые с виду еле передвигал ноги, заняла около часа. И как говорил сам дядько Бушан, еще крепкий старик разбойного вида, «это моя кормилица ичсо спит. А вот если бы в обед или вечор поехали, то и за половину часа на месте были…».
  И вот лес расступился и показалось одноэтажное здание станции, с двух сторон оседлавшее железную дорогу, на которой уже стоял поезд.
  «Вот же старый пень! Из-за его шуток и прибауток едва не опоздали на московский». Мы с Настей шустро спрыгнули на деревянный настил и побежали к поезду. «Вот же монстр! Я раньше и не думал, что он такой здоровый!». Паровоз, плюющийся перегретым паром и черными клубами дыма, выглядел настоящим гигантским драконом, который с высоты своего роста с презрением смотрел на крошечных людишек. «К такому и подходить страшно!». Признаюсь, я на мгновение застыл на месте, пораженный такой мощью.
  - Что встал, как столб?! Пошли быстрее! – шипела Настя в полголоса, вталкивала меня в медленно трогавшийся вагон. – А то здесь останемся…
  И вдруг я начал подниматься в воздух! Какая-то сила подхватила меня за шиворот и с силой втащила внутрь пульмановского вагона.
  - Настька, ты что ли? – меня поставили на пол и я оказался лицом к лицу с высоким мощным мужчиной со здоровенными усищами. – В город, смотрю, собралась, - на подножку прыгнула и сама девчонка. – Твой что ли? – кивок на меня. – Баба Маша как? В порядке? Ворчит помаленьку.
  Настюха была здесь как рыба в воде. Быстро тараторя, она буквально вываливала на проводника кучу новостей.
  - В город, Николай Сергеевич, в город. Вон Гришаня к нам на лето мальчонку привез. Так хочу ему город наш показать, мороженым угостить! – она осторожно подталкивал меня в сторону коридора. – А с бабой Машей все хорошо. Не болеет… А вы то как?
  Так, слово за слово, они болтали пока поезд не набрал скорость.
  - Давайте-ка, в первое купе идите и сидите там как мышки. А я вам потом чайку с пиленым сахарком принесу... И не шумите. Слышишь, Настька? У меня в вагоне тут московские генералы в купе. Всю ночь гудели, а сейчас почивать изволят, - проводник негромко добавил. – Давайте, идите. А я пойду пройдусь…
  От всего окружающего меня необычно антуража – медных, яко начищенных ручек, высоких потолков, строгой форменной тужурки проводника с высокой кепкой, я опомнился лишь в купе, куда меня буквально втащила Настюха.
  - Вот садись здеся, - она усадила меня на мягкий толи диван толи скамейку. – Не балуй! Слышал, что Николай Сергеевич сказал... Он бабушку нашу хорошо знает. Она его в прошлом году от лихоманки спасла, - сама она села напротив и подложила под голову теплую кофту. – А я пока прикорну тут. Ехать еще часа три. Высплюсь…
  Выдав всю эту довольно длинную тираду, девушка через несколько минут уже во всю сопела своим носиком. Если честно, мне тоже чертовски хотелось спасть, но сейчас… я не имел права терять ни единой минуты.
  - Значит, у меня где-то два часа чистого времени, чтобы подобраться к Жукову и поговорить с ним. Вопрос, как это сделать? – я осторожно подошел к высокой двери купе, на которой было прикреплено большое зеркало, и медленно приоткрыл дверь. - Вроде тихо…, - так же осторожно я и закрыл дверь. – Походу, действительно, все дрыхнут… Рано или поздно они все равно встанут. Раз в моем времени у него на вокзале в Вязме часы тиснули, значит, скоро наш генерал должен встать. А потом…, - тут я хитро улыбнулся, ибо пришедшая в голову мысль показалась мне довольно смешной. – Потом его определено придется посетить гальюн или как он здесь называется? Вот там-то с ним и поговорим.
  Я вновь приоткрыл дверь и, оставив щелку, стал ждать. За те примерно полчаса, времени, показавшиеся мне мучительно долгими, я и сам чуть не отрубился. Несколько раз засыпал прямо у двери и практически вываливался в коридор.
  - Ого, кто-то зашевелился, - наконец, с той стороны послышался шум по-хозяйски открываемой двери. – Так… Кто это там у нас такой красивый?
  В проеме показалась невысокая коренастая фигура в широченных галифе и белой майке, через которую были перетянуты узкие подтяжки. Через руку мужчины было перекинуто полотенце. В другой руке он держал какую-то толстую кисточку со стаканом. «Это же помазок. Бриться собрался его благородие». Я почти полностью высунулся из своего купе, пытаясь понять, он это или не он.
  «Хрен его знает…». Вдруг, мужчина повернулся к двери в купе и что-то произнес. В этот момент я почти увидел его лицо. Точнее, увидел лоб! Широченный высокий лоб, жуковский лоб! «Он! Георгий Константинович Жуков собственной персоной. Прошу любить и жаловать! Бриться намылился… Остальные в купе, а значит, пока не высунуться. Удача! Сейчас, главное рылом не щелкать».
  Я быстро шмыгнул за дверь и, стараясь не издавать ни звука, пошел в ту часть вагона, где только что скрылся генерал.
  «Да, у нас тут не толчок, а настоящие хоромы». Я на глаз прикинул размеры туалета и приятно ими поразился. «Ни хреновые, оказывается, в свое время были вагоны! Бл-ть, царские! Ого-го! Жуков-то у нас еще и поет…». За плотно прикрытой дверью слышалось не только журчание воды, но и негромкое пение. Правда, разобрал я что-то только про Красную армию и какого-то барона. Остальное он как-то пробурчал. «Судя по времени, через полтора часа мы буде на месте. Значит, управиться мне нужно за десять максимум пятнадцать минут. Ну что-ж, приступим!».
  Сняв с себя рубашку с длинными рукавами, я напялил ее на голову на манер ковбойского платка и вплотную подошел к двери. Открывалась она наружу, и, к счастью с моей стороны была даже щеколда, которую я тут же задвинул.
  - Эй! – звук моего голоса ткань рубашки глушила слишком сильно, поэтому пришлось ее немного отодвинуть от лица. – Эй! – вновь крикнул я и осторожно стукнул по двери. - …
  - Занято! – с той стороны раздался громкий недовольный и явно командирский голос. – Не понятно, что ли…
  «Ну, что-же, занято так занято. Тогда попробуем жестче».
  - Гражданин Жуков! - я добавил в голос металл; уж не знаю как это получилось, но через рубашку мой голос стал явно звучать не по-детски и совсем не по доброму. - Вы меня слышите? Хорошо. Тогда слушайте внимательно.
  На той стороне практически мгновенно все стихло. Казалось, он и дышать перестал.
  - Сидите тихо и не пытайтесь открыть дверь. Это в ваших же интересах. Меня вы не знаете, - я старался говорить короткими рубленными фразами, при этом иногда чуть растягивая слова, словно русский не был моим родным языком (сейчас все могло пригодиться, чтобы ввести в заблуждение относительно моей личности). - Зато я знаю про вас очень много или почти все. Помните, почти два года назад осенью на западном берегу Халхин-Гола вы крепко выпивали со своим закадычным другом. Вы праздновали победу над японцами… Надеюсь, вы не забыли, что вы говорили о военном таланте товарища Сталина?
  На той стороне вообще все умерло. Эти сведения об опасном разговоре в том памятном месте, с которого и взошла звезде военного гения Жукова, я почерпнул со страниц одной книги мемуаров. И, если честно, то сейчас я совсем бы не хотел оказаться на месте нашего генерала. Он прекрасно осознавал, что могло ему грозить даже за малейший намек о тех событиях. В эту секунду, было уже не важно, что и как он говорил на той пьянке. Важно, было то, чтобы все это вообще оставалось в тайне.
  - Успокойтесь, товарищ Жуков, никто ничего не узнает. А сейчас, слушайте внимательно. Возможно, то о чем я вам расскажу, спасет жизнь не только вам, но и многим тысячам советских бойцов, - я на пару секунд замолк, переводя дух; знаете, как тяжело разговаривать, закрывая рот тканью. - В результате вашей инспекции выясниться, что командование приграничных войск Западного военного округа совершенно не сделало ни каких выводов из недавно проведенной военно-стратегической игры. Вы вскроете множество и других нарушений и недочетов, устранить которые вы уже физически не успеете. 22 июня ровно в 4 утра немецко-фашистские войска перейдут границу Советского Союза и начнут полномасштабное вторжение. Одновременно с сухопутными ударами, воздушным бомбардировкам будут подвергнуты и десятки советских городов – Минск, Киев, Вильнюс…
  Я говорил и говорил, пытаясь за короткий срок вывалить на Жукова максимально возможный объем информации о скорой войне. Говорил я сумбурно, скача с одного на другое.
  - … Вы и без меня знаете, что на новой линии западной границы укрепленные районы совершенно не готовы. Во многих местах лишь приступили к строительству укреппунктов. В других успели завести орудия, но забыли поставить снаряды к ним. На старой линии границ, наоборот, многие позиции уже перестали быть полноценными огневыми точками. С них снято вооружение, убраны броневые заслонки с дотов.
  С болью в голосе я рассказывал о разбомбленных аэродромах, на которых сгорели, даже не успев взлететь, новейшие советские самолеты.
  - … Большая часть аэродромов расположена в открытых местах и уже давно сфотографирована немецкими разведчиками. Почти везде отсутствует или совершенно не достаточно зенитное прикрытие. Вы что, с неграми из Африки собирались воевать? Думаете, немец будет здесь церемонии разводить?
  В какой-то момент я почувствовал, что мое время практически истекло и мне пора бежать обратно в своей купе. Тогда я закончил этот разговор словами о Брестской крепости.
  - За все эти ошибки командования, ваши просчеты и дружеские попойки, через несколько недель заплатят кровавую цену защитники Брестской крепости, которые несколько месяцев будут в полном окружении сражаться с врагом. И они будут абсолютно уверено, что доблестная Красная Армия вот – вот придет к ним на помощь… Вот и все, что я хотел сказать. А вы, товарищ Жуков, посидите минут двадцать спокойно и не выходите, а то никому здесь не поздоровиться…
  
  
  5. Из огня да в полымя
  
  Отступление 8
  Москва, ул. Большая Лубянка, административное здание Наркомата внутренних дел СССР.
  Кабинет Л. П. Берия.
  
  Народный комиссар Внутренних дел Советского Союза с нескрываемым раздражением тряс в воздухе парой листков.
  - Это что такое? Я тебе спрашиваю? – взгляд его нехорошо прищуренных глаз буквально метал молнии, обещая все немыслимые кары. – Вы что там вообще мышей не ловите?
  Прямо перед ним навытяжку стоял начальник управления НКВД по Смоленской области Хромов Виктор Яковлевич. Этот высокий мужчина с крупными чертами лица то краснел, то бледнел под взглядом всесильного наркома.
  - У тебя же там целая вражеская группа диверсантов окопалась! А они и в ус не дуют, - и в это мгновение маленький Берия почему-то казался гораздо выше почти двухметрового Хромова. – Это надо же… только за одни сутки было выявлено двенадцать писем, в которых содержалась паникерская информация. Ты что совсем не понимаешь? Это же в чистом виде клевета на советских руководителей и на товарища Сталина лично?! – листки в руке Берии снова взлетел к верху. – Эти подонки хотят посеять панику в приграничных районах! И, как я вижу, им это прекрасно удается…
  Нарком несколько раз прошелся по кабинету, переводя дух. Потом подошел к своему столу и оттуда вновь угрожающе зыркнул на своего подчиненного.
  - Сроку тебе, Хромов, неделю! Докладывать не будешь каждые два дня о проделанной работе. Через неделю, чтобы эта сволочь была у меня здесь, - он с силой хлопнул по столу, сваливая на пол резную подставку под карандаши. – Делай, что хочешь… Хоть у каждого почтового ящика ставь по милиционеру, хоть шерсти всех бывших под гребенку, но результат мне обеспечь. Понял?
  Тот судорожно что-то прохрипел, пытаясь вытянуться еще больше.
  - Товарищ народный комиссар…, - сведенное судорогой горло Хромова с трудом пропускало звуки. – Внутренних дел, как выяснилось, писем было больше…, - при этих словах лицо Берии исказилось. – Один из работников почты сообщил, что в тот день в районе центрального отделения почты было брошено в почтовый ящик пятнадцать похожих конвертов.
  - …, - выругался Берия, расстегивая верхнюю пуговицу кителя и освобождая шею. – Еще два письма. Целых два письма где-то гуляют… [нечетко произнесенное ругательство на мигрельском языке]... Хромов, разберись со всем этом! Слышишь, разберись?! Увеличить число патрулей возле учреждений. Усилить проверки приезжающих на станциях! Чтобы больше ни одна сволочь не смогла голову поднять! Ты меня понял?! И достань мне этого писаку, пока не стало поздно … для тебя.
  
  
  Отступление 9
  [выдержка] Василевский А. М. Дело всей жизни / мемуарная литература. – М. : Политиздат, 1989. – 239 с.
  
  «… Я тоже был на том памятном заседании в Кремле, по результатам которого было смещено все высшее военное и политическое руководство Западного особого военного округа. Лишились своих должностей командующий войсками Западного особого военного округа генерал армии Д. Г. Павлов и начальник его штаба В. Е. Климовских, которые были взяты под стражу сразу же после окончания заседания.
  Признаюсь, для всех нас тогда это было самым настоящим шоком. Ведь многие из нас, кто участвовали в январских военно-стратегических играх, еще помнили, с какой теплотой и уважением по отношению к Павлову тогда высказывался сам Сталин. После катастрофических допущенных Павловым в игре просчетах Хозяин лишь снисходительно пожурил его за них. А тут мгновенное лишение должности, всех званий, наград и последовавший за этим арест.
  … Не меньшим открытием для нас стали и результаты генеральной военной инспекции боеготовности войск Западного особого военного округа, о которых в свойственной ему резкой и безапелляционной манере доложил Георгий Константинович Жуков. Он рассказывал о настолько ужасных вещах, вскрытых в ходе инспекции, что это не укладывалось в голове… О сотнях новейших танков, которые были не способны тронуться с места или проехать несколько километров без поломки. Об отсутствии в танковых частях запасов горючего, боекомплекта. О крайне низкой профессиональной и боевой подготовки танкистов, артиллеристов, летчиков. О полном разгильдяйстве в отношении маскировки аэродромов с новейшими самолетами. О процветании в некоторых военных частях пьянства.
  Однако, больше всего меня поразило другое. Ведь, о проблемах с двигателями и трансмиссией у наших новых танков были известно и раньше. Оказалось, что после объявления учебной тревоги абсолютное большинство механизированных соединений Западного особого военного округа оказалось целые сутки не способно выдвинуться к заданным рубежам. С командованием многих из них даже вообще не удалось наладить связь. Это были ужасные свидетельства, особенно в преддверии войны с грозным и опытным противников, который в совершенстве изучил все приемы и методы современной войны.
  А ведь войсковые соединения Западного особого военного округа считались одними из самых боеспособных. Сюда последние месяцы массово шли самые современные танки и самолеты. На всех совещаниях и заседаниях генерал Павлов неустанно рапортовал о растущем профессиональном и военном мастерстве вверенных ему войск. Его, как грамотного руководителя не раз ставили нам в пример.
  … Сталина в таком взбешенном состоянии я ни разу не видел. Взяв слово после доклада Жукова, он буквально рвал и метал, обвиняя генерала Павлова в том, что из-за своего разгильдяйства и преступной халатности тот фактически оставил без прикрытия всю западную границу страны... И тогда мы даже предположить не могли, насколько пророческими окажутся слова Иосифа Виссарионовича».
  
  ______________________________________________________________
  
  с. Старая Падь.
  
  Последние несколько метров до околиц я уже еле передвигал ноги, цепляясь, словно за спасательный круг, за руку сестры. «Эти секретные операции, думаю, меня когда-нибудь доконают, - шептал я про себя. - Бл-ть, как же хреново быть ребенком!». Налившиеся свинцом ноги, наконец, начали окончательно отказывать, заплетаясь в немыслимые узлы.
  - Ба! Вот они! Вы только полюбуйтесь на них! - а бабка нас уже встречала настолько противным и скрипучим голосом, что меня аж покоробило. - Этот-то сопливый чурбак с глазами, а ты? Слышишь меня? - Настя, крепко держа меня за руку, встала как вкопанная на дорожке. - Где это вы вдвоем шляетесь? Настька, дурында, что молчишь? Куда еще шастали?
  Та негромко промямлила про подружек и с недовольной гримасой посмотрела на меня.
  - Гуляли они..., - ворчала бабуля, поворачиваясь к дому. - А то и видно... Давайте-ка, в дом. Поснедайте там, чаво я приготовила, а то ехать скоро надо.
  Я мысленно застонал. «Какая еще поездка? Ноги вон того и гляди отвалятся! За ягодами что-ли опять... Рано вроде еще...».
  В доме я сел на лаву и с облегчением вытянул гудевшие от усталости ноги. «Боже, как же это классно! Валялся бы так и не вставал». Глаза мои закрылись от наслаждения.
  - С молочком вона ешьте, - бабка появилась в двери и сразу же приметила мою безвольную тушку. - Куда же ты его такого водила? Что-то он совсем квелый... Хе-хе, заездили мальчонку, - проскрипела старушка. - … К полудню нам на станции надобно быть. Слышь, Настька? - та с забитым ртом кивнула в ответ. - В Дубок поедем. Матушка Фрося просила в тамошний скит икону передать.
  Не сразу до меня дошло, о чем вообще она говорит. Я лениво крутил горячую картофелену, пытаясь ее очистить от липкой кожурки. «Опять поезд. Черт! Какие-то Дубки еще... Название какое-то смешное...». И оно мне показалось немного знакомым, словно слышал его недавно. «Дубок, Дубок... А, тот проводник из генеральского поезда что-то про эту деревушку говорил. Точно, оттуда он родом!». Наконец, я вспомнил... и тут же обомлел, припоминая и остальное.
  - Кхе, кхе, кхе, - кусок картошки, что я куснул в процессе раздумий, тут же колом встал у меня в горле. - Кхе, кхе, кхе! - никак не мог откашляться я и начиная задыхаться. - Кхе, кхе, кхе! - кусочки злополучного, буквально, раздирали горло. - Кхе, кхе, кхе!
  Наконец, то ли Нася, то ли бабуля, с силой ударили меня по спине, возвращая мне способность свободно дышать и … плакать. Да, да, я заплакал! «Да, что же это такое?! Бл-ть! Бл-ть! Что же за невезуха такая?». Организм ребенка мгновенно откликнулся на испытываемые мною чувства досады и разочарования, щедро поливая рубаху слезами.
  «Сначала, этот дуболом Гришка, притащил меня под Вязьму, под которой через месяц начнется самая настоящая мясорубка. Теперь еще и бабка его, старая карга, отчудила! В Дубки намылилась! В скит! Иконку передать! Иконку, мать ее! За пять дней до 22 июня! В Дубки, что все лишь в тридцати километрах от Бреста! Охренеть!». Слезы у меня текли, не переставая. Уставший от постоянного стрессового состояния детский организм поддавал все большего и большего жару. «Старая, ты совсем с дуба что-ли рухнула?! Это же Брест! Брестская крепость! Да уже от этих только слов поджилки трясутся! Брестская, мать ее, крепость! Понимаешь?! Брестская крепость!».
  - Настька! - обеспокоенно вскрикнула бабка, подходя ко мне ближе. - Чаво это он канючит? Ругала что-ли его?
  Словом, через пару часов мы опять оказались на той самой станции. «Что-то я становлюсь настоящим путешественников в этом мире! – подумалось мне. – Буквально летаю … К сожалению, только не в ту сторону, в которую надо!».
  Забравший нас с перрона поезд, стоял всего ничего. Мы едва успели зайти внутрь вагона, как он уже начал движение.
  - Что Митрич, по старой памяти, найдешь для нас местов-то? – бабака уже калякала с проводником. – До Бреста с тобой поедем.
  - Конечно, найдем! - мужчина аж расплылся в улыбке, показывая все свои немногочисленные металлические зубы. – Все сделаем в лучшем виде. Для вас, баба Маша, обязательно найдем.
  «Бабулю, все что ли тут знают?». Тихо охреневал я от такого приема. «И там у ней связи, и здесь все схвачено! До станции аж с ветерком нас доставили, едва только она мужичка какого-то попросила. И здесь тоже самое!».
   Настюха мне, конечно, кое – что рассказывала о нашей бабуле… И лечиться к ней по мужским и по женским болезням большие люди ходят, и монахиней она подкармливает, и с председателем местным что-то мутит. «Прямо, не бабка, а крестный отец! – давался я диву. – Вот с кем, пожалуй, тут и надо разговаривать о войне! Она-то уже всех на уши поставит!». Подумав об этом, я и замер. Эта мысль, вдруг, мне настолько понравилась, что я чуть не выматерился! Хорошо, удалось сдержаться.
  - Вот, Мария Ермолаевна, прошу вас сюды пожаловать, - подхватив под ручку нашу старушку, проводник вел ее вперед по коридору. – У нас тута одни военные, командиры. Что-то последние пару дней все как с цепи сорвались. Один состав за другим, один за другим… Но есть у меня тута местечко одно свободное. Вас туда и определю. Вот, прошу!
  Не знаю, уж чем ему бабуля угодила, что вылечила, но мужик постарался! Купе было просто шикарным по местным меркам. По обоим стенкам стояли широкие лавки с высокими спинками. Кожа на них была с коричневатым отливом, хорошо сохранившейся. У самого окна стоял столик с витыми ножками. Ну, просто мечта, а не купе!
  - Спаси тебя Бог, Митрич! Угодил, так угодил, - морщинки на лице бабушки разгладились; она его несколько раз перекрестила в воздухе. – А вы, сорванцы, что встали столбом? Садитесь. Настька, давай-ка, накрой пока на стол. Откушаем, чтобы дорожка наша была лепой…
  На стол легла немудренная пища. Яиц с десяток, кусочек сальца с мясными прожилками, аккуратно завернутый в чистую тряпицу. Рядом пристроилась краюха каравая с темной коркой. Пара луковиц и коробочка с солью. Вот, пожалуй, и все.
  - Отче наш…, - бабушка привычно зашептала молитву. - …
  Настя тоже что-то забормотала. Один я сидел на лавке, молча.
  - Можно, к вам?! – дверь купе неожиданно открылась, заставляя меня вздрогнуть. -…
  В проходе стоял какой-то военный, из-за плеча которого явно проглядывало виноватое лицо проводника.
  «Ух ты, перец какой красивый нарисовался!». А посмотреть, действительно, было на что... Вошедший младший лейтенант с перекрещенными металлическими пушчонками на петлицах выглядел настоящим орлом. Ярко начищенные сапоги (да, в них смотреться можно, как в зеркало), до синевы выбритый, ладно сидящая форма. В добавок и взгляд такой жесткий, несгибаемый... Словом, «слуга царю, отец солдатам»!
  Высокого роста, крепкий, с широченным разворотом плеч, едва только войдя, он сразу же заполнил собой почти все помещение. По ощущениям даже тесно стало.
  - Здравствуйте, товарищи, - лейтенант улыбнулся. - А меня к вам определили. Так что принимайте.
  Военный аккуратно пристроил в углу купе пузатый сидор, выглядевший довольно тяжелым. И рядом поставил небольшой фанерный чемоданчик, оббитый потертой кожей.
  - А это от нашего стола вашему, - достав из своего чемоданчика несколько свертков, он широким жестом выложил их на стол. - Вот печенье и... даже шоколадка, - темная плитка, как это не странно, была обернута в простую бумагу, ничем не напоминающую этикету. - А тебе, боец, монпасье…, - он протянул мне небольшой светлый леденец.
  Настюха, вот бедовая девка, сразу же цапнула со стола кусок шоколадки. Не долго думая, я тоже, спрятав в кармашек своей рубашонки леденец, взял небольшой кусочек плитки и сразу же отправил его в рот.
  «М-м-м-м… Что сказать?». Смаковал я шоколадку долго, растягивая время столько, сколько мог. Когда еще удастся в этом времени шоколад попробовать… А то я всю эту деревенскую диету был на без сахарной диете! Лишь один раз удалось мед перехватить и все! «Черт… Что-то не то». Странным образом для этого тела, но я прекрасно помнил вкус нормального, качественного шоколада, который тая на языке, оставлял приятное послевкусие. Здесь же я чувствовал что-то другое и, как это ни странно, отчетливо мне напоминающее какую-то химию. «А, вспомнил! Да, это же один к одному напоминает вкус той шоколадки из Финляндии, которую я пробовал в далеком 96, кажется, году… Тот же неестественный, зверско приторный вкус! И тает, в добавок, еле-еле».
  Я растерянно смотрел на Настю, которая с чувством неземного блаженства посасывала этот кусочек шоколадки. «Она, что совсем не чувствует, что это дерьмовый шоколад?! Хотя, откуда ей, бедняжке, знать-то? Поди и шоколада нормально и не видела».
  - Я же только из училища, - лейтенант тем временем уже расположился на лавке, оббитой неплохо сохранившейся, правда местами хорошо протертой кожей, лавке. – Вот, теперь на границу еду, - он положил ногу на ногу и с добродушным видом стал нас рассматривать. – Ты, мать, что не пробуешь? Хороший шоколад. Настоящий.
  Бабка что-то в ответ пробормотала, но к угощению не притронулась.
  - Тоже в Брест едете? – лейтенанта нисколько не смутила такая угрюмость; он продолжал буквально излучать доброжелательность. – Такая красавица, наверное, отличница? – переключился он на зардевшую от смущению Настю. – Молодец. В Бресте в школу ходишь?
  «Разговорчивый, какой перец, - что-то меня начало напрягать такое поведение парня. – Чего он привязался… Брест, да Брест? Брест, да Брест? Какая ему на хрен разница?!». Тут мой взгляд остановился на его блестевших сапогах, а потом задержался на подошве одного из них. «Сапожищи, конечно, знатные у него. В таких по любой грязи форсить можно. Вон как густо гвоздиками подбиты. Такие точно не сносишь. Оказывается, знатно тут сапоги делают…А гвоздики-то какие необычные… Какие-то многогранники что-ли». Действительно, занимательные были гвозди, шляпки которых представляли собой то ли шестиугольники, то ли семиугольники.
  «Мать тв… Да, это же не наши гвозди!». Я моментально вспомнил многочисленные хитрые приемчики нашей контрразведки, которым в первые месяцы войны удавалось довольно быстро вычислять заброшенных в наш тыл диверсантов. Это и, уже набившие оскомину, блестящие скрепки из нержавейки на удостоверениях, и шелковое белье, и те самые квадратные гвозди на подошвах сапог… «Черт, а может хрень все это! Ну выдали всему выпуску такие на складе. Наши вон с Германией до последнего торговали. Читал, что уже началась война, а где-то еще пытались отгрузить немцам то ли зерно, то ли металл». Я вновь уставился на эти злополучные гвозди, но лейтенант переменил позу, и подошва исчезла с моих глаз.
  «Сначала этот непонятный химический шоколад, теперь еще квадратные гвозди… У немцев вроде пищевая химическая промышленность был охренительно развита. Заменители всего делали: и кофе, и чая, и шоколада… Или это моя параноя?!».
  Но я уже смотрел на нашего гостя совершенно другими глазами, выискивая в нем что-то такое, что могло бы выдать в нем диверсанта. «Рослый, выбритый, чистый и чуть надушенный… Ну и что? За собой следит, аккуратист. Может, он лучший в училище и все делает от «а» до «я»… Что еще?». Однако, ничего в голову мне не шло. Командир-артилерист был совершенно обычным, нормальным. Качать его, как в фильме «В августе 44-го» мне никак не удавалось. «Хотя… Что это у него баулов-то столько? Чемоданчик и сидор?! Это что за приданное? Ну, пара белья, мыльно-рыльные принадлежности могут быть у выпускника. Из училища едет. Значит, обрасти имуществом просто не успел еще. Не семейный, в добавок. Что у него там может быть? Тушенки пару банок, хлеба каравай, картоха?». Тут я вспомнил, что лейтенант с напряжением стаскивал свой сидор с плеча. «Значит, тяжелый. А для такого лося, тяжелый – это сколько килограмм? 5, 10, 15 кг.?».
  Я буквально приклеился взглядом к этому мешку с лямками, далекому предку современного рюкзака. Под влиянием всех этих раздумий, я вроде бы даже стал различать какие-то углы в сидоре. «Что же там за херня? Ящик? Коробка? Бл-ть, что же я туплю?! Рация! Конечно, рация! Размер, вроде, подходящий. Да и время самое то! 18-е! Сейчас спокойно приедет, снимет комнатушку в городе… И в этой же самой форме даст всем жару. А если еще он не один, а с друганами?». С каждой новой секундой нарисованная мною картина опасного врага становилась все более живой и явной, заставляя меня верить все сильнее.
  Однако, как бы мне не хотелось, но сделать я ничего не мог! От слова совсем! Правда, когда он на несколько минут вышел оправиться, я все же осторожно пнул ногой по этому сидору. «Бл-ть! Он что там камней что-ли наложил? Больно ведь... Походу, все-таки рация... Вот же гад! Вообще, охренел! Ничего не боится. Наглый! Не по лесам шарится, а в купе едет, - честно говоря, я до глубины души поразился самообладанию этого человека, если он, действительно, был немецким диверсантом».
  «Черт, черт, надо хотя бы попытаться». Я всю ночь не мог толком спать, строя в голове самые фантастичные планы разоблачения и поимки хитрого врага. К сожалению, я промучился так до самого утра, но так ничего и не придумал. Оставалось, положиться на волю случая.
  Выходили мы из вагона все вместе. Наш попутчик о чем-то рассказывая соседям из другого купе медленно спустился на перрон и остановился около вагона. Он положил рядом с собой чемоданчик и закурил, словно чего-то ожидая.
  Я же бледнея от отчаяния, что ничего нельзя сделать, во все глаза всматривался в снующим мимо людей. Видит Бог, я уже хотел, наплевав на все, заорать «ловите шпиена»! Однако, тут мне все же повезло. Я увидел …
  - Вот! Точно! – еле сдерживаясь, чтобы не запищать от радости, прошептал я. – Патруль!
  Возвышаясь над гомонящей, толкающейся толпой на перроне стоял высокий худой капитан с красной повязкой на правой руке. Взгляд его быстро пробегал по проходящим мимо него людям в одну сторону, а потом возвращался обратно. Чуть позади него стояла пара бойцов комендантского взвода – один щуплый красноармеец, а второй невысокий крепыш. У обоих за плечами висела винтовки.
  Не долго думая, я отпустил подол платья Настюха и нырнул в толпу, которая бурлящим поток проносилась возле стоявшего поезда. С первых же метров я не один и не два раза пожалел, что еще кроха и не могу своим весом проложить себе путь. Да, меня, как надувной шарик толкали, пинали жирными бедрами, чемоданами, кошелками, какими-то мешками. Я едва успевал уворачиватьс от некоторых особо опасных предметов, проскальзывая между снующими пассажирами.
  - Дядя… Дядя, - наконец, я пробился к патрулю и настойчиво дергаю капитана за роскошные галифе. – А-а-а-а-а!
  Однако, в шумной разноголосице перрона мой детский голосок был совершенно не слышен. Теряя терпение от того, что враг мог уже исчезнуть, я дергал за штанину сильнее.
  - О, малец! Товарищ капитан, смотрите! – первым на меня все-же обратил внимание не командир, а один из его красноармейцев – коренастый крепыш. – До вас тут просятся.
  И тут капитан обращает на меня внимание. Он приседает на корточки и внимательно рассматривается меня. «Матерый товарищ… Глазищами так и зыркает, - я изо всех сил пучил свои оловянные глазки, делая испуганный взгляд. – Такого глазками кота из Шрека можно и не пронять».
  - А-а-а! – я вновь прочищаю голос и несколько раз тыкаю пальцем в сторону нашего попутчика. – Тама, тама, - говорю я требовательно, правда, писклявый голос совершенно сводил на нет весь этот тон. – Тама плохой дядя! – я вновь ткнул пальцем в сторону своего вагона, где вроде еще виднелся тот лейтенантик. – Он пуф – пуф – пуф, - надув щеки, я довольно правдоподобно изобразил стрельбу из пистолета. – Плохой, злой дядя, - и чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, я вновь ткнул пальцем в сторону того парня. – Пиф – паф злой дядя!
  Видит Бог, я ожидал от капитана почти всего. И громкий ржач, и добродушное ворчание с похлопыванием по спине. Мол, давай-давай, до свидания! Не беспокой взрослых дяденек! Но, последовавшее дальше, оказалось для меня некоторым шоком…
  - Говоришь, плохой дядя, - на лице капитана не было и намека на улыбку или сарказм; наоборот, он говорил совершенно серьезно, словно ему каждый день трехлетние дети сдают тепленькими немецких диверсантов. – Пиф – пав, значит, - я тут же ожесточенно закивал головой. – Тимонин!
  Вышедший из-за его спины боец, уже тянулся по стойке смирно.
  - Что лыбу давишь? Видишь, ребенок надрывается?! А вдруг что-то серьезное…, - он говорил спокойно, размеренно, а сам то и дело косил в сторону вагона. – Эх, Тимонин, не был ты в Манчжурии! Там вот такие пацаны, от горшка два вершка, столько всего знаю, что тебе и не снилось! И, вообще, было распоряжение. Проверять всех подозрительных! Всех, высоких и низких, бородатых и лысых! Понятно тебе? Давай-ка мухой вон к тому младшему лейтенанту, - он кивнул головой в сторону. – Вон, к артиллеристу! И вежливо, с уваженьицем, попроси у него документики. На сидор за спиной погляди. А мы пока тут посмотрим…
  Сам же медленно встал и тихо пробормотал:
  - Говорят, устами младенца глаголит истина... А ты, дружок, у нас где родителей потеря… Проклятье, улизнул, чертенок!
  Естественно, я не собирался околачиваться рядом с ним. «Ищи, товарищ капитан, дураков в другом месте! - винчиваясь ужом в толпу, приговаривал я про себя. – Я лучше с партера на основное действие погляжу… А вот у нас и Тимонин».
  Не удалось вскарабкаться на массивное каменное основание старинного фонаря, который словно древний маяк возвышался над перроном. Отсюда было неплохо виден наш вагон и улыбающийся младший лейтенант, который что-то рассказывал красноармейцу с красной повязкой. Вот, из нагрудного кармана гимнастерки он вытащил какой-то листок или бумажку и протянул ее Тимонину, который, кажется, начал ее изучать.
  - Чего он там заснул что ли? – в нетерпении топтался я на каменном пятачке, чувствуя, что у меня затекают ноги. - Сказал же тебе старшой, что сидор его нужно потрясти! Сидор, глухой!
  Наконец, Тимонин закончил изучать квиток и вновь что-то спросил. Потом кивнул головой. Лейтенант в ответ громко рассмеялся и спокойно стащил с плеча сидор, ставя его на землю.
  - Ах, вот ты где, маленький негодник! - в этот самый момент, когда все могло разрешиться, мое ухо вдруг обожгло огнем. – Мы тут места себе не находим, а он гуляет! Потеряешься ведь! Слазь давай!
  Меня уже тащили вниз, когда я бросил последний взгляд назад. Лейтенанта уже на старом месте не было, а Тимонин стоял, навалившись на вагон. «Как же так? Пустышка что ли?! А шоколад, а гвозди?». Красноармеец же вдруг начал сползать по стенке вагона вниз. Но меня уже, схватив в охапку, тащили прочь от перрона…
  С перрона в большим трудом нам удалось выбраться. Еще один отправлявшийся на восток поезд штурмовало уж слишком много народа. Подозрительно много народа.
  Бабушка, ступив на каменную брусчатку возле одного из высоких домов, на несколько минут остановилась. Подслеповатыми глазами она что-то довольно долго изучала на прибитом к забору указателе. Наконец, видимо ничего не разобрав, она вцепила из проходящих мимо людей какого-то солдатика - высоко, худого, на котором гимнастерка со штанами болтались как на вешалке.
  - Запамятовала я что-то, мил человек. Кружусь, кружусь здесь. А ты, вижу, все здесь знаешь, - красноармеец, совсем еще мальчишка, похоже недавно призванный, важно расправил плечи, стараясь казаться старше и еще выше. - Подскажи, где бы мне племянника свого найти. Тута он где-то служит. Начальник, - солдатик еще сильнее наморщил лоб. - Ефим Моисеевич Фомин. А?
  Красноармеец ответил не сразу. Коснувшись висевшей через плечо винтовки, он пару мгновений шевели губами, словно вспоминая всех «Ефимов Моисеевией» в Бресте и гарнизоне. Однако, тут до него дошло, что начальник и Фомин здесь может быть только одним человеком.
  - Товарищ комиссар..., - разинул он рот. - Конечно, мамаша, конечно. Знаю, где сейчас находится товарищ полковой комиссар. Здесь у него место расположения. Давайте, я вас провожу.
  Судя по тому, с каким пиететом, он посмотрел на бабушку, Фомин здесь был, действительно, большим начальником. «Похоже, это тот самый Фомин, что был одним из руководителей обороны, - прокручивал я в голое, пока мы шли по улице. - Возглавлял часть гарнизона, когда бойцы пошли на прорыв. Сам же, кажется, попал в плен, где его кто-то выдал... Да-а, херовая судьба!».
  Оказалось, до того здания, где заседал комиссар было три или четыре сотни метров. Но «чапали» мы до него минут пятнадцать... Наконец, мы оказались перед старинным двух этажным домов с небольшими окошками. Весь из красного мощного кирпича с характерными украшениями, в свое время до, видимо принадлежал какому-то купчине.
  Красноармеец провел нас внутрь, по коридору и, отдав честь какому-то военному за столом, исчез за большой дверью.
  - Ефим Моисеевич, туточки до вас! - открыв дверь, с характерным говором доложил красноармеец. -... Есть! Проходите мамаша, - он посторонился, пропуская на внутрь. - …
  Мы вошли, и тут я впервые увидел в живую одного из легендарных руководителей обороной брестской крепости — полкового комиссара Фомина. Вставший при виде нас командир, был невысокого роста, худощавый, с темными волосами. Особенно запомнились в это мгновение его глаза — глубоко посаженные, иссиня черные и … воспаленные, словно он не спал много часов подряд. Чуть позже, мы узнали, что комиссар, действительно, не спал уже больше полутора суток, еще держась лишь на одной силе воле.
  - Я вас слуша..., - начала, он не сразу узнав бабулю. - А! Тетя Маша! Что вы здесь делаете? - и, если честно, я в его голосе, совершенно не услышал радости; даже, наоборот, в голосе явно сквозила какое-то нескрываемое беспокойство. - Да, еще с детьми... Как же так?
  И дальше оба они, красные как помидоры, бабуля и ее племянник о чем-то яростно спорили. Первая степенно, но напористо, второй сильно жестикулируя...
  Фомин пытался отправить нас обратно на вокзал и посадить на первый же поезд на восток. Он через слово говорил «НАДО», «СРОЧНО», «ОЧЕНЬ ВАЖНО», напирая на какие-то обстоятельства и при этом не произнося о них вслух. Наконец, когда бабуля его в конец достала своим упорством и желанием во чтобы-то ни стало добраться до злополучных Дубков, комиссар выдал:
  - Тетя Маша скоро война, - произнес он сквозь зубы, чуть ли не рыча. - Война, тетя Маша. Немец попрет прямо здесь. Другой дороги тут нет, - он сверлил ее красными воспаленными глазами. - Вот прямо тут, в этом самом месте, снаряду будут рваться.
   Бабка же тихо перекрестилась и с окаменевшим лицом забормотала:
  - Значит, правда, война. Прости меня Господи, - тонкие пальцы старушки еще сильнее прижали к груди сверток с иконой. - Значит, предупреждала это нас Матушка - заступница..., - Фомин с удивлением на лице, пытался понять, о чем это его тетя говорит. - Говорю Ефимушка, Матушка наша Заступница, Богоматерь, кровавыми слезами плакала. Предупреждала нас грешных, что грядут страшные антихристовы времена..., - бабуля, растирая слезы, схватила комиссара за рукав. - Помоги Ефимушка, дай машину. Мы только до Дубков и обратно. В скит нам нужно. Матушка Фрося наказ дала. Никак нельзя ослушаться, - и по ее глазам было совершенно понятно, что старая женщина не отступится; если надо, она и пешком пойдет в это, расположенное в лесу, село. - Помоги...
  - Хорошо, хорошо, - он все-таки уступил напору бабушки, которая перла вперед словно тяжелый танк, твердя об одном и том же. - Дам я машину, чтобы вас докинули до этих чертовых Дубков. Сегодня же дам, - тут он подошел к женщине вплотную и негромко добавил. - Тетя Маша, только я прошу вас... Через сутки уезжайте оттуда. Я послезавтра я снова вышлю машину, чтобы забрать вас. Понимаете? Ровно, через сутки! Ни минутой позже...
  После этого разговора бабушка, забрав Настюха, ушла в какой-то только ей известный магазин, оставив меня на пару часов в приемной у своего племянника. Фомин же, выдав мне тяжеленную металлическую модельку танка в качестве игрушки, уже через пару минут совершенно забыл обо мне. И это было неудивительно, его телефон звонил практически непрерывно!
  - … Как нет транспорта?! - кричал Фомин в телефонную трубку, устало растирая глаза. - И что? А я вам его откуда возьму, рожу что ли? Ты, что не понимаешь, что все подследственные до завтра должны быть вывезены из Бреста?! Понимаешь, значит. Тогда и решай проблемы, раз понимаешь! Чтобы к 16 ноль-ноль машины были на месте!
  Кинув трубку на месте, комиссар откинулся на спинку кресла и несколько секунд с силой тер грудину в районе сердца.
  - Машков! Еще чаю давай! - во второй комнате, где за столом разбирал горы каких дел его заместитель, тут же кто-то вскочил. - И заварки клади не жалей, а вырубает.
  Я же тихонько сидел в углу на колченогом стуле и медленно елозил игрушкой по матерчатой оббивке стула, стараясь лишний раз о себе не напоминать. «Бл-ть, я вынул счастливый билет... Здесь же крутятся все самые последние новости. И чем я дольше тут просижу, тем больше, соответственно, узнаю».
  - Фомин! - раздраженно произнес он в трубку, когда вновь раздался звонок. - Да! Да! Транспорт будет! Всех вывезем. Архив? Сколько там мешков? - напряженно слушая, комиссар медленно выстукивал по столешнице стола костяшками пальцев какой-то незнакомый ритм. - Ладно, в кузов все покидаем. Должно влезть... Слушай, Палыч, что там у нас с семьями комсостава? Ну? Что? - он аж побагровел от услышанного, медленно вставая с места. - Идиот! Какая провокация? Это сообщение пришло по спецсвязи! Быстро, слышишь, быстро, поднимай свой зад! Оповестить членов семей командиров! В течение суток! Сколько их там? - в трубке видимо что-то мычали в ответ. - А кто знает? Черти в лесу?! Да?! Завтра же начать эвакуацию! Ты что... Какое еще барахло? Бросить все!
  Эбонитовая трубка вновь упала на место, а комиссар никак не мог успокоиться.
  - Совсем мышей не ловят там... Пол Бреста уже снялась с места, а эти, как клуши, расселись и зад свой греют, - бормотал он, вновь потянувшись к груди и начав ее усиленно растирать. - Барахло еще надумал с собой забрать... Дурак! Тут людей бы успеть вывезти, - взгляд его поднялся к стене и с ненавистью остановился на отрывной календаре, где красовалась «горящая дата» - 19 июня 1941 г. - Дурак!
  Машинка у меня в руке почти остановилась, едва касаясь седушки. «Вывозят зеков семьи офицеров. Похоже, письма мои все-таки дошли туда, куда нужно. Или может сработал вариант с Жуковым. Уж больно он тогда в туалете потрясенно молчал, когда я начал ему рассказывать обо всем этом приближающемся дерьме... А, собственно, какая на хрен разница! Главное, поверили и началась хоть какая-то движуха».
  К сожалению или к счастью, вскоре меня вновь забрали из приемной. Бабушка, расцеловав племянника и перекрестив его (отчего тот поморщился), с какими-то свертками направилась на выход из здания. И уже через полчаса мы отправились в путь по старинной брусчатке многострадального города.
  
  
  
  
  
  6. Удавка затягивается
  
  Отступление 10.
  г. Москва
  Совершенно секретно. Служебная записка. Штамп «Секретно-политический отдел Главного управления государственной безопасности НКВД».
  «... Автором всех образцов несомненно является одно и то же лицо. Об этом говорят общие признаки почерка, проявляющиеся в большинстве букв рукописи и характеризующие ее исполнение в целом.
  … Почерковедческая экспертиза всех представленных образцом (под номерами от 1 до 15) указывают на высокий уровень владения письменной речью. В образцах крайне редко встречаются орфографические и пунктуационные ошибки. ... Отмечается высокая степень лексических и стилистических навыков письма.
  Выделенные характерные черты почерка позволяют говорить о том, что автор представленных образцом получил качественное образование, предположительно в высших образовательных учреждениях. ... Богатство словарного запаса, характер употребления термином и понятий … указывает скорее на гуманитарную специфику образования автора, чем на естественно-научную.
  … При этом степень и характер сформированности письменно-двигательного навыка идут в разрез с предположением о хорошем владении общими письменными навыками. Многочисленные структурные, геометрические и динамические характеристики букв и слогов (неровные переходы между буквами, неравномерный нажим письма, нечеткие структурные элементы письма) указывают на … Следует предполагать, что у автора образцов был перелом кисти...
  Предположительно, объект является мужчиной сорока — пятидесяти лет, получившим образование одном из высших учебных заведений царской России. Перенес перелом кисти ...
  
  Отступление 11.
  г. Москва
  Кремль, кабинет Сталина
  
  
  Застывшее в воздухе напряжение, казалось, можно было резать ножом. Стоявший у края стола невысокий полноватый человек в круглых очках дико потел. По его покрытому красными пятнами лицу с выпученными глазами стекали крошечные капельки пота.
  - Знаешь, Лаврентий, - прямо напротив него, буквально в нескольких шагах, стоял другой человек, медленно и хорошо выверенными движениями, за которыми чувствовался значительный опыт, набивал курительную трубку табаком. - Когда мы назначали тебя на такую должность, то были уверены, что ты справишься с этой ответственной работой в отличие от твоего предшественника, - Сталин на мгновение оторвался от своего занятия и укоризненного взглянул на Берию; и, казалось, в его взгляде не было ничего кроме отеческого сожаления, но застывшего наркома вновь «сердце провалилось в пятки». - Вот скажи мне, товарищ Берия, - тот явно вздрогнул. - Я совершенно не понимаю...
  Из раскуренной трубки медленно клубился едва заметный дымок характерного едкого запаха. Хозяин кабинета начал медленно прохаживаться вдоль стола, то и дело посматривая на своего гостя.
  - Правда, не понимаю..., - в его голосе вновь прорезался явные акцент и, действительно, послышалось искреннее недоумение. - Как столько сотрудников целого наркомата, на который страна никогда не жалела никаких средств, не могут найти одного единственного человека? Вот объясни мне это, товарищ Берия?
  Нарком сглотнул возникший в пересохшем горле ком. Он ясно понимал, что с каждой новой секундой его молчания шансов еще раз услышать в уст Сталина наименование «товарищ» у него остается все меньше и меньше.
  - Товарищ Сталин, - хрипло начал, едва не скатываясь на сипение. - Сотрудники наркомата работают круглосуточно. Специальная группа ответственных работников, имеющих большой опыт оперативно-розыскной работы, уже выехала в город Вязму. Обнаружено, что именно в почтовые ящики Вязьмы были выброшены все обнаруженные письма. На настоящий момент нет никаких сомнений, что здесь действует не один человек, а целая организованная группа.
  Берия прекрасно понимал, опираясь на опыт подготовки и последующего разгрома липовых, а иногда и не совсем липовых диверсионных или террористических организаций, что Сталин скорее поверит в существование полноценного заговора, чем в добрую или злую волю одного человека. Поэтому, и старался «копать» именно в этом направлении.
  - Я уверен, товарищ Сталин, это полноценный заговор, - теперь уже пришла очередь хозяину кабинета вздрогнуть; правда, было непонятно, это произошло от страха или от удивления. - Возможно, это даже дело рук военных. Пока конечно, нет доказательств, но многое указывает на нечто похожее с Тухачевским... Письма нельзя было подготовить, не владея большим объемом оперативной и стратегической информации о состоянии Красной Армии. Особенно настораживает факт того, что авторы письма наиболее осведомлены о состоянии войск Западного военного округа, - тут он сделал крошечную паузу и вновь продолжил. - Насколько вы помните, товарищ Сталин, Западный военный округ возглавляет Павлов, близкий друг генерала Жукова. Тем более последний не так давно был у него..., - Берия попытался «закинуть удочку» на предмет применения к некоторым военным особых методов. - Вот если бы начать разработку...
  Однако, дальше случилось то, что нарком ожидал меньше всего. Сталин вдруг выругался.
  - …, - неожиданно с чувством выдал он матерную конструкцию. - Лаврентий, … , ты совсем...?! - посеревший от страха Берия покачнулся и едва устоял на ногах. - Совсем? Какой, к …, Павлов?! Какой Жуков? Какая, к …, группа?
  Сталин резко схватил лежавшие на столе бумаги и с силой их кинул в лицо наркому.
  - Бл-ть, нет никакой группы! Понимаешь, нет! Нет! - слова он словно гвозди вколачивал. - Вот, это слова твоей же группы! Все это писал один человек! И бросили в одном городе, в один почтовый ящик! И, бл-ть, многое же из этого оказывается правда! Ты понимаешь?! Какая, к черту, спецгруппа? Да, с него пылинки сдувать нужно! Пылинки!
  Сталин же, для которого много из этих писем и впоследствии тайного доклада Жукова, оказались настоящим откровением и, более того, жестким ударом по его самолюбию. Конечно, вслух он не говорил, какой он гениальный полководец, но где-то в глубине его души бродили похожие мысли. А, оказалось, что страна-то со всеми ее десятками тысяч танков, самолетов и пушек и не готова к современной войне...
  - Хоть землю рой, но найди его...
  
  _______________________________________________________________
  
  
  
  Окрестности г. Бреста.
  Грунтовая дорога на северо-запад, к границе.
  
  Затуманенными глазами я смотрел на петляющую грунтовку, на, деревья, наступающие на дорогу, и все более отчетливо понимал всю бессмысленность этой поездки. «Да, что же это я? Так и брошу все? Поеду в это проклятое село, в белорусскую глухомань, и спрячусь там по женской юбкой?». Ведь, получится все именно так! Все самые тяжелые годы он просидит в безопасности, в тепле, сытости, пока остальные, в том числе и его родственники, будут молча умирать в окопах, за рычагами танка и станка.
  И он так живо себе представил эти картины, что даже, не ожидая от себя, заскулил. Тихо, тоскливо... Тут же на лоб ему легла суха рука бабушки и раздался ее глубокий с легкой хрипотцой голос:
  - Умаялся совсем. Вон аж глазки закрываются. Потерпи, потерпи, родимый, доедем чай...
  Однако, доехать до места им в этот день так и не удалось. Примерно, через пару километров на дороге нам встретился милиционер. Размахивая пистолетом, он кричал, что впереди какие-то уголовники напали на сельсовет и срочно надо в город за помощью. Словом, через час — полтора мы были снова в городе, у Фомина.
  Тот еще утром отправил свою семью на восток, поэтому разместил нас в своей квартире. Тогда же он сказал, что придет поздно и просил сразу же ложиться спать и его не ждать.
  ...Больше ждать я не мог и решил действовать этой же ночью.
  И выждав для верности с полчаса, ока все уснут, я тихо выбрался из кровати, осторожно пробравшись через закутавшуюся в одеяло Настюху. «Развалилась, как мамонт. Не пройти, не проехать... Чертова дверь, хрен откроешь». Через дверь я уже попал в длинный коридор, в конце которого горел свет. «Фомин-то пришел, кажется... Хорошо».
  Помня, что спешка нужна лишь при одном деле, я не торопясь заглянул из коридора на кухню. Увиденное там меня сначала насторожило. Полковой комиссар сидел у раскрытого окна с зажженной папиросой и негромко разговаривал с … самим собой.
  - Что Ефимушка, не ожидал такого бардака? - ворот его кителя был широко расстегнут, демонстрируя голую шею. - Бл-ть, десять лет готовились — готовились, готовились — готовились, а оказалась, ни хрена-то мы и не готовы! Вот так-то!
  На столе перед ним стояла початая бутылка водки и наполненный на половину стакан.
  - Как же так, Ефим? - запрокинув голову, он медленно выцедил стакан. - Скажи мне, как же так могло случиться? В газете пишут, по радио говорят, инспекционная рожа с высокой трибуны говорит, что все в порядке, все хорошо.
  Комиссар явно был пьян и сильно на взводе, вдобавок.
  - И сам ты, мил друг Ефимушка, тоже писал туда, - пьяно улыбаясь он посмотрел на потолок. - Что все в порядке во вверенных тебе соединения. Писал ведь? - самому себе же он вновь кивает. - Писал, а как же?! Войсковые соединения … стрелковые части, - время от времени он икал, заглатывая слова и целые предложения. - Демонстрируют высокие успехи в военной подготовке и политическом... И способны единым мощным ударом нанести поражение любому врагу... Бл-ть! А на самом деле, Ефимушка?
  Фомин дотянулся до бутылки и вылил остатки водки себе в стакан.
  - На самом деле..., - он крепко сжал пальцами стакан и несколько секунд пристально всматривался в запотевшее стекло. - Хм... На самом деле крепость одна большая ловушка. Дивизии, артиллерия, танки, мы все это даже приготовиться не успеем... Здесь же все, как на ладони.
  Я высунулся из-за угла коридора, внимательно следя за комиссаром. Чувствовалось, «клиент практически дозрел» и скоро его можно было брать голыми руками. Однако, тут я потерял равновесие и, буквально, вывалился на середину кухни.
  - Ого, малец?! - удивленно пробормотал Фомин, наклонившись чуть вперед. – Значит, разбудил я все-таки тебя. Иди-ка ты спать, пока бабуля не заругала. Она ведь так приложить может, что держись, - мужчина добродушно мне подмигнул. – В гражданскую одна троих деток поднимала. А когда мои все родичи от холеры сгинули, взяла и меня к себе. Вот какая бабуля! – он ладонь сжал в кулак и с силой им тряхнул. - Кремень!
  Я же, сделав, насколько только мог грозное лицо, медленно подошел к столу и взобрался на второй стул. Наверное со стороны мой нахмуренный лобик, вздернутые брови, смотрелись и комично, но в тот момент я думал иначе.
  - Смотри-ка, силён. Не трусишь, - тут комиссар опустил голову и, обняв ее ладонями глухо произнес. – А я, брат, трушу… Страшно мне.
  Я положил свои маленькие кулачки на стол и приготовился внимательно слушать его. Чувствовалось, Фомин достиг той стадии опьянения, когда ему требовалось с кем-то поговорить.
  - Сутки назад из Москвы пришло предупреждение о том, что немцы в ближайшее время немцы готовят крупную провокацию. С применением танков, артиллерии и самолетов, - он горько усмехнулся и посмотрел прямо мне в глаза. – И, знаешь, что было приказано делать крепости? Ха-ха… Держаться и не поддаваться на провокации. Понимаешь, держаться и не поддаваться на провокации. Ха-ха, - я продолжал молчать, выжидая тот самый единственный момент, когда станет пора «ставить свои две копейки». – Не-ет, чует мое сердце, не будет никакой провокации. Нет. Будет совсем другое… Что-то другое… Всю последнюю неделю город стоит на ушах. Из своих нор всякие недобитки, сволота полезла. Милиция не справляется, пришлось вводить дополнительные военные патрули. С той стороны [границы] бегут десятки перебежчиков и все, как заводные твердят одно и тоже…, - я насторожился. – Война! Вот-вот начнется война! А мы тут со спущенными штанами…
  «Вот, он этот момент!». У меня ойкнуло в сердце. «Сейчас или никогда»!
  Я наклонился вперед, почти ложась на столешницу, и глухим (насколько только мог) голосом произнес, сверля его глазами:
  - Прекрати ныть, комиссар! Ты же мужик, а не баба! Что ты скулишь, как побитая собака!
  Раньше я всегда считал, что выражение «трезветь на глазах» это всего лишь такая фигура речи. Однако, в то самое мгновение, когда я произнес первые слова, с лицом Фомина прямо на глазах стали происходить удивительные вещи.
  Его квадратная челюсть медленно поползла вниз. Лицо же с выпученными от дикого удивления глазами начало то бледнеть, то краснеть.
  - Что? – он попытался встать со стула, но у него ничего не получилось. – Что … ты сказал? – рукой комиссар вцепился в край стола, попутно сметая на пол бутылку и стакан. – Допился… Кто ты?
  Усмехнувшись, я оскалился словно пес.
  - Это не важно, - продолжал давить я. – Совершенно не важно. Главное другое, комиссар. Для тебя главное это время! – ошарашенный мужик совершенно ничего не понимал. – Время до первых артиллерийских залпов по крепости! Время до того, как ты, Ефимушка, вместе с оставшимися в живых защитниками крепости попадешь в плен! Время до твоего расстрела…
  Глаза комиссара при слове «плен» сверкнули огнем, и он заскрипел зубами.
  - Врешь, паскуда! Врешь! – шипел Ефим, вставая с места. – В крепости больше дивизии бойцов, почти батальон танков и две гаубичные батареи. Любой… любой, кто сунется к нам, получит такой удар, что не соберет зубов!
  Честно говоря, в эти несколько мгновений, пока Фомин разъяренным медведем нависал надо мною, я чуть было не обделался. Уж больно жутким было выражение его лица: перекошенный рот, бешенные глаза.
  - Ты головой-то подумай, - я отстранился чуть назад; когда перед тобой такое пышущее злостью лицо, лучше быть от него на расстоянии. - Крепость — это каменный мешок, из которого лишь несколько выходов. До границы здесь жалкие километры. Для орудий — это раз плюнуть!
  Я торопился рассказать ему все, что знал. Нутром чувствовал, что комиссар вот-вот потеряет терпение.
  - Немец же здесь каждый камешек знает! Они с 39-го года тут каждый сантиметр зарисовали, каждое здание. А немецкая разведка? Сколько вы непонятных личностей за последнее время ловили? А? - Фомин уже не хватался за стол, а тихо сопел; видимо, что-то из моего рассказа его все-таки зацепило. - А самолеты с крестами не летали? Все ваши склады, все объекты инфраструктуры, - я уже шпарил как по написанному в проспектах Брестского музея, в котором был несколько месяцев назад. - Нанесены на немецкие карты и будут разрушены первыми же залпами орудий. Вы же как на ладони! Полчаса артподготовки, и дом комсостава, склады с продовольствием, оружие и бронетехникой, превратятся в руины! - я говорил и говорил, быстро, захлебываясь; а перед моими глазами стояли живые картинки кино, где полураздетые красноармейцы с безумными перекошенными лицами бежали в сторону врага. - О чем вообще говорить, если у вас в крепости даже колодца нет! А когда взорвут водопровод, что пить будете? Из речки? Так туда не подойти, все просматривается и простреливается..., - выдохнувшись я замолчал. - ...
  Что думал в эти мгновения комиссар, я не знал и не мог знать. Не знал я и того, насколько он поверил в мои предупреждения. Однако, я видел, как с него спала вся злость, как опустились его плечи и потухли глаза. «Давай, давай, Ефим, шевели мозгами! Ты же командир, а не пенек с глазами! Думай, думай, крепко думай...».
  Так молча, мы сидели где-то минут пять — семь. Я буравил глазами стол,. Он все пытался закурить, но непослушные пальцы никак не могли зажечь спичку. С каждым очередным движением спичка ломалась.
  - Так, вот что я решил, - наконец, комиссар что-то для себя решил. - Завтра, я договорюсь с теткой, чтобы вы еще на денек задержались. Чтобы вскоре не случилось, ехать к границе вам нельзя. Я попробую уговорить ее ехать обратно... И еще, - он внимательно посмотрел на меня. - Завтра я пришлю за тобой машину. Тетке скажу, что обещал тебе экскурсию. Ей ни слова! Понял?! Завтра решим, что с тобой делать. Если все правда, то я должен доложить наверх... А сейчас, иди спать. Мне надо подумать. Давай, вперед.
  Не чего не говоря, я сполз со стула и, шаркая ножками, пошел к коридору. Уже на выходе из кухни я обернулся и заметил, как комиссар что-то быстро — быстро строчил в своем блокноте...
  Добравшись до своего места, я тут же вырубился и проснулся лишь тогда, когда меня кто-то начал сильно трясти.
  - Вставай, соня. Быстрее. Время уж скоро к обеду, а ты все дрыхнешь, - оказалось, это Настюха меня трясла меня за плечо. - Там машина из крепости пришла. Боец такой ушастенький внизу стоит. Говорит, его командир тебе экскурсию в крепость обещал. Быстрее поднимайся.
  После таких слов я буквально подпрыгнул над постелью. Правда, потом пришлось еще минут десять сражаться с детской одеждой. Какие-то колготы, то ли брюки то ли шорты, словно деревянные ботинки...
  - Ну, здравствуй, - внизу меня, действительно, ждал лопоухий красноармеец, улыбающийся во все свои зубы. - А, товарищ полковник, говорит племянника моего встретить надо. Ух, руку-то как жмешь! Силен! - рассмеялся боец, когда я с серьезным видом протянул ему свою ладошку. - Давай-ка, залазь в кабину. Чай не ездил еще на таком! Машина зверь! Полторы тонны берет, - не унимался паренек, продолжая болтать. - Держись, сейчас поедем... А что молчишь? Машина не понравилась? А товарищ полковник, рассказывал поговорить ты силен...
  В пути мне все же пришлось что-то пищать одними междометиями. Детское горло все равно надо было тренировать, а таким болтуном делать это было лучше всего.
  И все же, я вздохнул с облечением, когда мы добрались до ворот. Судя по характерным башенкам это были Тереспольские ворота.
  Сильный руки красноармейца спустили меня с кабины, и я оказался в нескольких шагах от дощатой поверхности моста, ведущей к краснокаменной твердыне… Брестская крепость.
  Словно возникла из средневековья часть крепостной стены вместе с высокой двух этажной башней. Массивная, приземистая, таращившая во все стороны амбразурами окон, она смотрелась грозной преградой на пути любого врага.
  - Сильно?! А то! Крэпасц, она матушка, така, кого хочь напугает, - рассмеялся боец, замечая мой ступор. – Пошли, малец, товарищ комиссар, ждет наверное уже.
  Его голос доносился ко мне словно из тумана. Он был ватным, не четким. «Что он там гундосит? Бог мой, это же Холмские ворота…». Я шел, еле передвигая ноги, и не мигающими глазами всматривался в красную громадину. «Они же совершенно целые!». Было совершенно дико видеть все это целым, совершенно неповрежденным!
  Я же прекрасно помнил другими эти ворота и стены, в моем времени покрытые, словно сыр трещинами, выемками, зазубринами, выщерблинами.
  - Отстаешь, малыш! – не унимался смеющийся боец, протягивавший ко мне руки. – Давай, быстрее.
  Сейчас крепость казалось картинкой, сверкающей новизной и прилизанностью. Кирпичная кладка и брусчатка под ногами блестела после дождя, контуры бойниц и окон были ярко подведенные белой краской. И даже нависавшие над воротами две башенки казались изящными и игрушечными.
  - Давай-ка мне руку. Вот, так, - потерявший терпение боец схватил меня за руку и потащил, словно на буксире. - Молодец.
  Вот таким живым прицепом я и оказался на внутри крепости – там, где уже завтра должен был начаться огненный ад.
  -Вот здеся постой, - мой усатый нянька доел меня до какого-то двух этажного здания и, оставив одного на крыльце, исчез в здании. – Я мигом!
  «Мигом он… Иди, иди, а я пока осмотрюсь». Я с любопытством таращился по сторонам, с трудом узнавая здания и постройки крепости. Многое, что в моем времени просто не сохранилось, сейчас возвышалось во всей красе. «Казармы… Все блестит, покрашено, побелено, подметено… А это что за здание? Его я что-то не помню. Это же будущая церковь! А сейчас это клуб и сегодня в нем, вроде, должны кино про Чкалова показывать… А эти красавцы куда еще собрались?».
  Мимо меня залихватской песней вышагивала колонна красноармейцев. Четко печатая шаг, улыбаясь.
  - Митька! Митька, твою за ногу! – раздался вопль позади меня, когда колонна начала исчезать в воротах. – Куды это вас? – мой нянька сломя голову слетел с крыльца и подбежал к конопатому бойцу, маршировавшему последним. – Мы же сегодня Чкалова должны смотреть.
  Я тоже подошел к ним ближе.
  - В полевой лагерь выводят нас, - огорченно махнул рукой конопатый боец. - Эх-ма, все люди как люди, а мы в поле сидеть будем, комаров кормить. И нагрузили ведь как верблюдов. Лейтенант приказал по четыре боекомплекта на руки выдать.
  Ремень его, действительно, оттягивали не две, как обычно, а четыре поясные сумки с боеприпасами.
  - Неделю назад ведь уже выводил нас в полевой лагерь. Теперь вообще очередь второго батальона, - прокричал конопатый и бросился догонять своих, которые уже были на середине моста. - …
  - Да, дела…, - задумчиво проговорил мой сопровождавший, встречая глазами направлявшуюся к воротам еще одну колонну бойцов. – Суббота ведь, а тут такое… Да и в штабе какой-то бедлам. Все носятся как наскипедаренные! – пробормотал бормотать он, ни к кому не обращаясь; видимо, любил он поговорить сам с собой. – Я у них спрашиваю, начальство что ли какое к нам в гости едет? А они только руками как кочеты машут… Ух, вот ты где! – его взгляд, наконец, выцепил меня. - Товарищ комиссар занят. Сказал, чтобы я тебя тут поводил по крепости и все показал. Мол племяш мой пусть погуляет… Слышал? Погуляем?
  Я сразу же ожесточенно замахал головой. Побродить по крепости в компании такого говорливого сопровождающего, это было именно то, что мне нужно. «Видимо, вчерашняя беседа с Фоминым прошла не напрасно и он начал суетиться. Вон из крепости часть войск выводит… Интересно, что все-таки он задумал? Чтобы выводить войска нужен приказ, а его никто не отдаст, пока снаряды не начнут падать им всем на головы!».
  - Тама! - сразу же начал я рулить, раз уж представилась такая возможность; пальцем я ткнул в сторону видневшихся казематов, в которых, насколько я помнил, были устроены склады с продовольствием. - Хочу! Тама посмотреть.
  Повернув туда, мы медленно пошли мимо кольцевой казармы. Старинное здание даже внешне внушало к себе уважение. А если в добавок знать толщину его несущих стен, то уважение к крепости взлетало просто на недосягаемую высоту.
  - И чего там смотреть? Казематы они и есть казематы, - боец, державший меня за руку, с явным интересом смотрел то ли в сторону столовой то ли в сторону клуба. - Вон туда лучше посмотри! Видишь какой красивый дом.
  «Емеля! Какой это тебе дом?! - я повернул голову влево и увидел местный клуб, бывший Свято-Николаевский храм; это было массивное, приземистое здание с широким чуть обрубленным куполом. - Это клуб! И чего это его туда тянет? А! Кино... Понятно. Но нам надо поглядеть на склады».
   Подходя к углубленным в землю казематам, от которых лишь кирпичные входы-морды выглядывали на белый свет, я заметил какое-то странное шевеление. «А комиссар, действительно, не робкого десятка оказался... Смотри-ка». Я тут же сильно (насколько мог) дернул за руку лопоухого бойца, пытаясь тянуть его в сторону склада, откуда доносились голоса на повышенных тонах.
   - Ну, не могу, товарищ капитан! Не могу! Не положено. Бумагу треба с печатями. Чтоб все чина чинарем! - чуть не плакал полный мужчина в мятой гимнастерке, висевшей на нем мешком. - А сейчас никак... Я же говорю, начсклада уехал еще вчера, - спиной он стоял к металлическим воротам, закрытым на здоровенный замок. - Будет только завтра. Завтра, товарищ капитан, и получите продукты. Суббота ведь.
   Напротив него стоял высокий плотный капитан, в окружении двух бойцов. А в паре метров от них стояла полуторка, из полураскрытой двери которого выглядывало удивленное лицо бойца.
  - Один упорол куда-то, второй бумага нужна. Бл-ть, все через задницу! Ладно сейчас будет тебе отдельный приказ..., - капитан рубанул рукой воздух и повернулся к стоявшим сзади него бойцам. - Вы двое стойте здесь и следите, чтобы этот боров никуда не делся. А то спрячется, снова будем его искать. Понятно? А я в штаб приказ выковыривать.
  Проводив взглядом удалявшегося командира, я повернулся в другую сторону. Здесь уже смотреть было нечего.
  - Какой непоседа, - боец послушно повернулся вслед за мной, видимо, понимая, что со мною до столовой он так и не дойдет. - Ладно, пошли дальше...
  Я же в сотне шагов от нас заметил еще один грузовик, из которого десятка два красноармейцев что-то разгружали. Это были какие-то ящики, кажется. Небольшие ящики, в которых вряд ли хранились винтовки или автоматы. А судя по тому, как пригибались бойцы, ящики в добавок были и тяжелые.
  - Туда, - затыкал яростно я пальцем в ту сторону. - Хочу.
  С шумным вздохом за моей спиной мы побрели вперед, к грузовику.
  - Эй, славяне, чего в казарму тащим? - проводник мой наконец заинтересовался такой активностью возле своей казармы. - Уж не монпасье ли? - засмеялся он, кивая стоявшим в кузове бойцам. - Угостите?
  - Монпасье... Ха-ха-ха, - из кузова тут же раздалось ржание дву или трех здоровых глоток. - Угостим. Так угостим, что без зубов останешься.
  - А он, братцы, взрывчатку заместо сахару в чай класть будет, - добавил кто-то снизу, и ржание стало еще сильнее. - Иди сюды, насыпем тебе кулечек.
  Обидевшийся боец, повернулся к штабу, и не обращая внимания на мой недовольный скулеж, потащил меня за собой. У того самого двухэтажного здания с крыльцом он вновь на несколько минут исчез и почти сразу же появился.
  - Давай, брат, пошли. Ждут тебе уже, - он подхватил меня, и перенес через высокие ступеньки. - ...
  Едва войдя в кабинет, я аж присвистнул. Фомин, видит Бог, выглядел как загнанная лошадь. Прямо без слез и не взглянешь. Красный как у вампира глаза, мешки под ними, ввалившиеся щеки. «А мы ведь виделись с ним только вчера. Он получается всю ночь не спал, а потом еще днем носился...».
  - Садись, племяш, - усмехнулся он одними губами; остальное же лицо как было так и осталось неподвижной каменной маской. - Наконец-то, нам с тобой удалось поговорить... Видел, как все закрутилось? - я кивнул головой; к чему этот вопрос, если кутерьма в крепости видна даже невооруженным глазом. - Думаю, без особых вопросов мне удастся вывести из цитадели два стрелковых полка и все бронемашины. С танками же засада, - с досадой продолжил комиссар. - . Командир уперся как бык. Видите-ли ему особый приказ нужен... А остальным, что приказ не нужен? А мне? - закипал Фомин. - А то, что я без приказа вывожу из места дислокации целые соединения, это хвост собачий?! Это трибунал! Хорошо, пока еще волна не поднялась. Лишь слух гуляют среди бойцов и командиров...
  Я все это время сидел почти не дыша, как мышь. Внимательно слушал все, что он с горечью рассказывал. «А комиссар-то, не робкого десятка оказался. Красавец просто! Взять на себя такое, что мама не горю... А писали, что они все тут были запуганные, безинициативные. Ни хрена! Вон, настоящий орел напротив меня сидит!».
  - … Знаешь, я проверил то, что ты рассказал про водопровод. И правда, несколько снарядов в это здание, и весь гарнизон останется без воды... Проклятье, это же все на виду было! - чуть не выругался он, сжимая ладони в кулаки. - Мне тут нашли парочку местных, которые смогли показать, где в крепости раньше колодцы были. Уже сейчас в тех местах бойцы начали рыть. Не знаю успеем ли, но все же... Была у меня еще одна идея, - задумчиво произнес Фомин. - После твоих слов о каменном мешке, я подумал, что крепости не помешает еще один выход. Это должен быть такой проход, через который можно было бы в нужный момент ударить по врагу и скрыться в лесу, - я заинтересованно перегнулся через стол; «уж не подкоп ли он решил вырыть?». - Если крепость будет взята в кольцо, то уходить имеет смысл лишь на восток. Туда у нас ведут лишь одни ворота, через которые голым буром не пройти. Все положат за милую душу. Ставь на мост три — четыре пулемета и дивизию положить можно... Я вот что придумал. А если взорвать восточную стену одной из кольцевых казарм. Потом через пролом махнуть к реке и дальше...
  В этот момент в дверь кабинета постучали и одновременно со стуков за моей спиной появился тот самый капитан, что недавно скандалил с интендантом у склада. Вошедший командир был весь пунцовый от злости, словно наэлектризованный.
  - Товарищ полковник, - вытянулся командир. - Склад с продовольствием закрыт. Начсклада в Вязьме еще с прошлого дня, а помощник его ключи не отдает. Говорит, режьте меня, но без приказа не открою!
  Фомин резко подвинул к себе чистый листок с чернильницей и начал что-то писать.
  - Приказываю, в целях повышения боеготовности подразделений, дислоцированных в … создать в местах расположения каждого отделения недельный запас продовольствия, - громко прочитал он написанное. - Подпись, полковой комиссар Фомин. Левашов, вот приказ! - капитан взял сложенный вдвое листок бумаги. - Если этому куркулю и моего приказа будет мало, сажай его в холодную. Понял?!
   Тот козырнул, но почему-то не спешил уходить. Капитан несколько мгновений мялся, но потом спросил:
  - Товарищ полковник, по крепости ходят слух, что скоро немец перейдет границу... Но у нас же договор о ненападении. Ведь по радио говорил сам товарищ...
  - Товарищ капитан! - Фомин вскочил с места, прерывая Левашова. - Что бы ни случилось, вы командир Красной Армии. Вы давали присягу защищать Родину! Вам понятно?! - помрачневший капитан вновь встал по стойке смирно, а Фомин, тяжело, вздохнув упал обратно на стул. - Извини, Сергей, - негромко произнес комиссар, когда первый порыв злости прошел. - Весь как на нервах... Там, - он выразительно подчеркнул голосом это слово. - Есть мнение, что завтра немцы готовят крупную провокацию. Так сказать, попробуют проверить нас на прочность. Предположительно, - тут комиссар бросил взгляд на меня. - В провокации примут участие не только пехотные части, но и моторизованные и воздушные. Ударить, капитан, могут так, что у нас не только сопли, но и кровь потечет... И еще... Левашов, ружкомнаты в казармах сделали? Хорошо! Проверь, чтобы сегодня бойцы спали в одежде и с оружием в руках. Ясно? Выполняй.
  Едва же капитан скрылся за дверью, Фомин «сдулся» в прямом и переносном смысле. Еще недавно грозный и решительный полковой комиссар вдруг превратился в обычного уставшего мужчину, которые боится того, что может вот-вот наступить.
  - Все! Теперь, окончательно все закрутилось! Если завтрашнее воскресенье пройдет спокойно, то меня уже ничего не спасет, - сейчас, с глазу на глаз, он совсем не скрывал, что боится любого развития событий: и оказаться правым, и оказаться не правым. - Слушай, племяш... А, знаешь, почему я тебя вообще вчера стал слушать?
  Я вновь замер. Признаюсь, этот вопрос я не раз себе задавал и вчера и весь сегодняшний день. Почему мне поверили? Почему полковой комиссар фактически пошел на преступление, без приказа и весомых оснований начал выводить соединения из крепости?
  - А все просто. Твои слова ведь стали для меня последней каплей! - с красными, с лихорадочным блеском глазами, Ефим Моисеевич в эти секунды казался мне смертельно больным человеком, который изливал душу священнику. - Последнюю неделю с той стороны пришло уже больше десятка перебежчиков. Сначала шли местные жители, которые сочувствовали нам. Потом перешли границу и сдались пограничникам сразу трое немецких пехотинцев. Сразу трое, понимаешь?! И все они, словно заведенные, талдычили одно и тоже! Одно и тоже! Скоро война! В ближайшие дни война! - от сильного волнения пальцы комиссара гуляли по столу, словно живые: они то схватят карандаш, то чернильницу. - Три дня назад к вообще перешел целый офицер... Я видел карту развертывания первого эшелона немецких войск... А штаб округа … Ха-ха, - он засмеялся, но это было карканье, а не смех. - У них на все один ответ! Не поддаваться ни на какие провокации! Не отвечать стрельбой! Сидеть тихо, как сурки! Один раз, мне вообще предложили, для избежания инцидентов, отобрать оружие у бойцов. Ты понимаешь? Ха-ха-ха... И ведь не у нас одних такое. Я разговаривал с одним знакомым летчиком. Это наши соседи. У них же еще хуже! Нарушителей границы не сбивать! Огня не открывать, - с горечью в голосе продолжал он изливать душу. - А они по головам ходят! В наглую.
   Я не отрываясь смотрел на комиссара. «Вот, значит, как... Я просто оказался в нужное время в нужной точке, - промелькнуло у меня в голове. - А ведь он мог и не поверить».
  - А тут появился ты. Ребенок. Сопливое дитя, едва выглядывающее из под табуретки, - вновь усмехнулся он. - И заговорил со мной. Не замычал, не загугукал. Ха-ха-ха. А начал рассказывать мне о войне, о том, что вот-вот должно произойти... Я же чуть не поседел вчера, когда понял может произойти с моей семьей. Они ведь сначала и семьи комсостава запретили эвакуировать. Только два дня назад пришло распоряжение начать эвакуацию...
  
   7. Никогда не вставай на пути мчащейся лошади.
  Отступление 12.
  г. Москва
  ул Грановского, «Дом на набережной».
  
  За окном уже давно стемнело. Ночная Москва, чуть подсвеченная фонарями улиц, выглядела таинственной незнакомкой, скрывающей свое лицо за темной вуалью.
  - А-а, - вздрогнул лобастый мужчина, разметавшийся по кровати. - Стучал что ли? Саша, ты ничего не слышала?
  Лежавшая под бочком мужчины, женщина подняла заспанную темную головку и хотело что-то сказать. Однако, вдруг снова раздался стук. В дверь, действительно, кто-то настойчиво стучал.
  - Проклятье! - в лунном свете стало заметно как побледнел мужчина. - Саша, одевайся! - он уже стоял у окна и с напряжением всматривался вниз, где, как ему показалось, он стоял темный автомобиль. - Это за мной..., - произнес он уже шепотом.
  Фигурка молодой женщины, мелькнув красивой белоснежной сорочкой, тоже оказалась на ногах.
  - Слушай меня внимательно, - генерал армии, Георгий Константинович Жуков крепко сжал плечи своей супруги и горячо зашептал. - Это точно за мной. Видно, кому-то очень не понравились итоги моей инспекции и они решили от меня избавиться. Они же идиоты, Сашенька! Идиоты! - из глаз испуганной женщины непрерывным потоком текли слезы. - Слушай меня внимательно... Как только за нами закроется дверь, срочно собери все документы и ценности. Не реви, не реви, - стук тем временем становился все более нетерпеливым и настойчивым. - Успокойся, родная. Возьми самое — самое ценное. Не собирай все барахло! Соберешься и мигом на вокзал, где возьмешь билет в Саранск. Слушай внимательно...
  Через несколько минут Жуков, уже в галифе и чистой майке, уже стоял перед открывающейся входной дверью, за которой маячили несколько широкоплечих фигур в мундирах.
  - Капитан Говоров Никита Сергеевич, Наркомат внутренних дел, - у Жукова нестерпимо закололо в груди. - Товарищ генерал, извини за поздний визит. Дело особой государственной важности.
  «Все, - Георгий Константинович собрал всю свою волю в кулак. - Это конец. Сейчас, в воронок и … поедем «пить кофе» к этому подонку Берии». Однако, молодой капитан вдруг ПОПРОСИЛ РАЗРЕШЕНИЯ пройти внутрь.
  - Георгий Константинович, давайте поговорим на кухне. Мне срочно нужно прояснить некоторые детали вашей недавней инспекции, - Жуков, наклонив широкий лоб чуть вперед, пропустил капитана в квартиру. - Это не займет много времени...
  Недоумевающий генерал провел ночного «гостя» на кухню, где они расположились за столом.
  - Товарищ генерал, вот документ, подтверждающий мои полномочия, - в руки Жукова легла бумага с очень характерными фразами «ОБЕСПЕЧИТЬ МАКСИМАЛЬНОЕ СОДЕЙСТВИЕ», «ОСОБАЯ СЛЕДСТВЕННАЯ ГРУППА» и очень характерными размашистыми подписями «СТАЛИН», «БЕРИЯ». - Прошу вас вспомнить необычные события, произошедшие с вами в поезде?
  Жуков мгновенно вспотел. Ему вспомнился тот страшный разговор, когда его закрыли в туалете. «Суки, кто мог рассказать? Сергей? Костя? - перебирал он в памяти своих коллег по инспекции, с которыми будучи навеселе кое-чем поделился. - Бл-ть, кто из них! Больше некому!».
  
  Отступление 13
  СССР.
  Львовская область
  
  Солнце уже уверенно карабкалось по облакам, как сверху одной из таких пушистых и белоснежных куч к земле стремительно спикировала тройка стальных птиц. Юнкерс-88, многоцелевой самолет люфтваффе, действительно, напоминал какую-то хищную птицу. Высокая скорость, прекрасные летные качества позволяли этому железному охотнику с легкостью догонять любого тихохода и быстро уходить от более грозного противника.
  - Курт, - светловолосый бомбардир, висевший на кожаных ремнях в нижней полусферы прозрачной кабины, внимательно всматривался вниз, тщательно фиксируя знакомые ориентиры. - Мы над Западным Буком! Давай на 10 — 12 градусов правее, мы немного отклонились от курса.
  Сверху от пилота раздалось что-то утверждающее, но сильный шум в кабине жадно ловил любой чужеродный звук, быстро вплетая его в громкую какофонию других звуков — свиста, скрипения, гудения и т. д. Однако, легкая дрожь грозной машины, чуть завалившаяся вправо, сигнализировала, что пилот все услышал.
  Бомбардир успокоенно повис на ремнях, продолжая разглядывать проплывавшие далеко внизу огромные куски желтоватых хлебов, отливавших яркой сочной зеленью густых дубрав. Он думал, как это все непохоже на то, что открывалось ему в воздуха в родной Баварии. Там было настоящее лоскутное одеяло, словно сотканное руками искусной мастерицы из геометрически правильных квадратиков и прямоугольников земляных полей. Здесь же были гигантские пространства, которые, совершенно искренне не понимал он, по совершенно непонятной причине достались «иванам».
  - Командир! До цели осталось меньше минуты, - он уже различал окончание леса, за которым, как отмечал разведчик, находился один из многочисленных приграничных аэродромов русских. - Полминуты!
  Точно, вот он! Бомбардир уже видел ровные ряды крылатых птиц — самолетов, стоявших словно на параде в открытом строю.
  - Пять секунд! Четыре..., -
  «Это будет слишком просто, - успел он подумать, прежде чем дернул за рычаг открытия бомболюка. - ...».
  - Два... Один..., - первые бомбы великой войны с хрустом отцепились и начали падать со своего насеста. - Есть поражение цели! Еще!
  И прежде чем юнкерс снова нырнет в облака и направиться домой на дозаправку, немец увидел, как на исковерканные самолеты заходят еще оставшиеся два самолета их тройки.
  … Однако, если бы вся их троица смогла опуститься чуть ниже, то их глаза предстала бы несколько иная картина, чем видимая сверху. Изрытое воронками поле было, действительно, буквально уставлено несколькими десятками монопланов с красными звездами на крыльях. Правда, что это были за самолеты?! Могли бы они вообще подняться в воздух? Без моторов? Без винтов? У некоторых из них вместо или правого или левого крыла была наскоро натянута темная перкалевая ткань, лишь сверху похожая на настоящую поверхность крыла.
  А из нескольких блиндажей, уже бежали техники в темных комбинезонах с небольшими канистрами в руках. Им нужно было, как можно скорее, поджечь хотя бы несколько из разбитых самолетов, чтобы иллюзия разгромленного аэродрома была максимально достоверной.
  ____________________________________________________________
  
  г. Брест. Окраина
  Бывшая коммунальная квартира, бывшие жильцы — семьи членов комсостава Брестской крепости уже эвакуировались.
  
  Я открыл глаза и непонимающе уставился в деревянный потолок, с которого, из деревянных щелей сыпался какой-то мусор — то ли опилки, то ли солома.
  - Что это за мусор? - откинув одело, я начал потянулся к своим валявшимся здесь же колготам. - О! Бл-ть! Сегодня воскресенье!
  Неожиданно наш дом неуловимо тряхнуло и на меня снова посыпалось сверху какая-то дрянь. Через несколько мгновений раздался какой-то глухой звук, сильной напоминавший взрыв.
  - У-у-у-у! - диким зверем заскулил я, кляня свой организм, который плевать хотел на все и хотел спать дальше. - Война! Бл-ть! Война!
  «Охренеть! Проспал! Проспал начало Великой Отечественной!». Я же вчера почти до двух ночи смог досидеть, буквально придерживая закрывающиеся веки. Ну, до конца я верил в то, что мои «писульки» хотя бы что-то изменили! А, оказалось, ни хрена! История словно тяжелый локомотив — титан вновь пошла по точно таким же рельсам в ту же самую сторону. «Все начинается заново, боже мой!».
  Одеяло ракетой слетело с меня и спланировало куда-то в конец комнаты. И через мгновение я уже был на ногах и, не обращая внимания мотавшуюся на правой ноге не до конца одетые колготы, несся по коридору, голося как недорезанный поросенок.
  - Вставайте! Вставайте, вашу мать! Настюха! - но было пусто в одной комнате, в другой тоже никого не было. - Где вы все? Але?!
  «На кухне же! Бабка же хотела отправиться первым поездом. Точно! Там обе сидят». Я еще сильнее припустил по длинному, казалось, бесконечному коридору. «Бл-ть, поворот! Скользко-то как!». Разогнавшегося детское тельце просто чудом не впечатало в стену.
  - Война! Война! Мать вашу! Что сидите? - с новыми силами начал я орать, залетая на огромную коммунальную кухню и видя сидящих за столом бабулю с внучкой. - Какого вы хрена расселись?
  В те первые минуты войны, я был словно безумный. До меня ведь только сейчас, ясно и бесповоротно, дошло, что я вот-вот погибну не от разрыва бомбы, так от артиллерийского снаряда. Это понимание с такой силой ударило по детским мозгам, что я меня буквально снесло башню... Наверное, в эти секунды я казался по-настоящему безумным! Эти выпученные красные глазки, вскосмаченные волосенки, ночная рубашка, едва доходящий до колен, мотающиеся сзади колготы. Словом, на кухне я предстал в виде классического сумасшедшего!
  - Батюшки мои! Мальчонка заговорил! А я-то думала, немой немой, а смотри-ка..., - бабка, не вставая, не переставал креститься, с изумлением рассматривая меня. - И голосистый какой! Орет словно оглашенный матюгами одними. Тьфу, прости Господи!
  Настюха же меня не подвела. Моя говорливость, естественно, ее совершенно не впечатлила. Она это и так знала. А вот то, о чем я орал, она сразу же выцепила.
  - Баба, баба, Димка про войну говорит. Слышишь, ка за окном громыхает? А если, это не учения? Настюха, чувствуется, была сильно напугана. - Сама же вчера говорила, что тревожно что-то в городе. Не как, мол, раньше. Пусто, по многим домам ветер один гуляет... Может в крепость пойдем, к дяде Ефиму?! Там бойцов и командиров много, силища.
  Бабуля вновь перекрестилась и что-то прошептала одними губами. «Молитву, что-ли читать начала, - подумалось мне».
  - Ой, не знаю Настька, не знаю... Помоги, Богоматерь, заступница, - но вдруг он решительно встала и начала собирать в котомку какие-то припасы со стола. - Давай-ка, Настька, точно в крэпась пойдем, к Ефимушке. Он-то подскажет что делать или, не дай Бог, оборонит. Собирай вещички свои и малого. А ты, - тут она чуть нагнулась и, нахмурившись и собрав в кучку все свои морщинки, грозно так погрозила мне костлявым пальцем. - Не лайся боле! Не лайся, слышишь?! А то за ухи твои оттаскаю и по губам бесстыжим отшлепаю. Понял?
  «Бляха муха... По губам она меня отшлепаем, - до меня с трудом доходили ее слова (видимо, адреналин здорово дал мне по мозгам). - Да, нас сейчас всех грохнут! Через какой-то час немцы уже будут в городе и сразу же возьмут крепость в кольцо. Валить надо из города и как можно скорее! Бл-ть! Быстрее, на восток! Поближе к Москве! Бл-ть, недоумок, не мог сразу Сталину признаться..., - я все еще продолжал пялится в глаза бабки, словно не понимал того, что она говорила мне. - Сейчас бы сидел в Москве в бункере и пломбир трескал!».
  Тем временем бабуля и Настя, подхватив оторопевшего меня под ручки, вытянули на улицу, которая начинала напоминать разворошенный муравейник. В разных сторонах города к небу поднимались клубы черного дыма. С гулким грохотом, продолжали разрываться снаряды, то и дело отдаваясь звоном выбиваемого стекла и испуганными людскими криками.
  Мимо нас словно ветер проносились редкие грузовики, груженные то каким-то барахлом, то людьми. Бежали или быстро-быстро шли люди, целые семьи, нагруженные словно мулы кучей чемоданов, свертков, школьных ранцев. Никто из них, испуганно вслушивающихся в продолжающийся грохот взрывов в районе крепости, даже и представите себе не мог, что передовые части врага уже в городе. В каких-то несколько километрах от них возле магазинов и правительственных зданий уже вовсю хозяйничали немецкие моторизованные части, по хозяйски тащившие набранный хабар.
  Глядя на идущий мимо нас поток, бабуля начала было меня и Настюха тянуть туда же, но не тут то было. Я, наконец-то, пришел в форму и был готов более или менее разумно соображать.
  - Куда? Куда? - всеми ногами уперся я в старинную брусчатку, уложенную еще пару сотен лет назад. - Нельзя в ту сторону! Крепость уже перекрыли; нас там как мух прихлопнут, - у оторопевшей бабки от удивления из рук аж узел с вещами выпал; ее новый внучок не просто говорил, а целые пророчества выдавал. - Говорю, дворами уходить надо, на восток. Чего встали? Там пройдем! И бросайте вы все это барахло! - тыкал я ручонками в узлы и свертки, в которые женщины вцепились не хуже бульдогов. - Нужно лишь еду и воду брать! Остальное, к черту, а то не успеем из города уйти! Положат ведь здесь!
  И тут словно мне в подтверждение где-то совсем рядом раздалась чужая лающая речь. Потом там же кто-то закричал после громкого выстрела страшно захрипел.
  - Бежим, вашу мать, - я словно мяч пнул узел с вещами и юркнул в ближайший двор, который через полсотни метров переходил в другой такой же. - Быстрее.
  «Бросили, вроде, все барахло». Быстро обернувшись, я убедился, что обе женщины догоняли меня. Настюха, что-то видимо говорила бабуле, а та, в свою очередь, как-то заторможено кивала в ответ.
  … Мы все-таки успели выбраться из города, в котором раздавалась непрестанная стрельба, рвались снаряды. Каким-то чудом, мы избежали страшной бойни на окраинах Бреста, где моторизованные отряды немцев расстреливали из пулеметов осатаневшую от панику и рвущуюся в сторону леса толпу гражданских и военных. Не достали нас и воздушные охотники люфтваффе, с азартом гонявшихся за одиночными группами отступающих на восток.
  Где-то к вечеру 22 июня, когда уже казалось, что этот проклятый день никогда не закончиться, мы догнали большую группу людей, идущих на восток.
  Идя вместе со всеми и крепко держась за руку Настюхи, я тихо плакал. Тихо, не потому что стыдился чего-то или боялся. Нет! Я плакал от дикого чувства горечи, что ЭТА страшная трагедия повторяется вновь! Здесь и сейчас, глотая пыль, вонь от впереди идущих, мне хотелось выть от раздирающей мое нутро боли. «Я не смог! Я не смог ничего предотвратить! Я, по хорошему, даже и пытался по-настоящему! Написал какие-то писульки и отправил их! И все! Больше я ничего не предпринял, чтобы спасти двадцать, тридцать или сколько там миллионов жизней». Я тихо скулил, стуча зубками друг об друга и размазывая слезы на грязной мордашке. И ни как не мог остановиться; слезу снова и снова продолжали литься. «Ничего ведь не поменялось!». Это было страшное осознание. «Ничего не изменилось! Мы вновь все проспали, просрали, прожрали... Опять погранцы стоят насмерть, с надеждой оглядываясь назад. Опять Брестская крепость омоется кровью, а ее гарнизон обретет бессмертие».
  … Правда, не все мои мысли и упреки были справедливы.... Я просто не знал, что большую часть самолетов воздушных соединений Западного военного округа все же удалось спасти. Сотни новейших истребителей, поступивших в округ в последние месяцы, спрятали в лесных аэродромах, завалив широкими лапа ели и березы. И уже в первые часы часть из советских асов смогла открыть свой личный счет на этой войне... Я не знал и то, что гарнизон Брестской крепость, получив приказ на прорыв, все же смог выбраться из этой ловушки и почти весь растворился в густых белорусских лесах. По пути он словно огромный молоток прихлопнул почти целую дивизию, выбив немецкие роты на три четверти их состава... Не знал я то, что большая часть застав на западной границе, заблаговременно получив приказ на отход, крепко потрепали первые штурмовые отряды врага... Но это, к сожалению не смогло резко изменить общей картины войны.
  Здесь, в этой огромной толпе беженцев, раненных бойцов, и даже домашней скотины, бредущей без всякого порядка по дороге на восток, меня никак не покидало ощущения какого-то дежавю. Снова и снова я понимал, что где-то уже видел точно такую же картину. Видел, словно в живую, эти сотни и сотни бредущих людей - заплаканных чумазых детей, испуганных взрослых мужчин и женщин, растерянных и плачущих бойцов в рваной обгорелой форме. «Я видел все это, уже где-то видел. Черт, черт! Точно, видел. В фильмах, в куче разных фильмах о великой отечественной войне!». Именно эта картина с медленно идущими беженцами, там очень часто тиражировалась. Со всеми своими узлами и чемоданами люди пытались убежать от войны, но каждый раз все заканчивалось одним и тем же! «Точно! Точно! Мы же идем огромной колонной, а это просто лакомая цель для самолетов! Бл-ть! Надо убирать этих упрямых овец с дороги!».
  Я ту же, словно драчливый баран, из всей силы толкнул бабулю в сторону. Потом схватил ее за руку и стал тянуть в сторону деревьев, что образовывали рядом довольно густую рощу.
  - Туда! Туда! Хочу! - не орать же при всех, что нельзя ходить толпой. - В лес! - я снова и снова дергал женщину за руку, стараясь утянуть ее за собой. - Туда, туда!
  Не знаю что решила бабуля, но, наконец, она сдалась и вместе с Настей пошла за мной. Мы не прошли и нескольких десятков метров, как я повернулся к ним и негромко начал говорить:
  - Такой большой толпой нельзя днем ходить по дорогам. С неба немецкие летчики могут принять нас за военных. Или просто решать поразвлечься. Посидим, лучше немного здесь. Пусть все пройдут, а мы потом потихоньку за ними пойдем...
  Бабуля на это как-то тяжело вздохнула и снова перекрестилась. Видимо, за все это время у ней накопилось множество непростых вопросов. И я догадывался, что вот-вот она их начнет мне задавать.
  - Значит, вот почему Матерь Божия слезы-то кровавые лила..., - бабуля сгрудила мох в одну кучу и села на нее, после чего вновь начала креститься. - Матушка Фрося ведь говорила, что германцы снова придут к нам, а я, дура баба, не верила. Предупреждала она, что снова им русской кровушки захочется... Эх, горе-то какое...
  Всплакнув так некоторое время, она насухо вытерла слезы своим темным почти черным платком и повернулась ко мне. Взгляд ее в этот момент мне отчетливо напомнил пронзительный взгляд ее племянника Фомина. Видимо, это было у них семейное.
  - Идите ко мне. Давайте, чего встали, - бабушка, как наседка раскинул руки и обняла нас с Настей. - Посидим немного. Раз надо посидеть, то посидим, - по всей видимости, бабушка, полностью переварила мое неожиданное взросление и приняла его как данность; хотя кто откуда я тогда знал, что творилось в ее голове. - А передохнем и дальше двинемся. Так ведь?
  Чувствуя, что вопрос был задан мне, я молча кивнул головой.
  Так, обнявшись друг с другом, мы скоротали эту ночь и рано утром вновь отправились в путь. Теперь уже мы даже и не выходили на большую дорогу. Нам троим хватало и проселочных или тропок, которые здесь словно дыры в сыре пронизывали окрестные леса вдоль и поперек. Знающий человек мог в случае надобности попасть почти в любое село, даже не выходя из леса.
  Где-то к обеду, когда желудок мой начал подавать недвусмысленные сигналы голода, я вдруг почувствовал соблазнительный запах горячего варева. Это было чудесно! Мясной аромат буквально плыл по лесу, цепляясь за ветки, задерживаясь в стволах деревьев.
  - Ой, бабуль, как вкусно пахнет! - Настюха, тоже учуявшая этот запах, чуть не запрыгала на месте. - Это там где-то. Пошлите быстрее.
  Запах готовящейся пищи нас словно нить Ариадны вскоре вывел на довольно большой лесной лагерь, которые под густым пологом вековых деревьев укрывал несколько сотен человек и отступающий медсанбат.
  - О, малец! Один что-ли? - первыми нас встретил красноармеец, стиравший красно бурые полоски бинтов в небольшом ручье. - Не один, значит... Проходи мать дальше. Там вон и кухня есть. Накормят вас, - сказав это, он дальше занялся своим делом. - ...
  «Проходной двор какой-то». Мелькнула у меня тогда мысль, но, правда, сразу же забылась, так впереди были новые впечатления, а главное, горячая пища. Есть, действительно, хотелось просто неимоверно!
  Сам лагерь возник почти сразу. Вроде вот только что был лес, и вдруг, за густой лещиной появился он. Прямо на лесной тропке стояли какие-то телеги с мешками и чемоданами, рядом с которыми что-то ковыряли в деревянных колесах возницы. Чуть дальше возвышалась громадина полевого госпиталя — здоровенное полотно брезента, натянутое между деревьями. Там виднелось несколько людей в серых халатах, склонившихся над столами. В стороне от всего этого стола и кухня, которая источала тот самый чудесный аромат.
  - Михась, хватит пустобрехать! - меня вдруг подхватил на руки какой-то мужичок, густо пахнущий махоркой, и потащил к высокой бочке с каким-то варевом. - Давай-ка, бойцу положи полную миску нашей каши, а то исхудал он как. Одни кожа да кости. На-ка держи мою ложку! - мне в руку уткнулась деревянная ложка. - Давай-ка, рубани.
  Посаженный на какой-то пенек и быстро заработавший ложкой, я на какое-то время выпал из действия. Когда же ложка заскребла по алюминиевому дну миски, я, наконец, удовлетворенно икнул и смог осмотреться по сторонам.
  «До хрена их тут народу!». Я зашагал в сторону нескольких землянок, надеясь посмотреть на местное начальство. «Поглядим, что тут за командиры... И тогда подумает, стоит ли тут задерживаться». Тут я заприметил пару стоявших столбами бойцов, видимо, что охранявших. «А вот и кажется местные босы... Черт, что-то я в этих палочках и квадратиках опять запутался. Это боровичок середнячок похоже политрук». Взгляд мой остановился на невысоком худощавом лейтенанте в характерной форме, который распекал какого-то молодого парнишку с большими ушами. «Воспитывает... Ярый какой и говорливый».
  - … дисциплину! Пока наша страна введет..., - доносились до меня отдельные обрывки речи политрука. - Тяжелые бои с врагом, ты позволяешь себе …
  «Понятно... От такого пожалуй надо держать подальше». Я по-тихонько, задом, начал пятиться. «Надо поглядеть и в другом месте. Лучше пока тихо все здесь поразнюхать, а потом и принимать решение».
  Пока я шел через лагерь, люди, раненные бойцы, гражданские, такие же как и мы, продолжали подходить. Они шли по одиночке, парами, группами и даже целыми отрядами. Одни были без оружие, другие крепко сжимали винтовки. Несколько часов назад вообще к госпиталю вышли пятеро артиллеристов, в ручную кативших настоящее орудие. Видит Бог, я с открытым ртом глядел, как эти покрытые пылью и потом мужики, скрепя зубами, угрюмо и молча, тянули длинноносую пушку по проселочной дороге.
  - Похож, еще кто-то идет, - вот таких новеньких я заметил одним из первых, так как находился похоже почти у самой дальней границы лагеря. - Хм... Интересно.
  К укрытым в лесу остаткам нашего медсанбата вышла небольшая группа из семи — восьми человек. Судя по кургузым пиджакам и летним платьям на некоторых, части из них была гражданскими. Другие трое, рядовые и младший лейтенант, высокие крепкие парни были в грязных гимнастерках пехотинцев.
  - Такими темпами нас тут скоро под пару сотен наберется, - пробормотал я, выходя из кустов навстречу гостям; любопытно было посмотреть на них вблизи. - Здлавствуйте! - чуть шепелявя, громко и пискляво выдал, встав у них на дороге. - Кто такие? Я часовой, тут! Откуда вы идете?
  Если честно, в этот момент я и сам толком не представлял, зачем это мне было играть в злого часового. Просто, что-то мне в той троице не понравилось. Я не мог понять что, но определенно что-то в них было такое чуждое, другое. У меня было именно такое ощущение, которому, правда, пока я не видел совершенно никакого подтверждения.
  - Говолите быстло! - грозно сдвинув брови, добавил я. - Ну?
  «Что с ними не так? Качай, Дима! Качай, черт тебя дери! Обычные вроде. Как и десятки других, что проходили мимо меня последние дни. Две руки, две ноги, одна голова. Бл-ть, на юмор еще пробивает!».
  Пришельцы же, особенно две девушки в сарафанах, еле сдерживались, чтобы не засмеяться. Уж больно их рассмешил мой грозный вид в пошитой для меня пилотке и деревянного подобия винтовки. Ну, тут уж ни чего не поделаешь, я должен был быть в образе! Находясь под пристальным взором многих десятков глаз я просто обязан был быть обычным ребенком трехлетнего возраста.
  «Гимнастерки пыльные. Вон разводы от пота. Значит, шли долго, вспотеть успели. Шляпки гвоздей на сапогах не проверить, а хотелось бы. Вдруг, квадратные, как у того гоблина из поезда...».
  Тут один из отряда, плечистый парень со скуластым лицом, видимо, не выдержал. Он сделал быстрый шаг вперед и под смех остальных резко схватил меня и несколько раз подбросил в воздух. В руках этого здорового кабана я взлетал в воздух подобно мячу, издавая только писк.
  - Л-л-л-л! - попробовал я недовольно зарычать, хотя бы для вида. - Отпусти!
  «Бл-ть, лось какой! Так сжал, что не вырваться!». От страха я со всей дури вцепился в зеленоватую ткань гимнастерки. «Стоп! Что это еще такое? Ну ка, ну ка...». Наклонившись к самой шее лейтенанта, я что-то почувствовал. «Запах, какой-то запах... Что-то не пойму. Черт, что-то цветочное! То ли одеколон, то ли душистое мыло. Не пойму точно. Бл-ть, это же первый звоночек!».
  Этот цветочный, едва уловимый запах словно бомбу у меня вголове взорвал, освобождая самую настоящую лавину воспоминаний о первых днях великой войны... перед моими глаза стали проноситься строки и образы из многочисленных книг и фильмах о немецких диверсантах. Но вспомнились мне не легендарные матерые волки из Бранденбурга, а их братья по-мельче. Это были то же были бывшие белогвардейцы, их родственники, махровые националисты, дико ненавидевшие все советское. Единственное, последние были не столь штучным товаром и забрасывались на пару дней или даже часов с наспех состряпанной легендой и «сырыми» документами. Они должны были, присоединившись к отступающим бойцам Красной Армии, наводить на них специальные охотничьи команды или обычные маршевые части верхмахта... Главное, особенно запомнилось мне, подготовка в спешке нередко приводила к провалу этих диверсантов. Первое время они попадались на самых обыкновенных мелочах — шелковом чистом нижнем белье, пресловутых сапожных гвоздиках с квадратной шляпкой на подошве, запахе одеколона, припрятанной недалеко от лагеря ракетнице и т. д.
  «Точно, этот надушенный петушара, немец! Дождется ночи и даст сигнал своим, а нам всем потом амбец!». Отодвинутый в сторону подбежавшими с госпиталя бойцами, я недобро пялился в сторону этой троицы, которые судя по странным перемигиваниям определенно были одного поля ягода.
  «Что же делать? В портки к ним ведь не залезешь.. А может, как в том фильме, громко крикнуть «Хайль Гитлер!» и вскинуть руку в приветствии. Глядишь, кто-то и отзовется. Бл-ть, а если нет?! Что тогда делать?! Может особиста нашего натравить на них?». Мой взгляд не отрываясь следил за пришельцем — лейтенантом и находил в нем все больше и больше странного, что, пусть и не сильно, но выделяло его среди остальных.
  «Лейтенант Карабанов вообще без башни и предателя и дезертира в каждом готов искать. Вот, если ему намекнуть...». От пришедшей идеи я аж закипел, настолько она мне понравилась. В ней ведь было все: и моя безопасность, и поимка врага, и дорога на восток. «Так, надо быстрее писульку писать. Где у меня тетрадка-то была? Бл-ть, забыл! Взяли, ведь... А! У Настюхи в узле, кажется!».
  И уже через полчаса я был на другом конце лагеря, примыкавшего к болоту. Как раз, здесь, возле темно-зеленой болотной ряски, куда из-за комаров и отвратительного гнилостного запах, редко кто решается заходить, я и пристроился под кустом с тетрадкой и карандашом. «Так, главное буквы по больше и четче писать. Тут много кто не особо письмом владеет».
  - Начнем... Сообщаю Вам, что недавно присоединившиеся к отряду двое бойцов и командир являются переодетыми диверсантами. Высокого плечистого лейтенанта несколько дней назад я лично видел одетым в немецкую форму в Бресте. Тогда мне чудом удалось сбежать от этого палача, - я медленно и аккуратно, высунув от напряжения кончик языка, вводил буквы. - Хм, неплохо вроде. Коротко и ясно. Хотя, надо бы огоньку добавить... Этот изверг лично расстрелял моих соседей по дому — Лизавету Павловну и ее сынишку, Коленьку... Вот так вроде лучше! Черт, если бы я получил такое письмецо, то лично бы вышиб мозги этому лейтенантику! Главное, чтобы их проверили сначала, а то вдруг мне это все померещилось?!
  Остальное, было делом техники, особенно для маленького мальчишки, которого никто особо не замечал и который вечно путался у всех под ногами... Я, прикидываясь ветошью, прошелся по лагерю, из конца в конец, подмечая где находился особист. К счастью, тот был не у себя. Поэтому просунуть свернутое в трубочку письмо через наброшенные на крышу землянки лапы ели оказалось очень просто.
  - А, вот и он, красавец, - я быстро юркнул за толстое дерево и оттуда понесся в сторону палатки с раненными. - Отсижусь пока там. Тем более отсюда все отлично видно.
  Однако, почти у самой палатки, точнее огромного тента, натянутого над полевой операционной, я вдруг нос к носу столкнулся с бабушкой, которая успокаивала рыдающую Настюху. «Чего это еще с ней?!».
  - Вот ты где, неугомонный говорун! - бабуля вдруг схватила меня за ухо; оказалось, очень и очень больно. - Носишься, как козлик, люд[я]м мешаешь! Сиди-ка тут, со мной! Целей будешь... И смотри мне, не матюгаться!
  Пришлось сесть рядом на импровизированную лавку - поваленное бревно. Собственно, рука бабушки, выкручивающая мое ухо, не оставляла никакого другого выхода.
  - Ты чего ревешь-то? - со своими говорил я уже совершенно нормально; заплаканная Настюха повернулась ко мне. - А?
  Выяснилось, что пока я готовил свою подставу, к нам вышла еще одна группа, которая шла, как и мы, с самого Бреста. Еще удивительней было то, что вырвавшееся из крепости подразделение на руках принесло тяжело раненного комиссара Фомина, нашего старого знакомого и родственника. И именно сейчас его пытались прооперировать, вытащив из груди осколок разорвавшегося снаряда.
  - Так чего ревешь-то, дура? - и мне сразу же прилетел сильный подзатыльник от бабушки. - Живой ведь...
  - Доктор ведь говорит, что наркоз нужен. Не выдержит дядя Ефим на живую такой операции, - девчонка не выдержала и вновь начала плакать. - …
  «Черт побери! А ведь, комиссар-то мой шанс убраться отсюда. Он похоже один из самых адекватных здесь. Вон, как воспринял мои откровения... Надо его вытаскивать и тогда он вытащит меня». Я тут же соскочил с бревна и подошел к палатке, где отогнутый угол брезента позволял прекрасно слушать разговор хирурга, серого от усталости дядьки среднего возраста и молоденькой медсестры.
  - … Ничего нет Кирил Иванович! Совсем ничего! - и эта девчушка семнадцати — восемнадцати лет, чуть не плакала, теребя окровавленный передник. - Ни спирта и водки. Ничего не осталось. Все там сгорело, - она опустила заплаканное лицо на лежавшего на столе комиссара. - ...
  Действительно, тот выглядел «тяжелым». Я даже отсюда видел, каким бледным было его лицо, как прерывисто, трудно он дышал. Грудь его поднималась еле — еле, с какими-то хрипами, хрустом, словно внутри него что-то сломалось.
  - Леночка, оперировать все равно нужно. Если этот осколок не вытащить в течении двух часов, он умрет, - доктор скрипнул зубами от бессилия, понимая, что и этого, еще недавно полного сил мужчину, он уже не спасет. - Придется, резать на живую. Другого выхода я не вижу. Товарищ комиссар, вы меня слышите? Вас нужно срочно оперировать, - было видно, как хрипящий Фомин что-то пытался сказать, но на его губах лишь пузырилась пена. - …
  «Чего им нужно-то? Наркоз что-ли?». Я еще раз прошелся взглядом по присутствовавшим в палатке — смертельно уставшему хирургу и отчаявшейся девчонке — медсестре, и, приняв решение, решительно шагнул внутрь. «Значит, наркоз нужен? Хорошо, я обеспечу вам наркоз!».
  Я быстро пошевелил своими пальчиками, разминая их. Одновременно, я молил всех богов, которые там следили за нами с Неба, чтобы меня не подвела память о старинных акупунктурных точках, наука о которых была моей страстью еще в той жизни. «Как она уж там называется? Черт! Шень Лун, вроде... Шея, боковая поверхность... Три луня, черт, пальца, от середины... Нужно резко несколько раз надавить. Лишь бы силы хватило».
  - Мальчик, что тебе надо? - хирург меня заметил лишь тогда, когда я вылез из-за его спины. - Быстрее уходи отсюда. Леночка, что вы смотрите! Его еще нам не хватало.
  Девушка, шмыгнув носов, деловито потянула ко мне руки, как тут же получило по ним.
  - Ручонки убрала свои! Быстро! - вызверился я на нее моментально; мне нужно было как можно быстрее добраться до шеи Фомина. - Вам же помочь хочу!
  С доктору в эту секунду, ей Богу, можно было писать само Удивление. Он опешил настолько, что из его пальцев даже цигарка выпала.
  - Наркоз нужен, так ведь? - под их пристальными взглядами я подошел к шее комиссара и, нащупав характерные впадинки на ее шее, резко начал на них нажимать. - Чего встали, как статуи? Инструмент готовьте?
  На моих глазах Фомин вдруг обмяк. Глаза его закатились. Мне все-таки удалось детскими пальчиками пробить мышцы его шеи.
  - Леночка, это невероятно! Посмотрите, - доктор уже был возле раненного и с удивление пытался нащупать пульс. - Он в глубоком обмороке. Совершенно не обращает внимание на прикосновение... Мне это напомнило Халкин-Гол, - в задумчивости забормотал он, снова и снова касаясь раненного. - Был у нас один монгол и показывал нам китайскую гимнастику. И он тоже нажимал какие-то точки на теле..., - доктор вдруг подскакивает и хватает то ли нож то ли скальпель. - Ой, что это я?! Леночка! Давайте скорее! Кажется, у нас есть шанс! - тут он поворачивает голову ко мне и скороговоркой говорит. - А с вами молодой человек, мы поговорим позже.
  Поняв, что Фомин в надежных руках, я вышел из палатки и застыл на место, словно соляной столб. Мимо меня, буквально в каких-то паре-тройки шагов решительно вышагивал наш особист. Видно было, что молодой мужчина явно на взводе. Жесткое решительное лицо, горевшие глаза, правая рука, лапавшая кобуру, безусловно, письмо он воспринял как руководство к немедленному действию. В таком состоянии, наш политрук точно не собирался ни с кем разбираться!
  - Куды это ты? - я отмахнулся от бабкиного голоса, увязавшись за политруком и сопровождавшими его красноармейцами. - Ух, зараза!
  «Не-а, я ни как не могу это пропустить!». Бежал я от дерева к дереву за бойцами особиста — двумя рядовыми и коренастым сержантом с ППШ в руках.
  - Где это наши красавцы? - честно говоря, я с трудом успевал за ними; особист шагал как танк, не чуя ни каких препятствий. - Ну, конечно! Кухня! Где еще быть нормальному мужику на войне?! На кухне! Собственно, где еще больше всего языком болтают... Вон они, сидят, языками чешут.
  Все трое, действительно, сидели с группой бойцов вокруг небольшого костра и о чем-то разговаривали.
  - Бляха муха, - не сдержался я, когда присмотрелся по лучше. - Да, они со стволами! Охренеть! Это что за детский сад здесь?! Их поди и не обыскивали совсем. Неужто тут еще кто-то есть?
  Потом, конечно, я понял, что дело было совсем не в предательстве и диверсантам никто не помогал. На самом деле все было очень просто! Это были первые дни совершенно иной войны, разрушительной, к которой толком -то никто и не готовился. Это были дни дикой растерянности, паники и непонимания. Это были дни, когда одни еще жили прошлым, а другие уже отказались от будущего...
  Тем временем особист их тоже приметил и, видимо, от избытка чувств, и полного отсутствия специфического опыта, со злостью заорал:
  - А ну ка всем встать! - потрясая вынутым из кобуры револьвером, он зло буравил глазами троицу. - Я сказал, встать!
  Удивленные и ничего не понимающие бойцы, что сидели возле передвижной кухни, бестолково начали подниматься, спотыкаясь и мешая друг другу. У одного, лопоухого солдатика, даже винтовка от испуга упала под ноги. Другой, пожилой ездовой, все никак подняться не мог, запутавшись в постеленной под задницу телогрейке.
  - Смотри-ка, белобрысый, как камень, - я подобрался еще ближе и во все глаза следил за одним из диверсантов, переодетым лейтенантом. - Ни один мускул не дрогнул. Силен, падла! И ведь, как хитро за других встал, словно прикрылся.
  Наш особист же продолжал и дальше городить одну ошибку за другой. В полной уверенности в своих сила, он шел прямо к диверсантам.
  - Ты, ты и ты, выйти вперед! Оглохли, что ли? - с диким возбуждением кричал он, выстрелив в воздух. - Ну! Разоружить этих! - повернувшись к своим бойцам, бросил он. - Быстрее!
   «Бл-ть, баран же! Настоящий баран! Куда ты на них прешь?!». Чувствуя, что сейчас что-то случиться, я отступил к дерево и укрылся за ним, как за щитом.
  И точно... Белобрысый, что прятался за остальными бойцами, как за стеной, неожиданно открыл огонь из пистолетов. В этой быстрой стрельбе с двух рук из-за живого укрытия, безусловно, чувствовалась рука настоящего мастера. Он вертелся юлой вокруг лопоухого молоденького бойца, который прикрывая его от остальных орал как резанный поросенок.
  - Огонь! Огонь! - начал выкрикивать запоздалый приказ особист, отпрыгивая в стороны. - Филипенко! Достань мне его!
  Да, куда там... Видимо, именно в этой диверсионной группе был настоящий матерый волчище с отменной подготовкой. Стреляя из двух пистолетов, он за какие-то несколько секунд положил и того самого Филипенко, сержанта с ППШ, и ранил двух его бойцов. А после этого, бросив в сторону особиста пару гранат, исчез за деревьями.
  - Филипенко! Филипенко! - кричал политрук, выглядывая из-за дерева. - ...
  А что Филипенко? Вон он скрючившись лежал на траве, получив в живот две или три пули. А рядом с ним корчились и двое его товарищей.
  Именно в этот момент, я ясно и твердо осознал, что нам нужно уходить и отсюда. Этот случай живо показал, что эта группа с госпиталем уже обречена. Жить ей осталось скорее всего несколько дней, не больше.
  - Надо валить, - ошарашенно шептал я, пробираясь к госпиталю, где оставил своих. - И как можно скорее...
  Уже возле медицинской палатки меня перехватил давнишний хирург и, пыхтя свернутой козьей ножкой, завел в палатку.
  - Где же вы пропадаете, молодой человек? Товарищ комиссар уже весь извелся, вас дожидаясь, - говорил он со мной, как со взрослым; и я, как не всматривался в его глаза, так и не заметил ни единого намека на насмешку. - Давай-те проходите...
  Внутри меня, действительно, ожидал Фомин, перевязанный бинтами, немного бледный, но совершенно умиротворенный. Видимо, боли совершенно оставили его.
  - Ну, снова здравствуй, Дмитрий. Мне сказали, что своей удачной операцией я обязан, прежде всего, твоему умению..., - он с трудом улыбнулся, правда улыбка выглядела очень бледной. - Доктор, я прошу вас оставить нас, - он осторожно повернул голову в сторону хирурга. - Пожалуйста... Нам нужно кое о чем поговорить... Слушай, Дима.
  Я встал рядом с его лежанкой и с любопытством посмотрел на него.
  - А ты у нас оказывается не только пророк, но и целитель, - комиссар улыбнулся, однако глаза его, как мне показалось, были совершенно серьезными. - Дима, послушай меня. Ты очень нужен стране, людям..., - он попытался привстать, но тут же снова улегся. - Я ведь, правда, до самого последнего момента не верил тебе. Мне казалось, ты просто сумасшедший ребенок, которому чудятся картинки... Но я видел, что произошло вчера, - было видно, как тяжело ему давалась эта речь; капельки пота бежали по лбу комиссара. - Это совершенно другая война! - его рука, вдруг вцепилась в мою руку, словно клещи. - Я видел глаза немцев, которые попали к нам в плен. Я слушал их... Дима, они не считают нас людьми. Ты понимаешь? - для него это была самым настоящим откровением. - Мы для них не рабочие, крестьяне, учителя. Мы для них русские иваны, недочеловеки, которые недостойны существовать... Ты слышишь меня? Они самые настоящие сумасшедшие! Езжай в Москву, в Кремль! Ты должен добраться до товарища Сталина! Дима, слышишь меня? Расскажи ему все, что рассказал мне!
  
  
  
  
  
  8. Путь в тысячу шагов начинается с одного единственного шага
  
  Отступление 14
  Москва.
  Кремль
  Кабинет Сталина
  
  Он силой провел руками по лицу, словно пытался смыть все эти ужасные мысли. Ему казалось, что они словно тяжелая плотная глина вот-вот его затянут в сырую и холодную пучину.
  Тихо прогудели часы. Было ровно 22 часа вечера 22 июня.
  - 10 вечера... Неужели этот проклятый день когда-нибудь закончиться..., - Сталин отвернулся от часов и откинулся головой на кресло. - Это катастрофа..., - тихо прошептал он. - Настоящая катастрофа...
  Он медленно прошелся глазами по своему столу, по лежавшим на нем предметам — двум толстым томам из сочинения Ленина, завтрашнему номеру газеты «Правда», парочке карандашей — синему и красному. Но все этого его сейчас совершенно не волновало... Именно в эту секунду ему захотелось помолиться. Да, именно помолиться. Всесильный правитель одной шестой суши уже и не помнил когда в последний раз он обращался к богу с молитвой. Это было тридцать пять или сорок лет назад? Сталин не помнил. Но именно сейчас, он ощущал как никогда сильно эту потребность...
  - Значит, все было правда... Боже, в письмах была написана самая настоящая правда. Все случилось именно так, как в них говорилось, - разговаривая сам с собой, Сталин стал озираться по углам кабинета, с ужасом ловя себя на мысли, что ищет икону. - Как же так? Откуда все было известно? Неужели, и остальное все сбудется?! Господи, прости меня греш...
  И он все-таки опускается на колени и начинает читать на грузинском языке ту самую молитву, которую много лет назад в далеком — далеком детстве слушал от своей матери.
  … Повторяя проникновенные слова древней молитвы, Сталин, когда-то прилежный семинарист Иося Джугашвили, не мог знать, что специальная группа НКВД уже вышла на след Анастасии Карабановой, которая, как показали работники главного почтампа, и опустила большую часть писем. Две тройки опытных оперативников уже побывали и в селе Старая Падь, где училась старшеклассница, и на местной станции, где ее видели в последнее время. Сейчас же, на второй день войны, сотрудники НКВД, буквально, на брюхе выбирались из Бреста, где по случайности разминулись с Настей и ее попутчиками.
  
  Отступление 15.
  Брестская крепость.
  
   С оглушительным грохотом взорвался очередной снаряд немецкой пушки — исполина, точным попаданием обрушив часть Тереспольских ворот многострадальной крепости. Тонные взрывчатки разнесли часть многометровых стен, примыкавших к воротной башни, и обнажили кирпичные внутренности крепости.
  - Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, - по кирпичной крошке в полумраке каменной взвеси, заполнившей воздух, полусогнувшись пробирался красноармеец. - Кхе, кхе, кхе, - то и дело он заходился в тяжелом хрипящем кашле, пытаясь откашлять кирпичную крошку. - Кхе... Товарищ лейтенант, это я, Сафронов. У клуба опять шевеление... А вот вы где.
  Заметив изломанные очертания тела с кобурой на боку, засыпанного кусками обрушившейся стены, боец опустился на колени и начал откапывать командира.
  - Потерпите, товарищ лейтенант. Потерпите еще немного, - забормотал он, услышав тихий стон. - Сейчас... Вот, так, - Сафронов освободил голову и плечи лейтенанта Кижеватова, принявшего командование над остатками 132-го батальона конвойных войск НКВД. - Водицы немного осталось. Попейте.
  Лейтенант Кижеватов, 33-и летний мордвин, несколько минут смотрел прямо перед собой мутными глазами и никак не реагировал. Наконец, в его глазах появилась осознанность и он что-то произнес, шевеля одними губами.
  - … Ушли? … говорю..., - было почти ничего не слышно. - Сафронов, сводная группа пробилась наружу? Они ушли?
  Вызвавшись командовать группой добровольцев, прикрывающих бросок сводной группы полкового комиссара Фомина на восток, Кижеватов страстно желал знать, что остатки гарнизона смогли вырвать из капкана крепости.
  - Сафронов, у них получилось? - правая рука его, покрытая кирпичной крошкой и кровью, потянулась вперед. - …
  - Ушли, товарищ лейтенант, ушли. У них получилось, - расслышав, наконец, что у него спрашивали, начал успокаивать раненного Сафронов. - Как только новый обстрел начался, товарищ комиссар приказал под шумок взорвать внешнюю стены казармы. Представляете, тама почти полторы тонны динамита было. А как стену проломили, так две группы на плотах быстро переправились на ту сторону, где и пулеметами немцев прижали. Потом и остальные перебрались на ту сторону. Мы же тут немчуре прикурить дали...
  Слушая это, Кижеватов улыбался. Им все-таки удалось уйти.
  - … Э... Товарищ лейтенант, я туточки что сказать хотел..., - лейтенант кивнул головой; ему становилось все хуже и хуже. - Письмо вроде вы утром писали... Ну, семье..., - мялся боец. - Я тут, что придумал... Возьмем мы наши весточки до дому и тут зароем в проеме, чтобы... если что нашли потом. Вот.
  После этого повисло недолгое молчание. Обоим было понятно, что «если что» уже наступило. Через некоторое время, Кижеватов полез в карман гимнастерки и вытащил оттуда сложенный прямоугольник бумаги с кровавыми отпечатками от пальцев.
  - Сейчас, я товарищ лейтенант. Мигом. Спрячу наши весточки, а потом мы немчуру еще раз причешем, - голос бойцы удалялся, а лейтенант запрокинул голову назад на камни. - …
  Глаза его уперлись в кирпичный свод, в одном месте которого кто-то известняком нацарапал всего лишь несколько слов - «Нас было пятеро и мы умрем за Сталина».
  
  _______________________________________________________________
  
  После того случая с комиссаром, наш доктор, целый военврач 1-го ранга, вообще меня не отпускал из госпиталя, которым я по привычке теперь называю пространство под здоровенным навесом. Вот уже вторые сутки, я как подопытный кролик, нахожусь под его постоянным наблюдением. Саблин, сверкая своей бритой наголо головой, как только заканчивались перевязки, тут же начинал спрашивать меня про акупунктурные точки, о которых я вчера с дуру ему проговорился. О каждой из тех, что я помнил более или менее достоверно, он все аккуратно записывал в свой толстенный блокнот. Потом же «тащил» меня показывать все это на практике.
  - Надо же, как занимательно, - сразу же начинал приговаривать таким любопытным тоном, внимательно следя за моими действиями; я же, когда на меня так смотрят, начинал нервничать. - И, говорите молодой человек, это помогает даже от мигрени? Надо же... Просто не вериться, от мигрени, - и поворачиваясь к раненному, который во время всех этих странных процедур превращался в одно «большое ухо», тут же начинал «пытать его». - А вы ранбольной, что скажете? Ну-с?! Значит, говорите, как рукой сняло?! Хорошо, просто отлично, - а карандаш его все это время порхал над очередным листом блокнота словно живой. - Хорошо... А если теперь я попробую. Так, товарищи ранбольные, у кого из вас голова болит?
  И вот так у нас продолжалось уже вторые сутки моего пребывания в этом лесу. Саблин спрашивал, я отвечал, а он записывал. Потом он пробовал сам, я поправлял его, и он снова записывал. Словом, вскоре раненные меня, сопляка, от горшка два вершка, уже величали не просто «сынок» и «малец», а уважительно - «наш дохтур». Леночка, же молоденькая медсестричка, что помогала военврачу оперировать Фомина, вообще договорилась до того, что однажды обозвала меня «товарищ Мелехов».
  Признаюсь, до одного момента я довольно просто относился к этому всему. Я не считал, что делаю чего-то из ряда вон выходящее или героическое. Стрелять я не мог, кидать гранаты тоже. А вот хотя бы немного помочь снять боль раненных, заменить наркоз при операциях, я мог и довольно успешно делал.
  Однако, после того, как я совершенно случайно подслушал один разговор, мне стало не по себе...
  Случилось это под вечер 23-го, когда у меня выдалась редкая минуту без присмотра военврача и я шлялся возле ручья. Мне требовалось обдумать, что делать дальше, а возле текущей воды мне всегда думалось особенно легко.
  - Опа, тут у нас похоже Леночка с кем-то, - не дойдя до ручья в дальней части лагеря, я услышал звонкий голосок девушки и чей-то тихий басок. - Неужели, и Саблин тут. Вот же старый хрыч, - признаюсь, я себе тут же нарисовал такую картинку, что военврача сразу же захотелось задушить. - Война, мать его, а он тут молоденьких девиц пользует...
  Когда же я подобрался чуть ближе, стало понятно, что тут происходило нечто иное. Военврач не был никаким коварным соблазнителем и стареющим ловеласом. Просто он уже давно облюбовал это местечко и использовал его, как и я, для отдыха.
  - … Вы понимаете, Леночка, это настоящий прорыв в науке! - оказалось, старик тут вел разговоры о будущем советской науки, которые, как это ни странно, напрямую касались меня. - И это ни шарлатанство или, упаси Боже, уличные фокусы! Мы провели множество процедур с десятками раненных. Я вел журнал исследования и тщательно фиксировал состояние ранбольных до и после этого.
  Мне стало жутко интересно, что там Саблин себе напридумывал. Я, стараясь издавать как можно меньше шума, встал на четвереньки и осторожно полез меж деревьями. С каждым таким шажком слышимость становилась все лучше и лучше.
  - … Это, действительно, поразительно! Нет, даже волшебство! Да, да Леночка, волшебство! Этот кроха, говорящий как царский профессор, своими пальчика творит настоящее волшебное действо. Вспомните, лишь полкового комиссар!
  Я прополз еще с полметра и мне открылась небольшая уютная заводь, которую образовывал ручеек. Здесь, военврач, активно жестикулируя руками, объяснял медсестре свое видение этого открытия.
  - Он сделал лишь несколько нажатий своими пальчиками, погружая мужчину в забытье. Вы понимаете, Леночка? Здесь не было никакого эфира! Он лишь нажал какие-то точки на шее. Вот, здесь, я все записал, - он потряс перед ней своим блокнотом, с которым теперь вообще не расставался. - А сегодняшний случай, когда он что-то нажал возле локтя и боец перестал чувствовать руку. Помните, как мы ковырялись в ней, когда вытаскивали осколок?
  Военврач, судя по его покрасневшему виду, был сильно возбужден открывающими перед ним перспективами этого медицинского метода.
  - Я видел в Монголии что-то подобное. Тогда кое-кто говорил, что местные шаманы могут многое — и заживлять раны, и обезболивать. Но такого я не видел еще ни разу... Это же может произвести в нашей науке настоящий прорыв, Леночка... Он мне показал пока лишь пару точек. Но, думаю, их много. Десятки, может и сотни. И если разгадать роль и значение их всех, то тело человека станет для нас, советских медиков, раскрытой книгой. Представь себе, мы сможем избавлять людей от боли обычным прикосновением руки... Хм... Совсем как Христос...
  «Ни хрен, он копнул!». Поневоле я скривился от такого сравнения. «Короче, теперь надо ждать, что он меня вывернет наизнанку по поводу других точек... Может ему и про чакры слить инфу?!».
  Но в этот момент, Леночка, что все это время сидела тихой мышкой, завороженно слушавшей Саблина, вдруг сказала такое!
  - Христоc?! А знаете, что тут слышала?! Вот, вы, Виктор Евгеньевич, произнесли «Христоc», я и вспомнила, - военврач кивнул. - Сегодня, около часа, при раздаче пищи наткнулась на нашего ранбольного. Помните, Гривцов? Черненький такой пограничник с ранение в бедро? Так, вот, разговаривал он с женщиной, что пришла с Димой.
  Медсестра немного наклонилась вперед и продолжила чуть приглушенным голосом, словно делилась какой-то очень важной тайной.
  - Она сказала, что Дима не простой ребенок, - я даже дышать перестал, боясь не услышать что она скажет дальше. - Говорит, когда он у них в доме появился, то ее икона стала кровоточить, - с моего места, мне показалось, что он вроде бы попыталась улыбнуться, но как-то слабо это у нее вышло. - И еще про голоса какие-то рассказывала. Божью мать все упоминала, через слово... И про знаки какие-то говорила, кажется... Про младенца с душой старика...
  - Интересно, интересно, - военврач в задумчивости раскурил трубку, медленно пуская клубы дыма. - Ребенок с душой или взором старика... Интересно. Так, кажется, в Индокитае Лао-Цзы называют.
  Вот тут я решил, что мне хватит всего этого, и начал задом корячиться обратно. Услышанное требовалось срочно обдумать. «Что-то я становлюсь тут слишком известным. Какие-то непонятные истории лезут наружу... В такое время это может быть очень чревато. Все-таки, похоже, надо валить дальше, в Москву. Сидя тут, можно увязнуть и... дать дуба».
  Выбравшись из этого укрытия, я пошел в лагерь, где наткнулся на странное шевеление. Что-то среди раненных, врачей и обозников, лица которых уже примелькались, мне стали встречаться слишком уж много новеньких. Особенно много их, судя по характерным комбезам, кучковалось возле нашей кухни, из под бочки которой уже вовсю тянуло дымком.
  Выяснилось, что на наш медсанбат наткнулся целый танковый полк — куча легковесных бетешек и пять или шесть грозных КВ с монстрообразными гаубицами на носу. Их командир уже давно оккупировал медицинскую палатку и вовсю заседал с нашим комиссаром, которые едва отойдя от операции взял командование госпиталем на себя.
  - Не, братишка, туда нельзя, - когда я по привычке попытался пройти в палатку, меня со смешком завернула парочка красноармейцев. - Тута большие дяди разговаривают. Вона, давай к кухне дуй. Повар сейчас такую кашу ядреную и душистую сготовил, что пальчики оближешь! Ух, хмурной какой! - это ему мой взгляд не понравился; а кто будет в восторге, когда тебя словно собачонку гладят по головке, а потом гонят прочь. - Смотри, Мишка, мальчонка какой грозный... Ха-ха.
  Стоявший в отдалении боец, с печалью в глазах, следивший за мной, лишь молча махнул рукой.
  Я же, обойдя палатку по кругу, оказался у своего заветного разреза в брезенте, который присмотрел уже давно. Со своим карликовым ростом мне сам Бог велел незаметно пролезть внутрь и, сидя за наваленными тюками с бинтами, спокойно слушать.
  - Товарищ комиссар, ничего определенного сказать вам не могу. Обстановка меняется каждый час, - угрюмо проговорил сидевший за столом полковник, наклонив вперед тяжелую лобастую голову. - В этом районе ситуация напоминает слоеный пирог. Наши и немецкие части перемешаны, - он водил пальцем по карте, останавливаясь то возле одного населенного пункта то возле другого. - Оставить вам тоже никого не могу. Не имею права. У меня приказ командования фронта принять участие в контрударе, - последнее он произнес так, словно это слово было ядовитым. - В контрударе... Я должен был еще двое суток назад встретить основные части механизированной бригады, но, оказалось, что никакой бригады еще нет. Большая часть соединений застряла на железной дороге... А вы просите оставить вам пару машин. Да, я и бойца не имею права выделить.
  Бледный комиссар, сидевший рядом с ним, продолжал молчать. На эти танки, словно свалившиеся на него с небес, у него были особые планы. С таким эскортом он мог бы совершенно не беспокоиться за медсанбат и раненных.
  - Хотя, знаешь, Ефим Евгеньевич, пожалуй будет тебе машина. Есть у меня один экипаж. Геройский. Командир у них всю Финскую прошел без единой царапины, - полковник хлопнул по столу ладонью, показывая, что буквально отрывает этот экипаж от своего сердца. - КВ у него барахлит. Двигатель под замену шел, да не успели. Словом, бери старшего лейтенант Колобанова и пользуйся, пока он двигун не починит.
  Встав полковник крепко пожал руку заулыбавшемуся Фомину и на прощанье сказал:
  - Мой тебе совет, комиссар. Как можно скорее двигай свой табор на восток. Через пару дней здесь может быть очень жарко. Хотя может мы уже опоздали..., - и скривившись, он вышел из палатки. - …
  Фомин же еще стоял несколько минут, держась за свой про оперированный бок. Видимо его опять накрыли боли. Наконец, его немного отпустило и цвет лица у него вроде стал приходить в норму.
  - Все, надо поднимать всех. Наоотдыхались..., - тяжело вздохнув он, тоже вышел наружу. - ...
  А мне двигаться совершенно не хотелось, да, если честно и не больно-то надо было. На этих матерчатых тюках было мягко и я как-то пригрелся. «Значит, контрудар, механизированная бригада... Похоже, все, действительно, вновь движется по кругу. Наши снова решили собраться все свои танки и ударить этим кулачищем по немцу». Подперев ладонями голову, я смотрел на примятую под ногами траву и обдумывал услышанное. «Бл-ть, как в солдатики играют! Сюда двинул десяток, туда десяток, а потом их вернул обратно. Помним, как же... «Разгром танковой армады СССР», мать их. Как такое забудешь?! Больше трех тысяч танков разных типов попытались собрать и разом бросить в бой!». Много чего я вспомнил за этом время — и впечатляющее число танков с нашей стороны, и не знавшие начавшие поступать в войска грозных КВ механики, и отсутствующее зенитное прикрытие наших при полном господстве в воздухе немцев, и острый недостаток бронебойных снарядов у идущих в бой советских танкистов, и еще много и много чего. «Бл-ить, а я тоже нашелся генерал песчаных карьеров! Пороху ни хрена не нюхал там, и здесь еще в штаны гажу... Хотя со штанами я, пожалуй, приврал».
  Тем временем, за за брезентовой тканью, лагерь весь бурлил. Ковылявший, весь то ли бледный то ли зеленый комиссар, поднял всех на уши, пытаясь донести до всех и каждого необходимость скорейшего ухода с этого места. Медсестры, сбились с ног, заканчивая перевязки раненных и готовя их к перевозки. Ходячие совместно с обозниками на телегах наращивали борта и тащили охапками траву, чтобы не растрясти раненных в пути. Взмыленный повар готовил очередной котел каши...
  Ближе к двенадцати часам Фомин вернулся и застал меня в палатке. Увидев, как я удобно расположился, он укоризненно покачал головой. В этот момент раздался топот ног и кто-то красный и потный влетел в палатку и сразу же бросился к комиссару. Это оказался тяжело дышащий боец с карабином.
  - Немцы! - не успев отдышаться, с хрипов выдал он. - Пара мотоциклов с одним пулеметов. Передовой дозор, скорее всего, - ему тут же кто-то протянул кружку с водой, которую он сразу же захлебываясь выпил. - У съезда на лесную дорогу встали. То ли ждут подкрепление, то ли что другое... Сержант Архипов с отделением у развился остался.
  Фомин бросил быстрый взгляд на карту, расстеленную тут же на столе. Было ясно, что если немцы сунуться в лес чуть дальше, то сразу же обнаружат их следы. Надо было срочно уходить. Весь вопрос, как сделать это быстро? «У нас сейчас такой табор набирается, что святых выноси! Одних неходячих только три десятка. Еще условно ходячих наберется столько же. И им где-то время от времени сидеть надо, иначе не дойдут, - комиссар водил по карте карандашом, пытаясь найти хотя бы какой-то выход. - Если сегодня начнем движение, то может к вечеру километров двадцать пройдем и окажемся в районе Коршеня. Танкисты говорили, что там еще стояли наши части. А оттуда до железки еще почти десять километров... Но осталось решить, что делать с хвостом».
  - Так..., - наконец, комиссар что-то решил и повернулся к бойцу. - Давай дуй обратно и скажи сержанты, чтобы сидели тихо, как мыши под веником. Пока они к нам не сунуться, не отсвечивать. Если сунуться, то держаться. Понял? - у того в глазах мелькнула какая-то искорка, но сразу же пропала; что тогда делать, он прекрасно понял. - Если что, вас поддержит броня.
  Едва тот скрылся, как Фомин с тяжелым вздохом повернул голову к военврачу, который все это время был в палатке.
  - Вы все и сами слышали, Виктор Евгеньевич. У нас больше нет времени. Надо было уходить еще вчера, - хирург длинными худыми пальцами нервно мял замызганный носовой платок. - Идите к своим и готовьте раненных. Мы никого не бросим. Вы меня поняли. Мы должны вывезти всех до единого, - комиссар посмотрел на часы — здоровенную золотистого цвета бандуру с циферблатом. - Через час все должно быть готово. Все, давайте, вперед.
  После ухода и врача, он несколько секунд пытался раскурить трубку, но у него никак не получалось. Трясущие пальцы ни как не могли поднести горящую спичку.
  - А и ты здесь, - замечая меня, пролезающего в узкую прореху в брезенте, пробормотал он. - А я вот... раскурить не могу, - он как-то виновато улыбнулся и тут же помрачнел лицом. - Ты видел нашего танкиста? Лейтенанта Колобанова? Надеюсь, он все-таки починил свой танк и сможет прикрыть эвакуацию раненных.
  Я быстро кивнул. Того лейтенанта, что отстал от сегодняшней группы из-за поломки монстрообразного КВ, я видел буквально только-что. Однако, уже поворачиваясь к выходу из палатки, меня вдруг осенило, откуда я знаю эту фамилию. «Ни хрена себе!». Я с трудом, с адским трудом, сдержался, чтобы не выругаться вслух. «Это же тот самый Колобанов! Тот самый танкист, что в первые недели войны раскатал почти батальон немецких танков! Да, все сходиться! Лейтенант Колобанов! И танк у него, кажется, тоже проблемы имел с движком. Вроде, с двигуном у него что-то было... Его же тогда к герою представили. За 22 немецких танка, парочку грузовиков и кучу пехоты. Вот только, когда это случиться? Бл-ть, ни хрена не помню... Вроде, в первых неделях... А если это именно сегодня?! Да, именно сегодня, старший лейтенант Колобанов, прикрывая эвакуация раненных, возьмет и нашкобучит немцам?! Черт, задачка... Хотя, вряд ли сегодня. В моей истории комиссар Фомин был еще в крепости, а потом при попытке прорваться был взят в плен и расстрелян».
  Мои дерганья, когда я ни как не мог решиться, что делать, заметил Фомин, от удивления вновь схватившийся за свою курительную трубку. Наверное, со стороны мои потуги то бежать за Колобановым то остаться здесь, действительно, выглядели крайне занятными.
  «Решено! Надо комиссара нашего предупредить по поводу танкиста. Фомину расскажу ту историю про 22 танка. Пусть думает про меня, что хочет... Пророк, колдун, ха-ха-ха. Думаю, мне сейчас ничего не повредит и все пойдет на пользу. Мои знания — это моя безопасность... что у наших, что у немцев. Бл-ть, что за дерьмо все-таки лезет в голову?! Так можно и до Павлова додуматься. Опа, не забыть бы про него потом капнуть...».
  - Ну, и что мнешься? Вижу же, сказать что-то хочешь, - усмехнулся комиссар, качая головой. - …
  - Я это... Знаю про Колобанова, - решился я все-таки рассказать. - Скоро его КВ остановит колонну немцев, выбив в ней все танки, бронетранспортеры и грузовые автомашины, - я словно читал сводку ТАСС, чеканя слова и выделяя цифры. - Будет уничтожено 22 танка противника, сожжено пять грузовиков с боеприпасами и пехотой, подбито 3 бронетранспортера. Старшего лейтенанта Колобанова за этот бой приставят к высокому званию Героя Советского Союза...
  «Да, я видел уже этот взгляд. Такой окаменевший и немного растерянный». Замолчав, я ждал реакции комиссара.
  - Это опять оттуда? - Фомин сделал неопределенное движение рукой, показываю то ли вверх то ли куда-то вбок. - И много ты еще такого знаешь? - глухо спросил он, отворачивая голову в сторону и стараясь не встречаться со мною взглядом. - Значит, много...
  Мужчина отложил трубку в сторону. Плечи его ссутулились, взгляд устремлен куда-то в земляной пол.
  - Знаешь, Дима, после нашего того разговора случилось много очень страшных событий, о которых ты рассказывал в точных подробностях. Ты назвал и время начала артобстрела крепости, и номера штурмовавших крепость частей, и направления атаки немцев... А потом все случилось в точности, как ты сказал, - искривленное гримасой лицо Фомина выражало искреннее непонимание. - И выбрались мы из крепости только лишь благодаря твоим предупреждениям, Дима... Все это время я пытался не думать об этом. Хватало, о чем думать... И вот ты появляешься снова, вытаскиваешь меня с того света. А теперь еще рассказываешь о совершенно незнакомом тебе человеке то, что с ним скоро случиться.
  «Да, не позавидуешь тебе, дружище». Я понимающе покачал головой. «У тебя должен случиться настоящий разрыв мозга. Ведь все это время тебя учили одному, а тут произошло нечто, что все поменяло».
  - Дима, сейчас я знаю лишь одно, что ты, как носитель таких сведений, просто не должен находиться здесь. Тебе нужно как можно быстрее в Москву. И чем быстрее ты там окажешься, тем больше советских жизней ты сможешь спасти.
  Я печально кивнул головой, словно говоря, что прекрасно все это понимаю и сам хочу туда попасть. Однако в этот момент, в проеме входа палатки показалась высокая фигура в танкистском комбинезоне. Оказалось, Колобанов и сам пришел, услышав быстро расползавшиеся слухи про немцев.
  - Проходи. Говорят двигатель подлатали и ты собрался догонять своих... Слушай, старшой, мне во как твой танк нужен! - комиссар, наклонившись вперед, провел ладонью по шее. - Подожди, - продолжил Фомин, видя, что лейтенант пытался возразить. - Выслушай! Госпиталь надо эвакуировать. У меня почти пять десятков повозок с раненными. А из прикрытия лишь два отделения погранцов и десятка два ходячих с винтовками. Лейтенант, не уйти нам с таким грузом. Понимаешь?! - Фомин повернулся к карте и широко махнул рукой в сторону западной части лесного массива, в котором мы все прятались. - Вот здесь только что немецкую разведку видели. Здесь же направление главного удара, лейтенант. Твои же сегодня говорили... И следом за разведкой танки могу пойти... Они же нас раскатают. Все, с грязью смешают, лейтенант.
  А со стороны, в своем убежище, я продолжал рассматривать танкиста — будущего героя. «Упертый, сразу видно. Такой заднюю точно не даст. До конца стоять будет... Смотри-ка, еще в гляделки с Фоминым играет. Неужели про приказ будет говорить? Не-ет, не должен. Это же Колобанов. Такой раненных не должен бросить». Правда, в душе я все же до самого последнего сомневался, что танкист останется.
  - Не надо, товарищ комиссар, - он с силой провел по своей густой шевелюре пятерней, измазанной в масле. - Все и так ясно. Ставьте боевую задачу.
  И оба они уже наклонились над картой, над которой замелькал карандаш комиссара.
  - … Вот здесь на возвышении лесопилка была раньше. От нее сарай какой-то остался. Хорошее укрытие может оказаться. Отсюда вся дорога к нам просматривается. Если здесь встанешь, то отсюда тебя можно лишь в лобовую сковырнуть. И справа и слева овраги, - заточенный кончик карандаша уперся в крошечную черточку на карте. - Передовой дозор на мотоциклах пропустишь. Мои их примут потом. А по остальным работай. Если сможешь быстро первый и последний танк подбить, то остальным деваться некуда будет. Расстреливай их как в тире.
  Колобанов ответил не сразу. Он еще несколько секунд внимательно рассматривал ту часть леса, по которой мог пройти противник.
  - Прямо как наш полковник задачу ставишь, - усмехнулся он. - А не танкист ли ты, товарищ комиссар, случаем? Больно уж грамотно все разложил. Прямо вставай и стреляй...
  «А то, мы и не такое могём. Вот посмотрим, как Фомин тебе про мою идею со стрельбой по навесным бакам выдаст, так вообще упадешь!». У комиссара же даже рука не дрогнула и он продолжил говорить дальше.
  - Я с тобой сержанта и пятерых бойцов отправлю. Сам их расставь, как нужно. Пусть пехоту отсекают и по навесным бакам с горючим бронебойно-зажигательными патронами стреляют, - Не смотри так! Это я от ваших нахватался. Говорят, немцы прямо на броне танков возят обычные бочки с бензином, которые горят за милую душу. Вот попадешь в одну такую и весь танк вспыхивает, как вспышка! Понял?!
  Уже после этого, провожая глазами танкиста, я и подумать не мог, что старший лейтенант Колобанов вновь, как и в моей истории, опять станет героем. Именно сегодня, 27 июня, 11 немецкая танковая танковая дивизия, имея в своем составе 143 танка разных модификаций, начала наступление на Броды, намереваясь ударить с тыла по сконцентрировавшимся там советским войскам. И по трагической случайности, лесная дорога, ведущая прямо к нашему спрятавшемуся медсанбату, покажется командиру одного из танковых батальонов кратчайшей дорогой. Когда же, основная группа танков вслед за моторизованной разведкой втянется в лес, то на ее пути вновь, как и в моей истории, встанет экипаж старшего лейтенанта Колобанова. А когда бой затихнет и на лесной дороге встанут окутанные дымом 25 черных железных коробок с крестами, он вылезет из танка и будет долго курить, бездумно глядя на дорогу. И лишь через много недель, ужу будучи в Москве и получая золотую звезду героя, танкист вспомнит добрым словом удивительную прозорливость комиссара.
  … Меня же уже давно не было в палатке. В этот момент я бегал по разворошенному словно муравейник лагерю и выбирал, куда бы мне со своими приткнуться. Из своей истории я прекрасно помнил, что именно такие вот колонны, где много гражданских и минимум военных, чаще всего и становились жертвой немецких поисковых отрядов.
  - Вперед, можно попробовать сунуться. Хотя, куда нам туда? Темп не потянем, - я терся возле передовой группы, состоящей из одной повозки с установленным на ней пулеметом и четырех красноармейцев. - Нет, тут опасно. Если на немцев наткнемся, то и дернуться не успеем, - я окинул взглядом запыленный мотоцикл, который готовили к пути еще двое. - Лучше в центр, где основная масса раненых. Тут уж точно можно затеряться. К кому-нибудь на повозку подсядем, а там в любой момент можно соскочить и в кусты... Да и к комиссару поближе буду. Пока именно он мой билет! Да, надо держаться Фомина. Общий язык мы вроде нашли. И мужик он тертый опытный. Такой просто так не сдаст, если что... Черт, он у меня прямо настоящий герой выходит.
  «Действительно, такие вот до последнего и отстреливались. А если уж попадали в плен, то и там пытались сражаться». Размышляя так, я медленно брел между повозок и, одновременно, присматривал себе своим что-то подходящее. «Именно про таких и книги, газеты потом писать будут, их именами будут называть улицы... Герой... А нам сейчас совсем не помещает герой».
  Думая о Фомине, о героизме и самопожертвовании таких как он, я непроизвольно всматривался в лица встречавшихся мне бойцов, раненных, медсестер и врачей. «А ведь каждый из них тоже герой. Никто из них не убежал, хотя наверное боится до дрожи в коленях. Никто не перешел на сторону немцев...». Вот, я шел мимо одного из обозников, уже пожилого дядьку с обвисшими усами, который возился с самым настоящим обрезом, наверное еще со времен Гражданской войны. Он что-то шептал себе под нос и хмурил брови, натирая оружие ветошью. Дальше худенькая медсестра, совсем девчонка, еле дыша, тяжело переворачивала перевязанного командира. «Все они герои. Просто ни они ни кто другой еще об этом не знают... Да... Никто не знает... Вон в свое время и про Брестскую крепость узнали лишь в 43-ем». И тут, после всех раздумий, меня осенило. «Бляха муха! Как же я мог забыть про это?! Про СМИ?! Сейчас же газеты рулят везде и во всем! Вот же инструмент для почти безопасного слива инфы из будущего!».
  Пришедшая в голову идея меня настолько захватила, что я почти выпал из дальнейших событий. По хорошему, сейчас мне уже было не столь важно в какой части нашего каравана будет находиться моя драгоценная тушка! Уж больно захватывающие перспективы открывались передо мной в том случае, если у меня получиться получить доступ к советской печати.
  «... Это же прост охренеть! Сейчас время ГАЗЕТ, плакатов, настенной агитации, листовок, боевых листков, короче всего, что написано и нарисовано на бумаге...». Осознавая роль и значение печати, я прекрасно понимал, что делиться знанием событий из будущего от своего имени я в принципе не смогу. «Значит, нужно придумать такого человека, который будет настолько авторитетен, что его слова спокойно напечатают. А что? Придумаю какого-нибудь, Ивана Ивановича Савинова, бравого сержанта, верного товарища, положительного со всех сторон человека, и буду делиться через газету опытом современной войны. Ведь, есть, что рассказать, чем поделиться. Вот, хотя бы про навесные бензобаки рассказать. Или про группы истребителей танков, про бутылки с горючей смесью... Кстати, а зачем что-то придумывать?! Как говориться, зачем плодить сущности? Там ведь тоже не дураки сидят. Пробить автора в такой неразберихе конечно сложно, но можно. И там, в редакции, наверняка это рано или поздно сделают, а тогда все полетит к чертям. А, значит, мне нужен не придуманный, а реальный человек, из которого... я и сделаю героя, эдакого Красного капитана и не со щитом, а с наганом!».
  Наш караван уже двинулся в путь, уходя со старого место стоянки все дальше и дальше на северо-восток, а я все еще лежал, как мешок с опилками, молча и почти никак не реагируя на окружающих. Раненные же, рядом с которыми я и сидел, видя мое молчаливую угрюмость, скоро оставили меня в покое. Если честно, и они больше молчали, лишь изредка скрипя зубами от боли.
  «Зачем придумывать, если у меня уже есть герой! Фомин Ефим Евгеньеввич, полковой комиссар, тяжело раненный сумевший вывести из окруженной врагом крепости ее гарнизон... Это же какую историю можно раздуть!». Мое сознание, прошедшее длительное испытание голивудскими, да и нашими доморощенными, блокбастерами, сразу же услужливо начало мне подсказывать самые настоящие слоганы для плакатов и трейлеров к фильмам. «Несломленный! Взявший все на себя! Батя комбат! Бл-ть, да я от его имени такое печатать смогу, что они там кипятком писаться смогут!». В своей голове я уже видел все эти напечатанные крупным шрифтом заголовки газетных статей, большие фотографии с мужественным профилем комиссара на целых разворотах.
  Не обращал я внимания не только на своих попутчиков и окружающие зеленые красоты, но и на доносящиеся сзади грохотание боя. Остальные же, то и дело, вздрагивали и при очередном звуке разрывающего снаряда поворачивал головы и долго всматривались назад. Кто-то из раненных, наоборот, старался вжаться головой в плечи и начинал тихо шептать слова молитвы.
  «Осталось с ним договориться и можно садиться за карандаш». Однако, на этом месте я был неожиданно вырван из своих размышлений голосом самого комиссара, который раздался в каких-то десяти шагах.
  - Подтянись, братцы! Шибче, шибче, чай не празднике! - оказалось автомобиль, в котором ехал комиссар, догнал середину колонны. - А, немчура пока к нам не сунется. Слышите, как там танкисты ей прикурить дают?! Аж деревья трясутся... Хрена им, а не советского бойца! Так ведь?
  «Такой может и не согласиться. Герой ведь...». Я еще раз бросил на него взгляд и хитро улыбнулся. «А зачем ему пока что-то рассказывать? Сколько мы еще будем тут плестись, кто его знает. А письма можно и попытаться отправить через какого-нибудь ходока или гонца. Должны мы ведь как-то дать о себе знать?! Словом, в этой мясорубке июня — июля нашим газетчикам просто до зарезу нужен герой, и я просто уверен, что они ухватятся руками и ногами за такой шанс рассказать о чьем-то геройском поступке. А проверка, это уже дело десятое! Тем более, кто сказал, что надо гнать туфту? Надо писать правду, но разбавлять ее кое-какой инфой из моего времени»
  
  
  9. Пришло время взглянуть своим страхам в глаза
  
  Отступление 16.
  Ночная Москва. 29 июня 1941 г.
  
  Паккард 120 4dr Sedan, иссиня черного цвета, лоснящийся от нанесенной на него восковой мастики, мчался по между высокими зданиями старой Москвы, мрачно глядевшими на окружающие улицы темными провалами закрытых или заколоченных окон.
  - Значит, снова, как при Петре Алексеевиче, будем учиться у нашего противника..., - негромко побормотал, глубоко задумавшийся пожилой мужчина с четким пробором волос на голове; эту старую, оставшуюся у него еще с кадетским времен привычку разговаривать с самим собой, Борис Михайлович Шапошников, все никак не мог изжить. - Да-а...
  Но его бормотание все же услышал шофер, который тут же, не отрывая глаз от дороги, спросил:
  - Борис Михайлович, вы что-то сказали?
  - Ничего, Сережа, ничего, - с тяжелым вздохом отозвался Шапошников. - Это я так, по-стариковски брюзжу... Не обращая внимание. Ты лучше поспеши, а то опаздываем. А сейчас каждая минута на счету.
  «Да-а-а, времени всегда не хватает. Когда ты молод и горяч оно течет словно стремительная река. А когда ты стар тем более...». В эти секунды маршал, с задумчивым видом смотревший в черноту проносящихся мимо московских улиц, был совсем не похож на красного маршала старой формации с еще не стершимися мужиковатыми, крестьянскими замашками, но уже проступавшими барскими чертами новой советской аристократии. Он скорее напоминал тот, почти уже исчезнувший или вымершей, человеческий тип, качества и черты которого когда-то описывались лишь одни словом - «благородный».
  - Борис Михайлович, почти доехали, - шофер вырулировал на Красную площадь. - Скоро пост.
  Пассажир молча кивнул, по-прежнему, не отрываясь взглядом от окна. «... И этот странный вызов в такое время. А ведь Он явно что-то хотел спросить, но, видимо, разговор не был телефонным». Портфель с бумагами в его руках, тоже вряд ли бы смог пролить свет на мучившие его вопросы. Лежавшие в нем документы имели отношение лишь к эвакуации промышленных предприятий на восток, что курировал Шапошников. Однако, был почему-то уверен маршал, это интересовало Хозяина в последнею очередь.
  «Что-то случилось... и это что-то выбило Его из колеи». Именно эти эмоции, был готов поклясться Шапошников, и звучали в голосе Сталина, когда тот по телефону вызывал его в Кремль. «Что могло случиться? Североамериканские штаты вступили все-таки в войну? Или что-то с японцами? Не понятно... В последнее время все так завертелось, что хороших новостей ждать в принципе не приходиться». Он с очередным вздохом снял фуражку и несколько раз провел ладонью по волосам, словно пытался смыть с головы накопившуюся усталость и … боль, которая в последнее время становилась лишь сильнее и сильнее.
  «Нет, что-то определенно происходит... Эх, как же все это напоминает старые времена — какие-то интриги, слухи, козни. Вокруг и около Кремля ходят непонятные разговоры...». Пригладив волосы, маршал одел фуражку и вновь принялся изучать стекло машины. Именно так, в поездке, скользя взглядом по проплывающим мимо темным силуэтам зданий и других автомобилей, ему думалось лучше всего. В такие минуты многие непонятные, сложные вопросы, что казались неразрешимыми, обычно приобретали какое-то иное звучание и смысл, раскрываясь по-особому просто и естественно. «Говорят, почти за неделю до Войны Хозяин дал приказ передислоцировать приграничные аэродромы в глубь страны. Хотя почти полгода до этого, никому никакого дела не было до стоявших на самом виду новейших советских самолетах... Хм». Шапошников вспомнил и то, что в последнее время вся была резко усилена работа с корреспонденцией для Сталина. Вроде бы он дал категорический приказ не вскрывать идущие на его имя письма, пакеты не при каких условиях. Последнее породило массы слухов и домыслов, среди которых встречались и совершенно невероятные. Один из таких слухов, который дошел до маршала совершенно случайно, рассказывал о существовании какого-то очень опытного личного порученца Сталина, который инкогнито ездил по военным частям, заводам, советским органам и со стороны оценивал эффективность работы руководителей всех рангов и званий. Мол, эти письма приходит в секретариат именно от личного порученца.
  - Документы! - автомобиль, наконец, остановился перед аркой одних из ворот Кремля, когда требовательно тянувший ему навстречу руку сотрудник внутренней охраны вышел на встречу. - Доброй ночи, товарищ маршал Советского Союза! - крепкий мужчина в форме сержанта государственной безопасности козырнул, разглядев внутри автомобиля узнаваемое лицо Шапошникова. - Все в порядке, проезжайте.
  «Занимательны все эти слухи, особенно если знать, что о существовании личных порученцев у Сталина с такими полномочиями я никогда не слышал... Хотя, определенно, в этом что-то есть. Иначе, как тогда объяснить эти странные перестановки в его ближнем окружении?». Перебирая в голове последние необычные охлаждения в отношении Сталина к некоторым своим «фаворитам», Шапошников осторожно поднимался по крутой лестнице, на второй этаж. «Взять, хотя бы Хрущева... Откуда у Хозяина взялось к нему такое неприятие?». Конечно, Шапошников не обольщался на счет Никиты Хрущева, его таких особых качествах, как мстительности, самодурству, мелочности и т. д. Но вряд ли именно эти черты вдруг стали Сталину неприятны. Рядом с Вождем находились и гораздо более страшные люди. «И это странное прозвище «Кукурузник»? Что это такое?». Он вспомнил и еще несколько партийных и военных деятелей, но показавшийся впереди знакомый поворот к кабинету Сталина мгновенно оборвал все его мысли.
  - Товарищ Шапошников, - бессменный секретарь, блеснув стеклами очков, тут же встал. - Проходите. Товарищ Сталин уже спрашивал про вас.
  Не без некой тревоги, Шапошников открыл дверь и оказался в знакомом ему кабинете, в воздухе которого витал расползающийся по углам дым и характерный запад табака. Через мгновение он увидел и того человека, от которого и распространялся этот запах.
  - А, Борис Михайлович, а я вас уже заждался, - тепло проговорил Сталин, подходя с другого угла кабинета, попыхивая неизменной трубкой. - Как ваше здоровье? Ничего?! Этого мало, Борис Михайлович. Вы у нас один такой, поэтому уж будьте добры поберечься, - Сталин рукой подвинул к гостю кресло. - Это вам такое партийное и советское поручение, - с усмешкой добавил он. - …
  Несмотря на такое радушие и явное благожелательное отношение к нему, маршала все же не отпускало ощущение, что Сталина что-то беспокоит и причем очень сильно беспокоит.
  - Познакомтесь, пожалуйста, с некоторыми документами и с датами их регистрации в секретариате ... Хотя, прежде ответьте на один вопрос: вы верите в Бога? - и Шапочников ощутил на себе пристальный взгляд черных словно два омута глаз. - ... Хорошо. Тогда, думаю, вам будет легче.
  С этими крайне странными словами он подвинул в сторону Шапошникова тонкую раскрытую папку с документами.
  «Что это еще такое?». Сказать, что Шапошников был удивлен, это значило, ничего не сказать, чтобы описать его состояние. И он даже хотел было что-то сказать, как его взгляд упал на первый листок в папке и его содержимое мгновенно полностью завладело его вниманием.
  Осторожно касаясь небольших листков пальцами, он подвинул их к себе ближе и чуть, наклонившись вперед, стал внимательно просматривать.
  «Поразительно! И это было написано почти за полторы недели до Войны!». Да, листок в его руке, судя по синеватой печати на нем, поступил на стол к Сталину за 10 дней до 22 июня. «Неизвестный предупреждает о войне. Даже называет ее точную дату и время. Без ошибочно указывает направления главного удара... Сумасшедший?!». Он осторожно, как бесценное сокровище, отложил листок в сторону и, сняв пенсне, начал медленно его протирать.
  Остальные листки он еще не смотрел, стараясь уже по первому уловить свое впечатление. «Нет, не сумасшедший. С таким бы разобрались и без меня. Берия это умеет лучше других... Тогда что? Странный документ... Листок из обычной ученической бумаги, написано карандашом. Строчки прыгают, буквы немного в разнобой, но все грамотно. Правда немного непривычно. Да, и какое-то странное равнение в письме, словно... это какой-то административный формуляр или писавший просто привык писать именно так?!». Однако, старый маршал, не был бы самим собой — великолепным стратегом и военным до самой последней косточки, если бы не отметил другое! Незнакомец не просто предупреждал о возможных событиях! Нет! Он писал обо всем этом, как о свершившемся факте! «... Будет не такой кровавой», «... чтобы изменить», «... угробил почти сто тысяч солдат и сделает это снова» - все эти выражения словно драгоценные камни невиданной красоты бросались ему в глаза.
  - Вы хотите знать мое мнение, товарищ Сталин? - продолжая держать во рту уже давно потухшую трубку, Хозяин молча кивнул. - Это не похоже на игру разведок ни гитлеровской Германии, ни других западных стран... Уже один тот факт, что все изложенное в письме подтвердилось, говорит нам о …
  
  Отступление 17.
  Сталинград. Редакция газеты «Сталинец».
  
  В небольшой комнате, где располагалась редакции городской газеты «Сталинец», несмотря на настежь открытые окна было не продохнуть. Клубы дыма, в которых запах от магазинных папирос и цигарок с самосадом соединялся в ядреную смесь, поднимались над столом и медленно поднимались к потолку. Духоты и градусов добавляли и разгоряченные голоса главного редактора и пятерых взъерошенных мужчин и женщин членов редколлегии, эмоционально обсуждавших содержание первой полосы завтрашнего номера.
  - Евгений Николаевич, вы что совсем не понимаете политического момента?! - голоса за столом тут же смолкли; такими аргументами в их среде просто так не разбрасываются. - О каком еще театре можно говорить на первой полосе в такое время? А вы смотрели, что это за пьеса? Горе от ума?! Вы что совсем сошли с ума?! Ну, скажите мне, пожалуйста, сделайте милость! Не мямлите, не мямлите!
  Наконец, он оторвал свой взгляд от жертвы — полноватого мужчины с одутловатым лицом, директора одной из городских школ, так не осторожно предложившего напечатать очерк об одной из премьер городского театра.
  - Я еще раз напоминаю, идет война! Красная Армия, не жалея своих сил и жизней, громит врага в приграничных сражениях. Наши механизированные бригады с новейшими танками и пушками не оставляют гитлеровцам ни шанса, - едва не кричал редактор, вытирая со лба пот; а его чеканные фразы были словно списаны с передовиц прошлого выпуска «Правды». - Вот, что должно быть на первой полосе! Понимаете, меня?
  Сидевшие за столом, в том числе и провинившийся директор, дружно кивали в такт словам главного редактора. Естественно, они тоже прекрасно понимали, что статье про театр не место на передовице, но что ни могли поделать? В груде исписанных бумаг с новостями и заготовками статей, лежавших на столе, не было ничего подходящего. Здесь были десятки материалов: и о трудовых подвигах сталинградских рабочих, и о тысячах добытых тон донбасскими шахтерами, и о многотысячных очередях в военкоматах. О действиях же Красной Армии, что желали люди, сведений почти не было. А то, что было было крайне скудным и часто очень неоднозначным. Чего только стоили последние сообщения Левитана, с завидной регулярностью сообщавших сначала о тяжелых продолжительных боях, о стойкости и героизме советских бойцов и командиров, а потом о десятках оставленных городов и поселков. Словом, срочно требовался материалов номер!
  В этот момент в дальней части комнаты, худую нескладную фигуру в которой было почти не разглядеть за клубами папиросного дыма, поднялся стажер. Еще вчерашний школьник, и сильно робевший по этой причине, осторожно тянул руку, словно в школе, и негромко при этом покашливал.
  - Аркадий Петрович... Э..., - среди вновь воцарившего в ходе обсуждения шума его голоса почти не было слышно. - Товарищи, товарищи. Мне вот тут письмо передали с передовой... Тут про настоящих героев написано!
  Не знаю, как, но его несмелое бормотание все-таки пробилось сквозь гвалт и достигло ушей грозного редактора, который тут же сделал стойку на слово «героев».
  - Тихо! Тихо, я сказал! Что вы разорались, как клуши в курятники?! Наш стажер что-то сказать хочет, - и все синхронно, словно по команде, повернулись в его сторону. - Что ты там такое говорил, Денис?
  Поднявшийся с места парнишка в затасканных серых штанах и светлой рубашке навыпуск быстро подошел к столу и протянул сложенный в несколько раз листок от обычной ученической тетради.
  - Ну-ка, ну-ка, молодой человек, посмотрим, - редактор схватил листок и, расправив, начал его изучать. - Так... так... Хорошо..., - и с каждой новой секундой тон его голоса становился все более воодушевленным. - Очень хорошо! Просто великолепно! Где ты это раскопал? - радостно воскликнул Аркадий Петрович. - Передали. Кто? Это же то, что нам надо! Героический материал о бойцах настоящего коммуниста полкового комиссара Фомина, уничтоживших почти роту немецких танков и десятки гитлеровцев! Вот оно! Вы только посмотрите, как написано! С какой силой! «И он тогда воскликнул: «Ударим по фашистским гадам, чтобы полетели они верх тормашками с нашей земли!»». А?! Каково?! А вот это - «и два наш командир произнес слово «добровольцы», то весь строй, как один, шагнул вперед!». Вот, как надо! А вы тут про театр! Стыдно, товарищи!
  Он положил письмо на стол, давая его прочитать и остальным.
  - А назовем статью так - «Бить врага по-комиссарски! (рассказ о боевых буднях советских бойцов полкового комиссара Фомина Е.Г.)». Денис, а тебе поручение. Постарайся найти этого бойца, что передал тебе письмо и расспроси его подробнее про нашего героя. Чувствуя я, что здесь пахнет не одним материалом, а целой серией, а может и...
  
  _______________________________________________________________
  
  Жаркое солнце немилосердно палило, прокаливая воздух и землю. Последняя, особенно на грунтовых дорогах, из-за этого уже давно превратилась в запекшую корку, с успехом соперничая по твердости с асфальтом.
  Наступавший на июня пятки июль, видимо, тоже не принесет облегчение от немилосердной жары. На небе не было ни облачка, а лишь высокий и кристально голубой небосклон.
  Трава и листья на деревьях в лесу от недостатка влаги начали скручиваться в трубочки, пытаясь хоть как-то сохранить остатки влаги. Зверье, насекомые тоже попрятались по норма и щелям, дожидаясь ночной прохлады.
  Лишь человек, самый страшный и сильный зверь не обращал внимания на пекло...
  С лесной полузаросшей грунтовки на республиканскую дорогу вдруг резко выскочил небольшой юркий броневичок, сразу же застывший на на самом верху. Расплываясь от марева раскаленного воздуха, он казался нереальным миражом, если бы не раскрытый люк на его башенке и вылезший оттуда потный и красный как помидор лейтенант. Командир несколько секунд широко раскрытым ртом, словно рыба на воздухе, глотал воздух и никак не мог надышаться. Потом судорожно схватив висевший на груди бинокль, начал осматриваться по сторонам.
  - Черти их задери, кажется никого, - дорога по обеим ее сторонам была совершенно пуста, из-за чего он с видимым облегчением вздохнул. - Давай отмашку! Пусть перебираются быстрее на ту сторону! Давай, давай! - сам же крикнул куда-то внутрь броневика. - Михалыч, выдвинись-ка метров на пятьдесят на запад по дороге. А то там дальше поворот и толком ни хрена не видно. Могут выскочить, а мы тут со спущенными штанами!
  Тем временем, получив сигнал от передового охранения, из леса потянулись первые телеги медсанбата комиссара Фомина. Бежавшие рядом со скрипучими повозками возницы, перевязанные бинтами бойцы, с матами и стонами впрягались рядом с лошадьми и тащили телеги на ту сторону, в спасительный лес. Сейчас халтурщиков не было. Пережившие первые дни войны с внезапными бомбежками авиации и стремительными атаками немецких танков, и здоровые и больные прекрасно понимали, что сейчас спасти их могут лишь они сами.
  - Быстрее, быстрее, вашу мать! - прихрамывавший комиссар, шипевший от стреляющей боли в бедре, не выдержал и, выбравшись из легкого автомобиля, подставил и свое плечо к намертво вставшей в колдобине телеге. - Мы тут как на ладони! Не дай Бог эти стервятники заметят.
  … К счастью, на этот раз все обошлось и длинный, извивающийся змей обоз, все-таки благополучно и никем не замеченный перебрался через региональную трассу и вновь нырнул в густой белорусский лес, держа путь строго на восток.
  Все последние дни они, напрягая все силы, пытались догнать откатывавшиеся на восток советские войска, во множестве бросавшие на своем пути технику с высохшими баками, орудия с пустыми боекомплектом и десятки и десятки невысоких земляных могильных холмиков, часто лишенных даже имени.
   - Прошли, вроде, - на третьей телеге прошептал с облегчением возница, крупный мордастый мужик с большой бородищей, здорово напоминавший разбойника с большой дороги своим фактурным лицом и пудовыми кулаками. - Слава тебе Господи! Укрыл нас Милостивец от поганой немчуры.
  В этот момент сзади него вновь, уже в который раз, громко и протяжно застонал раненный, обожженный до черноты сгоревшего хлеба танкист. Не отходившая от него ни на шаг девчушка в уже посеревшим от пыли белым чепчиков, сшитым на подобие пилотки, тут же начала осторожно прикладывать к его лбу влажную тряпку.
  - Отходит, человече..., - оглянувшись назад пробормотал возница и быстро перекрестился. - …
  - Ты что болтаешь, Борода! - возмутился сидевший за его спиной боец, молодой парень с перевязанной грудью. - Выкарабкается, братишка. Человек, знаешь, какая тварь живучая?! Он все вытерпит. Это скотина, вон мрет как мухи, а человек живуч.
  Через мгновение когда один из них матюгнулся чуть сильнее, на них зашикала медсестра.
   - Слышь, доча, ты бы нашего Митюшу позвала, - бородач вновь повернулся; с лицо его в этот момент, что удивительно, произошла самая настоящая метаморфоза — оно словно собралось в кучку всеми своими морщинками и тут же умильно расплылось в улыбке. - Чай он-то уважит страдальца...
  Девушка бросила на мужика возмущенный взгляд и хотела было что-то сказать, но тут танкист снова выдал протяжный стон. Это был полный мучительной боли и отчаяния хрип-возглас человека, который уже просто не мог терпеть. От нестерпимой боли он ломался... Дернувшаяся к нему медсестра с текущими из глаз слезами развернулась на одном месте и понеслась куда-то в глубь обоза.
  - Хорошо, умчалась все-же егоза, а то не больно-то она его привечает. Ученые все стали... Доктора, врачи... Академии всякие кончают. А наш Митюша, спаси его Господи, и без всяких академиев на ноги поставит, - удовлетворенно хмыкнул мужик в густую бороду. - Сейчас Митюшенька наш придет... Браток, ты потерпи, - повернувшись назад, негромко проговорил он. - Чуток совсем...
  - Эй, слышь, Борода, - парнишка, сидевший сзади, пересел ближе. - Я тут у вас новенький. Что это за Митюха такой? Докторюга что-ли какой?
  Возница чуть повернул голову и неприязненным взглядом прошелся по приблатненному парнишке, на правой руке которого синела вязь татуировки. Он, действительно, появился у них только вчера; разведчики наткнулись на него, полузасыпанного и оглушенного, в одной из наших траншей.
  - Сам ты Митюха, олух! - буркнул мужик, отворачиваясь к дороге и уставившись в задок впереди катящейся телеги. - Это наш Митюшенька! Врачует он. Облегчение всем болезным приносит. Эти костоправы-то все норовят отрезать, да оттяпать, а он, милостию Божей, хвори прогоняет. Понял, тютя?! И не смотри, что он малец, - возница опять внушительно прошелся взглядом по пареньку. - Че гадкое сотворишь, в миг накажет.
  Однако, хмыкающий с сомнением парнишка, явно не был готов поверить в то, что какой-то Митюша мог облегчить боль у обгоревшего танкиста. И когда парень уже собрался и свои пять копеек вставить по этому поводу, с хвоста обоза показалась миниатюрная фигурка, которая при приближении оказалась маленьким, лет трех — четырех, мальчиком. Довольно тщедушный, с лохматой гривой волос, мальчишка шел от телеги к телеги и о чем-то переговаривался с раненными. Время от времени он легко касался то одного, то второго из них, заставляя еще мгновение назад стонавших и скрипевших зубами от боли бойцов улыбаться и с облегчением откидываться на солому. И все он делал как-то легко, невесомо, словно порхающая бабочка.
  Да, да, это был Я! И Митюшей, Митюшенькой, Дмитрием и даже Дмитрием Михайловичем называли именно меня. Признаюсь, кое-кто, украдкой, называл меня и другими именами, странными и не совсем добрыми — колдун, дьяволенок и, кажется, сатанинское отродье. Ха-ха-ха! Да, звали и так! А всего-то успокоил одного урода в человеческом обличье, которого случайно застал без штанов над маленькой девочкой. Да, я не сдержался! А кто бы сдержался на моем месте?! Тем более я не здоровый дядя с тяжеленными кулаками и бычьей шей, а всего лишь худенький мальчишка. Ну, и ткнул я его в пару особенных точек из особого списка так называемой «черной» акупунктуры. Быстро, пока он запутавшись в спущенных штанах, пытался приподняться, я нажал ему на них и все... Ну как все?! По хорошему, с этого -то все и началось! Нажатием в одном месте я ему парализовал все, что ниже спины, а нажатием в другом — разбередил ему пару — тройку нервных окончаний. Поганая штука, если кто знает, эти самые нервные узлы. Всего один тычок, даже слабенький, а выворачивать мехом наружу будет дня три, а то и четыре. Словом, когда его принял наш ярый особист и начал «потрошить», тот все и рассказал. И к вечеру на меня уже начали косо посматривать, а кое-кто и обходить стороной. А того урода, что почти сутки орал как резанный из-за не прекращающихся диких болей, на следующее утро расстреляли!
  - И кто тут у нас буянит? - я уже давно перестал изображать из себя слюнявого младенца, понимая что не спрятать то, что на виду; сейчас мне было совершенно не важно, что моя речь и мое поведение совершенно диссонируют с моим внешним видом. - А, вот ты где.
  Я шел рядом с телегой, держась за ее борт и внимательно смотрел на скулившего через зубы танкиста. «Бл-ть, как же он обгорел! Как в том фильме. Как там его? Э-э... «Белый тигр», во!». На его лице, голове, открытой части груди и руках места живого не было — одна запекшая корка плоти. В добавок, бедолага еще открыл глаза и эти белки с сочившимися слезами с болью уставились на меня. «Все, амбец! От таких взглядом я скоро точно дуба дам!... Бляха муха, его надо наркотой от пяток и до самых бровей обкалывать! Как у него еще сердце только тянет. Такого просто обезболить вряд ли получиться...».
  - Вижу, худо тебе, земляк, - слезу у того текли рекой. - Ничего, ничего... Поскрипи зубами, порычи, все легче станет. А я тут тебе кое-что нажму... Сейчас... Чуть голову на бок, вот...
  «А вот здесь, кажется, его не сильно задело. Кожа вроде здоровая. Значит, попробуем». Слава Богу, детские пальчики обладали просто сверхъестественной чувствительностью. Я сразу же нащупал характерную впадинку чуть ниже уха танкиста, где располагалось одна из главных точке Золотого меридиана Ши-Чи. Если в этом месте нажать со всей силы, то человека можно было запросто отправить на тот свет. А вот, несколько ритмичных касаний в пол силы, давали совершенно иной эффект — они поднимали сильную эйфорическую волну, лихо прокатывающуюся по всему организму. «Главное не ошибиться... Раз, еще раз, а потом еще раз... Четкий ритм. Чего там с ним? Дышит вроде. Ого-го, что это у нас такое? Лыбиться что-ли...».
  - Ха, братва, гляди-ка, лыбу давит! - приблатненный парнишка от удивления чуть не свалился с края телеги, где сидел словно молодой кочет на насесте. - Как это так? Вот малой дает! Нет, ты смотри! Скалится ведь танкист. Вы видите! Сестричка, ты видишь?
  И я это видел. Обгоревший, действительно, робко улыбался, впервые за последние дни вздохнув совершенно спокойно, без дикой, отдающейся во всем теле, боли. «Вроде, пошла волна. Жаль только не на долго все это и скоро его снова скрутит. Вот, конечно, если он сам с о своей башкой поработает. Как там у Норбекова или у Алиева, «сконцентрируйся на одной единственной мысли или слове»...». Я вспомнил о целой куче всяких психологических и околопсихологических приемов и упражнений, которые работали с резервами организма. Тонны этой литературы были мной перелопачены в период моего увлечения восточными учениями. Мне даже многое, очень многое к моему несказанному удивлению, удавалось. Всякие психологические установки, якоря, мнемонические и гипнотические техники, все это в той или иной степени было мною съедено, переварено и , в конечном итоге, усвоено. Вот сейчас, я и хотел попробовать на этом страдальце кое-что из современного или древнего арсенала.
  - Так... Девушка, не подсадите меня? - попросил я веснушчатое чудо с сумкой медика на перевес, которая, разинув рот, смотрела на меня. - А то не допрыгну я, - сообразив, наконец, та подтолкнула меня. - Спасибо. Народ, часы как медальончик есть у кого? Да, не такие! Нет! - шедший рядом с телегой сам комиссар, давно уже приглядывавший за мной, начал было расстегивать с руки браслет своих часов. - Наручные не нужны, Ефим Григорьевич! Такие вот, на цепочке! Или может медальон какой есть у кого? А? На время! Нужно очень!
  Часы? Что я в самом деле? Какие у бойцов часы, да еще такие? Сейчас это самая настоящая редкость, которая есть не у каждого командира.
  - Держи... мальчик, - медсестричка, порыскав у себя на груди, протягивала мне небольшой золотистый медальончик с тоненьким шнурком. - Такой подойдет?
  «А то! Самый размер!». Я кивнул, схватив шнурок. «Теперь, надо торопиться, пока его снова боль не накрыла. Гипноз, ведь, такая штука, что не терпит сильных раздражителей».
  - А теперь, ша! - и таких словечек я уже набрался; время такое и люди такие. - Все молчите, не отвлекайте!
  Медальон, сверкнув на солнце заоваленными гранями, повис на шнурке прямо перед лицом танкиста.
  - Земляк, ты как? Получше? Хорошо, хорошо, - тот вновь слабо улыбнулся, раздвигая запекшееся мясо губ. - Сейчас тебе еще подлатаем. Слышишь? Говорю, сейчас еще полегчает. Смотри сюда! Вот, прямо на медальон. Смотри, как он блестит! Внимательно. Глаз от него не отрывай! Слышишь, жизнь твоя от него зависит, - нажал я на танкиста еще сильнее, увидев как загорелись его глаза надеждой. - Давай, браток! Я начну медальон немного раскачивать. Следи за ним.
  Судя по шороху за моей спиной парнишка подвинулся от возницы ко мне. Любопытный, зараза. За такой шпаной глаз, да глаз нужен.
   - Молодец. Смотри и слушай меня, - я попробовал, насколько это позволяло мое горло, понизить голос. - Слушай каждое слово, каждый звук, словно он самый родной для тебя. И нет для тебя ничего ближе его и важнее! В нем весь смысл твоей жизни.
  Я впился в него глазами, уже не обращая внимания ни на кого вокруг — ни на перекосившее лицо особиста, ни на огромные удивленные глаза медсестры, ни на прищуренный и подозрительный взгляд Фомина, ни на стекленеющие глаза парня за моей спиной. Сейчас передо мной, словно в тоннеле было лишь одно — темное лицо раненного.
  - Ты слышишь голос самого родного для тебя человека, самого близкого, самого важного. Ты ему абсолютно и полностью доверяешь. У тебя нет ни каких сомнений и подозрений. Ты на сто процентов доверяешь мне, - продолжал говорить я. - …
  «Все! Контакт, есть!». Танкист стал реже моргать. Взгляд его окончательно остекленел. В этот момент сзади меня кто-то с грохотом свалился с телеги. Походу парнишка оказался слишком гипнабельным, промелькнуло у меня где-то на периферии сознания.
  - Сейчас я до считаю до десяти, и тебе станет абсолютно легко и спокойно. У тебя не будет никакого страха и боли. Тебе будет очень спокойно. Ты станешь камнем! Большим, темным, холодным камнем, который ничего не боится! Ни огня, ни холода, ни пули! Один... Два... Тебе становиться все легче и легче. Тревоги и страхи уходят от тебя. Три... Четыре... Твои руки, ноги, тело тяжелеют. Они становятся плотнее, сильнее. Пять... Шесть... Семь... Ты похож на камень. Твоя кожа похожа на камень. Твои нервы и воля похожи на камень... Восемь... Девять... Ты тяжелый, сильный. Ты камень, у которого никогда ничего не боли. Ты камень, который никогда ничего не боится! Десять... Ты был и остаешься камнем! Большим, мощным! Ты камень... Ты чувствуешь силу камня? Его спокойствие и уверенность?
  «Кивает. Хорошо. И рожа стала какая-то неподвижная. Правда, она и раньше напоминала маску, черную». Я продолжаю пристально рассматривать лицо танкиста. «Так, а теперь поедем обратно. Поглядим, что получилось...».
  - Сейчас я начну обратный отсчет, и когда досчитаю до одного, ты очнешься и будешь себя чувствовать совершенно легко и спокойно. И с этого момента, всегда когда ты будешь представлять камень, тебя сразу же будет наполнять чувство уверенности, силы, спокойствия и здоровья. Десять... Девять... Восемь... Ты помнишь про камень, про его силу, про его мощь и его спокойствие. Семь... Шесть... Пять... Тебе становиться все лучше и лучше... Четыре... Три...Два... Один...
  Выдохнув воздух, я замолчал. «Черт, получилось или нет?! Бл-ть, а чего это тихо-то как?». До меня вдруг дошло, что вокруг меня стояла тишина. Никто не разговаривал, ни сопел, ни чего ни скрипело и не стучало. «Охренеть, обоз встал! Бля, откуда здесь столько народу?». Оказалось, около телеги на расстоянии нескольких метров собралось коло сотни человек, которые с жадным любопытством смотрели на происходящее.
  - Бля, братцы, - приблатненный парнишка, уже очнувшийся, затыкал рукой в сторону обожженного танкиста. – Очнулся! Смотрите!
  Я тоже резко развернулся и увидел…. Очнувшийся командир плакал. Как ребенок. Слезы, не прекращаясь, телки ручьями. Кристально чистые ручейки стекали по черной, сожженной коже, через которую просвечивали кровавая кожица. «Хуже стало!». Екнуло у меня сердце, словно чем-то кольнуло в грудину. «Угробил мужика!».
  Но тут танкист медленно привстал и сел. Без стона, хрипа. Рука его вдруг, черной клешней, вцепилась мне в плечо. И в полной тишине раздался его голос.
  - Спасибо, сынок, - прохрипел он, сильно сжимая мне плечо. – Дышать могу. Дышать могу, по-человечески… Спасибо, спасибо… Дышать могу…
  Что тут началось! Охренеть не встать! Это был настоящий взрыв, ни много ни мало! Люди словно морская волна вдруг хлынула к телеге. Они тянули руки к нему, что-то кричали, шептали, кто-то пытался прикоснуться и ко мне.
  - Ну, ты даешь, Малой! Слышишь, сукой буду, силен! – парень с перемотанной ногой от охватившего его возбуждения аж вскочил на телегу. – Ты же как ... этот… ну этот Ишуа из … э… Назарета! Читала нам по малолетке читал как-то про этого Ишуа! – что там творилось у этого бывшего уголовника в голове, один Бог знал; видимо, здесь все смешалось: и «Мастер и Маргарита» Булгакова и Библия и еще что-то. – Тот тоже руки вот так возьмет и наложит на болезного, а тот выздоравливает сразу! Ишуа настоящий!
  И тут парнишка неожиданно получил звонкий подзатыльник от возницы. Бородач оказался верующим.
  - Ты чего языком своим поганым метешь?! – кулачищем своим он снова треснул по парню. – Господа нашего Иесуса Христа поганишь?! А?!
  Однако, дело было сказано. Громкое слово вылетело словно яркая птичка из клетки и начало жить своей собственной жизнью… Кто-то услышал одно, кто-то другое. Третий вообще ничего не понял. Но в результате, этих нечаянно оброненных слов изменилось очень многое.
  Я, правда, не сразу это понял, а когда понял, было уже поздно…
  - Дима, пошли в машину, - Фомин потащил меня из этого людского моря. – Обоз! Что встали?! Немцев, что ли ждем? – закинув меня на заднее сидение автомобиля, заорал он в толпу. - Политрук, какого черта стоим?!
  Политрук уже разгонял всех по своим местам, сверкая воронёной чернотой револьвера в руке. А мы, наконец, тронулись с места, причем комиссар сам сел за руль, выпроводив шофера наружу.
  - Ты что творишь? Что это за балаган?! Ты слышишь меня?! – судя по дерганью легковушки, Фомина был довольно зол. - Отвечай! Ты что совсем ничего не понимаешь? – он почти кричал. – Сейчас война! А ты знаешь совершенно секретные вещи. Сейчас тебе, вообще, нельзя высовываться! Должен сидеть тише воды и ниже воды! Понимаешь?! Тише воды и ниже травы! А ты что творишь?
  Чуть позже, когда он успокоился, до меня дошло, что Ефим Григорьевич просто дико за меня испугался.
  - Тебе срочно надо в Москву, к товарищу Сталину! Ты понимаешь меня? – продолжал комиссар, то и дело, поворачиваясь в сторону заднего сидения. - Ты должен рассказать обо всем! Дима, ты должен! Обо всех наших ошибках, обо всех предательствах! Нужно вскрыть этот нарыв с кровью и гноем, чтобы все дерьмо вылилось наружу! – с горячностью говорил он. – Ты вообще знаешь, в какой заднице сейчас страна? Те танкисты рассказывали, что мы уже потеряли целый мехкорпус. Почти тысяча танков в труху, в металлический хлам! От второго корпуса тоже уже почти ни чего не осталось. А что сейчас твориться за нашими спинами, вообще, одному Богу известно! На железке настоящий ад твориться! Десятки заводов эвакуируют на восток! Это тысячи рабочих и членов их семей, сотни тысяч тон грузов!
  А вот тут, после этих самых слов про «эвакуацию промышленности на восток», мне «нихреново прифигело». Я ведь уже успел для товарища Сталина еще одно письмо накропать, в котором, как раз и призывал, как можно скорее начать перебрасывать в глубокий тыл заводы к западу от Москвы. Это был жесткий такой удар по моему уверенности в исключительности моего послезнания! Я бы даже сказал, это был нокдаун! Я ведь считал себя таким неповторимым, прочитавшим кучу умных книг об этом времени, просмотревшим десятки художественных и документальных фильмов о войне. Оказалось же, что вся эта уверенность о сверх ценности моих знаний была под большим вопросом! Ведь, даже эта самая эвакуация промышленности на восток, о чем я подробно и даже, кажется с пафосом, писал в письме, готовилась еще с тридцатых годов. Тогда целые ученые коллективы думали какие заводы и предприятия, в каких объемах, куда и как должны быть переправлены. Уже давно были определены специальные площадки, где должны вскоре будут вырасти заводы-дублеры или заводы-преемники взамен захваченных или уничтоженных немцами.
  Когда же я очнулся от своих раздумий и снова стал слышать Фомина, тот, оказалось, уже рассказывал о Москве.
  - Чтобы попасть в Кремль, придется через особый отдел действовать. Есть у меня в Вязьме один знакомец, еще с давних времен. Думаю, сможет все устроить, - рассуждал комиссар, сбавляя ход на очередном крутом повороте лесной дороги. – Хотя, опасно… Время сейчас не то. Нельзя тебя одного отпускать. И я не могу с тобой. Это дерезртирство…
  И тут меня осенило.
  - Я знаю как. Надо к Жукову обратиться, - мне вдруг подумалось, что попробовать пробиться в Кремль через Жукова будет быстрее всего и наиболее безопасно. - …
  - Георгий Константинович..., - задумчиво проговорил Фомин, видимо, не сразу осознав что я предлагаю. - Серьезный, но жесткий человек. Стоп! Ты ему тоже хочешь рассказать все то, что рассказал мне? Думаешь, он поверит? И, вообще, будет ли он тебя слушать?
  На что я снисходительно, насколько только мне позволяло лицо ребенка, улыбнулся.
  - Будет, будет. Я же с ним некоторым образом знаком, - и тут наградой мне стало «охреневшее» лицо комиссара. - Да, знаком, в некотором роде. И не надо делать такое лицо! В поезде я с ним встретился, - я вновь улыбнулся, вспомнив запертого в туалете Жукова. - Там и поговорили... И я уверен, что он меня вспомнит и не откажет в такой просьбе. Точно, вам говорю, Ефим Григорьевич. Даже, не сомневайтесь. Вы только телефонную связь с ним обеспечьте и нас доставят к нему, как на блюдечке. А оттуда и до Москвы доберемся.
  После некоторого колебания Фомин мой план принял. Жуков, признавал он, станет для меня самой лучшей защитой, если конечно его удастся убедить в моей правоте.
  Проверить это случай представился лишь на другой день, когда наш медсанбат, обоз и десятки приставших к нам, все же выбрался к нашим войскам. Это был какой-то маленький городок, на окраине которого несколько тысяч голых по пояс бойцов с остервенением вгрызались в твердую землю. На сотни метров вокруг уже змее вились контуры траншей с вкраплениями индивидуальных ячеек. Кое-где даже уже приступили к обустройству дотов. Хотя это все совсем не выглядело той стеной, которая смогла бы остановить рвущегося вперед фашиста.
  Видимо, у меня все это отразилось прямо на лице, раз Фомин, едва только глянув на меня, со злости сплюнул на землю.
  - Немцев здесь не удержать, - едва не прорычал он, с силой пнув камень сапогом. - Это недоразумение, а не оборона. Сколько здесь бойцов? Полк, два? Ни танков, ни артиллерии!
  Он бы наверное еще долго так стоял, с отчаянием рассматривая хилые цепочки окоп, если бы я не напомнил ему про телефон.
  - Пошли, - лишь бросил он в ответ и развернулся к одному из зданий, над которым развевался красный флаг. - …
  В штабе рядом с картой сидел какой-то полковник, который, как оказалось, и заведовал обороной этого направления. Чуть полноватый, крупный, в каких-то нелепых очках с круглыми линзами, он совсем не походил на военного. Скорее это был учитель или даже бухгалтер в совхозной конторе. Позже, я узнал, что он, действительно, еще недавно был самым обычным учителем...
  - Полковой комиссар Фомин. Возглавляю сводную группу бойцов Красной Армии и гражданских лиц, среди которых много медицинских работников и членов семей комсостава, - представился Фомин, крепко пожимая руку полковнику. - Идет от Бреста. Нам срочно нужна связь.
  Полноватый мужчина назвался полковником Кочергиным, Иваном Петровичем, командиром 153 стрелковой дивизии, точнее ее огрызками. Эта дивизия еще должна была только быть сформирована и поэтому под ружьем у него находилось не более тысячи или двух тысяч человек.
  - Вы знаете как связаться с генералом Жуковым? - у полковника глаза поползли вверх. - Я обладаю особо важной информацией. Говорите, Георгий Константинович, назначен представителем верховного главнокомандующего на этом направлении. Хорошо! Кого вызывать?
  Разобраться кого и как вызывать удалось не скоро. Кочергин жутко разволновался, видимо, еще в первые секунды приняв нас за какую-то инспекцию. Сейчас же, когда мы все разъяснили, он все еще никак не мог отойти.
  В конце концов, попросив полковника подождать в другой комнате, Фомин по коммутатору начал вызванивать Жукова. Через какие-то позывные, проверочные номера, с горем по полам, нам все же удалось выйти на него. И когда это случилось и на той стороне раздался нетерпеливый голос генерала Фомин медленно протянул трубу мне.
  - Генерал Жуков? Георгий Константинович? - криво улыбнувшись, выдохнул я в трубку. - Слышите меня?
  В трубке установилось молчание на некоторое время, Видимо, помехи и шум в проводах и телефонной трубке не смогли замаскировать мой детский голос, что и смутило Георгия Константиновича. Он несколько секунд переваривал, как по специальной связи на него, представителя главнокомандующего смог выйти какой-то пацан.
  - Кто у аппарата? Что это за раздолбайство?! - судя по голосу, настроения у будущего маршала Победы было очень «не очень». - Что там совсем ошалели, мать вашу?! - он уже не говорил, а орал в трубку. - Быстро мне дежурного!
   Полковой комиссар, все это время стоявший рядом со мной, съеживался буквально на глазах. Вот, только что он был нормального среднего роста, и вот, Ефим Григорьевич уже скоро сравняется со мной.
  - Слышишь, Георгий Константинович?! Не кричи! - я насколько мог приглушил голос, чтобы хотя бы немного напоминало ту нашу встречу в поезде. - Про поезд на Брест помнишь? Середина июня? Когда инспектором в западный округ ездил? - в трубке моментально все стихло; раздавалось лишь тяжелое дыхание, с трудом успокаивающегося генерала. - Помнишь, значит. А разговор у туалета через дверку тоже помнишь? Хочешь еще кое-что расскажу?! Про планы немцев, про их технику, тактику? - тяжелое хмурое сопение в трубке явно сменилось на что-то другое, удивленное и более заинтересованное. - Где их новый удар будет? Какими силами и что, черт побери, делать не надо? Хочешь?
  - Да, да! - вдруг рявкнул в трубку Жуков, и так подогретый предыдущим ором до самого верха. - Говори, кто бы ты там не был!
  А Фомин еще держался. Молодец! Правда, того и гляди в обморок свалиться от такого разговора с самим Жуковым, который, по всей видимости, сейчас был большим авторитетом для военных, особенно среднего комсостава.
  - Подожди, Георгий Константинович, не время для разговора. Опасно здесь. Через два дня этот город немцы возьмут, а здешнюю 152 стрелковую дивизию, что держит здесь оборону, танками раскатают по полям. Здесь будет направление главного удара, а не в центре. Слышишь?! Помог бы братишкам чем-нибудь, а то ведь лягут тут все. У них ведь даже гранат противотанковых нет... И нам здесь не сподручно быть. Словом, если хочешь узнать много нового организуй нам коридор сначала к себе, а потом и Кремль.
  Чтобы там потом не рассказывали и писали о маршале Жукове, соображал он очень быстро. Едва я только поделился этой информации о судьбе города и обороняющихся ее бойцов, как он уже видел, что случиться дальше.
  - Сегодня же будет транспорт, который вас доставит ко мне. Потом я свяжусь с Москвой и решиться, что делать дальше, - энергично заговорил он. - С обороной города мы со штабом фронта сейчас обмозгуем. Если главный удар будет здесь, тогда надо менять всю конфигурацию обороны.... Хорошо! На сколько человек нужен транспорт? Кто еще будет? - я назвал четверых (себя, бабулю с Настей и комиссара Фомина). - Постой! Это какой комиссар Фомин? Полковой комиссар Фомин Ефим Григорьевич?! Про которого в газете писали? Отлично! Герой! - Фомин рядом со мной, кажется, снова начал выпрямляться во весь свой рост. - Посмотрим на него!
  Лишь потом, через пару часов после разговора, до меня дошло про какую статью в газете мог говорить Жуков. «Значит, одно из моих писем все-таки добралось какой-то редакции. Неплохо! Четыре письма послал с теми, кто наш обоз обогнал, а выстрелило только одно... И Константиновича, смотрю как статья впечатлила. Интересно, как они там написали? Все, что я указал включили в газету или нет? Про истребителей танков, про навесные баки танков с бензином, про сжигание резиновых покрышек для сшибки с боевого курса летчиков люфтваффе? Надо эту газетенку потом обязательно почитать. Бл-ть! Я же совершенно забыл! Теперь нужно будет и комиссара как-то подготовить. Этот ведь молчать не будет... ».
  
  10. Свое будущее мы строим не в настоящем, а в прошлом
  
  Отступление 18
  Минюк Л.Ф. Адъютант маршала Победы. Серия «Мемуарная литература». Горький, 1989. 271 с. [отрывок].
  «... Это уже позднее имя этого человека прогремит на весь Советский Союз. По его биографии маститые писатели и режиссеры будут писать книги и снимать фильмы, а в подворотнях и на кухнях шепотом будут говорить о еще одном, скрываемом ото всех, сыне Хозяина. Мне же довелось увидеть его совсем другим — маленьким крохой, несмышленышем с недетским тяжелым взглядом.
  Первая наша встреча состоялась в конце июня 1941 г., когда я, будучи адъютантом Георгия Константиновича, находился в штабе Юго-Западного фронта. Именно здесь, в небольшом белорусском городке, через который проходило направление главного удара немецко-фашистских войск, я и увидел Дмитрия.
  В тот день, где-то около десяти часов, я был послан в Особый отдел фронта с некоторыми документами. После моего возвращения, к своему удивлению я обнаружил около двери кабинета командующего целую делегацию, состоявшую из начальника комендантского взвода, капитана Григорьева, трех его бойцов с автоматами наготове и какого-то незнакомого мне полкового комиссара. Григорьев, как посаженный клетку дикий зверь, непрерывно прохаживался по коридору, то и дело с подозрением поглядывая на комиссара. Бойцы же его стояли так, словно были конвоирами этого командира.
  Я пытался было выяснить, что тут все-таки случилось за время моего отсутствия, как из-за неплотно прикрытой двери кабинета Жукова донесся довольно громкий и удивленный возглас, заставивший нас всех вздрогнуть.
  - Лекарство?! Блицкриг?! Какое, мать его, лекарство от блицкрига?! - судя по голосу, командующий в этот момент был готов взорваться. - Что это за...
  В этот момент полковой комиссар, который как и все превратился в одно «большое ухо», вдруг покачал головой и рукой осторожно прикрыл дверь. Теперь из кабинета мы слышали лишь какой-то невнятный шум.
  Не подавая вида, что мне любопытно, я сел на свое место, за стол и погрузился в какую-то очередную сводку Сейчас я уже не помню, что это была за бумага, так как все мои мысли были заняты странным посетителем командующего.
  Однако, не прошло и десяти минут, как мне все-таки удалось узнать, кто находился в кабинете Жукова. Дверь вдруг резко открылась, заставив отшатнуться и Григорьева и его бойцов, и пропустила … мальчишку. Это был ребенок лет четырех, одетый в ладно подогнанную гимнастерку с настоящим ремнем и небольшой пилоткой. По прицелом наших глаз, он совершенно невозмутимо прошел мимо нас, держа в руке какую-то темную бутылку. Следом за ним из кабинета вышел и сам Жуков...
  
  ________________________________________________________________
  
  Белорусская АССР.
  Районный центр.
  Штаб Юго-Западного фронта
  
  Когда смуглый как цыган татарин, шофер посланной за нами эмки, лихо тормознул возле штаба Юго-Западного фронта – одноэтажного бывшего барского дома, моя речь для Жукова была уже почти готова. «Так... На хрен все это стратегическое дерьмо! Ему сейчас явно не до будущей обороны Ленинграда, прорыва немцев к Сталинграду, боев на Кавказе. До всего этого еще далеко. Для него главное находится здесь, именно в этом городишке, через который через пару дней немецкие танки снова рванут на Москву и Киев».
  Я в задумчивости с трудом замечал, как Фомин меня тянул за руку к зданию штаба. Словно на автомате переставлял ноги. «Думаю, я прав, и мои заготовки окажутся в самую точку. Не зря же я писал все это время исписал карандашом пол Настюхиной тетради». Тут же я непроизвольно похлопал себя по животу, где лежала та самая заветная тетрадка с собранными мною воедино десятками реальных примеров борьбы с танками и поэтически названная «Лекарством от блицкрига».
  «Да, да, самое важное сейчас это не столько удержать на месте, сколько сбить атакующий порыв немецкой орды. Пока еще Красная Армия неспособна на равных бороться с крупными соединениями гансов. Не тянем еще, к сожалению... Поэтому, нужно тормозить проклятый блицкриг, а это, значит, надо любыми путями лишить немцев мобильности. Пока к нам на помощь не пришел генерал Мороз и полковник Грязь, необходимо выбить как можно больше танков, броневиков, грузовиков, мотоциклов, оставляя у немцев лишь один транспорт — собственные ноги».
   - Дима, ты что заснул что ли? - очнулся я оттого, что меня тормошили; комиссар несколько раз тряхнул мою тушку на крыльце здания. - Просыпайся. Мы почти пришли..., - он присел на корточки и внимательно глянул мне в глаза. - Слушай, генерал Жуков известен очень крутым нравом. Про него иногда говорят такое, что дух захватывает... Соберись, иначе ты отправишь в детский дом, а я, если повезет, лишусь своих лычек за то, что поручился за тебя.
  - Все, все, - буркнул я, приходя в себя. - Не надо меня больше трясти. Пошли, Ефим Григорьевич, посмотрим на грозного Жукова.
  Последнюю фразу в задумчивости я произнес чуть громче чем следовало, отчего спускавшийся по крыльцу боец отшатнулся и наградил меня дико удивленным взглядом.
  Мы поднялись по лестнице и, пройдя через открытые настежь, двери оказались внутри большого холла, из которого вправо и влево уходили два коридора. Стоявшие тут же у длинного стола двое бойцов с винтовками сразу же деловито проверили документы у комиссара и показали, куда нам двигаться дальше.
  Пройти нам пришлось почти через все здание, минув пару поворотов, возле которых Фомину снова пришлось предъявлять свои документы. Наконец, мы оказались в глухом отростке коридора, где прямо перед массивной дверью из темного дуба стоял совершенно пустой стол с телефоном и какими-то бумажными папками.
  Из-за плотно неприкрытой двери раздался чей-то жесткий, с матерками, распекающий голос. Видимо, это и был командующий Юго-Западным фронтом, генерал Жуков. Вряд ли кто-нибудь другой в этом здании мог бы по телефону разжаловать целого полковника в лейтенанты.
  - Чего тянуть-то? - с этими словами, я решительно схватился аз ручку двери. - …
  Фомин что-то путался сказать, но ничего не слушая, распахнул дверь и втолкнул его внутрь кабинета. После чего сразу же юркнул следом за ним. Едва мы оказались внутри огромной комнаты с лепниной на потолке и встретились взглядом с тем, кто стоял у окна, как раздался оглушающий рык.
  - Минюк, твою мать, я же сказал, что занят! Гони всех в шею!
  Он был точно такой, как на старых кинохрониках. Лобастый, с глубоко посаженными глазами. Упершись широко расставленными руками в стол, он стоял и смотрел на нас. «Бл-ть, точно бык! Вылитый. И смотри, как из подлобья! Такой затопчет и не заметит!».
  - Кто такие? – вижу, комиссара не слабо так проняло; тянется словно на параде, молчит. – Подожди-ка…, - Жуков встает с места и со странным выражение лица вглядывается в Фомина. – Ты же полковой комиссар Фомин. В газете недавно материал вышел, - он широкими шагами подошел к ним и крепко пожал руку комиссару. – Вижу, не приврали газетчики. Орел! – тут его взгляд опускается на меня. –…
  Генерал вдруг замирает. До него, наконец, доходит, кто мы такие.
  - Кто мне звонил? – глаза его снова начали наливаться кровью. – Если это какая-то шутка…, – не видя никакой нашей реакции, Жуков быстро добрался до стола и поднял трубку телефона. - Егорова мне, живо! Егоров, твою дивизию! Быстро четырех бойцов ко мне!
  - Ну?! – телефонная трубка с хрустом впечаталась в аппарат. – Думаете, сейчас есть время в бирюльки играть?! – он уже не отрываясь смотрел на комиссара, видимо, мне совсем не придавая никакого значения. – Фомин, ты, что совсем не понимаешь, насколько все серьезно? – лицо его скривила гримаса. – Под Дубнами немцы уже перемололи четыре наши мех корпуса. Юго-Западный фронт уже начинает сыпаться как карточный домик. И какого черта эти загадки? – генерал уже орал на посеревшего комиссара. - Звонки? Что зенки вылупил? Кто тогда был в поезде? Откуда сведения?
  «А Константинович, действительно, крут. Значит, правду про него писали, что он не раздумывая расстрельные приговоры пачками подписывал… Еще и охрану вызвал… Нехорошо-то как началось… Надо его срочно заткнуть и, к счастью, у меня кое-что для него припасено». Мне было совершенно ясно, что ждать больше было нельзя. Если и что-то делать, то этот момент был именно тем самым.
  - А ну заткнулся!!! – к сожалению, я дал «петуха» голосом, но мой выход все равно произвел эффект небольшой взорвавшейся бомбы. – Георгий Константинович Жуков родился 19 ноября 1896 г. по новому, 1 декабря по старому стилю в деревне Стреловка Малоярославского уезда Калужской губернии в семье крестьянин Константина Артемьевича Жукова. После окончания с похвальным листом трёх классов церковно-приходской школы в соседней деревне Величково летом 1908 года «мать устроила Егорку в ученье» к своему брату Михаилу Пилихину — меховщику и владельцу небольшой скорняжной мастерской в Москве.
  От моего монотонного детского голоса, с которым я начал рассказывать отрывок из его собственной еще ненаписанной биографии, видимо был жутковатый эффект. Иначе почему тогда несгибаемый Фомин, что в крепости пулям особо и не кланялся, сейчас от меня отшатнулся, как от какого-то ужаса. Да и сам Жуков, среагировал не лучше! Ха-ха-ха! С лица мгновенно спал! Кобуру начал лапать рукой, да отстегнуть ее никак не удавалось.
  - … А его дядя Сергей, что привез в Москву будущего генерала Красной Армии, и говорит: «Вон сидит твой будущий хозяин, Михаил Артемьевич. Иди поздоровайся с ним»…, - продолжал я рассказывать уже новый эпизод из жизни Жукова, его приезд в Москву на обучение скорняжному ремеслу. – Ты ведь помнишь все это, Геогрий?
  Боже, что у Жукова было на лице… Если бы не сложившаяся двусмысленная ситуация, я бы точно заржал как сумасшедший… Уже не бледный, а серый, генерал с какой-то дикой гримасой смотрел на меня. И это был не просто страх! Нет! Боевой генерал, однозначно, не боялся меня как человека! Это было что-то иррациональное, чуждое, из разряда детского чудовища из-под кровати, у которого нет ни лица, ни формы.
  - А 1914 г. помнишь? Пышногрудую Машку, дочку вдовы Малышевой, у которой ты койку снимал, тоже наверняка не забыл? Ну, Машку, Марию, Марью Павловну, вот с такенной косой и с черными глазищами, - я еще немного добавил жути в голос. - …
  «Проняло, мужика. Определенно, проняло. А Машка эта видно знатная деваха была, раз он о ней так писал в своих мемуарах... А что, Жуков и сам молодец хоть куда! Ходок сильный… Черт, как бы не переборщить. Это у нас там такими представлениями никого особо не напугаешь. Здесь же все может быть. Возьмет и стрельнет».
  Жуков, действительно, отступил к столу и начал расстегивать плотный ворот кителя, видно, начавший душить его. «Все, хватит. Надо приступать к главному».
  - Ефим Григорьевич, Ефим Григорьевич! – комиссар словно меня не слышал. – Черт! Комиссар! - кажется, у Фомина начало появляться осмысленное выражение на лице. - Не стой столбом! Выйди за дверь, мне с товарищем генералом поговорить надо. Правда, надо, Ефим Григорьевич. Вам лучше не слышать нашего разговора.
  Кивнув головой, Фомин бочком-бочком подошел к двери и вышел из комнаты. «Ого, Константинович-то, оживает. И бледность, кажется спадать начала».
  - Так, это был ты … там в поезде? – прохрипел вдруг Жуков, отходя от стола. – Точно, ты… Голос похож немного, но нотки твои… А, ты ведь оказался прав тогда, - заговорил он уставшим, мне кажется даже потерянным, голосом. – Я ведь сначала думал, что это проверка такая наших органов. Хотел было по приезду доложить в Кремль…, - он подошел к шкафу и, вытащив оттуда стеклянную бутылку с чем-то темным, налил в небольшую рюмку. – А потом оказалось, что ты был полностью прав. Эти…, - он с какой-то злобой посмотрел на рюмку. – Твари там водку пьянствовали! Не просыхали неделями. В штабах бардак. Никто и не думал хоть что-то исправлять после тех командных игр… Все было именно так, как ты и сказал! Все до самого последнего слова! Штаб сам по себе, войска сами по себе. У танкистов нет ни горючего, ни запасных частей. Машины сидят драят, они аж блестят как у кота яйца! Уроды! Дебилы! Сплошное разгильдяйство! Все просрали! Все!
  Тут вдруг из-за двери раздался какой-то возглас, а потом с хрустом, чуть не сорвав дверь с петель, внутрь комнаты влетела пара бойцов весьма решительного вида. Не знаю, что они думали, когда врывались сюда, но оружие они явно держали наготове.
  - Прибежали… И года не прошло, - хрипло проговорил генерал, махай рукой. – Давай обратно. И без вас тошно.
  Пока оба бойца топтались на месте и другие с тревогой выглядывали из-за проема дверей, я вспоминал, что хотел еще рассказать. «… Так… Жуков – это, реально, фигура. И поучать его знаниями из будущего у меня хотелка еще не выросла. Да, по-хорошему, чего я ему сейчас расскажу? О том, когда возьмут Киев? О сотнях тысяч наших бойцов, которые попали в плен под Киевом? О трагедии Ленинграда? Или может об обороне Сталинграда? Ха-ха-ха! Нет, тысячу раз нет! Глупо заглядывать так далеко. У Жукова сейчас огромная задница прямо здесь! Все горит! Все буквально пылает! Весь июнь, июль, сентябрь немец будет так переть, что говорить важно именно о сегодняшнем моменте!». Словом, я решился и начал рассказывать о лекарстве от блицкрига…
  - Что? Лекарство? Блицкриг? - едва я с чувством собственной правоты начал произносить свою заранее заготовленную речь, как Жуков с возгласом вскочил с места. - Лекарство от блицкрига? Что это еще за …?
  «Моментище... Если сейчас не убедить Жукова, то о будущем можно забыть. Этот кадр меня просто сожрет... вместе с моими сапожками, пилоткой и ремнем». Я сделал несколько быстрых шагов и приблизился к нему на расстоянии вытянутой руки.
  - Вот! - со всей силы я шмякнул о поверхность стола своей драгоценной тетрадкой. - Вот здесь записи о том, как можно придержать немца. Не разбить, не победить, а пока только чуть притормозить немецкие коробочки... Блицкриг — это, прежде всего, мобильность. Нужно немцев ее лишить.
  В начале этой речи с прописными штампами генерал лишь недовольно морщился, словно от зубной боли. Я же приступил к главному.
  - Для уничтожения немецких танков в каждой роте должны быть созданы группы истребителей танков, вооруженные гранатами и бутылками с зажигательной смесью, - насколько я помнил, в моем мире об их создании говорил целый приказ Ставки Верховного Главнокомандования. - И прекрасно знаю, что противотанковые гранаты эффективны лишь в связке, а бутылки с зажигательной смесью опасны лишь при попадании в район двигателя. Но у меня есть кое-что гораздо лучше..., - хитро подмигнув недоуменно поднявшему бровь Жукову, я развязал завязки своей котомки, этого ублюдка современного рюкзака, и вытащил наружу стеклянную бутылку с темным содержимым. - Бутылку с этим достаточно поджечь и кинуть в любое место танка или броневика, чтобы он машина стала грудой металлолома. Это сверхгорючая, липнущая к любой поверхности жидкость, которую не затушить водой. Еще здесь один ингредиент, от которого железо превращается в натуральное желе!
  Закончив это спич, я несколько мгновений ждал реакции Жукова. И он меня не обманул.
  - На заднем дворе есть одна лоханка, которая возила еще старого комфронта, - заговорил, не сводя с меня насмешливого взгляда; видимо, генерал решил меня просто ткнуть носом в мои же неработающие прожекты. - Мотор у нее ни к черту, вот броневик и стоит на месте. А не пойти ли нам и посмотреть на это чудо — оружие? Вот после и поговорим... Отлично, - хищно улыбнулся генерал, показывая мне на дверь. - Пошли, дружок.
  Не показывая своего волнения, я вышел первым. «Лишь мой самопальный пирогель сработал. А о, хрен его знает... Вроде, варил его по инструкции. Как там было... Осторожно, на водяной бане, нагреть соляры или бензина, в котором растворить, наструганного в мелкую щепку, хозяйственного мыла. В полученную смесь плеснуть чутка моторного масла... Сколько там было точно?! 5 или 10% от общего объема? Все это часа три — четыре варить. И после всего этого закинуть в варящуюся смесь алюминиевой или магниевой стружки. Магний, конечно, здесь не откопаешь, а вот алюминий можно».
  Выходя из здания, я стал его обходить. Раз разговор шел про задний двор, значит, наш недоброневик стоит где-то в том направлении. «А вот и он!». Средний броневик БА-10, действительно, с распахнутыми дверьми стоял возле высокой кирпичной стены. Из под брюха машины торчали две пары ног и слышался тяжелый почти не прерывающийся мат.
  Я уже было хотел окрикнуть обоих механиков, как мимо меня пронесся адъютант Жукова, немолодой лейтенант с наметившимся брюшком, и сразу же принялся колотить по бронированной двери поднятой тут же дубиной.
  - Эй, вылезаем отсюда! Быстро! Быстро! - торчащие ноги тут же задрыгались, и вскоре на белый свет появились и их хозяева, перемазанные в чем-то механики. - Забираем свое барахло и отходим по-дальше.
  Бутылку я вручил комиссару. Мне еще рановато демонстрировать такие номера, могу банально не добросить. Пирогель оказался, собака, довольно тяжелым.
  - Давай, не подведи, Ефим Григорьевич, - зашептал я, косясь на недовольно Жукова. - Здесь чиркани и отправляй в полет. Кидай в бок, жидкость все равно стекать не будет! Давай!
  Черт! Не хотел, но в голове, почему-то, сами собой стали звучать слов какой-то молитвы.
  Черт! Не хотел, но в голове, почему-то, сами собой стали звучать слов какой-то молитвы. «Спаси и сохрани... Поздно. Вся надежда на крепость моей памяти и правильность технологии приготовления... А, Константинович-то хмуриться. Не верит, факт. Уж он-то прекрасно знает, что этот сегодняшний коктейль Молотова не самое эффективное оружие против танка. Чего уж говорить-то. Когда на тебя прет многотонный железный монстр, изрыгающий пулеметный и пушечный огонь, попробуй-ка закинуть ему стеклянную бутылку точно в заднюю часть, в моторное отделение. Ха-ха-ха! Попробуй закинь! Черт, комиссар, вроде намылился кидать...».
  Коренастый комиссар, чиркнув спичками по промасленной тряпице у горлышка, резко размахнулся и кинул бутылку в переднюю часть бронеавтомобиля. «Сейчас увидим...». Яркий огонек, кувыркаясь в воздухе, ударился о броневое покрытие капота и с хлопком разбился.
  - В сторону, в сторону! - заорал один из недалеко стоявших механиков, когда содержимое бутылки вдруг начало фонтанировать огнем и яркими искрами во все стороны. - Рванет!
  «Ха-ха-ха! Поняли?! Бл-ть, один в один сварка! Так и без глаз остаться можно». Слепящий глаза огонь быстро растекался по капоту, напоминая прожорливую саранчу на хлебном поле. Одновременно в небо столбом поднимался черный удушливый дым. «Вот же черт! Как кожура с апельсина слезает!». Я не верил своим глазам. Броневой лист с ноготь толщиной словно живой сворачивался в кулек. «Неужели это все из-за алюминиевых стружек?! Ха-ха-ха! А, Константинович-то, прифигел! Лицо аж перекосило».
  Когда же шипящее искрами горение прекратилось, то изумленным взглядам военных предстал развороченный перед броневика. Жуков первым подошел к дымящимся остаткам и стал недоверчиво осматривать здоровенную дыру в капоте, через которую виднелись словно обглоданные внутренности двигателя.
  Наконец, генерал очнулся и стал кого-то искать в обступившей машину толпе.
  - Майор, так твою так! Что здесь за цирк? - зашипел он на немолодого особиста, вместе со всеми с любопытством рассматривавшего обугленное железо. - Быстро убери всех отсюда! Мать твою так, оружие здесь новейшее испытывается. Давай, собери там со всех подписки... Ну, что я тебя учить что ли должен? И чтобы ни одна муха! Ты меня понял?!
  В этот момент он внимательно посмотрел на меня и кивнул в сторону здания, приглашая свой кабинет. «Ну, что же, мы люди не гордые. Проверили наши слова, и ладно». Я потянул за рукав Фомина, чтобы его здесь не загребли в особый отдел как непосредственного свидетеля.
  - Что это такое было? - горящие глаза Жукова были лучшим доказательством того, что уже почти поверил и моим словам и в меня. - Там ведь броневая сталь. А ее как тряпку! Это же такое... а если с самолетов сбрасывать на наступающие танки.
  «Он уже мой! Весь! С потрохами! Осталось его только дожать». И тогда я начал выкладывать и про остальное из мое плана «Лекарство от блицкрига».
  - Чтобы остановить немецкого зверя, красноармеец должен забыть обо всем, что его учили... Хотя мобилизованные сейчас и так ни черта не знают, - генерал при этих словах нахмурился, но потом все же кивнул, признавая их правоту. - Эффективнее всего бороться с танками тогда, когда они еще стоят. Нужны атаки на железнодорожные составы с танками из Германии, ночные нападения на места их дислокации. Нужно как свиней резать танкистов. Всех, кто в танковом комбинезоне под нож, - Жуков несогласно вскинул голову. - Знаете, Георгий Константинович, сколько занимает времени подготовка танкового экипажа?
  Признаться в свое время меня эти цифры по-настоящему поразили, поэтому они мне особо и запомнились.
  - Рядового немецкого танкиста готовят почти 6 месяцев. При этом у большей части немецких танкистов есть общее среднее образование. Плюс сейчас еще у немцев очень много танкистов с опытом боев во Франции, Польше. У нас же участники боев в Финляндии и Монголии почти все либо сгинули либо находятся в плену, - кресло под Жуковым скрипнуло так подозрительно и жалобно, что я подумал, а не переборщил ли. - Как говориться лучшее противотанковая оборона, это плененный или убитый танкист противника, - переиначил я известную поговорку. - …
   Ну а дальше, видя, что командующий больше даже и не пытается ничего сказать, я окончательно разошелся. А что, имею право, как много знающий...
  Потрясая своей тетрадкой-конспектом с особо важными соображениями, я рассказывал о навесных бензобаках на немецких танках, о замаскированных норах — лежках для наших бойцов-истребителей танков.
  - И главное... Ни в коем случае нельзя оставлять на поле боя подбитые танки. В обязательном порядке подбитые, наши или немецкие, танки должны быть взорваны, чтобы их нельзя было отремонтировать, - Жуков вновь хотел было что-то возразить, но я не дал ему эту возможность и продолжил. - У немцев крайне серьезно отлажена ремонтно-восстановительная служба. Военные компании во Франции и Польши показали, что до 60% всех подбитых на поле боя машин немцы смогли восстановить. При чем почти половина смогла пойти бой уже к концу второго или третьего дня. Каждый советский солдат должен крепко — накрепко запомнить, что подбитый тобой сегодня танк уже завтра может снова появиться на поле боя... Поэтому ремонтно-восстановительные подразделения немцев также должны стать первоочередной целью для наших войск. Выбивать ремонтников!
   В конце концов, когда мой запал начал спадать, генерал коршуном вцепился в мою тетрадку и, завладев ею, начала ее листать. В тот день мы до самой ночи сидели в кабинете, выпив литра по три чаю каждый и заточив не один бутерброд. И мы уже совсем не замечали того, что у одного из нас были генеральские знаки различия а у другого их не было вообще; что один был под метр семьдесят, а второй был чуть-чуть выше стола. Правда, адъютант, снабжавший нас и чаем и бутербродами, всякий раз заходил в кабинет с огромными от удивления глазами, видя как какой-то сопляк мог таким тоном разговаривать с самим Жуковым.
  На следующее утро меня сонного с красными глазами вместе с комиссаром, бабулей и Настей, затолкали в специальный борт и в сопровождении четырех истребителей отправили в Москву. Я не знаю, что именно Жуков сказал пилотам и сопровождающим, но везли нас как особо важных лиц.
  И даже на аэродроме в Москве, где, казалось бы врагов-то и не было, меня бережно передавали из рук в руки, словно какую-то драгоценность.
  По приезду в Москву, сразу в кабинет к Первому лицу я попасть не смог. Сначала, меня, окружив плотной коробочкой из четырех крепких сотрудников внутренней охраны, сопроводили в какое-то помещение с ванной, где я помылся. Если честно, то вновь ощутив таких прелестей цивилизации, как горячая вода и теплый сортир, я едва не застрял в роскошной чугунной ванне с львиными ножками и массивным бронзовым краном с вентилями. К сожалению, засидеться мне там не дали. То и дело, хлопая дверью, в ванную заглядывало обеспокоенное, а потом уже и умоляющее лицо капитана и негромко просило ускориться.
   Ну, что я зверь что ли? Понимаю, служба. Да, мне и самому было до жути интересно встретиться с Самим! Словом, едва ополоснувшись я вышел из ванной и в комнате буквально застыл, обнаружив вместо своей потрепанной военной формы крошечный детский костюмчик.
  - Э..., - с мычанием начал какой-то человек в гражданском (портной или парикмахер, видимо), не зная как ко мне обращаться. - Ваша одежда была в плохом состоянии, - быстро продолжил он, видя с каким скепсисом я разглядываю эту офисную шкуру. - А это костюм из очень хорошего материала.
  Скривившись, я начал одеваться. Черные трусы — шорты, короткие носки, за ними последовали брюки и светлая рубашка. Тут же мне помогли одеть и пиджачок, после которого парикмахер быстрыми взмахами расчески привел мою шевелюру в благообразный вид. Сразу было видно, профессионал!
  Однако, когда я глянул в зеркало, мое мнение резко переминалось. «Вот же падла! Бл-дь, мальчиш-плохиш вылитый!». Действительно, прямо из зеркала на меня смотрел чистенький, одетый с иголочки, весь такой прилизанный Мальчиш-плохиш из известного рассказа Гайдара и фильма. «Не-е-е. Таким к Сталину я не пойду!».
  - Во! - и под страдальческие вздохи парикмахера, я быстро взлохматил свои волосы и расстегнул в добавок пару верхних пуговиц на рубашке. - А теперь порядок!
   В зеркало я заметил, как парикмахер, видимо оскорбленный в лучших чувствах моей новой прической, хотел было что-то сказать, но тут же был одернут одним из охранников. Видит Бог, от такой скорченной бойцом злобной гримасы я бы наверное вообще перестал разговаривать. «Ни хренова их тут настропалили в отношении меня! Интересно, что им рассказали? Черт, да что я вообще говорю... Дали приказ, и все! Здесь не принято спрашивать. Ладно, хватит себя разглядывать. Сталин, поди, уже терпение теряет. Ха-ха-ха».
  Чего уж тут скрывать, я нервничал. Нет, лучше вот так: Я НЕРВНИЧАЛ! Оттого меня и пробивало на глупые смешки.
  - Пошлите, - наконец, тяжело, совсем по взрослому, выдохнул и вышел в предупредительно раскрытую дверь комнаты в коридор. - …
  С каждым новым шагом волнение мое усиливалось все больше и больше. Паркет в добавок, как специально, как-то выразительно скрипел под нашими шагами, словно отсчитывал что-то. Еще больше нервировало меня поведение охраны, которая жестко заворачивало любого, кто только пытался сделать шаг в нашу сторону. Какого-то генерала с толстой папкой, пытавшегося что-то объяснить шедшей впереди паре, вообще закрутили руки и лицом прислонили к стене, ничего не объясняя. «Бл-ть, что им там сказали? Что я сын Сталина? Или может быть сын Гитлера? Ха-ха-ха... Проклятье, чувствую, это хреновый смех».
  Наконец, мы оказались в небольшом, аскетично обставленном, помещении, где за столом сидел лысоватый мужчина в очках. Едва мы вошли из коридора он вскинул глаза, и я заметил его искреннее удивление, которое он тут же попытался спрятать.
  - Здравствуйте, - поздоровался я, внимательно разглядывая бессменного секретаря товарища Сталина. - …
  - Здравстуй... те, - все же Поскребышеву не удалось скрыть эту небольшую заминку. - Товарищ Сталин вас ждет. Прошу.
  «Ну вот!». Сердце мое в груби бухало так, что отдавалось во всем теле. Мне казалось, что его удары слышат и мои сопровождающие. «Сейчас, я увижу того, кто все решает... А теперь он решает и мою судьбу». Я толкнул дверь, которая несмотря на свою кажущуюся монументальность открылась достаточно легко.
  Первое что я почувствовал, это был запахи табака и какого-то одеколона, складывавшиеся в довольно необычный цветочно-табачный аромат.
  - Вон как вымахал, - неожиданно раздавшийся из глубины кабинета голос заставил меня вздрогнуть. - А ведь прошел-то всего лишь один месяц. Что же ты тогда исчез-то, Дмитрий? Знал, что враг скоро нападет и молчал. Не мог сказать или может... не хотел.
  Хозяин кабинета и, собственно, ВСЕГО, медленно шел в мою сторону. Смотрел он с каким-то странным прищуром, который мне в ту секунду совсем не казался дружелюбным. Скорее наоборот, во взгляде этого человека чувствовалось злость и угроза.
  «Сука! Отличное начало! Сам пришел, называется!». Сразу же в голову, словно специально, стала лезть разная фигня, что долгое время лилась про Сталина из телевизора в мое время. Естественно, это мне совершенно меня не успокаивало! «Сам же пришел! Сам! Бл-ть!». Какое тут, к черту спокойствие?! Я испугался и неосознанно начал пятиться назад, к двери!
  - Извини, - я вновь вздрогнул и застыл почти у самой двери, едва это услышал; Сталин извинялся. - Почти сутки не спал... Война, - он сел на стоявший рядом стул и сгорбился. - Проходи, садись.
  «Отпустило, кажется...». Я выдохнул воздух и осторожно, шажок за шажком, прошел к столу, возле которого и примостился на высоком стуле.
  - Может чайку с медом? - вдруг Сталин подмигнул. - Есть очень вкусные печенья.
  Ошалев от такой перемены и такого Сталина, я машинально кивнул головой.
  - Ну, что а теперь будем знакомиться, - он чуть улыбнулся. - Иосиф Сталин, глава Советского Союза, который борется с немецко-фашистскими захватчиками.
  Встав (а как же иначе?), я тоже представился.
  - Дмитрий... Дима Мелехов, - я несколько мгновений молчал, но все-же, сделав усилие, сказал следующее. - Я … из будущего.
  
  
   11. Чтобы добыть алмаз, сначала нужно перелопать кучу дерьма
  
  Отступление 19
  ПРИКАЗ
  СТАВКА ВЕРХОВНОГО КОМАНДОВАНИЯ
  6 ИЮЛЯ 1941 Г.
  … Для усиления борьбы с танками немедленно создать в полках и батальонах роты и команды по истреблению танков.
  … Наряду с гранатами и зажигательными бутылками применять пакеты со взрывчатыми веществами и огнеметы легких танков.
  … Осуществлять нападения в ночное время специально отобранными группами бойцов на танки противника на стоянках перед передним краем.
  … Для борьбы с танками в стрелковых подразделениях выделялись наиболее опытные гранатометчики…
  
  Отступление 20
  Коми АССР, Система исправительно-трудовых лагерей, Северный железнодорожный лагерь.
  31 июня 1941 г.
  
  Кузнецов, бывший полковник бронетанковых войск, участвовавший вместе с Г.К. Жуковым в знаменитой танковой атаке на японские позиции, а теперь просто заключенный №36218, с трудом открыл глаза и бездумно уставился в коричневые доски верхних нар. Вставать не хотелось безумно, после вчерашней копки траншей для укладки шпал, ломило все тело. Казалось, его тело пропустили через гигантскую мясорубку...
  - Лексей, подымайси, - старик Михалыч, его бессменный сосед снизу, как всегда проснулся раньше его. - Слышу, ужо проснулся, - снизу раздалось кряхтенье, а, значит, старик начал слазить. - Побудка скоро, очередь за водой занять треба.
  Бывший полковник горько усмехнулся. Какие-то пару лет назад он стоял в очереди за новыми наградами и званиями, а теперь за водой и лагерной пайкой.
  Бум! Бум! Бум! Вдруг раздался ставший за эти пару месяцев ненавистным звук лагерного колокола - подвешенной на столбе лагерной шпалы. Бум! Бум! Бум!
  - Смотри-ка, рано вроде. Лексей, бригадир-то нема, - старик быстро заковылял к прикрытым воротам, сколоченным из не струганых здоровенных досок. - Случилось чего...
  Тут одна из створок резко открылась и внутри барака показался тяжело дышавший высокий как каланча бригадир. Широко раскрывая рот, он почти минуту не мог ничего сказать.
  - Случилось чего? - старик, как всегда, оказался впереди всех. - Рано же еще. Неужто помер кто?
  Наконец, бригадир отдышался и выпрямился. Кузнецов, тоже протиснувшийся через остальных зеков вперед, едва не отпрянул назад. Бригадир, еще нестарый мужик, выглядел настоящим мертвецом с горящими словно раскаленные угли глазами.
  - Мужики беда..., - захрипел он, вцепившись взглядом, почему-то, в Кузнецова. - Война. Германия напала... Уж неделя как... Минск оставлен.
  А через несколько минут ошарашенные новостью зеки бежали на общее построение, к которому продолжал призывать гулкий звук лагерного колокола. Словно встревоженные осы сотни и сотни изнеможенных сидельцев, с нашитыми на робах номерами, в нетерпении строились на плацу, с дикой жаждой всматриваясь на стоявших возле лагерного начальства незнакомых военных.
  - Граждане осужденные, - без всякой переклички, ставшей уже привычной, заговорил начальник лагеря, пухлый майор с крошечными усиками. - Ровно в 4 часа утра 22 июня 1941 г. вероломный и жестокий враг внезапно обрушился на границы нашей Родины! Доблестные бойцы Красной Армии встретили немецко-фашистских захватчиков...
  Пухлолицый вещал с таким пафосом, что стоявший рядом с ним прибывший гость не выдержал и прервал его. Он что-то бросил начальнику лагеря и вышел вперед.
  - Да, почти неделю идет война. Красная Армия с большими потерями пятиться назад, - глухо говорил военный. - Мы уже потеряли почти всю Белоруссию. Сейчас немецкие танковые клинья нацелились на Киев... А вы, опытные командиры, прошедшие Финскую, Японскую компании, прохлаждаетесь здесь, - людская волна всколыхнулась и на какое-то мгновение показалось, что она сейчас захлестнет трибуну и всех стоявших на ней; автоматчики вскинули оружие. - Слушайте меня внимательно! Два раза повторять не буду!
  Кузнецов, как и многие его товарищи по несчастью, замерли, догадываясь, но не веря в то, что могло последовать дальше.
  - Советское правительство, во главе с товарищем Сталиным, объявляет о формировании Первой и Второй особой ударной армии, набираемых из осужденных и желающих искупить свою вину кровью. Уголовные дела всех взявших оружие будет рассмотрены в особом порядке. Заключенные, получившие до пяти лет...
  Но Кузнецов уже слушал. Работая локтями, он пробирался вперед, а в его голове билось лишь одно слово - «ВОЙНА».
  
  ____________________________________________________________
  
  Г. Москва
  Кремль
  
  После такого долгого монолога я замолчал и, наконец, получил возможность перевести дух. «Черт, как же пить охота!». Сиротливо стоявшая передо мной уже остывшая чашка с чаем была тут же выпита залпом, но дико пересохшее горло почти не почувствовало ни вкуса, ни аромата знаменитого индийского чая.
  «Ну вот, кажется и все... Я почти все выложил. Как говориться, стою тут без штанов, одних трусах... Хотя инфу про установку телепортации, думаю пока придержу. А то, как бы от излишнего энтузиазма они тут дров не наломали! Надо немного подождать, а когда встанет вопрос о строительстве бункера можно будет и вернуться к этому вопросу... Лишний туз в рукаве еще никому не мешал».». Оторвавшись от опустевшей чашки, я осторожно поднял глаза и посмотрел на своего молчаливого собеседника. Как оказалось, Сталин уже встал с места и медленно прохаживался вдоль стола со своей потухшей трубкой в руке, про которую, по всей видимости, он и думать забыл. «Поняло, кажется. Как там в Камеди клаб пели, говорили из стали, а оказалось из мяса. А ведь, держиться-то как?! Даже бровью не повел, когда я тут про будущее распинался. Бл-ть, даже завидно!».
  Хозяин кабинета тем временем сделал еще один круг и остановился перед столом, на поверхности которого лежала его записная книжка с заметка. Он не торопясь перевернул несколько страниц и, шевеля губами, что-то начал перечитывать.
  «Кстати, а главного вопроса я так и не услышал... Занимательно, ведь каждый бы спросил, а что будет со мной. Ведь в своем рассказе, я как-то это обошел вниманием. Черт, действительно матерый человичище с дикой выдержкой! Ведь и про будущее-то слушал не так внимательно, как про Великую Отечественную... Понимает весь расклад».
  Тут я, все это время тискавший в руке пустую чашку, как-то неосторожно звякнул ей о тарелку, отчего раздался громкий звук. Сталин, увидев как я вздрогнул, слегка улыбнулся и подошел к моему месту. Взяв небольшой чайничек, он, правда, тут же его положил на место.
  - Остыл. Нехорошо пить чай холодным. Вкус у него совершенно другой. Сейчас, сделаем новый, - он подошел к другому столу, где среди книг, бумаг стоял телефон, и попросил кого-то заварить новый чай. - Сейчас будет... Да... Рассказали вы немало и, не буду скрывать многими сведениями сильно огорчили меня.
  Да, да, он называл меня, мальчишку, на «вы»! Первые минуты это меня, конечно, жутко напрягало, но к концу пятого часа нашей встречи я уже совершенно не обращал на такое обращение.
  - Знаете, Дима... Дмитрий, я ведь из небольшого грузинского городка с его жуткой нищетой, полуголодными детьми, и всегда мечтал, что когда-нибудь вокруг меня все измениться. Все будут жить по справедливости и у каждого будет свой дом, пища, семья. Я ведь даже в семинарии жил этой мечтой, потом вступил в партию... А тут оказывается все наши начинания пойдут прахом и снова, человек станет как дикий зверь издеваться над себе подобными.
  И такая безысходная тоска послышалась в его голосе, что у меня по спине пошли мурашки. «А ведь он, действительно, верит в то, что делает. Он искренне верит в коммунизм и в светлое будущее. Боже, Сталин верит, что людей с их животными желаниями и инстинктами можно изменить. Не заставить, а изменить... Черт!».
  - Правда, огорчили, - он тяжело вздохнул и отойдя к за навешанному окну начал раскуривать трубку. - А еще Дмитрий, - после недолгого молчания продолжил он. - Я верю в человека, в настоящего человека, который ради других, ради коммунизма, может пожертвовать всем, включая даже свою жизнь. И, каждый прожитый день, убеждает меня в этом! Меня убеждают в этом зверски растерзанные белоказаками казанские студенты в 19-ом, закопанные антоновскими кулаками живьем учительницы, подвиг лейтенанта Колобанова и поступки десятков и сотен других советских людей, идущих до конца за свои убеждения! И я верю в наших людей, верю, что теперь все будет по-другому! Мы буде еще более беспощадны к нашим врагам и главное, к самим себе — к нашим слабостям, недостаткам. Мы вытравим из себя все, что тянет нас назад!
  Теперь, глядя на этого в сущности невысокого человека с некрасивым рябом лицом, с почти неработающей рукой, но пышущего такой сильной, реально ощущаемой, энергетикой, я прекрасно понимал тех людей, которые шли умирать с именем Сталина на устах. И сейчас, эта его фанатичная вера в Идею пробирала даже меня.
  - Ты поможешь мне в этом? - оказавшийся рядом со мной Сталин, вдруг прервал свой экспрессивный монолог и негромко задал вопрос. - Ты дашь нам всем еще один шанс?
  Ну и что я мог на это ответить? Я, человек без явно выраженных политических взглядов, индифферентный по жизни и в той жизни больше всего желающий, чтобы его оставили в покое, естественно, сейчас мог соврать. Каждый из нас, уверен может это делать достаточно хорошо. Как говориться, надо всего лишь притвориться и снова жить — не тужить, открывая когда надо рот и получай свой вкусный кусок пирога. Казалось бы, что может быть проще? «Соврать и притвориться, что может быть проще? Ха-ха!». Но в этот момент, я вспомнил кое-что другое... Я вспомнил 90-е гг., те самые «благодатные», по словам Наины Ельциной, для России годы. Память об этой «благодати» у меня, как оказалась, была очень сильна. Иначе откуда бы в голове словно живые стали всплывать картинки оттуда — многочисленные банды малолеток, оседлавших заброшенные детские сады, пустые парки; нищее безденежье родителей, работавших днями и ночами; страшный блеск и красота жирующих нуворищей, дорвавшихся до всех мыслимых и немыслимых удовольствий; гогочущие сытые лица бородатых наемников в Чечне, перед камерами западных журналистов режущих головы российских пацанов.
  «Молодец...». Скривился я от этого потока тяжелых мыслей. «Снова решил отсидеться, как и всегда... Моя хата с краю... Пусть убирает тот, кто мусорит... Пусть с этим неадекватом разбирается полиция... Да чего поднимать этого старика, он же бухарик; пусть и дальше валяется, может что и поймет... Да чего с ментами разговаривать, я что стукач что ли?... Да, что тут говорить? От меня же ничего не зависит! Сделаю я это или не сделаю, все они там за меня решат! … А что, все берут! Я что рыжий?!».
  - Я … с вами, - как ни странно, но мой голосок не дрожал, хотя на душе было жутко. - Я постараюсь сделать все, что от меня зависит, чтобы у нас у всех появился Шанс.
  После этого, под свежезаваренный чай мы вновь стали беседовать. Правда, обстановка в кабинете стала несколько иной. Куда-то исчезла та незримая напряженность, что меня немного сковывала. Пропала нервозность. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что с моего собеседника как-то незаметно слетел его ореол величия и монументальности. Казалось, я сидел и пил чай с обычным человеком, с которым мы разговаривали обо всем на свете.
  - Дмитрий, - в какой-то момент Сталин вновь подобрался ко мне. - В свете нашей договоренности вы будете много ездить по нашим предприятиям, заводам, встречаться с учеными, рабочими. И, как вы понимаете, могут возникнуть самые разные вопросы к вашей фигуре. А вы теперь, - он неуловимо улыбнулся, но тут же лицо его вновь стало абсолютно серьезным. - Наше секретное оружие, и сейчас, я абсолютно серьезен. Ни у кого за пределами этого кабинета даже и мысли не должно возникнуть о том, кто вы на самом деле! Вы меня понимаете? До вашего прихода у меня возникли некоторые мысли по этому поводу. Думаю, для всех вы станете сыном видного ученного, эмигранта, который сопереживая тяжелой борьбе Советского Союза против фашистской Германии, решил приехать к нам. Уже подобран человек, который «станет» вашим отцом. Это проверенный человек, настоящий большевик, еще старой закалки. И он тебя... вас прикроет в случае чего.
  Честно говоря, я несколько опешил от таких новостей. Я, конечно, ожидал секретности, охраны из сотрудников НКВД, но чтобы вот так! «Ни хрена себе! Мне уже и отца нашли!».
  - Вашу охрану мы тоже объясним для всех тем, что вы пострадали от нацистов и за ваши головы объявлена награда. Для всех он станет ширмой, через которую вы и будете общаться с остальными... С вашими спутниками [бабуля, Настя, комиссар Фомин] я думаю мы сможем договориться. Вряд ли кто из них усомниться в этой легенде. Документы мы все подготовим, комар и носа не подточит. Кстати, «ваш отец» ждет за дверью... И еще... Дмитрий, «ваш отец» знает только то, что должен знать. В остальное его посвящать не нужно...
  Сталин уже был у телефона, в трубку которого он буркнул несколько слов и дверь в кабинет открылась. Внутрь вошел довольно высокий человек лет пятидесяти, крепкого телосложения с небольшим едва заметным животиком. Он был в хорошем темном костюме, заметно отличавшемся и кроем и качеством от тех, что встречались мне на некоторых мужчинах здесь. Обут он был в туфли! Не в сапоги, не в ботинки, а самые настоящие узкие ярко начищенные туфли. «Вроде ничего...». Лицо у него было с крупными чертами, пожалуй, даже немного породистое, какое здесь встречается у бывших аристократов в двадцатом поколении. Волосы были аккуратно подстрижены и зачесаны немного в бок.
  - Алексей, прошу, - Сталин встретил гостя на середине кабинета и крепко пожал руку. - Вот, Дмитрий, о котором я вам рассказывал.
  Мужчина абсолютно серьезно, как равному, пожал и мне руку.
  - Дмитрий, самый настоящий гений, - при этих словах Сталина, во взгляде у гостя я увидел удивление, правда, сразу же исчезнувшее. - И даже он сам не знает, на что он, действительно, способен. Алексей, он для нашей страны, … для меня лично очень много значит, - мужчина уже смотрел на Сталина. - С его помощью, я надеюсь, мы сможем решить многие проблемы с нашей военной техникой.
  А тут уже подключился я, понимая, что чем раньше начну налаживать контакт, тем лучше.
  - Здравствуй, батя, - громко проговорил я, с улыбкой смотря на него. - …
  - Хм... Кхе, - неожиданно закашлял гость, тоже улыбаясь. - Батя..., - произнес он так, словно пробовал это слово на вкус. - Здравствуй, сын. Только не батя. Это слово тебе не подходит. Папа, с небольшим ударением на последнее «а» будет лучше. Все же мы эмигранты... И надо будет сменить гардероб или хотя бы некоторые элементы.
  «А что, вроде мировой мужик. Не рохля, кажется. Такой походу и правда если что, сможет прикрыть». Мой новый отец, действительно, производил впечатление уверенного, сильного человека, далеко не кабинетного работника. С одной стороны это, конечно плюс, но с другой - минус. Настоящие ученые, как показывает практика, редко когда отличались хорошей физической формой. «Надо будет поработать над этим. В конце концов подтянуть его по терминам немного, чтобы смог в случае чего время потянуться и пустить пыль в глаза... Помню, в мое время таких горе ученых было до хрена, которые прекрасно владели языком и отлично умели пилить гранты».
  - Вам бы тоже, папа (с ударением на последнее «а») надо чуть поработать над имиджем... э-э обликом, - я вновь вставил свои «пять копеек». - Слишком хороший костюм, туфли как с Парижа.
  Тут уже и Сталин не выдержал и хмыкнул.
  - Смотрю, товарищ Сталин, мой сын боевой, - гость чуть одернул свой костюм. - За словом в карман не лезет и речь такая, что не у каждого профессора. Это может стать проблемой — слишком бросается в глаза... Придется тоже поработать над этим... э-э имиджем.
  - Хорошо... Эх, время-то уже сколько, - вдруг охнул Сталин, случайно бросив взгляд на часы. - Как у нас разговор затянулся. Думаю, сейчас вам нужно познакомиться ближе, поговорить. Ну, а завтра, с новыми силами поработаем. Хорошо?!
  И я и вновь обретенный отец кивнули головами и, попрощавшись, вышли из кабинета.
  «Ну, посмотрим, что ты за гусь?». Думал я, идя по кремлевскому коридору к своему новому месту жительства в плотной коробке из четырех внушительных фигур.
  Шедший впереди старший лейтенант, высокий парень с длинными, как у гиббона руками, всех встречающих окидывал таким подозрительным взглядом, что многие, даже носившие генеральские погоны, невольно отводили взгляд в сторону. «Э-э, с такой охраной только палиться! Не хватает лишь такой картонки на грудь с надписью - «я важная птица». Надо бы подумать...». Скосив глаза вбок, на «отца», заметил, что тот тоже не сильно доволен такому показному рвению лейтенанта.
  Вздохнул свободнее я лишь в помещении, которое мне временно отвели для проживания. Собственно, бабуля и Настюха были в специальной квартре, в которую должен был потом приехать и я. Сейчас же именно Кремль был наиболее подходящим местом для первой встречи и разговора по душам с «отцом».
  - Познакомимся еще раз, - садясь в кресло, мужчина расстегнул пиджак и вопросительно посмотрел на меня. - Алексей Михайлович Михайловский, бывший дворянин, родом из Тверской губернии. Последнее время жил в Париже... Позже мы подумаем над другими подробностями из твоего детства и над тем, чем можно делиться с любопытствующими. Кстати, здесь пара фотографических карточек с тобой и твоей матерью.
  Удивленный, я взял протянутые фотографии и словно загипнотизированный уставился на них. На первой располагалась высокая статная женщина в длинном светлом платье и большой шляпой с кокетливо загнутыми полями. Она бережно держала на руках младенца в чепчике и, вроде, ночной рубашке. Со второй фотографии на меня смотрел «я» - мальчик лет трех с не по-детски серьезным взглядом, одетый в темные длинные шортики и рубашку с длинными рукавами. После минутного изучения этого снимка мне почему-то стало казаться, что этот мальчишка подозрительно похож на меня.
  - Я Дмитрий... получается Алексеевич. Про свою настоящую семью многого не помню, - заговорил я, отложив в сторону фотографии. - И я скорее всего, действительно, гений.
  «Крепок! Заулыбался лишь, а не заржал». Естественно, я должен был сразу же расставить все точки на «и». У моего «отца» не должно быть сомнений в моей гениальности. Он должен был быть уверен, что я не пустышка, а настоящий феномен, который, действительно, имеет для страны огромное значение. И убеждать его в этом я начал сразу же...
  - Вижу не верите? Я не обижаюсь. Никто не верит, а вот Товарищ Сталин сразу мне поверил, - я ловко ввернул имя Вождя в разговор; сейчас ничто не могло быть лишним. - А хотите я докажу это? - на лице Алексея Михайловича в очередной раз мелькнуло удивление, замешанное на недоверии. - Я, правда, докажу... Вот смотрите, это мои песни. Я же пишу тексты для песни.
  Из кармана моего костюмчика я вытянул домашнюю заготовку — пару тетрадных листков с текстами военных песен Михаила Калинкина и Вячеслава Антонова. Уверен, что совершенно особые тексты, их душевность, а главное злободневность, мгновенно сделают их хитами. Или, по крайней мере, убедят нового родственника в моей гениальности.
  - Какие необычные слова, - чуть дрогнувший голос Алексея Михайловича сразу же выдал его волнение. - Живые и сразу будят целые картины... Немчура поперла густо, чтобы сукам было пусто... Сильно. И с матом...
  Я смотрел на него и видел, что выбил сто очков одним свои ударом. Он был сильно удивлен! Таких текстов песен он вообще не видел и не слышал.
  … После этого мы проговорили почти час. Договорились о кое-каких знаках, с помощью которых я мог бы делиться информацией, не привлекая к себе внимания. Обсудили еще кое-что по моему слишком взрослому поведению и пришли к выводу, что мне придется срочно «молодеть», иначе нам не поможет никакая маскировка.
  Освободился я лишь к позднему вечеру.
  Вообще, этот мой первый день в Москве оказался исключительно богат на судьбоносные события. Правда, в те вечерние часы, сидя за письменным столом и держа в руке остро заточенный карандаш, я даже и близко предположить не мог, что пришедшая мне в тот момент в голову идея окажется настолько гениальной! А дело было в следующем… Бабуля, оказавшись в Москве и почти целый день где-то пропадая, вернулась ближе к вечеру с большой котомкой. Подошла ко мне вся такая тихая, благообразная, то и дело поправляя темный платочек.
  - Намаялся, смотрю, - тихо произнесла она, после того как около минуты печально вглядывалась мне в глаза. - Серый весь, да и глаза усталые. Ничего, Митька, ничего, - сухая, почти невесомая рука старушки коснулась моей головы и, неожиданно, взъерошила мне волосы. – Отоспишься, и все пройдет. Молодой чай…
  Я же молчал. После того долгого изматывающего разговора со Сталиным я чувствовал себя словно выжитый лимон и это, черт побери, было совсем не метафорическим чувством. Сейчас мне не то что говорить, но и слушать-то особо не хотелось.
  - Долго я, Митька, понять-то не могла, кто ты такой, - признаться, тут я напрягся; бабка всегда казалась мне весьма странной, и кто знает, что у нее там было на уме. - Грешным делом, даже думала одержимый ты. Речи у тебя совсем не детский. Глаза вон взрослые, и смотрит оттуда не ребетенок а кто-то другой, жизнью побитый… Даже вон к матушке Фросе ходила, про тебя спрашивала. Да, не сказывала она ничего. Говорила, что сокрыто от нее все, в тумане…
  Что-то тон и слова бабули мне нравились все меньше и меньше. Да, и сама она что-то уже больше совсем не казалась той милой и доброй сухонькой бабушкой, что как наседка суетилась вокруг нас с Настькой последние недели. «Мать вашу, что за хрень тут твориться? У нее чего… это совсем крыша того… поехала? Бл-ть, одержимым назвала. Ты меня еще в колдовстве обвини, старая карга!». Облик бабули меня, действительно, что-то уж больно пугал.
  - Не бойся, Митенька, не бойся, - вдруг голос бабули вновь обрел прежние нотки; сталь и яд куда исчезли, словно их и не было. – Не бойся… Дура, я старая, напугала ребенка, - закряхтела она с досадой. – Совсем забыла, что глаз у меня дурной, пужливый для людей… В церкву седни ходила, к духовнику свому, отцу Георгию.
  Перемена в ее голосе мною не осталась не замеченной. «Черт, чуть не обделался… Уф, даже вздохнулось легче… Реально, ведьма. То-то ее деревенские слушались, как биг боса. Такая в бараний рог скрутит любого поди».
  - Открыл он мне глаза, Митенька. Ты ужо звиняй меня. Вижу, таперича, что нет в тебе черноты… Смятение вижу, а злобы нет… Отец Георгий сказывал, что помочь тебе надоть. Вот, держи. Монашкам нашим всем миром собирали. Думали, храм когда-нибудь восстановим. Да, антихрист пришел… Возьми.
  Я машинально взял протянутую котомку, оказавшуюся довольно тяжелой, и открыл ее. «Бл-ть! Вот тебе и бабуля! Ни хрена себе – мы тут собирали». Внутри котомки лежали плотно сложенные пачки денег. «Сколько же тут?! Тысяча? Две? Или может десять?».
  - Цельных две сотни тысяч почти туточки. Копеечка в копеечку, - негромко проговорила бабуля, словно отвечая на мой немой вопрос. – Чай, шесть годков собирали всем миром... Бери, бери, Митька.
  И я взял эту котомку!
  Вот таким образом, я и оказался со здоровенным мешком советским денег. «Вот тебе и бабуля! Бабло скинула и ушла куда-то… А мне-то что сейчас делать? Проблем и так, до хрена. Меня тут могут выпотрошить как курицу и никто не посмотрит на мои знания. Как говориться, он слишком много знал… А тут куча денег, взявшихся непонятно откуда».
  Сев за письменный стол, я медленно высыпал из котомки денег на столешницу и стал думать, глядя на тысячи и тысячи цветных бумажек. «Надо немедленно от них избавляться. Я тут на таких птичьих правах, что мне эти бумажки могут колом встать в одном месте... Стоп, а чего это я голову тут ломаю? Есть же Фонд обороны, или еще нет? Когда уж он там появиться? Бл-ть, не помню. Хотя ладно, не страшно. Скажу, бабуле, пусть пока деньги придержит, а, как пройдет новость о фонде, пойдет и сдаст накопления. Короче, придумаем что-нибудь. Мол, всей двумя деревнями собирали...».
  И вот, казалось бы, проблема с деньгами решена и можно было «покумекать» над недавно прошедшим разговором с Вождем, но, нет, что-то меня глодало. Я чувствовал, что это не совсем тот шаг, который я должен был сделать. «Черт, а что другое? Пойти с этой котомкой прямо туда, так? И сказать: так мол и так, это от нашего стола вашему... Подожди-ка, подожди-ка...».
  Похоже, я нащупал какую-то мысль. Сначала, она была невразумительной и невнятной, но через пару минут оформилась в нечто удобоваримое. «Точно! Бляха муха! Вот же я гоблин мохнатый! Ада! Девочка Ада Занегина! А я-то думаю, что мне покоя не дают эти деньги?! Про письмо девочки забыл». А вспомнил, я одну полузабытую в мои дни историю про маленькую девчушку Аду Занегину из Омска, которая в 1942 г. направила в омскую газету письмо с деньгами и попросила отдать их для постройки танка. Но главное было даже не сам факт посылки денег, а то, что девочка через газету обратилась ко всем детям Советского Союза и призвала их сдать на постройку танка свои накопления.
  - Такое чуть не прошляпил..., - я аж в голос запричитал от осознания такого великолепного, но едва не упущенного шанса сделать для Победы, действительно, нечто важное. - Я же такое письмо напишу, мать вашу... Такое письмо... У-у-у.
  Конечно, позже и со стороны это может и показалось бы мне несколько кощунственной идей (использование искреннего детского порыва), но в данный момент , я вцепился в эту идею руками и ногами.
  - Да, после моего письма, малышня последние штаны понесут, - дрожащими от нетерпения руками, я выдернул пару листов из тетради. - Со всего Союза... Да, что там Союз?! Надо, чтобы это письмо прогремело на весь мир! Чтобы каждый карапуз на планете услышал о том, что далеко-далеко его сверстник, отказался от новой одежды, игрушек, сладостей ради победы над страшным врагом — нелюдем! Это же будет...
  Фыркнув, я нетерпеливо схватил карандаш и начала:
  - Как там уж было? Так... В начале умничать особо не будем и начнем, как в оригинале, - после некоторого раздумья решил я. - Итак... Я Дима Мелехов. Мне … ну пусть будет … пять годиков, поэтому пишу по печатнамо. Гитлер выгнал меня из … Откуда? Из деревни Старая Падь. Я очень хочу домой, где меня ждет наша кошка Муська и пес Бобик. Но злой Гитлер все захватил...
  Сделав крохотную паузу, я задумался, а не пара ли поддать в письме жару?
  - Я собирал денюжки на новой пальто, чтобы не замелзнуть зимой. А сейчас хочу отдать их на новый танк для мово дяди. Пусть это будет самый лучший и крепкий танк, пусть на нем он побьет Гитлера, - на последнем предложении мне аж самого пробрало, когда я влез в шкуру читающего это письмо редактора. - Ну, а дальше почти по канону... Дорогой дяденька редактор! Пожалуйста, напиши в своей газете всем детям, чтобы они тоже отдали свои деньги на танк. И назовем мы его малютка!
  Закончив писать, я быстро вложил свернутый листок и пару сотен рублей в конверт и запечатал его. «Письмо готово. Но это лишь пол дела. Надо все это охрененно распиарить, иначе толк будет слабым!». Я ведь помнил, что в моей истории дети, конечно, массово присылали деньги, но хватило их лишь на кроху танк Т-60. А сейчас требовалось совершенно иное! Это должно стать не просто акцией, а массовым движением, шагающим далеко за территориальные границы Советского Союза.
  Однако, я даже в фантазиях не мог предположить, насколько сильно повлияет это письмо и на мою жизнь, а на жизнь других детей воюющего Союза, других стран... Через какие-то несколько месяцев наряду с Фондом обороны был создан Детский Фонд обороны, в течении года раскинувший свои филиалы на все страны антигитлеровской коалиции и десятка других стран. Я, с подачи мгновенно ухватившего идею Сталина ставший лицом и номинальным главой фонда, в мгновение ока стал исключительно известным ребенком. Фото с моей серьезной мордашкой, с горечью смотревшей из проема сгоревшей избенки, бешеными тиражами выходившими из типографий, бойцы носили на груди, танкисты и летчики клеили в своих машинах. Дичайшую популярность некоторые мои фото, где я подобно французскому Гаврошу держу в одной руке рваное знамя, а в другой — игрушечный пистолет, приобрели в странах Южной Америки. Здесь меня окрестили El Bebe Bandejlero...
  
  
  
  12. Новый статус — новые проблемы
  
  Отступление 21.
  Москва
  Кремлевские ворота
  
  У внутреннего поста остановилась черная машина с пассажирами внутри. Подошедший сотрудник кремлевской охраны сразу же козырнул, как увидел продемонстрированные документы.
  После этого автомобиль тронулся и, пересекая Красную площадь, начал набирать скорость.
  - Хм... Что еще за щенок? - сидевший на заднем сидении генерал недовольно скривил лицо и расстегнул пуговицы на вороте кителя. - Ты видел его? С той стороны шел.
  Второй, тоже генерал с лысой как бильярдный шар головой и щеткой усов, молча кивнул.
  - Кто это такой? Что вокруг него делала охрана? Да, так Ежова даже не сопровождали, - не унимался первый. - Я его не видел раньше.
  Наконец, его собеседник отвернулся от окна, в которое все это время напряженно всматривался и негромко заговорил:
  - Интересоваться не советую. Про любой интерес к этой персоне информация сразу же идет к Самому... Может, сын.
  
  Отступление 22
  Москва
  Переулок Малый Черкаский
  Редакция газеты «Московский комсомолец»
  
  Высокий худосочный мужчина, всем вниманием которого полностью завладел небольшой тетрадный клочок бумаги, стоял у окна, облокотившись на подоконник. Рядом, на столе, лежал аккуратно вскрытый конверт с адресом, написанным крупными немного неровными буквами.
  Время от времени Николай Данилов, главный редактор газеты «Московский комсомолец», сильно щурил глаза словно от недостатка света не мог разобрать написанное. Это было очень странно, так как прямо за его спиной было окна, лучи которого заливали ярким светом всю комнату.
  - Иося! - наконец, оторвавшись от письма, позвал он одного из журналистов (Иосифа Уткина). - Подойди на минутку.
  Из соседней комнаты редакции через несколько минут высунулась лохматая голова Уткина, посмотревшая на него вопросительно.
  - Знаю, знаю, что некогда, что статья уже горит, - Данилов махнул рукой. - На, вот почитай... Ты завтра на фронт уходишь. Думаю, тебе нужно это прочитать.
  Тот заинтересованно шмыгнул носом и, подойдя, взял письмо в руки.
  - Будет сделано товарищ главный редактор..., - начал он веселым тоном, но, едва разобрав первые печатные буквы и слова, вдруг замолчал. - … Я это..., - через несколько секунд он попытался продолжить, но намертво вставший в его горле ком, ни как не давал сделать это. - ...
  - Садись, Иося, садись, - Данилов рукой коснулся его плеча. - Слушай меня, Иосиф, внимательно, - он тоже сел напротив него и, положив тетрадный листок на поверхность стола, аккуратно разгладил его рукой. - Бей там фашистского гада так, чтобы у него зубы трещали, чтобы жижу кровавую по лицу размазывал, - редактор заскрипел зубами, с трудом сдерживая переполнявшие его эмоции. - Нелюдь немецкую дави … за пацана этого, за сестренку свою. Слышишь меня?
  … На следующее утро, 17 июля 1941 г., сдав в набор написанную статью, Иосиф Уткин ушел на фронт. В этот же день увидела свет и его статья, вышедшая в газете «Комсомольская правда» под название «Война Димы Мелехова». А еще через несколько дней в редакции начали приходить первые письма с бумажными купюрами, а под час и монетами, внутри, надписанные просто - «Диме — на танк». К концу месяца, когда объем приходящих писем с деньгами внутри превысил все мыслимые и немыслимые объемы, Николай Данилов обратился к генеральному секретарю ВЛКСМ Михайлову, чтобы тот ходатайствовал о создании «Детского фонда Обороны»...
  
  _______________________________________________________________
  
  Москва
  
  Проснулся я мгновенно, едва моего плеча коснулись. Рядом с кроватью стоял «батя» в брюках и майке и майке и выразительно постукивал по часам.
  Все еще сонный после вчерашнего тяжелого дня, я поплелся в ванную, где минут десять с чувством чистил зубы. Во время этого гигиенического я пытался привести мысли в порядок. «Денег сегодня обещает быть томным... Походу, я вчера переоценил свои силы. Надо же пообещать съездить сразу в два учреждения — в Институт химической физики АН СССР и Комитет по геологии при СНК СССР. В первом, значит, надо будет поговорить о взрывчатке, а во втором о геологии... Да-а... Чувствую, все это мы и до ночи не разгребем!».
  Выйдя из ванный, я вновь наткнулся на батю, только уже при всем параде. Ну, что тут говорить, выглядел он, как говорят наши заклятые американские друзья, на миллион долларов, что собственно, Михайловский и демонстрировал. Серый костюм — тройка сидел на нем как влитой и очень ему шел, что снова наводило на мысль о его довольно тесном знакомстве с не самой бедной частью зарубежного западного общества. Светлая рубашка с темным принтом удачно вписывалась в строгую деловую концепцию, выстроенную классическим костюмом. Наряду с тщательно выглаженными брюками и сверкающими штиблетами, завершала образ респектабельного иностранца или важного сотрудника советского посольства в одной из западных стран дорого выглядевшая запонка на галстуке. «Прямо, мать его, ни дать ни взять буржуй фон барон или даже князь какой... А ведь в саму точку образ-то! Да любой, кто на него только взглянет, сразу же скажет, что от него заграницей просто прет. Поэтому любые невероятные вещи, о которых он будет рассказывать, наши ученые будут смело записывать на Запад. Черт побери, это гениально! Подобрать такое говорящее лицо, это уже пол дела!». Правда, позднее мне удалось убедиться, что мой батя отлично не только пыль в глаза пускал, но и при случае мог умело поработать довольно крепкими кулаками.
  - Ну, насмотрелся? - усмехнулся Алексей Михалович, явно довольный произведенным эффектом. - Думал, мы тут еще щи лаптем хлебаем. Нет, брат, в такой работе важна каждая мелочь — будь-то марка часов или стоимость запонки. Сейчас, никого даже мысли не должно возникнуть в нашей неискренности... Поэтому, нужно что? - подмигивая, он поднял палец вверх. - Эх, Емеля, учиться и еще раз учиться нужно. Мне же нужно еще раз повторить то, что я буду рассказывать нашим ученым.
  Он вытащил довольно большую записную книжку и, открыв ее, глазами пробежался по своим непонятным каракулям. Появившимся словно из неоткуда карандашом, он в паре мест подчеркнул заинтересовавшие его места.
  - С зажигательной жидкостью в общих чертах все понятно. На фронтах ее уже довольно эффективно применяют. Я не так давно и сам стал свидетелем ее использования, - рассказывая это, «батя» непроизвольно потер кисть руки в том ее месте, где из под рубашки выглядывал красно бурый участок кожи. - И надо сказать, на мня это произвело эффект. Какой-то парой брошенный бутылок в течении трех — четырех минут немецкий танк удалось превратить в изъеденный металлический кусок сыра. Сильно!
  У меня же все не выходила из головы его кисть с обожженной кожей. «Получается, повоевать он тоже успел. Причем, это было совсем недавно... Тогда откуда все эти аристократические замашки, которые были явно не вчера приобретены. Какой-то странный коктейль получается из нюхнувшего пороху боевика, не понаслышке знакомого с дипломатическим этикетом... Надо вообще-то за ним присматривать».
  - Но кроме этого, что мне еще им посоветовать по поводу зажигательной смеси? Вот ты говорил, что нужно методом проб и ошибок добавлять в жидкость разные добавки, который серьезно усилят свойства огнесмеси, - он снова копнул в свой записной книжке. - Так... магний. Может сначала попробовать. Сейчас тормознем у какого-нибудь фотоателье и посмотрим, что у них там с магнием.
  Едва прозвучало слово магний и фотоателье, я едва удержался, чтобы с досады не хлопнуть себя по голове. «Вот же баран! А я на магний рукой махнул. Думал, где его тут можно достать... Теперь-то понимаю, что это за зверь такой - шаблонность мышления».
  - Хотя, нет времени. Ты говорил, что зажигательные составы делятся на напалмы, пирогели, термиты, и белый фосфор, которые отличаются друг от друга не столько составом, сколько целью применения. Первые предназначены для работы по площадям, инфраструктуре и живой силе противника, вторые - почти тоже самое, но мощнее и опаснее, третьи — для выведения из строя техники, инженерных сооружений, четвертые — в принципе, поражают все, то есть всеядно, - закончив, Алексей Михайлович выдохнул и улыбнувшись, вопросительно посмотрел на меня. - Ну и как я? Ничего не забыл из твоей лекции?
  Забыл?! Человек, который буквально по полочкам разложил мои сумбурные предложения, еще спрашивает, все ли он учел? «Ну, у него и подготовка! Это где интересно таких делают? Я бы тоже туда пошел учиться... ». А делали таких, как я узнал чуть позже и совершенно случайно, в Императорской Николаевской военной академии.
  - Раз не забыл, хорошо..., - подытожил он, видимо прочитав что-то на моем лице. - А теперь давай-ка собираться. У нас сегодня напряженный день. Сначала, едем в Институт химической физики АН СССР, а потом во Всесоюзный геологический институт. Если что-то еще вспомним, то в дороге обсудим.
  Когда же мы стали выходить из нашей комнаты, я вдруг вспомнил, что мы совсем забыли договориться о наших тайных сигналах. «А если нам надо будет посоветоваться. Не скажешь ведь при всех - «А дорогой батя, не отойти ли нам в отдельный кабинет и не потолковать с глазу на глаз, а то больно уж разговор жутко секретный». Случиться ведь может, что угодно. Возьмет, какой-нибудь фанатик от науки и спросит что-нибудь особенное... Не всегда ведь можно отбрехаться тем, что ты долго был за границей... Короче, нужны тайные сигналы!».
  Едва я озвучил эту мысль, как Алексей Михайлович сразу же проникся ей и с ходу предложил с десяток интересных вариантов. Некоторые из них были, конечно, мягко говоря, специфичными - например, постукивание пальцем по часам или обтирание взмокшего лба платком. В конце концов, после непродолжительно спора мы сошлись на кодовой фразе для него и для меня. Если я просил приватного разговора, то должен был сказать, что хочу в туалет. В его случае, нужно было поинтересоваться, а не заскучал ли его сынишка.
  Оговорив это, мы уже со спокойной душой вышли в коридор и направились к выходу, где нас должен был ждать автомобиль.
  - Товарищ Михайловский, - наш сопровождающий уже ждал нас и предусмотрительно открыл дверь. - Из института уже звонили. Образцы они еще вчера получили. Судя по разговору очень впечатлены и сильно хотят с вами пообщаться.
  На этой фразе Михайловский многозначительно посмотрел на меня. Видимо, где-то в глубине души он еще сомневался в том, что я рассказывал ему Однако, сейчас, по всей видимости, все его сомнения улетучились.
  Когда наш автомобиль тронулся, я заметил и хвост из второго точно такого же паккарда и какого-то кургузого грузовичка. Прикинув, сколько могло поместиться там людей, я был довольно сильно удивлен. «Это сколько там бойцов? Человек двадцать, плюс во второй авто еще четверо... Хм, а меня не слабо ценят! Хотя, я такой источник информации вообще бы в казематы упрятал, где и со всем уважением потрошил... Вот тебе и россказни про сто миллионом невинно расстрелянных при кровавом тиране?! Как говориться, иди и разберись сам, кто прав, а кто виноват... ».
  Кортеж наш, тем временем, после получасовой езды остановился перед шлагбаумом при въезде во двор какого-то большого здания, чем-то напоминавшего заводской корпус. Как оказалось, это, действительно, было бывшее заводское здание, которое теперь занимали специалисты по всякого рода взрывчатым веществам.
  Мурыжили нас на воротах не долго. Документы моей охраны производили, как оказалось, самое что ни на есть магическое воздействие. Едва старший охраны засветил свое удостоверение, как со стороны центрального входа к нам уже кто-то едва не бежал.
  Оказалось, нас ждали еще около часа назад. Хотя, судя по недовольному выражению лиц собравшихся ученых — маститых дядек и дедушек с бородами, проплешинами и в очках их ожидание продлилось, как минимум, часа четыре, а то и все пять. А может быть источником их неудовольствия было и то, что их, и заслуженных ученых, заставили слушать непонятно откуда взявшегося и совершенно неизвестного им человека.
  «А ведь писали советские ученые то, советские ученые это... Да, судя по их лицам, гримасам они даже мысли не допускают, что кто-то иной может сказать что-то разумное. Дай им волю, заклюют и обвинят в чем-нибудь эдаком... А что, говорили ведь, что многие наши, даже самые именитые, ученые прекрасно умели писать доносы, а некоторые это делали с особым удовольствием».
  Однако, «батя», как мне показалось, не обратил на эту не особо дружественную атмосферу вообще никакого внимания. С первых же секунд своего выступления он так завладел вниманием ученых, что они едва не в рот ему стали смотреть. «Настоящий мастер! Такому в секте выступать пастырем надо. С любого последние штаны снимает и ты еще будешь его за это благодарить и руки целовать...».
  Все это время, пока он уверенно играл свою роль засекреченного источника ценных сведений, я незаметно сидел в уголке на приставном стульчике и, делал вид, что увлеченно рисую. «Мужик хорошо держится. Такому бы в театре играть, цены бы не было... Хотя о чем это я?! У него походу за плечами огромный опыт нелегальной разведки, где любое неосторожно сказанное и не с той интонацией слово может привести в смерти. Что для него это задание? Так, детский сад, младшая группа, штаны на лямках...».
  «Батя» тем временем поправил на носу очки в массивной роговой оправе, которые придавали ему очень маститый почти академический вид, и с мелом в руке подошел к доске.
  - … А сейчас, товарищи, я расскажу вам о боеприпасах объемного вида, которые являются на сегодняшний и скорее всего на ближайшее время самым разрушительным видом из всех известных человечеству боеприпасов, - уверенными размашистыми движениями, Алексей Михайлович под пристальными взглядами ученых начал рисовать что-то отчетливо напоминающее облако. - ...
  Затаив дыхание, я то же следил за ним, а еще больше за местными учеными. «Интересно, как они воспримут историю об объемных взрывах. Это ведь просто охренительное оружие! С такими боеприпасами и ядерного оружия не надо... Стоп! Ядерное, конечно, тоже надо, но сейчас это просто находка, палочка выручалочка». Карандашом я конечно что-то еще чертил на автомате, но все внимание мое было там. «Если нашим удастся изобразить что-то, хотя бы близко напоминающее боеприпасы объемного вида из будущего, то очень многое на географической карте может измениться... и гораздо скорее, чем в моем времени... В конце концов, может в Европе появятся Социалистическая Французская республика или Испанская народная республика или еще кто... С такой дубиной в виде боеприпасов объемного вида в Европе может вырасти что угодно... Сталину. Ха-ха-ха».
  - … Обратите, пожалуйста внимание на следующее, - Михайловский тем временем добавил на доске еще несколько штрихов к своему рисунку. - Принцип довольно прост, а все гениальное, как известно, является довольно простым. На определенной высоте в воздухе взрыватель бомбы подрывает емкость с высокоэффективным горючим, превращая его в смеси с воздухом в облако взрывчатой топливовоздушной смеси. Далее срабатывает второй заряд, который уже и подрывает это облако.
  Он сделал довольно продолжительную паузу, чтобы сидевшие в нескольких метрах от него ученые прониклись сказанным. Судя по молчанию и недоуменным лицам некоторых, кое-кто слова «бати» принял за очередные прожекты фантазеров - изобретателей. Но когда, он решил продолжить рассказа и остановиться на конкретных деталях, как с места встал сухонький мужичок с клинообразной бородкой, одетый в кургузый пиджачок. Это был Николай Николаевич Семенов, директор этого самого Института химической физики АН СССР, в котором они сейчас и находились.
  - Кхе-кхе, - негромко прокашлялся он. - Уважаемые коллеги, товарищи, я тут произвел некоторые расчеты, - у него в руке появился маленький блокнотик огрызок карандаша. - И хотел бы с вами им поделиться... Если мы возьмем такого рода авиационный боеприпас весом 2 тонны, что, напомню, способен будет взять наш ТУ-2, и используем его против противника, то..., - он сделал крошечную паузу, еще раз пробежавшись глазами по листку блокнотика. - Его разрушающая сила будет эквивалентна взрыву примерно 3 — 3,5 тоннам тротила. Думаю все мы понимаем, насколько это много.... Но, чтобы ни у кого не осталось никаких иллюзий относительно моих слов, поясню. Один такой боеприпас с легкостью отправит на дно корабль типа нашего линкора «Парижская коммуна». А это позвольте вам напомнить, почти 30 тыс. водоизмещения!
  Мне со стороны было прекрасно видно, как вытянулись от удивления лица сидевших. Собранные в этих стенах ученые, теоретики и практики, были лучшими специалистами Союза по взрывчатым веществам и отлично представляли, какой мощности должна быть бомба, чтобы с первого попадания потопить такого рода корабль. На в этот день в этой реальности просто физически не существовало такого боеприпаса!
  Словом, встреча в Институте прошла на «ура». Директор вообще не хотел отпускать нас, настойчиво требую продолжения рассказа. Этот скрупулезный и въедливый старик, словно опытный вивисектор препарировал «батю» около часа. Он бы и дальше не отпускал его, но я решил помочь и несколько раз громко и настойчиво озвучил свое желание «пописать». Видимо, я высказал это желание настолько в бескомпромиссной форме и тоне, что директор Института немного растерялся и дал шанс «бате» откланяться без потерь.
  Уже в автомобиле, когда мы сразу же направились в другое учреждение, он с немного смущенным лицом, оправдывался передо мною:
  - Я же не ожидал от этого сухаря такого напора. Думал, поговорю с божьим одуванчиком несколько минут и что-нибудь расскажу красивое. А он вцепился в меня как клещ и каждое мое слово, как под микроскопом рассматривал. Ха-ха, я аж чуть заикаться не стал...
   Нашим вторым учреждением, куда мы добрались совершенно буднично и без происшествий, был Комитет по геологии при СНК СССР, где нас должны были ждать те, кто определяли развитие советской геологической разведки.
  На входе встречал нас лично директор Комитета, Малышев Илья Ильич, еще не старый мужчина с открытым, добрым выражением лица, которому сразу же хотелось довериться и рассказать обо всех своих проблемах и заботах. Он словно наседка бегал вокруг нас, то стараясь открыть дверь, то пытаясь что-то рассказать про стоявшие в коридоре экспонату из экспедиций.
  Привел он нас в довольно большое помещение, которое судя по многочисленным стульям служило залом для собраний. У стены отдельно стояла невысокая парта и висела просто гигантская физическая карта Советского Союза, на которой к моему удивлению на некоторых территориях красовались какие-то серые зоны. Как выяснилось, позднее, так обозначались территории, до которых еще не добрались геолого-разведывательные партии.
  - Здравствуйте, товарищи, - уверенно и доброжелательно поздоровался Михайловский, ставя на парту свой кожаный портфель. - Зовут меня Михайловский Алексей Михайлович, а это мой сын, Дима. По делам службы я много времени провел за границей нашей Родины, где волей случая мне стали известны очень ценные сведения о результатах некоторых в том числе и зарубежных незаконных и полу законных геологических экспедиции, работавших на территории нашей страны в разные ее годы, - надо было видеть как вытянулись лица у абсолютного большинства собравшихся, когда были произнесены слова «незаконных и полу законных»; ведь для всех них это могло означать едва ли не приговор. - Как мне удалось выяснить, некоторые из этих экспедиций состояли из каторжан, с помощью которых некоторые промышленники искали золото и нефть... Итак, не буду терять время и приступим...
  «Батя» вытащил из портфеля свой блокнот с записями и пучок английских иголок с пачкой ровно нарезанных небольших квадратиков. Это были заготовки для указателей на карте тех или иных месторождений.
  - Начну с самого сладкого, с одного из крупнейших в мире месторождений алмазов, которое расположено на территории Советского Союза в Якусткой АССР к северу от п. Нюрба у устья реки Далдын, - Алексей Михайлович взял иголку и бумажным квадратиком и воткнул ее на карту. - Именно в этом месте, площадью в несколько десятков километров и нужно искать первую советскую кимберлитовую трубку с алмазосодержащими породами.
  В этот момент я заметил, как с заднего ряда после яростного шушукания кто-то попытался встать, но его тут же придержали за обшлаги пиджака.
  - Для поиска указанного места необходимо использовать метод пиропной съемки, - «батя» быстро мазнул взглядом по своей записной книжке и продолжил. - Чем чаще встречаются пиропы крупного размера, тем больше шансов что рядом располагается выход искомых коренных пород...
  Когда же эта лекция затянулась на третий час, а карта Союза оказалась буквально испещрена иголками с бумажками — указателями, мне конкретно захотелось в туалет. «Надо срочно отлить, а то случить конфуз... Да, и про тех кто на галерке надо сказать «бате». Пусть готовиться к возмущенным вопросам. Кстати, есть у меня пара идей, как аккуратно отшить любой такой неудобный вопрос... Ладно, пора».
  - Я писать хочу! - мой писклявый голос прозвучал неожиданно громко и требовательно, собственно, как я и хотел. - Писать хочу!
  Михайловский резко прервался и повернулся ко мне. Вслед за ним на меня обратили внимание и остальные. Под этим перекрестием взглядов мне стало еще хуже.
  Увидев мое красное как помидор лицо, «батя» что сказал директору и, взяв меня за руку, вывел в коридор. И когда я уже предвкушал скорое облегчение от несомненно важного физиологического процесса, как Михайловского тормознули. Малышев схватил его за рукав и начал что-то с таким напором выспрашивать, что «батя» виновато подтолкнул меня в направлении туалета и подмигнул.
  Не заставляя себя упрашивать, я стартанул и уже через несколько секунд влетел в дверь и оказался здоровенном туалете, с пятью кабинками, в одной из которых и заперся. В этой кабинке туалета я ждал уже минут с десять, а «батя» мой так и не появлялся. «И чего он там болтает? Договорились же, как подам знак, значит, надо поговорить...». В конце концов, не выспавшийся, в тепле и тишине туалета я даже немного прикорнул, присев краешек унитаза и облокотившись к стенке.
  Через какое-то время раздался хлопок двери, который меня разбудил, и послышались незнакомые голоса. Я хотел было сразу же выйти из кабинки, но что-то меня остановило и я остался на месте.
  - И как вам это чудо? - я попытался осторожно отодвинуть щеколду, чтобы в щелочку приоткрытой двери посмотреть на вошедших. - …
  - Ш-ш-ш.., - шикнул второй. - Не так громко.
  - Не беспокойтесь, Александр Николаевич, - уверенно отвел первый, даже не думая понижать голос. - Сам он разговаривает с шефом, а нашего старика вы сами знаете. Если тот вцепиться в тебя, то не отстанет, пока всего не вытрясет. Сынок же его где-нибудь по институту бегает. По крайней мере, я в его годы ни за какие коврижки бы не упустил возможность полазить между нашими экспонатами. Так что говорить можно спокойно... И все же, как вам это все?
  Наконец, двигаясь миллиметр за миллиметром, щеколда дрогнула и я осторожно приоткрыл дверь кабинке. В паре метров от меня у большого зеркала и умывальников стояли двое мужчин — один уже довольно преклонного возраста, седой и в больших очках, а второй был еще достаточно молод, но при этом бородат.
  - Что вам сказать, коллега..., - осторожно начал пожилой геолог, тщательно протирая носовым платком стекла очков. - Хм, верю ли я в объяснения этого человека о том, откуда у него все эти сведения? Честно говоря, я в некоторых сомнениях, - задумчиво продолжал он, продолжая натирать стекла очков. - Он сказал, что большую часть сведений о месторождениях золота, нефти, угля и даже хм... алмазов была получена из результатов каких-то дореволюционных экспедиций и самовольных разведок охочими людьми. В это я точно не склонен верит, коллега! По крайней мере, Сибирь я еще до 17-го года своими ножками исходил и о тех местах, про которые сейчас нам рассказали, я кое-что слышал от местных. Верховья Лены и территории за Верхоянским хребтом это гиблые и крайне труднодоступные места, куда не то что конным и пешим не всегда можно добраться. И то, что кто-то еще до нас мог там побывать и провести настолько качественные геологические изыскания, я категорически не верю. Особенно не верю, в каких-то мифических зарубежных геологов и беглых каторжан с геологическим образованием
  Осторожно разогнув занывшую от долгого стояния в скрюченном состоянии спину, я еще немного приоткрыл дверь кабинке. Говоривший время от времени чуть снижал голос, и поэтому мне не все из его речи было прекрасно слышно. «Ну, вот и посыпалась часть нашей легенды, как хреновая штукатурка... А собственно, чего это мы хотели. Тут такие зубры с опытом собрались, что эта легенда им на один зуб. Профессионалы, мать их. Даже по каким-то обрывкам инфы раскололи нас до самой жопы! »
  - А вот по поводу второго — что, мол с помощью установленного на самолет специального оборудования провели сканирование земной коры — я не уверен, - старичок закончил наконец-то полировать стекла своих очков и пристроил их на место, что сразу же придало ему серьезный и строгий вид. - В свое время, еще в Великую войну я слышал о научных изысканиях одного нашего соотечественника... Николая Константиновича Зельцера, может слышал и о таком? Как говорили, он теоретически обосновал возможность дистанционного диагностирования наличия или отсутствия залежей конкретных полезных ископаемых. В 15-ом даже прошел слух, что он собрал рабочую модель и вроде провел какие-то испытания, - его молодой собеседник слушал с нескрываемым интересом. - К сожалению, после революции я больше о нем ничего не слышал. Возможно, он просто эмигрировал... Так что такое диагностирование на расстояние, думаю, возможно. Конечно, тут остается вопрос, а почему тогда наше учреждение ни слухом ни духом о таком крайне ценном для геологической разведки приборе? Вот это-то очень и очень странно.
  Закончив говорить, старичок вновь снял свои очки и заново стал протирать им стекла. Видимо, у него это уже давно превратилось в привычный для него ритуал, который им почти не осознавался.
  - А мне, Александр Николаевич, знаете что только что пришло на ум? - молодой ученый вдруг прервал молчание. - Ведь наш гость сегодня в течении какого часа показал местоположение такого количества месторождений полезных ископаемых, что это выглядит, действительно, фантастическим. Это каменный уголь, нефть, железо, марганец, никель, олово, медь, золото, алмазы и многое другое, то есть большая часть элементов из таблицы Менделеева, - с воодушевление говорил молодой геолог. - Да, этого всего хватит и нам и нашим потомкам и их потомках на сотню лет вперед! А вы заметили, что он еще говорил? Ведь все им перечисленное было в масштабах, пригодных для промышленной добычи! Представляете, добыча алмазов, изумрудов и рубинов в промышленных масштабах?!
  … «Батю» я так и не дождался. К счастью, говорливые ученые все-таки убрались и я смог, наконец-то, выбраться из своего убежища. После этого лекция затянулась еще на час, по истечению которого мы, храня молчание на все вопросы, стали пошли к выходу.
  Когда же мы покидали здание Комитета по делам геологии при СНК СССР, то стали невольными свидетелями некой довольно неприятной сцены, один из участников которой в последствии сыграл огромную роль в моей жизни, да и что греха таить, в жизни всей страны. Лично провожавший нас директор комитета, открывая перед нами дверь буквально нос к носу столкнулся с забегавшим внутрь каким-то взъерошенным человеком. Тот тут же громко и яростно чертыхнулся, а потом рассмотрев кого он чуть не сбил с ног, как-то так плотоядно улыбнулся и щелкнул зубами, словно хищник при виде своей жертвы.
  - Илья Ильич, наконец-то я вас застал. Что же вы, голубчик, от меня бегаете, как черт от ладана? - улыбавшийся мужчина хорошо за шестьдесят сверкал золотыми зубами и роскошной стоявшей практически торчком шевелюрой. - Милейший Илья Ильич, раз уж я вас нашел, то будьте добры выслушайте меня! Я настаиваю, чтобы вы меня выслушали. И знайте, если вы снова скроетесь от меня, я напишу самому товарищу Сталину. Уж он-то во всем разберется...
  Судя по мучительной гримасе, искривившей лицо Малышева, это странный надоедливый тип был ему прекрасно знаком, и по-всей видимости, выпил не мало его крови. Илья Ильич даже попытался было проскользнуть мимо него назад в свой кабинет, но необычный гость его тут же схватил за пуговицу на пиджаке и притянул к себе.
  - Я же говорил вам, предобрейший Илья Ильич, что мой проект является жизненно важным для страны. Поймите, это же эпохальное открытие, которое прославит и вас в том числе, - мужчиной с прической одуванчика настойчиво втолковывал директору Комитета о ценности своего изобретения. - Оно решить проблему дорог, транспорта, доставки грузов, как и предсказывал великий Тесла. Это же гениально...
  Едва не стонавший от невозможности избавиться от этого человека, Малышев в конце концов был вынужден сдаться.
  - Хорошо, хорошо, Викентий Викентьевич, я выслушаю вас, обязательно выслушаю. Только давайте, пройдем в мой кабинет, чтобы нам там никто не смог помешать. Ведь ваше изобретение должно быть секретным, так ведь? - человек- одуванчик тут же яростно замотал головой. - Вот и хорошо. Давайте, пройдите в мой кабинет и ждите меня. Я вот сейчас провожу товарищей и сразу же присоединюсь к вам, - то в сомнении выпустил пуговицу. - Не сомневайтесь, Викентий Викентьевич. Я непременно буду сразу же, как только провожу гостей. Идите...
  Наконец, тот, несколько раз оглядываясь назад, пошел по коридору, за поворотом которого и исчез.
  - Уф-ф, - облегченно выдохнул наш провожающий, вытаскивая платок и медленно вытирая выступивший на лице пот. - Как же я устал от этого прожектера, если бы вы только знали..., - он вновь подошел к входной двери и взялся за ее ручку. - …
  Я еще вглядывался в дальнюю часть коридора, в которой исчез, как оказалось какой-то безумец. «Походу, точно псих какой-то... Помню, у нас в подъезде похожий сумасшедший. Правда, он не косил под гениального ученого, а просто превратил свой однушку в филиал свалки, таща туда всякий хлам и мусор».
  - Это профессор Виноградов, - Малышев снова тяжело вздохнул. - Когда-то очень талантливый ученый, умница, после трагической гибели своей супруги, Елизаветы Алексеевны и двух дочек стал буквально одержим разными фантастическими идеями. Последние несколько месяцев он буквально преследует меня с каким-то поистине безумным проектом переноса любых предметов на любое расстояние. Представляете, он даже термин интересный употребил для описания своего так называемого изобретения... Кажется, телепортация... И вы уж меня извините, но я должен пойти к нему. Он ведь может написать туда... Ну вы понимаете.
  А вот после этих слов в моей голове что-то щелкнуло. «Телепортация, перенос любых предметов на любое расстояние... Бл-ть, уж не этот ли черт изобрел ту самую машину, которая меня забросила туда?». Уж не знаю, что у меня в этот момент отразилось на лице, но «батя» с тревогой коснулся моей руки. «Весьма вероятно, в той истории этот одуван, действительно, написал товарищу Сталину письмо, которое было воспринято серьезно. Черт, что же делать-то? Попробовать, припрячь «батю», не все же ему работать говорящей головой».
  
  14. Кажется. дело пошло...
  
  Отступление 23
  Якутская АССР
  К северу от п. Нюрба у устья реки Далдын
  
  На каменистом берегу небольшой речушки, ниже по течению скрывавшейся за утесом, у костра грелись двое геологов — один по-старше, заросший густой темной бородищей, а второй — совсем юнец, лет девятнадцати — двадцати. Оба они полулежали на подложенных на камни бушлатах и, щурясь от удовольствия, тянули голые ноги к огню.
  - Что, Ваня, ножки-то гудят? - усмехаясь спросил первый, почесывая бороду. - Это тебе не московским прошпектам шкандыбать в штиблетах. Тут, вона, пока верст десять не отмахаешь по тайге и горкам, почитай и не присядещь вовсе... Кстати, ты журнал заполнил? А то потом с нас три шкуры сдерут, - парнишка кивнул головой и показал тут же вытащенную из планшета толстую тетрадь в кожаной обложке. - Ну-ка зачти, что там у нас за седни получается.
  Иван Николаев, лаборант геологической партии, прикрепленный к одному из старейших геологов союза Митрофану Петровичу Кольчугину, что-то недовольно пробурчал и приподнялся со своей лежанки. Ему после тяжелейшего перехода со старого лагеря и копки почти дюжены шурфов хотелось лишь одного - лежать пластом около костра, а не разбирать свои же каракули в геологическом дневнике.
  - Да, что там, Иван Митрофанович, читать?! Все одно и тоже! Уже пятый день пишу одно и тоже... Прошли около пяти километров вдоль по течению реки. С каждым пройденным километром все чаще встречаются пиропы больших размеров. Размеры приводятся ниже. Сделали 12 шурфов. Илюминосодержащие породы не обнаружены... Вот, и все. Написал почти то же, что и всегда.
  Кольчугин на эту тираду лишь добродушно хмыкнул и привстав с хрустом потянулся. После чего, проверив высохли ли сапоги, проговорил:
  - Эх, студент, а ты что думал, мы тут кажный божий день месторождения открываем. Да, чтоб ты знал... Шанс наткнуться на новое месторождение дается не каждому. На моей памяти наша партия лишь дважды сподобилась на это. Хотя, слушал вот тут ...
   Парнишка, предчувствуя очередную интересную историю о похождениях геолога, отложив в сторону дневник и устроился по-удобнее.
  - … Перед отлетом, на базе, гутарили, мол в последнее время что-то уж часто открытия пошли... То на золото россыпное партия наткнется, то на крупное месторождение угля. Неделю назад вона в Поволжье даже нефть нашли. Вроде промышленные запасы... Странно, все это. Центр (Всесоюзный геологический институт) маршруты выдает, по которым только и двигаться нужно. Вона и нам такую писульку прислали... Михалыч (начальник Якутского управления геологоразведки), знаешь, как люто страшал. Говорил, чтобы искали вдоль реки большие пиропы. Где, мол их больше и чаще они встречаются, там и шурфы готовить. А называл он это, по ученому, пиропной съемкой.
  … Лишь через трое суток экспедиции усилия геологической партии № 1283 Якутского управления геологоразведки увенчались успехом. При копке очередного шурфа геологи почти сразу же наткнулись на инородные для этого места породы с большим содержанием пикроильменитов. Еще чуть позже из этого же шурфа был вытащен и … алмаз размером с вишневую косточку.
  Так были обнаружены выходы на поверхность первого коренного месторождения алмазов в России - трубки «Зарница».
  
  Отступление 24
  
  Москва
  Кремль
  
  В полной тишине раздался глубокий звон часов, пробивших четыре часа ночи. Сталин даже не повернул голову, продолжая задумчиво посасывать курительную трубку. Взгляд его медленно скользил по зеленой поверхности стола, на которой лежали книги. Здесь был и толстенный том сочинений Ленина, примостившийся в почти в самом центре; и пара статистических справочников с целой кучей закладок; и чрезвычайно потрепанная книга с незатейливым названием «Избранные труды» под авторством Циолковского;
  - …, - трубка в его руке уже давно погасла, но он совершенно этого не замечал. - Да... Как же это может быть так? Почти ничего не знать об этих событиях.... К чему тогда все эти школы, институты и университеты, если наши потомки так мало знают о эпохальных событиях века? Странно...
  Он вновь и вновь прокручивал в голове недавнюю встречу с гостем из будущего и никак не мог избавиться от охватившего его недоумения. «Ну, как об этом может не знать современник? Я не говорю про химический состав ракетного топлива или про скорость выхода космического корабля на орбиту. Но какие-то элементарные знания о космических полетах все равно должны были остаться! Что только от одного названного имени? На одном Королеве космос не покорить...».
  Сталин был совершенно искренне удивлен тем, что на некоторые очень важные вопросы их потомок давал какие-то невразумительные ответы. При каждой их новой встречи, которую приходилось буквально выкраивать из своего напряженного графика (ведь немец словно оголтелый еще рвался к Москве), раз за разом всплывали очень лакомые для Союза темы, в которых его гость оказывался полным профаном. Так было, например, с оружием огромной разрушительной силы, основанным на расщеплении атомов и способным стереть с лица Земли целые города. Едва услышав о создании такого оружия в будущем, Сталин сразу же загорелся этой идей и потребовал подробностей о создателях ядерного оружия, ингредиентах, особенностях производственного процесса. К его удивлению, Дмитрий, этот взрослый потомок в теле ребенка, почти на все его вопросы отвечал стандартно - «не знаю». Конечно, из его памяти удалось вытянуть кое-что о руководителе проекта Берии, залежах плутония то ли в Казахстане то ли в Монголии, опасности заражения и т. д., но все это были крайние крохи информации, в которой еще нужно было разбираться и разбираться. Почти такая же ситуация сложилась, когда возник вопрос о ракетах большой дальности и космических полетах.
  - Странное... странное там оно будущее, - пробормотал Сталин, прохаживаясь по кабинету. - Не таким я себе его представлял... совсем не таким... Это он знает, это не знает... Это может, это не может...
  А ведь он при первой их встречи уже почти поверил в то, что их потомок сможет дать ответы, если уж не на все, то по крайней мере на большую часть вопросов. Одна только мысль, что им поможет человек из грядущих веков, ввергала его в эйфорию мечтаний и воздушных замков. «Вот тебе и будущее, мать его! Как же они там учат? Пятой ногой, что ли? А я-то, баран, думал, что к нам пришел Учитель, а вышло, что недоучка!».
  
  ________________________________________________________________
  
  Просыпаюсь. Над головой беленый потолок со странно знакомыми разводами, попытка вглядеться в которые тут же отозвалась тупой сильной болью в затылке.
  - У, бл-ть, как больно-то, - само собой вырвалось у меня. - Башка просто раскалывается, - от сухости во рту я с трудом ворочал языком. - Не мог же я пить вчера...
  Я осторожно поднялся и … тут же вспомнил!
  «Пил, как же! Выходит меня вчера, к счастью, фигурально, но поимели с особой жестокостью...». Замерев, чтобы ненароком не растрясти голову, я начал вспоминать вчерашнее.
  «Так, мы вернулись от ученых и вроде все там прошло нормально. Мой «батя» им вывалил столько информации, что они после каждого разговора очень долго трясли ему руку и всякими иезуитскими способами пытались выудить из него еще новых сведений». Дотянувшись до стоявшего на тумбе стакана с водой, я схватил его и с наслаждением приложил его холодную поверхность к каждому из висков поочередно. «Потом, где-то ближе к полуночи мы добрались обратно. Были почти без сил, так как вся эта беготня и говорильня очень сильно выматывала. Помню, мы поели и почти отрубились, как … за мной пришли и позвали к Самому. Точно, почти в час ночи!».
  Холодные стенки стакана конечно охладил мои виски, но это принесло лишь временное облегчение. Тогда, я решил попробовать радикальный метод — холодный душ!
  «Так... Мы разговаривали и разговаривали. Хотя, скорее это он спрашивал и спрашивал, а я пытался что-то ответить. Вцепился в меня, как клещ! Вот возьми ему и падай на блюдечке все про манхетенский проект у американцев и про создание ядерной бомбы у нас. И ведь ему были нужны подробности, а не какие-то общие слова и рассуждения!». Тут же перед глазами всплыло жесткое лицо в оспинах, которое раз за разом задавало ему вопросы. «Где это было? Кто стоял у истоков? Бляха муха, да разве это все упомнишь?! Я же специально об этом не задумывался. Ну, помню, что американцы работали в какой-то пустыне, индейской резервации что-ли. Фамилии Опенгеймера и Розенберг еще знакома. Второй вроде в конце войны передал нашим чертежи с бомбой... Да уж, не удивительно, что Сталин взорвался. Жутковато, конечно, было... Черт! Да знал бы про эту вс байду заранее, то сидел бы и целыми днями зубрил про эти годы!».
  - А-а-а-а-а-а-а! - я крутанул рубильник крана и … вдруг начал орать от неожиданно ледяной воды, водопадом льющейся на меня. - А-а-а-а-а!
  Едва я начал закрывать кран, как с сильным треском и ворохом щепок внутрь влетели остатки моей двери и ... Михайловский. С выпученными глазами и ножом в руке, он тут же начал искать в комнате угрозу, которую естественно, не нашел.
  - Да, вода, это. Бл-ть, вода ледяная, - у меня зуб на зуб не попадал от дрожи. - Продрог как цуцик!
  «Бате» понадобилось несколько секунд, чтобы понять всю комичность ситуации. Нож из его рук сразу же исчез и он, укутав меня в одеяло, понес другую комнату.
  - Эх, ты Емеля! - пробурчал он свое неизменное то ли ругательство, то ли нет. - Ничего, сейчас тебя хорошенько отогреем горячим чаем, а потом приступим...
  Что означало слово «приступим», я ясно осознал, едва мы переступили порог другой комнаты. Почти весь пол этих десяти — двенадцати квадратом, не занятых софой, рабочим столом и парой стульев, был заставлен отрезами ткани, брезента, какими-то флакончиками с краской, шпульками ниток. На самом столе лежали ножницы, коробка с иголками, стакан с кисточками.
  Увидев мое охреневшее лицо, «батя» с чувством рассмеялся.
  - Забыл что-ли? - удивился Михайловский. - Ты же хотел что-то рассказать и показать про современную амуницию бойца. Вчера же, когда возвращались домой, говорил. Мол сейчас она вся неудобная и отжившая свой век, а современная войн требует другого. Вон ты даже в мой блокнот что-то пытался зарисовать, но все время засыпал от усталости. Помнишь?!
  Я кивнул. Теперь вспомнил, чего уж тут. Было такое... Под конец рабочего дня в машине меня, действительно, что-то прорвало. Заведя почему-то разговор про обмундирование красноармейца, я в пух и прах его раскритикоковал. Особенно при этом отметил, его непрактичность для боя, неудобство. Посмеялся немного над галифе, чем, кажется, даже обидел Михайловского. Похоже, они для него ассоциировались с чем-то мужественным. «Похоже, я вчера, еще до встречи со Сталиным много чего наобещал...Бл-ть, теперь вон придется показывать. Стоп, а какого лешего ткачей-то не пригласили». Собственно последнее меня волновало особо. Мне как-то не улыбалось тут заниматься кройкой и шитьем. «Хм... Какие еще ткачи?! Это же все секретно! И любые новинки должны идти только от «бати» и больше ни от кого. В этом посреднике — моя защита».
  После чая, когда я согрелся и, главное, взбодрился, «батя» положил передо мной большой белый лист и многозначительно кивнул — мол, твори. И, я дал стране угля! Тонны прочитанных полудокументальных книг про разведку, спецназ, сотни просмотренных фильмом о том же самом, масса всякого полубредовых роликов с РЕН ТВ, оказались такой благодатной почвой, что появившиеся побеги в виде рисунков удивили и меня самого и Михайловского особенно.
  Мой карандаш быстро бегал по листу, а я комментировал получающее, получая самое бешеное удовольствие от вытягивающегося от удивления лица «бати». Его явно разрывал этот самый диссонанс между моим внешним видом несмышленыша и моей речью и, конечно, рисунком. И в какой-то момент, я даже уловил, как он яростно тер свои глаза...
  - Главное, что мы все должны понять, - я начал прорисовывать сферический шлем стоявшего бойца, в руках которого угадывался легендарный автомат Калашникова с немного загнутым магазином. - Все это есть результат совершенно иной концепции войны! Ведь именно сейчас, определяются контуры и содержание современных воин, которые по жестокости, ярости, техногенности просто не будут иметь аналогов в прошлом.
  Дальше я аккуратно дорисовал наколенники, что придало моему бойцу еще больше брутальности.
  - Вспомним, Империалистическую войну, которую я бы назвал Первой мировой войной, и то, к каким изменениям в тактике, вооружении и обмундировании она привела! Французов она быстро заставила забыть свои попугайские мундиры, германцев — использовать боевые отравляющие вещества, англичан — подводные лодки, и т. д., - размеренным тоном я выдавал то, что мне было знакомо по кое-каким выпускам «Военной передачи» Прокопенкова. - И эта война приведет к тому, что многое будет переосмыслено и изменено. Но страна, которая уже сейчас поймет направление этих изменений и их возглавить, сможет извлечь из всего этого максимальную пользу. Вот как-то так!
  Я приподнял листок перед собой. Прямо на меня смотрел футуристического вида воин, которого даже язык не поворачивался называть просто солдатом или бойцом. Скорее это была многофункциональная боевая единица, пример которых так любят демонстрировать на своих презентациях чиновники из нашего оборонного ведомства. Солдат был одет в форму цвета хаки с большим числом накладных карманов. Колени его защищали наколенники, голеностопы — высокие берцеподобные ботинки. На туловище угадывался бронежилет, сверху на который была надета разгрузка с магазинами. Прямо на бедре бойцы была видна тактическая кобура с пистолетом. На сферическом шлеме с опущенной маской выглядывала небольшая антенна...
  - Это боец! - гордо ткнул я карандашом в рисунок. - Не колхозник, не рабочий, не учитель, а боец, работа которого убивать. И все, что на нем есть, предназначено именно для этой цели. Первое — специальная расцветка для действия в весенне - осеннее время. Второе — высокая функциональность и удобство формы, заточенная под выполнение боевой задачи. Третье — обеспечение дополнительной защиты бойца специальной кирасой и шлемом. Четвертое — основное и дополнительное оружие.
  … Почти вырвавший у меня из рук рисунок, «батя» больше минуты «сканировал» его жадным взглядом, останавливаясь то на одном то на другом элементе обмундирования.
  - Что это и для чего? - наконец, он ожил и ткнул пальцем в разгрузку. - ...
  - Это тканная или брезентовая система, на которой носятся боеприпасы — магазины и патронами, гранаты, ножи и т. д., - я на себе начал показывать что и как нужно носить. - Главное, это позволяет разместить все боеприпасы так, чтобы их вес был максимально распределен.
  Михайловский понимающе угукнул и показал уже бронежилет:
  - Это похоже на защитную кирасу. Одно время предпринималась попытка активно использовать такие кирасы на поле боя. Однако кирасы получались очень тяжелыми...
  В этот момент, когда я собирался вставить и свои «пять копеек» по композитные и многослойные броники на подобии японских клеенных кирас или монгольских войлочных доспехов, как отворилась входная дверь и к нам зашел один из лейтенантов охраны, крепкий молодой парень с неизменно серьезной непроницаемой миной на лице. Увидев все это в комнате — обрезки бумаги и ткани, клееный макет наколенника, почти готовую разгрузку — он на несколько секунд впал в ступор.
  - Э...э..., - не сразу заговорил он. - Товарищ Михайловский, вас вызывает к себе товарищ Сталин, - «батя» сразу же встал со стула и вопросительно посмотрел на меня, я же в ответ недоуменно пожал плечами. - С сыном, - наконец, добавил лейтенант, сразу снимая все вопросы. - …
  Первоначальное удивление Михайловского было понятно, так как Хозяин общался, как правило, именно со мной, а не с ним. Он же все время нашего разговора находился рядом с Поскребышевым, секретарем Вождя.
  И в этот раз, едва мы вошли в приемную, как Поскребышев, этот немолодой дядька, поздоровался и попросил Михайловского посидеть рядом с ним, а меня пройти в заветную дверь.
  - Здравствуйте, товарищ Сталин, - опять этот мой писклявый голос выдал мое волнение; прошлый тяжелый разговор, когда хозяин кабинета попенял на мое незнание, сразу же всплыл в моей памяти. - …
  Иосиф Виссарионович, попыхивая неизменной трубкой, тоже поздоровался и вновь повернулся к карте, на которой угадывались контуры тихого океана. «Тихий океан, Япония, 7 декабря... Понятно! Значит, он уже прочитал мою записку про нападение на Перл-Харбор. Обладая инфой про нападение Японии, можно было уже подумать и про переброску сибирских дивизий, которые сейчас ох-как нужны!».
  - Есть мнение, Дмитрий, что мы должны помочь нашим союзникам по антигитлеровской коалиции, - наконец, Сталин развернулся и внимательно посмотрел на меня. - Нужно сообщить президенту Рузвельту про 7 декабря. Как вы считаете?
  Я уже было хотел кивнуть головой, как остановился. «А с какого это х...? Я же прекрасно знаю, что будет через какие-то пять лет! Эта морда Трумена и довольно Черчиля на документальных хрониках у меня аж перед глазами стоит. Скалятся, черт! Сначала в десны с нами целуются, а потом на те вам, пожалуйста, план ядерной атаки на Союза «Дропшот». Нет уж, дорогой Вождь...».
  Я в задумчивости молчал, пытаясь продумать, что мне ответить. «Смотри-ка, а товарищ Сталин-то, старается быть честным со своими союзниками. Выходит, правду говорили истории, что в истории XX в. было лишь два великих мировых лидера, которые держали свое слово, - Сталин и Рузвельт. Остальные, говоря словами, Ленина были политическими проститутками! Тогда здесь надо быть крайне осторожным... Кто знает этого... горца».
  - Я... товарищ Сталин, думаю вот что... Штаты прекрасно обойдутся и без нас в Перл-Харборе. Как показала история, их потери там — это капля в море, хотя могло быть совершенно иное! По хорошему, что они потеряли? Из своих восьми древних линкоров времен 14-го года уничтожено оказалось только два! Остальные, товарищ Сталин, представляете, были восстановлены и встали в строй. Америкосы, - услышав это слов Сталин удивленно приподнял брови. - Даже ни одного авианосца не потеряли. Да что про корабли говорить, если крупнейшее на Тихом океане нефтехранилище, оказалось совершенно целым. Понимаете, эти макаки даже не удосужились по нему ударить и все топливо осталось целым... Ха-ха-ха, и вы хотите помочь американцам?
  Я же не просто так завелся... Брат в свое время этой темы особо касался. Он считал сам замысел японцев гениальным, но его исполнение очень хреновым. Ведь, подойди к разгрому базы более скрупулезно японцы надолго оставили бы американцев без штанов и владели бы стратегической инициативой на этом участке фронта еще долго и долго, если не всегда.
  - В мое время, товарищ Сталин, истории много спорили о том, а что если бы японцы довели бы дело до конца... Сейчас у нас есть уникальная возможность, очень сильно связать руки американцам, - к своей досаде я заметил, что Сталину это явно не понравилось. - Нам нужно смотреть на эту битву в русле даже не этой войны, а того, что будет потом. А что случиться потом, я скажу! Американцы получат прекрасный повод вступить в войну и, наращивая свои силы, будут потихоньку затягивать удавку на шее японцев.
  Я встал со стула и на глазах удивленного хозяина кабинета подошел к карте, на которой ткнул пальцем в японский архипелаг:
  - Если сейчас, намекнуть японцам, что нападение на американскую базу должно быть немного иным, то США надолго завязнет. У нас же в Европе совершенно развяжутся руки. За эти годы мы сможем обезопасить Союз на многие годы вперед...
  Когда я замолчал, Иосиф Виссарионович долго молчал, рассматривая зашторенное окно. Видимо, я дал ему серьезную пищу для размышления.
  - Знаете, Дима, а вам нужно выступать в театре. С такой яркой экспрессией и убедительностью, я уверен, у вас все получиться, - указал он в мою сторону трубкой. - Сейчас я должен подумать, чтобы взвесить все «за» и «против». Ваше предложение слишком … э ..э необычное, и его нужно хорошенько обдумать, - я начал движение к двери, как Сталин спросил. - У меня есть одна просьба. Помните те песни, тексты которых вы недавно показывали? Это очень хорошие песни, жизненные и очень нужные для страны в такое время. Думаю, нам пригодились бы и другие такие песни...
  Вот так необычно, закамуфлировано, товарищ Сталин попросил патриотических песен из будущего. Незаметно усмехнувшись, я остановился. «Уж, с песнями-то проблем нет будет. Репертуар группы «Любы» и военные песни Маршала мне известен очень даже неплохо. А если поднатужиться, можно на гора выдать еще что-нибудь эдакое... ».
  - Есть такие песни, товарищ Сталин, - начал я говорить. - Я помню много хороших и берущих за душу песен. Только я вот что еще хотел добавить...
  Пользуясь случаем, что речь пошла про песни, концерты, словом всякого рода «развлекалово», я решил поделиться еще кое-чем из будущего.
  - Я ведь думаю, товарищ Сталин, что дело ведь не просто в песня, которые могут поднять дух бойцов и настроение рабочих в тылу. Здесь нужна комплексная работа, если так можно сказать, единый системный удар! - осторожно подходил я у тому, что в будущем назовут таким понятием, как PR-технологии. - Нам нужны разнообразные инструменты для формирования и поддержания уверенности людей в том, что наше дело правое и мы победим. Это песни на выездных концертах, трансляции по радио, и даже анекдоты, - увидев, как Сталин напрягся при слове анекдоты, я продолжил. - Да, товарищ Сталин, анекдоты — это тоже инструмент и очень эффективный инструмент поднятия духа и создания хорошего настроения.
  Тут я решил с хулиганить и рассказать анекдот.
  - Вот послушайте... смешной стишок:
  Сидит Гитлер на березе,
  а береза гнется.
  Посмотри, товарищ Сталин,
  как он наеб..ся!
  «Смотри-ка, улыбнулся». Сталин, действительно, уже не хмурился.
  - Но нельзя забывать и о другой стороне этого всего. Поднимая наш, дух мы должны одновременно делать все, чтобы опустился дух наших противников, - продолжил я после рассказа анекдота. - Нужно уже сейчас тщательно фиксировать все преступления фашистов и очень громко говорить об этом везде, где только можно. Каждый из наших бойцов, каждый житель Союза и остального мира должен знать, что гитлеровцы — это нелюди, которые спят и видят, как уничтожить человечество. Об этом нужно снимать фильмы, писать книги и стихи, петь песни. Кстати, со сценариями к фильмам я тоже могу помочь. В мое время было снято довольно много качественных и удачных фильмов о Великой Отечественной войне.
  Тут я сделал паузу, восстанавливая в памяти и другую, собственно, самую главную сторону PR-технологий — Грязь с большой буквы «Г». Ведь наша действительность и многочисленные избирательные компании, свидетелями которых мы стали в последние годы, дали множество примеров самых грязным манипуляций с общественным мнением избирателей. Это и вбросы откровенных лживых материалов, и публикация в нужный момент дурно пахнущей правды, и провокация оппонентов, и т. д. Словом, мне было о чем рассказать и чему научить.
  - Но необходимо работать и «грязно». Нужно грамотно распространять самые разные слухи, пусть и не имеющие под своей основой ничего, но очерняющие фашистов. Например, сказать, что у Гитлера родственники евреи. Думаю, в наркомате иностранных дел смогут набрать материал для качественного слуха. Или лучше говорить о содомитских наклонностях немецкого фюрера, - судя по реакции, мой собеседник не сильно во все это верил. - Думаете, товарищ Сталин, слабовато. Зря... В мое время вовремя запущенные такие слухи очень сильно портили нервы и имидж кандидатам. Давайте назовем все это дезинформацией врага, но суть все равно останется прежней...
  Словом, проговорили мы почти до десяти часов, когда позвонил Поскребышев и напомнил о приближавшейся встрече с генералами. Видеться с последними мне было совсем не с руки, поэтому я был быстро выпровожен и отправлен заниматься своей работой - «вспоминанием».
  Но исчезнуть с приемной я все же не успел... На выходе я, шедший первым практически столкнулся со своим старым знакомым — Жуковым, который с разинутым ртом так и застыл в проходе.
  - Ты?! Здесь?! - удивление его совсем не выглядело наигранным. - Что же ты, брат, пропал-то? Я искал тебя и искал. Хотел о многом поговорить. Твоя эта смесь... нас просто выручила.
  И Жуков, сам неприступный генерал Жуков, взял меня за руку и повел в коридор.
  - Ты даже не представляешь, как нас выручил. На вот, держи, часы. Дарю, - генерал снял с руки часы, золотистые с большим циферблатом, и протянул мне. - Еще вальтер есть дамский. Но тебе будет в самый раз. Передам, так как заслужил... Знаешь, как горели немецкие коробочки ту неделю. Эх, брат, сколько я потом вспоминал нашу встречу... А ты выходит у товарища Сталина был.
  Краем глаза я следил за входом в приемную, которая постепенно наполнялась приглашенными военными. И все они, как специально, проходя мимо, с удивлением таращили глаза на довольно Жукова, сидевшего на корточках в коридоре и разговаривающего с каким-то сопляком. «Теперь-то пойдут разговоры...».
  - Э.. Товарищ генерал, - наконец, прервал я его, видя, что дело принимает опасный поворот. - Коридор — это не место для таких разговоров, - мгновенно посерьезневший Жуков кивнул головой. - Мы обязательно поговорим, но позже... и следует быть очень осторожными. Слушайте внимательно! Меня зовут Дмитрий Михайловский, а тот человек, что ищет меня, мой отец...
  С будущим маршалом Победы мы смогли договориться. Военный до мозга костей человек, он быстро сообразил, что о многом теперь болтать не просто опасно, а опасно для жизни, своей и своих близких. Я же осознал другое. «Поддерживать с ним связь все равно придется. Нельзя замыкаться лишь на одном человеке. Жуков же, насколько я знаю, был хоть и жесток, но совершенно адекватен... Думается, с новой информацией он даст немцам еще более сильного пинка».
  
  
  
  15. Враг не дремлет
  
  Отступление 25
  Куйбышев, ул. Чапаевская, 80.
  Посольство Японии
  
  Возле трехэтажного каменного здания, построенного еще в XIX в. в псевдорусском стиле, медленно прохаживался невысокий человек в немного странном для советской России верхней одежде. В сумраке уходящего ноябрьского дня увидев его щуплую фигуру, одетую в плотное пальто с каракулевым воротников и высокий цилиндрический головной убор, можно было смело принять его за чиновника одного из губернских департаментов времен Российской империи, которые после рабочего дня возвращается домой.
  Однако ни кто из снующих по улице людей — ни серьезные красноармейцы, ни усталые рабочие — не удивлялись этому человеку, являвшемуся послом Японии в Советском Союзе. Последнюю неделю после переезда из Москвы в Куйбышев посол Наотако Сато регулярно совершал свой вечерний моцион, прохаживаясь возле посольства и наблюдая за людьми.
  - Поберегись! - когда он подошел к углу здания, оттуда неожиданно вынырнула исходящая пеной лошадиная морда. - Куда прешь! - прямо на посла заорал мордастый малый, снова стегнувший лошадь и умчавший дальше по улице. - Тетеря...
  Посол не говоря ни слова остановился и, вытащи носовой платок, стал невозмутимо очищать попавшую ему на пальто грязь. На лице его в этот момент не отражалось ни единой эмоции, словно его ни сколько не тронуло такое лихачество.
  Когда его платок стал серым от грязи, а пятно почти исчезло с поверхности одежды, он вдруг почувствовал, как проходивший мимо мужчина неловко его коснулся. Сато повернулся, но увидел лишь спину уходящего совершенно обычного мужчины, каких на улице встречались десятки.
  …, - цокая языком, посол покачал головой и пошел к парадному входу в посольство. - …
  Сложенный грязный платок Сато хотел было засунуть в карман, но его рука там наткнулась на что-то, чего та совершенно не должно было быть. Это определенно был сложенный листок бумаги.
  Ни показывая ни какого вида, он таким же размеренным шагом, что и до этого дошел к дверям и, открыв их, исчез внутри.
  - Двери закрыть! Ни кого не впускать! - посол кивнул двум встретившим его служащим. - Господина Минамоту в мой кабинет. Живо.
  Через несколько минут, когда в кабинет вошел его помощник, посол показал ему на лежащий на столе сложенный в несколько раз листок бумаги.
  - Это только что мне засунули в карман. Похоже действовал опытный карманник. Я почти ничего не почувствовал, - Наотако Сато начал осторожно разворачивать листок бумаги. - Пока раздуй огонь в жаровне. Если это провокация НКВД, то...
  Договаривать он не стал. Запнулся. Его расширившиеся от удивления глаза смотрели на первые строчки письма, написанные на русском языке. «Гавайская операция должна начаться не позже 5 декабря 1941 г. 7 декабря на базе Перл-Харбор не будет ни одного авианосца. Задачей должно стать уничтожение не только кораблей противника, но и крупнейшего военного нефтехранилища на Тихом океане и единственного в этой части мира крупнотонажного дока, способного принять корабли класса «линкор»».
  От прочитанного сердце заколотило с такой силой, что он схватился за область грудины.
  
  Отступление 26
  
  РАСПОРЯЖЕНИЕ
  №ГКО-2341
  12 сентября 1941 г.
  Москва, Кремль
  Об организации работы по совершенствованию кинематографического искусства в СССР
  
  1. ОБЯЗАТЬ Мосфильм (дир(ектор) Грошев) активизировать работы по производству кинематографической продукции, обеспечив …
  2. НАЗНАЧИТЬ тов. А.А. Михайловского уполномоченным по развитию советского кинематографа.
  ______________________________________________________________
  
  Все, наконец-то, случилось-то, чего я все время опасался. Я устал! Я-ребенок устал! Эта безумная трехнедельняя беготня по бесчисленным шарашкам, военным институтам, каким-то конструкторским бюро, которые в последние дни у меня вообще слились во что-то непонятное, окончательно вымотала организм ребенка. Позавчера, вчера я уже с трудом поднимался с постели, воспринимая начинающий день, как начало каторги или тюремного затворничества. А, ведь, эти дни, действительно, чем-то напоминали тюрьму. Я почти не видел открытого пространства, все время меня сопровождала толпа мордоворотов (с моего небольшого роста все более или менее крепкие мужчины, казались, мордоворотами). Да, за все это время я толком-то настоящей Москвы не видел. В автомобиле из крошечного окошка много ли увидешь?
  Нет, я, конечно, понимал, что делаю очень нужное и важное! Естественно, понимал! Пожалуй, только это и помогало мне вставать с постели и вместе с «батей» ехать на окраину Москвы на очередной объект, где снова и снова, как в плохом спектакле, играть уже давно опостылевшую роль сопливого несмысленыша. Если еще в самом начале, эта роль вызывала во мне не только улыбку, но и интерес, то по прошествии времени, все это притворство мне стало казаться безумно выматывающим.
  И вот я лежу и бездумно пялюсь в потолок и словно Леонардо да Винчи пытаюсь рассмотреть в трещинках и пятнах на нем что-то необычное. Однако, все мои усилия хоть как-то «завести» были тщетными. Вставать не хотелось. Напротив, меня охватило дикое желание свернуться клубком и, завернувшись в одеяло, забыть обо всем.
  - Эх-ма, спим?! - скрип двери в мою комнату больно резанул по ушам; по-ходу, «батя» решил поинтересоваться, а какого лешего его кровиночка никак не встанет. - Боец, а чего это мы разлеглись? Сегодня такой день, просто ух! По радио передавали, что под Минском немцам хорошо врезали. Кажется, даже одного генерала в плен взяли. Представляешь, немецкого генерала?
  Я, по-прежнему, молчал, не открывая глаз. «Бл-ть, новость! Генерала взяли! И это после десятков тысяч пленных?! А сколько мы генералов просрали уж и вспоминать не хочется! Писал ведь, говорил про все это... Нет, не верили! - я даже заводиться начал, вспоминая некоторые фразы Самого. - Да, как так можно?! Наша армия потом и кровью встанет... Вот тебе и встала, мать его! Тысячи убитых и еще больше пленных. А что будет, если Он еще про Киевский котел не послушает...».
  - Ладно, Димка, вставай. Знаю, досталось тебе сильно последние дни, - кровать скрипнула, когда «батя» присел на кровать. - Вон, как похудел... Слушай, а давай-ка сегодня изменим наше расписание? Знаешь, куда пойдем?
  Услышав изменение в голосе, я навострил уши. «Походу, новость о моей хандре еще вчера ушла наверх. Значит, «батя» что-то приготовил интересное. Хорошо бы, хоть немного развеяться. А то чувствую себя, как вывернутый наизнанку. Мехом вовнутрь...».
  - А пойдем мы..., - «батя» выдержал небольшую, уж точно не мхатовскую паузу, и выдал. - Кинематограф смотреть...
   Я открыл глаза и увидел улыбающееся лицо. «А чего это он так лыбится? Это всего лишь кино...». Правда, через какое-то мгновение меня осенило. «Вот же я гоблин! Это для меня кино всего лишь кино. Телек вообще стал предметом мебели, уступая популярность интернету. Тут же большой экран вообще вне конкуренции. Это король и император в одном флаконе! Здесь в кино ходят массово и как на праздник... Черт, надо хоть попробовать улыбку изобразить». Я приподнялся и чуть оскалился, что должно было хоть немного напоминать улыбку.
  - Вот и отлично, - Михайловский поднялся с кровати. - Давай собирайся, потом завтракать и едем... Посмотрим на все это действо.
  Вставая, я не особо обратил внимание на последнюю брошенную фразу, смысл которой раскрылся мне несколько позже, в автомобиле.
  - Сейчас едем на московскую киностудию. Будем смотреть, как снимаются фильмы, - Михайловский обернулся ко мне и подмигнул. - Может увидишь кого из знаменитостей.
  Я же в ответ вновь скорчил гримасу, изображая несусветную радость от намечавшейся встречи со знаменитостями. «Знаменитости... Я почти каждый день вижу одного из самых могущественных людей планеты — человека, о роли которого в истории Земли и нашей страны будут ломать копья не одна сотня ученых. Вот это, я понимаю, знаменитость. А эти... Ну, ладно, хоть развеюсь немного».
  Вновь из окошка автомобиля мне так толком ничего и не удалось разглядеть. Мимо проносились какие-то темные мрачные здания, накрытые мешковатой дерюгой памятники и строения, длинные заборы. Где и по каким улицам мы передвигаемся понять было практически невозможно.
  Наконец, наш кортеж из трех автомобилей начал останавливаться перед высокими воротами, которые почти сразу же распахнулись и пропустили нас внутрь огромного двора. Здесь уже было несколько тупоносых грузовиков с открытыми или полуоткрытыми кабинами, какой-то апокалиптического вида трактор с просто гигантским двигателем и еще множество каких-то больших коробов. Похоже, киностудия собиралась эвакуироваться, отметил я.
  - Поглядим-поглядим, на советский голивуд, - еле слышно забормотал я, выбираясь из автомобиля и догоняя вышагивающего к огромному корпусу Михайловского. - Пока, правда, несильно впечатляет...
  Откуда мне тогда было знать, что ото высокое дощатое здание, напоминающее громадный сарай было лишь летним павильоном и одним из десятков зданий московской киностудии. Не знал я и о сотнях сотрудников Мосфильма, добровольцами ушедших на фронт, что практически полностью парализовало киноиндустрию Союза.
  - Тихо-тихо, товарищи, - на нас сразу же шикнули, едва только мы вошли во внутрь. - Идет съемка. Пожалуйста, не шумите, - встретившая нас девушка в темно-сером пиджаке с испугом глядела на сопровождавших нас сотрудников госбезопасности. - Иван Александрович (Пырьев) очень ругается, - она легонько показала на высокого мужчину с каким-то болезненным изможденным лицом. - ...
  «Интересно, что это там снимают?». Я стал осторожно пробираться через какой-то реквизит, стоявший перед нами настоящими стенами. «У них тут, конечно, свалка... Черт, они же собираются эвакуироваться. Точно! Понятно, теперь, откуда здесь эти завалы». Я сделал еще несколько шагов, чтобы видеть лучше.
  - Ого-го, - едва не вырвалось у меня, когда я вышел из-за ящиков на открытое пространство. - Что это у них такое? Пытают что ли кого? Девушка вроде... Уж не Зоя ли Космодемьянская? А был ли про нею фильм? Или может она еще не погибла...
   В десятке метров от меня и стоявших за мной Михайловского и охранников разворачивалась трагедия, по-крайней мере, режиссер задумывал это действо именно так. В центре кулис, изображавших какое-то бревенчатое строение (избушку, что ли?) стоял стул с привязанной к нему девушке в немного потрепанной одежде. К ней наклонился с нарочито зверским (именно зверским) выражением лица немецкий офицер и что-то шипел. В какой-то момент он ее по лицу — если честно, мазнул ладонью. Та, тут же повернулась к зрителю и кинокамере и что-то произнесла.
  «Вот же бл-ть! Искусство!». Это, пожалуй, была моя первая реакция от встречи с изнанкой киноиндустрии. И хорошо, что сдержался и не выдал такую оценку вслух. «Что это такое? Пощечина или поглаживание? Может ролевые игры? Картинные позы, картинные движения, выпученные глаза...».
  Естественно, я видел хорошее советское кино и восторгался творениями выдающихся режиссеров Союза о войне, мирной жизни, истории страны. Но то, что я видел сейчас, мне совершенно определенно не нравилось. Игра актеров мне не просто казалась неестественной, а даже вызывала, смех. Все эти дерганья, показуха, героические позы.
  В какой-то момент, я понял, что их игра мне напоминала. «Нет, вы только посмотрите? Они что вообще ничего не понимают? Это же китайские и корейские фильмы в самом худшем их исполнении. Точно такие же позы, ужимки, гримасы. Бл-ть, молодой Джеки Чан и то был более естественен, чем они! Маскарад какой-то!».
  На сцене тем временем начала разворачиваться кульминация действия. Девушка с горящими глазами, стоя у виселицы, что-то проникновенно вещала. Тут же торчавший гитлеровец зловеще ухмылялся или, по крайней мере, мне так показалось. Обступившие место казни новые действующие лица — кажется, сельчане — какие-то бородачи, маленькие дети, женщины в платках — тоже сверкали взглядами в сторону камеры.
  В этот момент я не выдержал такого издевательства над своим понимание настоящего кино про войну, сформированного сотнями и сотнями ГОЛИВУДСКИХ и последних, НАШИХ фильмов, и резко развернувшись вцепился в пиджак Михайловского. У меня терпения не хватил даже на наши с ним совестные тайные сигналы, так меня просто переполняли эмоции и их нужно было срочно кому-то высказать. Он, умница, сразу же все понял. У меня уже не раз были такие эмоциональные «приступы», после которых я просто вулканов выплескивал очень много оригинальных и полезных сведений.
  «Батя» впихнул меня в какой-то закуток и, развернув, поставил прямо перед собой.
  - Ну? - вопросительно буркнул он, уставившись на меня. - ...
  - Что ну?! - тут же начал я «давать стране угля». - Это же просто фарс! Они что там снимают — страшную сказку для детей? Колыбельную для престарелых бабушек?
  У Михайловского от удивления вытянулось лицо. Он явно не понимал, чем я был так возмущен. Мне даже показалось, что ему-то игра актеров понравилась. Да, да, это картинное убожество его впечатлило. Но я-то был из другого времени, где такое кино было очень пресным и совсем не зрелищным. Нашего пресыщенного спецэффектами зрителя такими творениями было явно не «пробить» и не «завести».
  - «Батя», война же идет! Страшная война, где тысячами людей в землю кладут! - я уже «завелся» на полную катушку и совсем не думал о последствия таких откровений. - Здесь у младенцев кровь на опыту берут, молоденьких девчонок насилуют, а потом им груди режут и животы вспарывают! Вот какая война! Она с запахом крови, пороха и дерьма! А они как снимают? Что это за позы? А лица их ты видел? Разве так бывает? Ты же был на войне и видел, как все это происходит... Откуда там все это?
  Потемневший лицо Михайловский сгорбившись внимательно слушал мою речь, не делая даже попытки вставить хоть слово. Чувствовалось, что мои речи начинают до него доходить.
  - Так не бывает! Это фальш! Может в чем-то она и красивая, приглаженная, но это все равно самая настоящая фальшивка. Надо оставить это жеманство и этот театр для комедий и мелодрам! Пусть там воспитывают хорошее и красивое! - «батя», видимо, не в силах все это запомнить, вытащил свой блокнот, куда он заносил мои «откровения для ученых и изобретателей». - Идет страшная война и зритель должен это видеть! Он должен ненавидеть врага всем своим нутром! Как говорит Симонов: «Сколько раз встретишь немца, столько раз и убей его!». Так и наши фильмы сейчас должны «зажигать» людей, давать им силу, должны заставлять их подниматься с земли и под обстрелом идти вперед, на врага... Пусть это будет кровь, грязь, жестокость! Пусть советские люди видят истинное лицо врага! Каждый сейчас должен знать, что немец с экрана фильма — это нелюдь, который идет, чтобы стереть нас с лица Земли!
  Карандаш Михайловского словно невесомая бабочка порхал по листам блокнота, рисуя какие-то каракули.
  - Не надо жалеть врага! Покажите его жестокость! Пусть люди видят, как они в концлагерях сжигают пленных заживо, как плетьми сдирают с людей мясо, как делаю из кожи евреев сумочки и кошельки, - лицо «бати» исказила гримаса; он явно не знал таких «веселых» подробностей о самой цивилизованной нации Европы и ее сателитах. - Что, «батя», не знал об этом? А о брелоках для ключей из человеческих костей и о париках из волос сожженных в крематориях слышал что-нибудь? Слышал что-нибудь о Собиборе?
  Да, меня уже точно понесло! Я совсем забыл, когда и где он будет создан. Но я уже выкладывал о нем все, что видел и слышал.
  - Эти гектары и гектары бараков, где лежат высушенные до бестелесного состояния люди, бывшие бойцы и командиры Красной Армии, обычные граждане Союза. Они просто ждут когда, их живыми закопают в землю... Ты видел детей — скелетиков, «батя?» Детишек тринадцати — пятнадцати лет, которые весят 9 — 10 кило? - продолжал я. - …
  И тут карандаш мужчины с хрустом сломался, а он, тяжело дыша, продолжал этим обломком что-то чиркать по блокноту.
  - Сейчас, нужны фильмы об этом, «батя!» - не замечая это ступора, вещал я. - Не надо ничего маскировать! Эта кровь и ужас нужны всем нам, чтобы мы, наконец-то, перестали жалеть врага и себя заодно! Необходимо понять, что сейчас идет война на физическое уничтожение! А у нас тут что?! Что это за выпученные глаза на экране?! Нужен четкий, но в тоже время максимально естественный посыл посыл — вот жестокий враг, вот его бесчеловечно замученная жертва, а вот герой-боец Красной Армии или работник тыла, тянувший жилы за станком.
  Рассказывая обо всех этих неотъемлемых частях современного и зрелищного блокбастера, я не чувствовал никакой неловкости. Мол, я такой сякой, сам уподобляюсь манипуляторам, которых же я и хаю. Или, я, сопляк малолетний, учу уму разуму гениальных советских режиссеров, которые сняли десятки супер успешных фильмов. Совершенно нет! Напротив, я чувствовал свою сто-процентную правоту. Ведь, я ничего не собирался ломать. Все мои идеи и соображения, которыми я надеялся внести в кинематограф свежую струю, ведь в более позднее время прекрасно работал. А значит, все эти приемы повышения зрелищности и действенности кино сработают и здесь!
  - Слушай, «батя», - я поглядел Михайловскому прямо в глаза. - Снимаемый там фильм зрителям конечно понравиться и его будут смотреть и плакать, но … он все равно полное гавно, - я почему-то был уверен, что сейчас было не время для выбора выражений. - Ему все равно не стать тем явлением, которое сможет зажечь людей. В данный момент нужен совершенно другой накал эмоций и страстей. Фашист в сотнях километров от Москвы и все еще изо всех сил рвется сюда. Его смогут остановиться лишь они, простые люди — такие, как ты. И им нужно «гореть», чтобы с легкостью и без страха идти под пули, чтобы стреляя по врагу гореть в танке, задыхаясь от дыма идти на таран или изнемогая от голода стоять за станком, - «батя» тяжело вздохнул и я понял, что он мой с «потрохами». - Ты ведь понимаешь, что я знаю очень много и поэтому Хозяин мне доверяет. Так вот, сейчас я совершенно точно знаю, что нужно изменить в фильме, чтобы он стал совершенно другим. Мы — ты, я и режиссер сделаем его лекарством для наших людей и ядом для врага, от которого он будет корчиться в мучениях. И надо лишь, чтобы режиссер ко мне прислушался.
  Тот несколько минут молчал, словно прислушиваясь к себе. И я его прекрасно понимал, что ему нелегко согласиться со мной. Конечно, за все эти дни он не раз убеждался, что исключительный феномен, знаний которого хватит на несколько научных институтов. Однако, сфера искусства была в Союзе сакральной и всегда курировалась лично первым лицом, поэтому влезать туда своим «свиным рылом» было чревато наступлением очень негативных последствий.
  - Ладно, Дмитрий, по рукам, - и моя ладошка утопла в его здоровенной клешне, которой бы более подошел меч, а не его любимый наган. - Попробуем... Только, знаю этого режиссера. Пырьев это. Кремень, а не человек. Говорят его в Гражданскую казара поймала и давай ему ногу на костре палить, а он им все это время интернационал пел. И так разозли их, что они пару раз выстрелили в него. Потом, правда, выяснилось, что пули в портсигар его попали... Словом, так просто с ним не поговорить.
  Однако, меня уже было не остановить. Честно, говоря у меня и в прошлой жизни так было. Если уж я «оседлал тему», то держись — я несся словно тяжелый танк... План у меня сложился почти мгновенно. Был у меня такого рода опыт по мягкому уговариванию людей, когда действовать нужно было не силой, а горькими напитками.
  - Сделаем, «батя», так... Его надо напоить в каком-нибудь укромном месте и высказать ему все эти замечания и предложения, - я показал стакан, в который что-то наливают. - Он будет дезориентирован и скорее всего сговорчив. С утречка же, когда он проспится и чуть оклемается, то надо немного наехать на него авторитетом личного порученца Вождя, - тут я заметил легкую ухмылку Михайловского, которую тот и не думал скрывать. - Да, а что тут смешного? Чай не придумали, а заработали. Скажешь, так мол и так есть личная просьба..., - я ткнул пальцем в потолок. - Надо бы немного доработать сценарий и кое в чем переработать сам процесс съемок. И можно намекнуть, что я не просто какой-то там пацан с улицы, а сын..., - тут я еще более выразительнее ткнул в потолок. - …
  На этот раз «батя» уже не улыбался, а отрицательно качал головой. Он прекрасно понимал, что люди и за меньшее отправляются «пить кофе к Берии», а потом рубить сосну в Сибирь (если повезет).
  - Ладно, тогда я сам, - буркнул я. - Надеюсь до него дойдет, что сыну Вождя не отказывают в просьбе, - Михайловский вновь укоризненно покачал головой. - Давай-ка ты, «батя», следи за клиентом, чтобы к концу съемок его не упустить, а я пойду-ка пока здесь пошатаюсь и подумаю. В одиночестве думается хорошо. И этих архаровцев с собой возьми, а то я чувствую себя не под охраной, а под арестом.
  Михайловский поднялся и молча отвесил мне легкий, и как я понял шутливый подзатыльник за мои художества и шутки на грани фола.
  - Ну, вот и хорошо. Пока клиент под присмотром, я немного тут пошарюсь... Интересно ведь, - с этими словами я юркнул в щель между здоровенными ящиками и оказался в каком-то проходе. - Посмотрим, что у нас тут есть...
  Правда, смотреть тут в общем-то было особо не за что. Кругом стояли какие заколоченные ящики с непонятными цифрами и надписями, корзинки, рулоны с бумагой. Чуть дальше я вообще наткнулся, кажется, на часть гардероба артистов — кучу стоячих вешалок со сценическими костюмами, среди которых виднелись и женский платья и мужские костюмы.
  - Костюмерная, значит. Может здесь где и оружейная есть, я бы еще от одного пистолетика не отказался, - бормотал я, пролезая между костюмами. - Пыли-то сколько...
  Ничего не видя от поднявшейся пыли я сделал шаг, нащупывая землю и вдруг... к своему удивлению завис в воздухе. «Бл-ть, меня схватило кто-то!». Меня словно кутенка кто-то рывком дернул в сторону и, опрокинув на землю, потащил. Не в силах ничего сделать против грубой силы, я бессильно мотался, ударяясь то об одно, то об другое.
  - Все. Ша, - наконец, тащивший меня остановился и я словно шатающийся куль с мукой был поставлен на ноги. - Ну, что, гаденыш, попался...
  Прямо мне в лицо дыхнула какой-то гнилью улыбающаяся бородатая рожа с надвинутым на волосы высоким картузом. Это был здоровенный дядька в пиджаке, подпоясанном тонким ремешком, и темных брюках, заправленных в жутко пахнущие ваксой сапоги.
  - Михась, знаешь хто это таке? - бородач был определенно доволен собой, не переставая скаля щербатый рот. - Да, подойди ты ближе, дурья твоя башка. Малец-то ужо никому не скажет. Так ведь, змееныш, - к моей шее тут же прикоснулось холодное лезвие ножа, который у бородатого в руках возник словно по-волшебству. - Это ублюдок Усатого Антихриста, прости мя Господи, - он размашисто перекрестился. - Слышал я, как он сам сказал, что сынок евоный! Что ты, Михась, скулишь! Сейчас дернем отсюда. Вот тока поквитаюсь за моих и дернем...
  Пока эта рожа разговаривала с каким-то Михасем, которого из-за очередных ящиков толком-то и видно не было, я мысленно прикидывал свои шансы. «Черт, черт, черт! Что же эта за невезуха?! Сам же все придумал и сам вслух озвучил про сына Сталина, а чумырло, как специально, все услышало! Так же просто не бывает. Это же один шанс на миллион! Черт, черт, черт! Ведь зарежет прямо сейчас и «поминай, как звали». Такого здоровяка и взрослому не вырубить. Там еще и второй есть, но тот похоже ссыкун. И если что, быстро свалит... Значит, все-таки убивать меня будут. Сбежать я вряд ли смогу. За спиной эти проклятые ящики. С боку, кажется, тоже они. Самая настоящая западня, не прошмыгнуть, не выскользнуть... Бл-ть, сходил называется поразвлечься...».
  В этот момент, когда я еще раз поерзал спиной, чтобы проверить крепость задней преграды, что-то твердое уткнулось мне в бок. Через мгновение меня осенило. Это же пистолетик Жукова, который он как-то втихоря мне презентовал. «Бля, Константинович, не думал, что твоя игрушка мне понадобиться. И ведь совсем забыл, что ткнул эту крохотульку за ремень... Так... Руки у меня свободны. Спасибо, гад за это... Осталось осторожно завести руку за спину... Лишь бы ничего там взводить не нужно было. Патроны вроде были уже там... Бл-ть, и что же я недоумок, заранее не разобрался как из него стрелять... Ну, Господи, помогай!».
  - Михась, Христом Богом молю, не скули под руку! - бородач оскалился и нарочито медленно провел своей финкой по вытянутому платку, демонстрируя мне какой у него острый нож. - Вострый, вострый ножичек. Ты не беспокойся, бесенок. Сейчас я тебя на ремни разделаю, а напоследок пару звезд тебе на спине вырежу. Можа мои кровиночки-то и порадуются. Ведь сынка самого большого коммуняки разделывать буду..., - он перехватил финку по-удобнее и присел передо мной на корточки. - Смотри-ка не скулишь, не плачешь. Раньше бы сказал, что казачонок ты, из наших. А щас вижу другое... Дьявольское семя в тебе! И взгляд такой же, и волос черен. Вот разделаю тебя,, прости Господи, и станет в миру-то почище... Ну с Богом.
  Ладонь правой руки, вцепившаяся в рукоять дамского пистолетика Браунинг 1906 года выпуска, у меня уже взмокла и от пота и от напряжения. Спрятанный под полой моего пиджака пистолет чуть подрагивал. Я просто боялся — и промахнуться, и осечки, отсутствия патрон, и того, что он вообще не выстрелит. Когда же глумящаяся бородатая рожа, наконец, решилась и с ножом начала тянуться к моей груди я не выдержал...
  - А-а-а! Бл-ть! - мой указательный палец, как заведенный стал жать на курок. - А-а-а! - надежный механизм немецкого пистолета не подвел, выпустив все шесть крошечных пуль в нависшую надо мной тушу. - Бл-ть! Падла! Чуть не обосрался!
  Выстрелы дамского пистолетика с такого расстояния не оставили для нападавшего бугая ни единого шанса, гарантированно раскурочив ему всю грудину. И с кучей дырок в груди, из которых хлестала кровь, он и свалился на меня, придавив к земле словно плитой.
  - А-а-а! - попытался я снова крикнуть, но лившаяся кровь словно специально то и дело норовила попасть мне в лицо. - Тьфу! Тьфу! И кровушки, в добавок, хватанул... А мои-то где, черт их побери? - от пережитого, я уже и забыл, что сам попросил «батю» их придержать. - Как не надо, то вечно за спиной трутся, а как нужно их и не найдешь.
  Однако, в этот момент, словно в опровержение моих слов, откуда-то со стороны стал доноситься страшный грохот, в котором и треск, и скрипы, и крики слились в единую рваную симфонию моего спасения. Да, это точно была моя охрана! Только эти здоровые лбы могли с таким грохотом ломиться по забитому ящиками павильону.
  - Где он?
  - Мать вашу, искать!
  - Стрелял кто-то... Не стрелять, черти! Не дай вам... в мальчонку попасть! Сгною...
  - Товарищ Михайловс... Здесь тащили кого-то кажется! Есть! Ботиночек!
  - Бегом в ту сторону! Не дай бог...
  - Тут есть кто-то... Держите его! Бл-ть, укусил меня за руку! Держи его, падлу! На тебе!
  - В зал этого тащите, что встали как столбы. Искать дальше!
  Наконец, мое убежище и одновременно западня было найдено. Кто-то со стороны ног с яростным геканьем разломал стенку ящика и в поле моего зрения появился силуэт.
  - Есть! Здесь он! Здесь! Сюда все! - наклонившийся боец с видимым трудом отвалил в сторону тушу бородача и тут же отпрянул, едва только увидел залитое кровью мое тело. - Доктора! Доктора быстрее! Объект весь в крови! Много крови! В ступоре, похоже...
  Лейтенантик вновь присел на корточки и начал осторожно вытаскивать из моей, сведенной судорогой ладошки, пистолетик. Я же не практически не мигая смотрел куда-то в потолок.
  А через несколько минут, когда очнулся от ступора, моя тушка уже оказалась в большом просторном и хорошо освещенном помещении. В добавок буквально в нескольких сантиметрах от себя я увидел лохматую явно женскую головку и ощутил, как по моему телу гуляют чьи-то руки.
  - Мать вашу! Хватит меня щупать, девка я вам что-ли? - тут же сорвалось у меня с языка. - В порядке я, в порядке... Это не моя кровь!
  Женщина, оказывавшая мне первую помощь, вскрикнула от неожиданности и ее как ветром сдуло. Неудивительно, ведь выглядел я не лучше трупа — весь залит кровью, растрепанный, почти не дышал, с закатившими глазами. И тут вдруг заговорил, да почти с матерком. В это й ситуации любой вздрогнет.
  - «Бать», ты здесь? - а меня уже снова будоражил зуд движения; я буквально хребтом чувствовал, как утекает время для моих задумок по поводу фильма. - «Батя»?! - кое-как присев на этом импровизированном лежаке, на который меня положили, я огляделся и сразу же увидел Михайловского. - Все готово? Клиент созрел? - тот с видимы восхищением от моего вида и напора присвистнул и тут же кивнул головой. - Тогда, чего сиски мять. Давай начнем, - после такого выражения кто-то из охраны хохотнул, правда, мгновенно, заткнулся. - Я в полном порядке...
   «Батя», в сомнении качая головой, подошел ко мне и очень профессиональными движениями ладонями пробежал по моему телу. Через мгновение, он с удовлетворением выпрямился. Видимо, действительно, все было в порядке.
  - Смотри-ка, все хорошо. Ран серьезных нет. А ссадины и синяки не в счет, - удивленно пробормотал Михайловский. - А ты, дружок, силен... Тогда, значит, начнем, - он повернулся к остальным, находившимся в помещении. - Товарищи, все в порядке. Прошу вас очистить помещение и вернуться к своим делам. Не будем мешать следствию. Органам надо во всем разобраться.
  Эти волшебные фразы быстро очистили помещение. Заметил, что режиссер, находившийся в полной прострации, тоже попытался было уйти, но его остановил голос Михайловского.
  - Товарищ Пырьев, прошу вас, задержитесь, - сгорбленный мужчина удивленно вскинул голову и остановился возле одного из ящиков. - Нужно вам задать несколько вопросов. - …
  К этому времени я уже встал и осторожными шажками подбирался к режиссеру. Мне хотелось посмотреть на него по-ближе, чтобы понять по-лучше с кем придется работать.
  Похоже, случившее произвело на него сильное впечатление, что, собственно, было совершенно неудивительно. На государственном объекте, где он осуществлял съемки, находились два преступника, которые совершили нападение на ребенка. Плюс случилось это в военное время. Кроме того, «батя» по всей видимости все-таки пересилил себя и осторожно намекнул про меня. Ведь за все это можно было схлопотать очень серьезно... Словом, режиссер явно «плыл». Он немного, едва уловимо раскачивался и что-то бормотал.
  - Как же так? Как же так? Почему..., - голос его становился все сильнее и сильнее. - Я же ничего не знал... Они же документы показали... А Филимон говорил, что у Буденного в гражданскую героически воевал, ранен был.
  «Батя», стоявший в нескольких метрах от него, услышал его слова и с горечью проговорил:
  - Похоже, ваш Филимон не вместе с Буденным воевал, а против него. Козачина это. Финка у него уж больно заметная. Да и мозоли на руке характерные. Такие только у хороших рубак есть. Беляк это, как пить дать.
  Пырьев тут же отшатнулся и чуть не упал. Только лишь благодаря ящику ему удалось устоять. И вид в этот момент у него был настолько потерянный, что мне стало его чисто по человечески жалко. «Бл-ть, как бы его кондартий не хватанул. Пора приступать к операции». Я быстро поглядел на «батю» и сделал характерный жест, намекая, что клиента пора «подогревать». Тот с усмешкой ответил мне кивком.
  Тут же, словно по мановению волшебной палочки, на другом ящике — импровизированном столике, появилась поллитровка прозрачной жидкости и пара стаканов. « «Батя-то», приготовился! Тоже, смотрю, силен».
  - Ничего, товарищ Пырьев, - Михайловский чуть коснулся рукой плеча режиссера. - Органы во всем разберутся. Все закончилось. Враг изобличен и будет наказан. Никто почти не пострадал. А малец вона орел настоящий... Давай-те мы с вами лучше водочки выпьем, чтобы немного дух перевести от всех этого.
  Тот потерянно поглядел на «батю», а потом схватил полный стакан и залпом его выпил. Правда, тут же закашлялся, после чего ему пришлось стучать по спине.
  … Примерно через пол часа наших посиделок режиссеру стало существенно лучше. Он уже перешел к стадии, когда вокруг него находились его лучшие друзья. Словом, клиент дошел до нужной кондиции: ему было хорошо и он был еще в состоянии все более или мене воспринимать.
  Я снова подал знак «бате», чтобы он начал обрабатывать режиссера. Чуть позже к этому процессу присоединился и я.
  … Еще через пол часа мы с Пырьевым уже яростно спорили по поводу снимаемого им фильма. Алкоголь, кстати, сработал на все сто процентов — мужчина не задавал никаких лишних вопросов и воспринимал меня совершенно обыкновенным собеседником.
  - … А я вам говорю, у вас не хватает силы, эмоций. Вы, Андрей Александрович, поймите! Сейчас нужен напор, нужна злость... Комедии , конечно, тоже нужны, но это все вторично! - убеждал я растрепанного собеседника, который в пылу дискуссии уже снял пиджак и находился в одной рубашке. - Вот, что это у вас за казнь такая? Почему вы не раскрыли темы полностью? Где кровь, где слезы, где ненависть? Вы же показываете лубочную картинку, которой по-настоящему не бывает! Думаете, никто этого не заметит?! Напротив, многие это увидят. Ведь, так в жизни не бывает. Запомните, немец — это зверь, за самым небольшим исключением! - вдалбливал я ему. - И это и нужно всеми силами демонстрировать... И потом, где герой, который должен всех спасти. При всей жестокости и ужасах просто обязан быть герой, на которого можно равняться. У нас, что нет примеров? Возьмите любое боевой листок, газету и увидите там множество очень фактурных примеров! А где у вас предатель, который сотрудничает с немцами? Покажите, что есть и такие гниды, которые еще может быть и хуже немчуры! Пусть эта мразь покрасуется на экране и люди все хорошенько рассмотрят! Пусть видят, как низко может опуститься человек!
  По глазам Пырьева, которые уж слишком быстро становились осмысленными, я понимал, что он слишком быстро трезвеет. Походу, эта наша беседа оказалась для него лучше всякого реаниматора. А, значит, нужно, было закругляться.
  - Кино ведь тоже оружие! И, пожалуй, оно еще по-сильнее пистолетов, автоматов и танков с самолетами. Только нужно говорить о правильном кино, которое воспитывает настоящие ценности и формирует человека — борца, нашего советского человека.
  … Мы освободились поздно ночью, когда меня уже начало вырубать от усталости. В конце нашего разговора, Пырьев несколько раз пытался перевести разговор на меня и на эти мои знания, но я сразу же пресекал все эти попытки, многозначительно прикладывая указательный палец к губам. Пусть думает, что хочет! Думаю, в этом случае тайна будет гораздо лучше правды...
  
  
  16.
  
  Отступление 27
  7 км. к юго-востоку от Волоколамска. Разъезд Дубосеково.
  
  Изломанная линия серо-черных окоп, контуры которых выделялись неряшливыми остатками пожелтевшей травы, протянулись почти на сотню метров от глубокого и густо поросшего кустарником оврага и до заболоченного леска. Коренастый тридцатилетний политрук стоял, облокотившись на бруствер одной из чуть выходящих вперед огневых точек и медленно, смакуя каждую затяжку, курил цигарку, распространяя вокруг тяжелый запах махорки.
  - Да... Мать его, - бормотал Василий, с тяжелым предчувствием рассматривая широкое открытое пространство, лежавшее прямо перед ним. - Хуже и не придумаешь...
  Сказано было в самую точку! Остатки 4-ой роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полк, где он заменял выбывшего по ранению командира, находились буквально в бутылочном горлышке — самом удобном месте для танкового броска. Именно здесь, а не справа в зоне ответственности кавалеристов генерала Белова или слева, где держали обороны курсанты, открывалась прямая кратчайшая дорога на Москву.
  - И... нам ее нужно закрыть эту дыру, - буркнул Клочков и тщательно затушив самокрутку, вдавил носком сапога ее в землю. - Кого еще там принесло? - со спины послышался звук подъезжавшей машины. - Михалыч, кажется... Наконец-то, - по разбитой грунтовке, с звучной пробуксовкой, ковыляла полуторка. - А-то, танки пойдут, а мы тут с голым задом.
  Отряхнув гимнастерку, политрук замахал рукой. Пассажир из кабины, высунувшись почти половину туловища ему ответил.
  - Товарищ политрук, мабуть гранаты везут? - со стороны хода ему наперерез пробирался один из красноармейцев. - А то боязно совсем... Ни пушек, ни танкив, - на него с надеждой глядел боец. - …
  - Похоже, Петро, - не останавливаясь, кивнул ему Клочков. - Сейчас и узнаем.
  К их приходу у остановившейся полуторки уже собралось с десяток бойцов, жадными взглядами буквально ощупывавшими кузов грузовичка.
  - Вот, Василий, принимай, - Михалыч, грузный старшина, вечно потеющий несмотря на пронизывающий ноябрьский ветер¸ картинно поклонился, показывая на сгружавшиеся деревянные ящики. - С большим трудом вырвал все это хозяйство, - с этими словами он откинул один из ящиков и вытащил оттуда стеклянную темную бутылку с крошечным кусочком какой-то ткани. - Владей.
  Политрук же не обращая никакого внимания на бутылку в руках старшины, сразу же вытащил из рядом стоящего ящика пару массивных колотушек — противотанковых гранат и пару раз довольно подкинул их в воздух.
  - Хм, Василий, - Михалыч, давний, еще по военному училищу знакомый политрука, неодобрительно хмыкнул. - Послушай, что я тебе скажу... Ты эти игрушки положь на место. Толку от Танюш (ласковой прозвище противотанковых гранат РПГ-40) будет мало, если на вас тройки попрут. Чтобы они аспида этого пожгли, одной такой банки мало. Три, а то и четыре готовь. А здесь в одной почти кило двести. Кумекаешь? Не каждый боец добросит почти шесть кило до танка, а если добросит, то и ему тоже крышка.
  Старшина протянул ему стеклянную бутылку, в которой тяжело колыхалось что-то темное и масляное.
  - А эта штука самое то, - он заговорщически подмигнул глазом. - Только — только привозить стали. Ты брови-то не хмурь, - пробурчал старшина, заметив, что Клочков пренебрежительно мазнул глазами по бутылке. - Раньше они говенные были. Лили туда не пойм что... А сейчас, скажу тебе, стала просто зверской штукой. Огонь! В танках такие дыры делает, что двигун вытащить можно. И водой не затушить.
  После такой тирады Василий с интересом стал рассматривать бутылку с зажигательной смесью, которая по внешнему виду, казалось, совершенно не отличалась от тех, что были раньше.
  - Бери. Не все еще их распробовали, а то бы вообще ничего не досталось. Не пожалеешь.
  … И политрук Клочков не пожалел. Через несколько часов, после почти двух дней непрерывных атак на позиции роты на поле перед извилистой линией окоп осталось стоять почти тридцать закопченных железных коробок немецких танков из 2-ой танковой дивизии немцев. Почти все они были подбиты именно теми несерьезными с виду стеклянными бутылками со специальной огнезажигательной смесью, оставлявшими в броне немецких танков полуметровые рваные дыры. Последние, согласно сохранившимся архивным документам, настолько впечатлили немецкое командование, что образцы пробитых броневых листов были срочно демонтированы с подбитых машин и увезены в Германию в лаборатории Круппа на изучение... А оставшиеся в живых герои — красноармейцы во главе с героем Советского Союза Клочковым еще долго будут вспоминать тот бой, где их жизни спасла не здоровенная металлическая дура с тротилом — детище целого коллектива ученых, а самая обыкновенная бутылка из под вина или коньяка с жидкостью, носящей мудреное ученое наименование — пирогель.
  
  Отступление 28
  Куйбышев, ул. Чапаевская, 80.
  Посольство Японии
  
  Внутри старинного русского особняка, которые занимало японское посольство, царила исключительная тишина. Нигде не хлопали двери, ни скрипели половицы, ни раздавались голоса. Тяжелые входные двери здания были заперты, а возле них каменными изваяниями застыло несколько мрачноватого вида японцев в черных костюмах с подозрительно оттопыривавшимся карманами. Еще несколько сотрудников посольства тихо, словно мыши, сидели на своих местах и стараясь не привлекать к себе внимания.
  Всю эту атмосферу нарастающей тревоги и страха в посольстве создал приезд всего лишь одного человека - Хидэки Тодзио, премьер-министра Японского правительства, имевшего очень своеобразную репутацию жесткого консерватора, последовательного сторонника войны с Советским Союзом, убежденного сторонника императорской власти. Словом, вряд ли можно было бы видеть в городе, названного в честь известного большевистского деятеля, более странную фигуру, чем генерал армии и премьер-министр Тодзио.
  И сейчас это невысокий, сухопарый человек, блестя стеклами круглых очков буквально буравил глазами стоявшего напротив него Наотако Сато, посла Японии в Советском Союзе.
  - … Персонал и охрана была опрошена лично мною, - почти каждое предложение посол сопровождал глубоким поклоном. - Никто не видел и не слушал ничего подозрительного. Никто из агентов также не заметил ничего странного.
  Окаменевшее лицо премьер-министра выражало сдержанное неудовольствие такой нерасторопностью посла и его сотрудников, что чем он не замедлил сказать:
  - Все оставляет свой след. Птица в лесу заставляет колыхаться ветку, на которую она садиться; заяц на лугу оставляет след в высокой траве, что помогает охотнику его выследить..., - пальцы его правой руки, лежавшей на поверхности стола, медленно сжались в кулак. - И лишь нерадивый глупец не может увидеть такие следы.
  У посла внутри буквально сжалось все в тугой комок.
  - Нужно выяснить, кто передал письмо с планами Гавайской операции, - негромко проговорил старик. - Собери всех в комнате, я сам буду с ними говорить... И, Сато, я до конца этой недели я должен встретиться с советским послом.
  А вот тут у посол с трудом сдержал свое удивление. Сам Тодзио, непримиримый противник Советской России и сторонник ее расчленения, приехал, чтобы попасть в Кремль. «О, Аматерасу, происходит что-то невероятное... Неужели божественный Тенно решил протянуть руку Советам?».
  
  ______________________________________________________________
  Дверь в комнату тихонько отворилась и пропустила внутрь «батю», который помня вчерашние мои «приключения» шел чуть ли не на цыпочках. По-всей видимости, думал, что вновь застанет меня в кровати, дрыхнувшим без задних ног. А вот и нет!
  - Ой! Мать тв...! - отшатнувшись, вскрикнул мужчина, едва только увидел сидевшего меня в самом углу на стуле, сумрачного, с черными кругами под глазами, перевязанного бурыми и слежавшимися за время бессонной ночи бинтами. - Сидишь тут в углу, как черт... Ну-ка, дай на тебя полюбуюсь, - он прошел к окну, выключил настольную лампу и раздвинул шторы, давая возможность дневному свету осветить страдальца, то есть меня. - Да... Да в гроб даже краше кладут. Не спал что-ли всю ночь после вчерашнего?
  Однако, тут его его брови удивленно поползли вверх. Он наконец-то заметил, что письменный стол был завален листками бумаги. Более того, скомканные бумажные комки, отражавшие муки творчества, валялись и под столом, делая пол похожим на лежбище какого-то дикого зверя.
  - Не спал я, - угрюмо с длиннющим зевком буркнул я; яркий свет из окна сильно бил по глазам, заставляя вжиматься в угол комнаты. - Мысль уж больно хорошо пошла... Остановиться не мог.
  После этих слов Михайловский уже более внимательно посмотрел на поверхность стола, отмечая и убористый почерк, и множество каких-то таблиц, непривычных диаграмм и рисунков. И в быстрых взглядах, бросаемых на меня, буквально сквозило понимание того, что здесь, на столе, лежало что-то очень важное.
  - Смотрю я ты просто стахановец, - наконец, растянул он губы в улыбке. - Давай-ка, лучше собирайся. Вызывают нас, точнее тебя, - он многозначительно показал головой на потолок. - Думаю, на счет вчерашнего получат все.
  Произнеся это, «батя» скрылся в другой комнате. Я же поднялся с постели и пошел умываться в ванную, где и завис на десяток минут вновь возвращаясь к написанному мною ночью. «... Все правильно, правильно. Нужно думать об идеологии для всех, не такой топорной как сейчас. Она же такая, словно ее наскоро молотом обдолбили и бросили народу. Коммунистическая идеология должна стать настоящей верой в человека, в равенство, братство, а не только в дружбу с неграми из Африки. Если будет все по-прежнему, то вновь все рухнет , как тогда, не выдержав схватки с джинсами, красивой картинкой о сытной и свободной жизни на Западе... Я же прекрасно помню, как рассказывал отец о дне путча и дне развала Союза. У них в обкоме никто ведь даже не дернулся, чтобы сделать хоть что-то! Подумать только в по факту самом коммунистически настроенном органе, никто даже не рыпнулся! А как же 19-ти миллионная армия настоящих коммунистов, строителей светлого будущего, которой так гордились руководители Союза на протяжении всех 80-х гг. Где они все были в этот момент?! Они что словно карета у золушки превратились в тыквы?».
  Задумавшись, стоя у зеркала, я уже и думать забыл о зубной щетки в руке. «Нужно убедить начать все менять, начиная с управления и заканчивая идеологией. Создавать больше социальных лифтом, больше возможностей для контроля снизу, больше саморегулирующих общественных механизмов, которые бы смогли реально следить за чиновничьим аппаратом... Нужно много менять. В конце концов, почему бы не воспользоваться китайским опытом?! Бл-ть, это будет символично! Сначала мы с ними поделились идеологией, а теперь они с нами! Какой-то круговорот идеологий в природе».
  Щетка, словно в руках зомби, медленно и осторожно ходила слева направо и обратно. «Всех и каждого, кто рвется во власть, пропускать через такое сито, чтобы ни одна мразь не прошла. Вопрос, конечно как? Шаманов и экстрасенсов что ли привлекать? Да, точно Месинга! Уж Вольф Григорьевич им всем задницы-то развольцует. Ха-ха-ха-ха!». От внезапно всплывшей картины с вангующим над каждым партийным бонзой Мессингом я вдруг дико заржал, выплевывая пасту и слюни. «Бл-ть, какой к лешему Мессинг? Детектр лжи надо сварганить и проверять все и каждого. Так глядишь, сначала всех шпионов и диверсантов выявим, потом ворье и подонков». Тут я снова замер, начиная обдумывать внезапно пришедшее в голову идею о массовом применении детектор лжи. «А почему собственно нет? Пока технология его обмана еще не возникла. Да, и сделать его не так сложно, как кажется. Главное знать принцип, основные элементы, а в основном разберутся специалисты».
  Словом из ванны я выбрался лишь тогда, когда «батя» меня окрикнул то ли в третий то ли в четвертый раз. Мысли мои, мчавшие словно дикие скакуны, наконец-то начали оформляться во что-то более или менее стройное и адекватное, что можно было показать.
  Я быстренько натянул на себя штаны и рубашку, под которую запихал пачку своих исписанных листов, и выбежал из комнаты.
  И через какие-то тридцать — сорок минут мы с «батей» уже въезжали на машине в ворота Кремля, а еще через несколько минут, после досмотра и и неизменного предъявления документов, шли по ставшему для меня уже привычным коридору.
  Я чуть отстал от Михайловского, который уже вошел в приемную и о чем-то негромко заговорил с «вечны дежурным» - Поскребышевым. Двое из охраны, сопровождавшие меня повсюду, задержались в начале коридора у одного из кремлевских постов, в очередной раз демонстрируя какие-то документы. И когда, я уже начал входить в приемную, как дверь, ведущая в кабинет Сталина отворилась и выпустила трех необычных для этого места человек. К моему дичайшему удивлению, шедшие мне навстречу трое немолодых мужчин в характерных свободных спадающих ниц одеяниях оказались священниками!
  «Священники?! Как?! Откуда!». Заметались было мои мысли обезумевшими скакунами от абсурдности ситуации. Я же прекрасно помнил, что советская власть в лице Сталина сделает шаг на встречу Церкви лишь в сентябре 1943 года, фактически разрешив и организовав восстановление патриаршестве в Союзе. «Это, значит, уже все закрутилось... Виссарионович понял, что сейчас не время ломать копья в спорах о роли религии и решил обратиться к церковным иерархам за помощью... Походу, не зря я ему своими бумажками на мозги капал. Хотя, он и сам не дурак. Глупо ведь не воспользоваться лежавший под ногами фактически целой армии, пусть и разношерстной, но зато фанатичной, — армии верующих... Их ведь нужно только поддержать и направить... Ай-да, Сталин, ай-да сук...».
  Священник, вышедший из сталинского кабинета первым, заботливо придержал дверь и пропустил двух следовавших за ним святых отцов. В результате я буквально нос к носу в проеме столкнулся с довольно пожилым священником — невысоким дедушкой с густой окладистой бородой и висевшими на мясистом носе круглыми очками.
  - Отрок..., - прогудел дедушка, останавливаясь и внимательно смотря на меня. - …
  Я тут же шагнул назад и в сторону, пропуская его... митрополита Сергия, будущего патриарха Сергия. Сейчас в нем, скромном, можно сказать, бедно одетом священнике, было довольно сложно узнать ту монументальную фигуру первого патриарха в Союзе, которую я помнили еще по школьным учебникам и роликам из интернета.
  И едва прошло это узнавание, я, честно говоря, не сдержался и решил схулиганить. Ни как иначе совершенное мною дальше, назвать было и нельзя.
  - Отче, - негромко проговорил я вслед уходящему митрополиту, который вздрогнув от неожиданности остановился и начал поворачиваться ко мне. - Все будет хорошо... Архиерейский Собор соберется в срок и пройдет «как по маслу». Все будут на месте, у НЕГО не забалуешь... Словом, быть тебе первым советским патриархом...
  Митрополит Сергий стоял так, словно только что наткнулся на стену или увидел что-то из ряда вон выходящее. Глаза его были широко раскрыты, дыхание поверхностное частое, лицо раскраснелось. Мне в какой-то момент даже показалось, что его сейчас хватит удар.
  Он не отрываясь смотрел на меня, словно что-то искал в моем лице чьи-то черты, но не находил.
  - Кто ты... отрок? - судя по его заминке, обозвать меня он хотел отнюдь не этим благочинным словом, а явно чем-то более жестким. - …
  Однако, из проему уже нетерпеливо выглянул «батя» с очень недовольным лицом, на котором было написано уж очень много тяжелых и жестких вопросов. Словом, меня там уже явно заждались...
  - Иду, иду..., - с этими словами я вошел в приемную и направился было к двери в кабинет, как был остановлен. - Что?
  «Батя» нетерпелив махнул рукой, показывая на один из стульев рядом с собой. Похоже, просил подождать. Сам же он в этот момент был занят беседой с Поскребышевым.
  - … Стало известно только что, - негромким и каким-то безэмоциональным голосом что-то продолжал рассказывать бессменный секретарь Сталина. - Приглашены почти все...
  Перестав ерзать на мягкой седушке стула, я застыл, навострив уши. Судя по ошарашенному виду Михайловского случилось, что-то очень важное. «Что там, мать его, произошло? До контрнаступления наших еще далеко. Они весь ноябрь продолжали переть к Москве. А еще что там было?» - чесал я голову, но всплывали лишь казенные фразы - «на направлении … велись тяжелые оборонительные бои».
  - … Только что был посол Соединенных американских штатов... Судя по всему, там произошла самая настоящая катастрофа, - я осторожно пересел с одного стула на другой, ближе к заговорщически шептавшимся, и вновь превратился в одно большое ухо. - Уничтожено девять американских линкоров, из них четыре новейших, недавно сошедших со стапелей. Еще больше посол сокрушался по поводу авианосцев… Три, Алексей Михайлович, три авианосца пошли на дно...
  А вот тут до меня все дошло. «Черт меня побери! Жук, настоящий жучара! Все-таки слил мою инфу узкоглазым!». От избытка переполнявших меня эмоций я с трудом сидел на стуле. «Если япы правильно воспользовались сведениями, то америкосам дали такого пинка, что они еще долго не смогут поднять голову в Тихом океане... А потом, глядишь, и все измениться...».
  Тем временем, Поскребышев продолжал вываливать на Михайловского, для всех в Кремле бывшим доверенным лицом Хозяина, больше и больше информации о случившемся. Насколько я понял, то в результате массированной, как в моей истории, атаки на базу американцы потеряли все свои линкоры и авианосцы. При этом, по словам раздосадованного посла, боевые корабли были буквально разорваны в клочья и вряд ли подлежали восстановлению. Японцы с маниакальным упорством вколачивали в каждую мишень по десятку мощных авиабомб и торпед. В добавок, японским летчикам удалось разбомбить и крупнейшее на Тихом океане хранилище горюче-смазочных материалов, которое полыхало более трех суток и оставило после себя выжженную до скалы голую поверхность.
  Вдруг, раздалась громкая трель звонка, а поднявший трубку телефона секретарь мгновенно окаменел и после нескольких односложных ответов посмотрел на нас:
  - Товарищ Сталин вас ждет.
  И я со вздохов поднялся со стула и с сумрачным видом поплелся за Михайловским, готовясь получить знатную выволочку. «Ну, точно сейчас такого дрозда даст, что мало никому не покажется... Охране вон смотрю уже досталось; двое новеньких появились. А ведь чистая случайность произошла!». Не смотря на все эти внутренние оправдания, я все же прекрасно понимал, что виноват во всем случившемся. Я просто потерял всякую осторожность, забыв где я и в какое время. Более того, мне только сейчас становилось понятно, какое гигантское опосредованное а подчас и прямое воздействие я могу оказывать своими словами и поступками. И это понимание все более и более приводило меня к соблюдению особой дисциплины...
  - Ты, что же, маленький поганец, творишь? - вот так, прямо в лоб, мне прилетел гневный шипящий голос хозяина кабинета; от его знаменитой тяжелой сдержанности не осталось и следа. - Совсем что ли ополоумел?!
  Михайловский, стоявший почти на прямой между мною и Сталиным, начал медленно смещаться к занавешенным шторами окнам. Его массивная затянутая в пиджак фигура даже как-то неуловимо съежилась, делая его меньше ростом.
  - Тебе на что приставлена охрана?! Маймуно швили! - не сдерживаясь выдал он что непонятное и прозвучавшее для меня, как странный набор букв. - У меня такой охраны нет! У товарища Берии тоже нет! А у тебя есть! У вас там в будущем совсем что-ли мозгов от излишеств не осталось? Пропили, прожрали, просрали?!
  Несмотря на всю серьезность ситуации (попробуй тут остаться спокойным, когда на тебя кричит сам Сталин; от такого у людей сердце останавливалось) мне буквально врезалось в память выражение лица «бати» в тот момент, когда Хозяин оговорился про «будущее». «Боже, да он все понял». В его глазах сквозила такая отчаянная безнадега, которую было ни чем не спрятать. До него явно дошло, что никакой я не малолетний гений или вундеркинд, фонтанирующий пророческими идеями. Я просто был из будущего, где это все уже произошло... Естественно, следующей должная была прийти в голову «бати» мысль о том, что с такими знаниями долго не живут!
  - Ты что, действительно, не понимаешь, что своими выходками ставишь под угрозу не просто свою жизнь, - со Сталина окончательно слетела его бронзовая маска правителя, которая казалось уже давно срослась с его лицом. - А жизни всех нас, целого государства, твоих будущих дедушек и бабушек, родителей? Пойми же, Дима! - и, подумать только, он опустился передо мною на корточки и, уже более спокойным, но зверски уставшим голосом, произнес. - Сейчас ты, содержимое твоей головы, - он осторожно коснулся моего лба указательным пальцем. - Для нас стоите нескольких полнокровных армий. А если подумать о том, что случиться после войны, то и гораздо больше! Ведь благодаря тебе, мы знаем, как все может случиться! Ну, неужели ты этого совсем не понимаешь? - и тут он тяжело вздохнул. - ...
  А Михайловский уже настолько вжался в занавеску, что еще немного и она его окутает с головы до ног.
   Я опустил голову. Ну, что я недоумок что-ли какой? Конечно, я все прекрасно понимал! Просто, меня тогда понесло. Ведь, бывает такое. Это как вдохновение у художника или писателя. Какое-то найденное тобой орлиное перышко или увиденная мельком девушка с ярко рыжим волосами произведут такое впечатление, что из под пера самим собой выходит стихи или из под кисти - мазки краски. Вчера так было и со мною! Увидев, эту неестественную игру актеров - какие-то ужимки, карикатурность, постановочность — я по-настоящему завелся! Словом об этом и я начал говорить.
  - … Да, я не сдержался. Повел себя совершенно не осторожно. Но там же был настоящий бред... Видели бы вы, что там снималось? - я почувствовал, как на меня снова накатывает, но останавливаться совершенно не хотелось. - Это же фильм про войну, про грязь, кровь и слезы, про трагедию, про настоящий, а не показной героизм! Зачем эти плакатные карикатуры на людей?! Бойцы, рабочие и крестьяне же видят, что на самом деле... Сейчас нужны такие фильмы, которые живо, страшно, жестко и натурально покажет, что там за порогом стоит враг всех нас, нашей земли, от которого не спрятаться в погребе, который пришел за твоей землей, твоим домом и твоей жизнью!
  Во время этой моей яростной тирады задумчиво теребил курительную трубку, время от времени бросая на меня быстрый и пронзительный взгляд. Вдруг, он дождавшись паузы, когда я закрыл рот, чтобы немного перевести дух, резко повернулся к «прикинувшемуся ветошью» Михайловскому.
  - Хм... Алексей Михайлович, раз уж и ты … хм, теперь знаешь, - услышав голос обращавшему к нему Сталина, «батя» бледный как смерть живо шагнул вперед. - Отметь, действительно, с тем фильмом все было именно так?
  Тот ответил не сразу, видимо, обдумывал, что сказать.
  - Я, товарищ Сталин, конечно не специалист, но люблю кино и раньше с супругой всегда старался выбраться в кинотеатр, - начал он осторожно. - Фильм конечно нужный, своевременный. И раньше, до встречи с, - он бросил на меня быстрый взгляд. - Я бы сказал, что фильм, несомненно, хороший, героический. Но сейчас... я так не думаю. Мы с Дмитрием много обо всем этом говорили. И теперь, товарищ Сталин, у меня крепнет убеждение в правоте Дмитрия. В таком виде фильм про войну видится не естественным, таким ненастоящим эрзацем. Думаю, не хватает в нем жизни, чего-то настоящего, хватающего за душу...
  Полностью поддерживая слова «бати» я кивал головой. «Давай, руби правду-матку! А то, сидят тут и снимают не пойми что на советские деньги! Вот из-за таких режиссеров мы все время и проигрывали Голивуду, который, падла, и брал своей натуральностью... У америкосов идеология помогает фильму, делая его более зрелищным, а у нас, наоборот, - корежит все».
  Наконец, «батя» замолчал, по-всей видимости, иссякнув. Тогда, глубоко вдохнув, я снова вылез вперед.
  - И, вообще, товарищ Сталин, я тут вчера ночью почти не спал, обдумывая некоторые свои мысли по поводу советских фильмов и его много чего, - я вытащил из-за пазухи сверток с несколькими десятками свернутыми исписанными карандашом листами, и положил его на стол. - Вот...
  Если и Верховный удивился такому с моей стороны, то совсем не подал виду. Внешне совсем невозмутимый, он подошел к столу и взял мою писанину.
  - Я, товарищ Сталин, вот, что думаю, - в этот момент мой поры как-то спал и мысль о коренной перестройки идеологической пропаганды уже не казалась мне такой уж гениальной. - Сейчас идет страшная война, тысячами гибнут люди и вопрос выживания для многих является главным, но вскоре, едва только появиться возможность немного выдохнуть, люди начнут сомневаться, спорить, задавать разные, в том числе и неудобные вопросы об истории, экономике, и, вообще, о жизни...
  Рука Сталина, державшая мои листки, неуловимо дрогнула, и он с явным интересом в глазах продолжил меня слушать.
  - Они будут спрашивать о простом, о насущном... Почему мне торговать на рынке выращенной мною морковкой нельзя? Я же сам вырастил... Почему вон он говорит мне о честности, правде, коммунизме, а у самого дом ломиться от богатств, а жена вся в золоте? У меня же семеро по лавкам сидят, есть нечего... Почему на честного человека донос кто-то напишет, а того без проверки и отправят на Колыму, лес валить?
  На лице хозяина кабинета вновь пролегли морщины, а на скулах выделились желваки. Ему явно не нравилось то, что я говорю.
  Еще же, краем глаза я углядел, как «БАТЯ» ДЕЛАЕТ МНЕ КАКИЕ-ТО ЗНАКИ! Ни хрена себе! Стоя в пол оборота ко мне, он обращенной ко мне рукой пытался изобразить какое-то предостережение. Вот тебе и «батя»! Да, у него оказались просто огромные стальные яйца!
  - Почему вон за границей все есть, а нас нет? А почему вот по радио говорят, что жить стало лучше, а я вижу другое? В магазина нет ничего, кругом ворье и дураки, слова никому не скажи..., - я все-таки решил нырнуть с головой в омут; в конце концов, кто еще такое скажет, если не я? - А кто-то по умнее, по хитрее и изворотливее скажет другое... А зачем мне вообще горбатиться на заводе, в поле, если я могу сытно устроиться где-нибудь у власти? Другой скажет, а напишу-ка я в органы на нашего директора, что он японский шпиЕн. Его заберут, а местечко-то освободиться.
  В какой-то момент, я осознал, что надо идти дальше. Как говориться, сказал «А» говори и «Б». «Что уж теперь тормозить? Судя по лицу Верховного я и так уже наговорил на большие люли. Так что надо резать правду-матку дальше... Ну, Виссарианович, держись!».
  - А знаете, что потом будет? А я расскажу, все расскажу... Во время войны во взорванных танках, сгоревших самолетах, утонувших судах и окопах погибнут сотни тысяч красноармейцев, летчиков, матросов, настоящих коммунистов, честных, преданных коммунистическим идеям, совершенно искренне любящих свою Родину. А среди тех, кто выжил, осталось много тех, кто тихо отсиделся, отлежался, прятался; кто вкусно ел, мягко спал. Конечно, их не так много, но с каждым годов этих приспособленцев, трусов, подонков, доносчиков, воров, лизателей начальствующих задниц будет становиться все больше и больше. И они будут громче всех кричать о светлом будущем, о победе коммунизма о скрытых врагах, но втихаря будут снова и снова делать свой гешефт!
  Сталин уже давно отложил курительную трубку; правая его рука до побелевших костяшек вцепилась в край стола. Лицо же Верховного было чернее тучи и мне даже показалось, что он скрипел зубами.
  - И эти черти начнут карабкаться все выше и выше, нагибая нижестоящих, и кланяясь вышестоящим, - с горечью улыбнулся я. - Они будут холеные, сытые, довольные, с хорошо подвешенным языком, но гнилые внутри, готовые предать, оболгать и сбежать на запад. Да, да, именно такие и становились потом предателями. Сынки партийных деятелей и советских функционеров, выросшие в довольстве и богатстве, с радостью забудут и предадут Родину, как их поманят с Запада модными тряпками, зелеными бумажками и заграничными бабами с силиконовыми сиськами.
  «Ого-го, «батю» похоже этим пророчеством я совсем добил! Не ожидал такого будущего? Думали, что все будет путем. Ха-ха, бл-ть, все так думали!».
  - И чтобы этого не произошло, уже сейчас нужно думать об этом! Уже сейчас! Еще со вчерашнего дня надо было выстраивать новою структуру управления, вводить строгий контроль за деятельностью государственной безопасности и чиновников! - сильнее и сильнее распалялся я. - Это сейчас чиновники сидят как мыши под веником, и ссуться в тапки, а через шесть — семь лет они захотят всего, больше, сразу и надолго. Действительно, кому хочется уходить от кормушки, от готового жилья, персонального автомобиля, специальных пайков? А их нужно вот тут держать! - я вытащил вперед свою ладонь и сжал ее в небольшой кулачок. - Все должны быть подконтрольны, подотчетны, наказуемы! Ввести обязательную проверку на детекторе лжи для всех чиновников! Ни каких специальных списков! Преступил закон, давай тащи свою жирную задницу! И чтобы все это видели, чтобы максимально широко все освещалось! Особенно высших чиновников... Вот поэтому-то я и говорю, нужно уже сейчас накидывать на все это крепкую удавку.
  
  
  17.
  Отступление 29
  Москва, Богоявленский собор.
  
  Три закутанные в темные одежды фигуры застыли возле тяжелых деревянных дверей, оббитых металлическими полосами. Гул от их стука еще гулял по высоким сводам собора, как одна из створок начала отворяться. Их ждали.
  Оттуда высунулась недовольная старческая мордочка, с наползавшим на лоб монашеским клобуком. Однако, узнав стоявших перед порогом храма лицо монаха тут же просветлело и широко открыв двери, он благоговейно приложился к руке первого из мужчин.
  - Смотрю, ждал нас Гермогеша, - митрополит Сергий ласково потрепал по плечу монаха, который и не думал скрывать свою радость от встречи. - Неужто думал, что Господь нас не защитит? - старик тут же яростно замахал головой, словно говоря - «да, как вы только могли такое подумать?». - Все хорошо, Гермоген, все хорошо. Закрывай за нами и посмотри тут, - митрополит сделал характерный жест рукой, показывая вокруг. - Нам с братией поговорить надо.
  Монах вновь поклонился и, с подозрением оглядев пустынную улицу, закрыл двери и тщательно запер их на здоровенный брус — засов.
  Священники же уже пересекли предел храма и через несколько минут оказались в небольшой каморке, в которой почти ничего не было за исключением очень скудного набора мебели — крохотный стол с парой огарков свечей длинная лавка и колченогий стул.
  - Сегодня, братья, мы услышали с вами благую весть о том, что скоро православные получат своего пастыря, а Святая церковь вновь станет окроплять души так, как и завещал ей Господь, - проговорил митрополит Сергей, оглядев тех, кто пришел с ними. - …
  Стоявший справа от него митрополит Алексий, высокий осанистый еще не старый мужчина, негромко произнес:
  - Если бы еще несколько дней назад мне кто-нибудь сказал, что меня пригласят в Кремль на встречу с ант…, - он хотел было что-то произнести, но слово так и не вылетело из его рта. - Вы заметили, что он был каким-то другим?
  Они молча переглянулись между собой. Многозначительное молчание через некоторое вновь прервал митрополит Алексий:
  - Он смягчился...
  После вновь воцарившегося молчания, заговорил уже Сергий:
  - Сказано в Библии... смягчилось сердце твое, и ты смирился пред Господом, услышав то, что Я изрек на место сие и на жителей его, что они будут предметом ужаса и проклятия... Видимо, даже самые черствые из нас прозревают...
  Будущий патриарх, сделав небольшую паузу, продолжил. Правда, какие-то странные беспокойные нотки слышались в его голосе.
  - Встретили мы сегодня в Кремле одно дитя, - Сергий тяжело вздохнул, потом снял очки и начал осторожно протирать стекла. - С виду это ребенок неразумный был, несмышленым еще, что в игрушки играет. Но, братья, … странные я речи от него услышал, - старик вновь сделал паузу. - Заговорил он со мной о будущем архиерейском соборе и патриаршем месте, - у его собеседников удивленно округлились глаза. - Сказал, что мне предстоит занять место патриарха... И теперь смятение поселилось у меня в душе. Не знаю, что и думать... Кто вложил такие слова в уста ребенка? И зачем?
  
  Отступление 30
  
  Москва.
  Наркомат внутренних дел.
  Молодой лейтенант со следами плохо заживших ожогов на лице предупредительно пододвинул стул крупному мужчине с породистым мясистым лицом, который по хозяйски открыл настежь дверь и вошел внутрь кабинета. Прекрасно сидевший на нем костюм из дорогой зарубежной ткани, массивные золотые запонки, высокомерный взгляд, все это выдавало в нем чиновника высокого ранга, имевшего доступ к очень значительным ресурсам.
  - Вышинский Андрей Януарьевич, - голова с гладко зачесанными назад волосами недовольно качнулась. - Прошу вас ответить на вопрос.
  Он положил ногу на ногу и с неудовольствием протянул.
  - Молодой человек, сейчас идет война. Наш наркомат очень занят. Сотрудников не хватает, - как на мошку смотре он на лейтенанта, который посмел спрашивать его — заместителя наркома иностранных дел. - Разве Максим Максимович не звонил сюда? Разве это ваше социологической исследование не могло пройти по телефону для ответственных работников?
  Говорил Вышинский очень уверенно, с напором, именно так, как и привык говорить на уголовных процессах 37-го года. В голосе его явно сквозило — кто ты такой? Козявка! А я фигура, человек, который может запросто сгноить тебя в лагерях! Естественно, давала о себе знать уже прочно примеренная им роль главного советского обвинителя, вершителя судеб целых академиков, генералов и даже маршалов. А тут перед ним сидел какой-то лейтенантик, пусть и грозного ведомства, пригласивший его на какое-то там паршивое социологическое исследование. «И вообще, что это за нищебродское помещение? Крошечное! Кругом какой-то завал из странных приборов с лампочками и проводами! Что здесь за самодеятельность твориться? Да, я этого мальчишку с кривой рожей заставлю на коленях передо мной ползать! Вон и маршалы не гнушались вставать, и он встанет».
  И когда он уже нахмурив брови (это всегда заставляло обвиняемых бледнеть, а кое кого и падать в обморок) и набрав в грудь воздух, приготовился поставить лейтенантика на место, как на поверхность стола, прямо перед ним, лег документ с характерной и весьма узнаваемой «И.Сталин». И выхватывая из документа некоторые слова, он тут же словно надувной шарик начал сдуваться.
  - Особое постановление? - немного дрогнувшим голосом проговорил Вышинский, чуть покашливая. - О проведении специальной проверки государственных и партийных служащих... Почему-то через наш наркомат оно не проходило..., - он растерянно поднял голову и посмотрел на невозмутимого лейтенанта. - …
  И, пожалуй, только сейчас заместитель народного комиссара иностранных дел начал замечать и другие детали убранства этого кабинетика. За нагроможденными светящимися многочисленными лампочками приборами в самом уголке сидел неприметный человек в белом халате, похожий на самого обыкновенного врача в какой-нибудь больнице. В больших очках, с плешивой головой, он что-то осторожно подкручивал в небольшом приборчике рядом с собой и время от времени вслушивался в раздающиеся звуки.
  - Раз постановление, то … конечно, - весь его апломб мгновенно слетел с него словно шкурка с гнилого банана. - Я полностью готов!
  Лейтенант, так же молча как и раньше, убрал со стола документ и кивнул человеку в белом халате. Тот суетливыми движениями достав какую-то кучу проводов, подошел к Вышинскому, и начал крепить их к его вискам, кистям рук и к шее. Тот же всякий раз при прикосновении голодных металлических контактов, присоединенных к проводкам, ощутимо вздрагивал.
  - Хорошо. Приступим, - лейтенант уткнулся в какой-то листок. - Вышинский Андрей Януарьевич?! Отвечаем спокойно и односложно: да или нет. Повторяю вас зовут Вышинский Андрей Януарьевич?
  Тот сначала яростно закивал головой, а потом, вспомнив что от него требовалось, ответил утвердительно.
  Позже, когда пошли вопросы про его службу в наркомате и поездки за границу у него что-то нехорошо заныло под ложечкой, словно предупреждало его о чем-то очень нехорошем... А на следующий день, когда результаты проверки на полиграфе были расшифрованы, Вышинского Андрея Януарьевича, заместителя наркома иностранных дел и бессменного обвинителя врагов советского строя, прямо в его роскошном кабинете арестовали сотрудники того самого наркомата, на лейтенанта которого не так давно с таким пренебрежением смотрел он.
Оценка: 6.13*115  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Кин "Новый мир. Цель - Выжить!"(Боевая фантастика) А.Дмитриев "Прокачаться до Живого"(ЛитРПГ) О.Гринберга "Я твоя ведьма"(Любовное фэнтези) М.Лунёва "Мигуми. По ту сторону Вселенной"(Любовное фэнтези) А.Анжело "Отбор для ректора академии"(Любовное фэнтези) С.Суббота "Наследница Альба ( Альфа-самец и я)"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) А.Черчень "Пять невест ректора"(Любовное фэнтези) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) А.Эванс "Проданная дракону"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru Холодные земли. Анна ВедышеваМоре счастья. Тайна ЛиМое тело напротив меня. Конец света по-эльфийски. Том 3. Умнова ЕленаЧерный глаз. Проникновение. Ирина ГрачильеваНевозможный мужчина. Чередий ГалинаМоя другая половина. Лолита МороДурная кровь. Виктория НевскаяКосмолёт за горизонт. Шурочка МатвееваОдним днем. Ольга ЗимаЧужая в стае. Леонида Данилова
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"