Ахметшин Дмитрий: другие произведения.

Шаманы гаражных массивов

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  
  Вылетаю из подъезда, здороваясь с отдыхающими после похода за продуктами мамочками на лавке. Плечо оттягивает старый рюкзак, а в нём - удивительные для мамочек (и вообще - для кого бы то ни было) вещи. Например, настоящий крысиный череп. Кулёк с косточками от персика - они стукаются с сухим звуком, когда я перепрыгиваю через бордюр. И ещё много чего интересного. Витька ждёт за гаражами, там, где стальные жуки важно вползают в лес и металлическими рогами вспарывают матушку-землю.
  У Витьки нет носка на одной ноге. На второй зато - добротный, шерстяной, при этом обе ноги обуты в сандалии, как и положено шаману. За глаза его называли чокнутым, дуралеем, придурком, но никто не посмел бы назвать Витьку так в лицо: кулаки у него были ого-го какие тяжёлые.
  Это было лето, которое никогда не кончалось. Оно длилось и длилось, томительный жаркий август, потерявший пыльные башмаки и с тоской смотрящий на пыльную дорогу, которую ему ещё предстояло пройти. Дорогу длинной в бесконечность. Открывая каждое утро окно, я чувствовал запах камлания. Это всё Витька - его следы. Ему мы должны быть благодарны за бесконечное лето. Всё-таки, он очень сильный шаман.
  Хочу быть таким же! Боже, как я хочу всему этому научиться!
  
  На новую квартиру мы переехали прошлым летом. Этот двор прост и притягателен, как запах маминых оладьев поутру - в момент, когда распахиваешь глаза и в них рекой устремляется утро. Лавочка-насест с курицами-бабульками, песочница, куда ныряешь как космонавт в открытый космос. Гаражный массив, в ветреную погоду поющий словно флейта, а под ногами дворовых мальчишек, которые, смеясь, покоряют одну вершину за другой - ну натуральный барабан. Чахлый, вымирающий лесок за гаражами. Когда смотришь вечером из окна, чудится, будто то не деревья, а вереницы вдов и вдовцов, которые тянутся на поклон к могильным плитам. Иногда они зажигают маленькие свечки, ставят их у своих ног и долго стоят, сложив ветки в складках одежд, качая головами. Я рассматривал эти огоньки с высоты своего четвёртого этажа, привставая на цыпочки. Надежды таким образом проникнуть в тайны чахлого леса оставались всего лишь надеждами. Я даже выменял на джойстик от игровой приставки бинокль, у которого работал только один окуляр, но и через него удавалось разглядеть разве что мелочи.
  - Кто там жжёт костры? - спрашивал я у мамы, и она долго смотрела в бликующее окно, пока на плите бурлило варево. В стекле отражалась она сама, и плита, и обои с китайскими пагодами, и румяное, огромное яблоко на столе, надкусанное и похожее на потерпевший крушение в африканской стране воздушный шар великого исследователя.
  - Не знаю, - отвечала она. - Наверное, это у тебя чёртики в глазах пляшут. Слишком много телевизора.
  Кажется, она и не видела никаких огней. Именно тогда я впервые начал думать, что есть вещи, которые взрослые просто не замечают.
  Да, наш двор полнился тайнами. И я, по мере того как увеличивалось время, которое мне позволяли проводить на улице вечерами, полнился стремлением их разгадать.
  
  Сойтись с Витькой мне помог случай, одна из тех жизненных нелепостей, которая в последнее время взяла за правило повторяться с пугающей регулярностью.
  Когда мама с папой ссорились, мне позволялось гулять после наступления темноты. Нехило для десятилетнего пацана, да? Так случилось и в тот день, почти три недели назад. Папа посмотрел на меня пустыми глазами и сказал: "шуруй-ка на улицу, малец; нам с твоей матерью нужно поговорить". Оказавшись у подъезда, я глянул наверх, где в жёлтом свете окна метались две огромные тени. Звуков, естественно, не было слышно, но этот танец в тишине навевал куда больше жути. Моё хорошее настроение моментально улетучилось. Живо представлялось, будто мама с папой отрастили крылья и кружатся вокруг люстры, словно мухи или мотыльки. Справа, там, где петляла между гаражей тропинка, по которой я обещал себе проследовать, как только представится возможность, стелился вечерний туман.
  "Это мой шанс!" - попытался уверить я себя, но получилось плохо. Губы дрожали. "ЭТО МОЙ ШАНС!" - рявкнул я, и для верности наступил сам себе на ногу.
  Помогло. Отпустило.
  Бросив последний взгляд наверх, я побрёл в сторону леса. Гаражи дышали остывающими в них машинами. Пропылённые побеги амброзии вздрагивали, когда я проходил мимо, словно старики, что просыпались от хлопка в ладоши. Это жуткие, судорожные, будто бы человеческие движения пугали меня до чёртиков, но я не мог заставить себя повернуть обратно. Окно на четвёртом этаже, казалось, свесило длинный склизкий язык, который щекотал меня между лопаток.
  Миновав гаражи, я вступил под сень деревьев. Они неподвижны, будто ждут, что вот-вот случится что-то страшное. Ноги утонули в мусоре - никто особенно не старается здесь убираться. Скрежетали заступившие на вахту ночные насекомые, больше никаких звуков не было. Лес как будто затаил дыхание.
  Он до сих пор носит мантию городского парка, запылённую и выцветшую, точно сумасшедший, нашедший на свалке норковую шубу. О достойном прошлом свидетельствовали зияющие дырами асфальтовые дорожки, останки скамеек, да потухшие навсегда фонари. Когда днём выходишь из леса и приближаешься к жилым кварталам, в просветы листвы видны стены многоэтажек, и легко себе представить что это дышит холодом и сумраком древний шотландский замок.
  За ночные походы в лес с меня бы содрали три шкуры, но я ни разу ещё не давал к этому повод. Я был очень послушным ребёнком, а теперь, видно, что-то произошло. Кто-то дотянулся до моей колоды и подтасовал карты, подложив туда незнакомую масть. А мне... мне теперь учиться ими играть.
  Здесь, под драными юбками лесных нищенок, царила настоящая ночь. Встреться на моём пути вдруг яма, я бы ухнул в неё, не успев даже вскрикнуть. Неплохое испытание для слабых духом маленьких мальчиков, коим, как ни стыдно это признавать (но почему-то сейчас это признаётся проще всего) я и являюсь.
  И вдруг, когда тело уже совершало движения, призванные изменить мой курс на прямо противоположный, впереди забрезжил огонёк. Та самая "вдовья свечка", которую можно было видеть из окна. Сердце стучало где-то в висках. Я чувствовал себя на пороге великого открытия, настолько серьёзного, что оно, посчитав меня за назойливого комара, могло прибить ударом ладони.
  Уши уловили странное бормотание. Тогда казалось что это голоса в голове - те самые, противоречивые. Один голос говорит: "ну же, не трусь, мальчик". Другой: "давай, делай ноги; влезешь в это - неприятностей потом не оберёшься; лучше посиди дома, почитай книжку". Эти голоса пытаются разобраться между собой и решить, что мне посоветовать. Но я ошибался: "вдовья свеча" дрогнула, пустив бродить по округе целые вереницы теней, и бормотание вдруг стихло. Зато заговорили глаза: наперебой они спешили донести странную картину.
  Там, в круге света, стоял ворон человеческого роста. На нём - балахон с капюшоном, вроде тех, что любят носить дворовые мальчишки, из штанин торчат тощие лапы о четырёх пальцах, обтянутые грубой кожей. Крылья вскинуты над головой, как будто ворон был учёный и плясал под какую-то популярную мелодию.
  Я икнул... всё это довольно нелепо, но попробуй-ка ты совладать со своей диафрагмой, когда перед глазами такое! Икнул - и ворон подскочил на месте. Капюшон свалился, открыв взгляду плешивую голову с ярко-красными прожилками. Перья там топорщились; кажется, о них можно было порезать палец.
  Птица неуклюже обернулась, облезлый клюв раскрылся... и вдруг стал раззявленным в крике ртом, принадлежащим вполне человеческого вида существу. Я грохнулся на землю на все четыре конечности, пополз прочь, будто паук, пытающийся выскользнуть из тени огромного тапка.
  - Что ты тут делаешь? - воскликнул ворон мальчишеским голосом.- Шпионишь?
  Каким-то образом мой рот оказался полон листвы, мокрых семян и земли. Я не мог ответить. Они как будто пустили корни в глотку. Я узнал Витьку (Витьку-бандюка, как называла его мама), но теперь в голове вихрем носилась добрая сотня сомнений: точно ли это он? Откуда эта чернота на щеках и шее, как будто туда, под кожу, впрыснули чернила? И голос... Мальчишка кричал, но крик этот получался не громче, чем если бы кто-то вопил голосом садового гнома.
  - Отвечай, когда с тобой разговаривают, - шипел Витька, и я вцепился в землю, но это не помогло - она всё равно ушла у меня из-под рук, оставшись только под ногтями. Меня вздёрнули за шиворот, будто кутёнка близорукий старик!
  - Я... прости, - залепетал я. - Я не хотел шпионить. Хотел только посмотреть. Я видел свет, и...
  Скосив глаза на источник света, я увидел старинный фонарь с отворяющейся дверцей, хотя светила там натуральная электрическая лампочка. Это фонарь венчал трухлявый пень, как вечер тёплого телевизора венчает трудовой день - например, папин. Витька схватил его (фонарь, конечно же - не пень) поднёс к моему лицу, придирчиво его разглядывая. Меня будто бы ударило током: зубы клацнули друг об друга.
  - Ты с третьего подъезда, - наконец, проворчал он. - Я тебя запомнил!
  - А ты-ы что, маньяк? - спросил я.
  Пелену, что застилала Витькины глаза, вдруг разметало каким-то внутренним ветром. Увеличенные его зрачки медленно обретали нормальные размеры.
  - Ты видел здесь маньяков?
  - Сейчас вижу, - сказал я, бешено замотав головой. Потом мне в голову пришла не менее пугающая идея, которую я поспешил озвучить. - А может, ты вампир?
  - Книжек начитался? - грубо спросил Витька, разжимая свою огромную лапищу. - Как тебя зовут-то?
  - А ты не помнишь? - пискнул я, торопясь принять вертикальное положение и отряхивая коленки. - Иван меня зовут.
  - С чего я тебя помнить-то должен?
  Не отрывая один глаз от Витьки, вторым я как мог изучал местность. Помимо фонаря здесь было множество занятных вещей. Игральные кости, например. Несколько перьев и какие-то странные ленточки на ветвях маленькой стройной ёлочки. Витькин рюкзак валялся прямо на земле, как большая голодная жаба, задумавшая всё это сожрать. Будто не в лес попал, а на открытие экспозиции в музее.
  Потеряв бдительность, я с таким суеверным ужасом уставился на птичьи перья, что выражение лица мальчишки поменялось. Он взглянул на меня более пристально, а потом спросил:
  - Ты видел, да?
  - Нет, - соврал я.
  - Ви-идел, - протянул Витька, ухмыляясь и потирая руки.
  - За мной мама должна прийти, - снова соврал я.
  - А она знает, что ты в лесу? - насторожился Витька.
  - Нет. Но она увидит свет и придёт.
  - Ну уж нет! Чтобы взрослые пошли на этот свет? Они же не идиоты, не чокнутые как ты! Скорее всего, твоя мать ничего не увидит. Это свет не для всех. Только для тех, кто готов за ним следовать. Я тебе даже больше скажу - когда я в первый раз сюда пришёл, света здесь никакого не было. Было просто тепло. Тепло, которое чувствуешь внутренностями. Печенью, селезёнкой, и так далее. Я пришёл за ним как на запах хороших сигарет.
  Я пялился на Витьку как на кота, который вдруг заговорил по-немецки. Челюсть его отвисла, глаза широко открыты и, кажется, вот-вот вывалятся из кожаных карманов и упадут на землю. Мне внезапно стало интересно. Страх прошёл, зато пришло ощущение нереальности происходящего. Витька, гроза дворов и вечное бельмо на глазу всех матерей и бабушек у подъезда, стал куском пластмассы, отдалённо напоминающим человека. Я подавил желание протянуть руку и потрогать его лицо только из опасения проделать в нём дыру.
  - Смотри, - сказал Витька, указав на фонарь. - Как думаешь, почему он горит?
  - Электричество?
  - Какое, к чёрту, электричество в лесу? Видишь это?
  Он откуда-то достал и покрутил перед моим носом проводом с вилкой. Фонарь зачах, как цветок, под корнями которого устроили гнездо мыши-полёвки.
  - Ты втыкаешь его в землю? - не понял я, загородив ладонью лицо. Витька что-то сделал, и к нашему единственному здесь источнику света вернулась воля к жизни.
  - Зажимаю между пальцев, - сказал Витька, подняв ногу и пошевелив пальцами. Тут я увидел, что штырьки вилки и правда зажаты между пальцами его левой ноги.
  Он несколькими ловкими движениями вывернул лампочку из патрона. Она, против ожидания, не потухла, а осталась гореть у него в пальцах.
  - Как ты это делаешь?
  Витька меньше всего в моих глазах смахивал на дешёвого фокусника. Впрочем, я уже понял, что здесь нечто большее, чем просто фокусы. Пожатие плечами, которым он ответил, напомнило мне реакцию отца, когда я спрашивал у него, доедет ли облако, которое он назвал "африканским экспрессом" (экспрессом - из-за схожести с паровозом, а африканским - из-за куцей трубы, которую, как сказал отец, "растерзали грифы и обглодали гиены") до пункта назначения.
  Из зарослей, похожих на спутанные волосы, вдруг метнулась тень. Я вскрикнул: едва коснувшись круга света, она растворилась в чаще. Тяжёлое, человеческое дыхание мерещилось там, во тьме. Пока мы с Витькой разговаривали, наступила подлинная ночь.
  - Что это?
  - Похоже, собака.
  Витька насторожился. Нижняя губа его как будто наливалась свинцом, сползала вниз, обнажая зубы.
  - Что, просто бродячая собака?
  В свете последних событий, слово "просто" звучало в моих устах так же неестественно, как: "мама, тараканы по ночам собираются на нашей кухне в квинтеты и устраивают музыкальное состязание".
  - Не обычная. Это одна из ЕГО собак.
  На моём лице так живо читался вопрос, что Витька не мог не снизойти до короткого разъяснения. Кажется, он даже испугался, что у меня сейчас хлынет носом кровь.
  - Маньяк. Сопляк!..
  - Маньяк-сопляк?
  Он разозлился, пошёл на меня, размахивая руками.
  - ОН - маньяк! А ты - сопляк! Из-за тебя я забыл про ритуал... Знаешь, к чему это привело? ОН смог подослать разведчиков! А ещё может натворить делов где-нибудь у нас под носом. О, не удивляйся, если вернёшься и обнаружишь, что твой дом рухнул! Не удивляйся, если всю следующую неделю будет лить дождь с градом или если кто-то из твоих друзей вдруг найдёт на себе клеща, заражённого смертельной болезнью. Просто знай, что всё из-за тебя. Ты всё испортил. Иди домой, там, наверное, тебя уже под всеми диванами ищут. Во всех шкафах.
  - Я не могу, - скулил я как побитая собачонка. - Предки, наверное, даже не хватились.
  - Почему это?
  Витька остановился, приперев меня к стволу коренастого дуба.
  - Мама и папа ссорятся. Когда они ссорятся, они ничего не видят. Роняют со стола всё, что под руку попадёт. Один раз папа уронил меня, с тех пор я стараюсь держаться от них подальше в такие моменты.
  Вторую причину - что мне до чёртиков страшно идти впотьмах через лес - я благоразумно умолчал.
  Витька сплюнул, едва не пробив в земле кратер. Рявкнул:
  - Тогда сядь и сиди. Смотри, как я буду всё исправлять.
  Приготовления были лихорадочны, движения дёрганы. Он взял в руки игральные кости, сложил вместе ладони и долго тряс, позволяя костям грохотать там, внутри. Под получившийся ритм, казалось, начинала танцевать земля - так может выплясывать дядечка при костюме и с портмоне, не сняв очков, не дрогнув ни единим мускулом на серьёзном лице. Я чувствовал себя будто на качелях, которые с верхней точки готовы ринуться куда-то вниз. Чтобы обрести хоть какую-то устойчивость, я протянул руку, имея целью ухватиться за ветку молодой берёзы. И, отпрянув, едва не свалился навзничь: кора суха и горяча, будто высохшая на пустынном солнце кисть заблудившегося там бедолаги.
  Позволяя рукам делать свою работу, Витька выпустил на волю язык.
  - Каждую ночь я выхожу сюда, чтобы отправить зов духам. Я вызываю их, чтобы потолковать с каждым по очереди и убедить их хранить мой двор от злого человека. Убедить их войти в меня - он похлопал себя по животу, - чтобы я мог охранять. И остальной Круг, выходит, хотя от него мало толку.
  - Что ещё за Круг? - спросил я шёпотом. От всего этого веяло древними тайнами... хотя, что общего с древними тайнами может быть у двенадцатилетнего пацана из городской черты (если, конечно, он не герой детских детективных новелл), не представлял.
  - Дилетанты, - поморщился Витька. - Думают, что спасают мир, хотя речь идёт лишь об одном дворе. Надутые, как павлины.
  Это слово меня доконало. Дилетанты, надо же! Я чуть не взвыл в голос.
  - В тебе тоже это есть, - вдруг сказал он.
  - Что есть? - не понял я.
  - Бездна. Я чувствую её. Вроде дыры в асфальте, куда может угодить колесо твоего велосипеда. В этой дыре может расти трава - настоящая живая трава. Для плохих людей она выше самого высокого забора. Если возвести этот забор в нужном месте, он может здорово помешать их планам.
  - Что это всё значит?
  - Что ты тоже можешь разговаривать с духами. Попробуй. Скажи что-нибудь!
  - Привет! - пискнул я.
  Витька нахмурил брови, так, будто обсасывал косточку от винограда. Где-то наверху закричала сойка, и этот звук, резкий, как скрип ногтей по стеклу, будто убедил в чём-то мальчишку. Удивительно, но он смотрелся естественнее бардака у меня на столе - а это, знаете ли, много значит! Клянусь, в тот момент я хотел бы находиться с Витькой на одном уровне, пусть он и выглядит как затасканный бог умирающего городского парка и окрестных подворотен.
  - Ты ещё не готов, - буркнул он, утратив ко мне интерес. - Приходи сюда один, ночью, с источником света. Садись и жди. Только так ты сможешь с ними познакомиться. Они сами захотят завязать с тобой дружбу. Ты не чувствуешь шаманскую болезнь? У тебя не сводит судорогой конечности? Не болит голова?
  Я подумал, что и в самом деле пару раз просыпался с головной болью. Ноги ломит, но это оттого, что неделю назад перекупался в речке. Так всю неделю и ломит.
  - Я могу разговаривать с тобой с и духами, потому что я очень сильный шаман, - без малейшей скромности сказал Витька. - Круг собирается вместе потому, что они слабаки, и иначе не могут. Но лучше бы тебя тут не было. Страшно отвлекаешь. Знаешь что, давай, тикай отсюда домой. Мы ещё встретимся.
  Это звучало, как обещание порвать мне глотку не сегодня, а как-нибудь потом. Но всё-таки я чувствовал гордость: то, что я сумел раскусить Витьку, сделало меня в его глазах значимым. Из безымянного мальчишки на два года младше (для мальчишек - настоящая пропасть, непреодолимая разница), я превратился чуть ли не в равного - по крайней мере, я на это надеялся.
  Так я побывал на настоящем шаманском ритуале, а заодно понял, что жидкую рощу, с которой мы бок-о-бок провели отрезок времени - я рос, она продолжала прибывать в своём вечном умирании - населяет нечто большее, чем несколько облезлых белок да ржавых на вид синиц.
  Дома, однако, мне пришлось вернуться к реальности.
  - Где ты был? - набросилась на меня мама. Она была бледна, будто я, как в солнечном детстве, нарисовал её на асфальте мелом. Папа маячил в дверях комнаты, его лицо тоже не предвещало ничего хорошего. - Мы с ума здесь сходили.
  - Гулял, - ответил я.
  Кажется, они хотели устроить грандиозный разнос, такой, какой ещё не видывала история педагогики и воспитания детей, но так были измотаны собственной ссорой, что, переглянувшись, отправили меня спать. Меня же это совершенно не волновало - я пребывал в полнейшем спокойствии. Я видел паука их раздора - он маячил на белом потолке, отбрасывая яйцевидную тень, а потом переполз на стену и спрятался в вытяжке, просочившись сквозь решётку. В затылке, как под куполом цирка, звучал голос: "Только один вечер на арене...", и я, как по мановению волшебной палочки, начинал видеть причинно-следственные связи вещей.
  Я чувствовал боль в суставах, сильно зудели глаза, и мне думалось: "вот она, шаманская болезнь!"
  Зарывшись, наконец, в барханы кровати, я стал размышлять о том, что произошло. Я всегда ужасно боялся собак, и боялся темноты, и вообще, кажется, всего боялся, но в те минуты, пробираясь по тихому пролеску обратно к дому, думал исключительно о ломоте в собственных суставах. О внутренних органах, которые трением друг об друга, казалось, вот-вот высекут искру. Собачьи лапы стучали где-то неподалёку, тыльной стороной рук я чувствовал звериное дыхание и слышал влажно чавкающий язык. Витька остался позади, но он как будто сопровождал меня всю дорогу до ближайшего фонаря: он бешено хохотал, оглушительно сморкался и раскидывал вокруг себя из рюкзака какой-то мусор - может, это было отравленное мясо для собак. Хлопки в ладоши звучали как разрывающиеся петарды. Если таков он - как сказала как-то наша учительница по русскому: "будто из пещеры вылез", - то каковы эти духи, с которыми он разговаривает? Духи помоек и вульгарного поведения... Хотел бы я иметь с ними что-то общее?
  Нельзя сказать, что я не мечтал стать таким как Витька - он же невероятно крут! О его манере держаться, о том, с каким достоинством жуёт он кончик спички или зубочистки и проходит мимо, как гусь, заправив руки в задние карманы, можно снимать фильмы. А теперь ещё и это!
  Я твёрдо решил приложить все усилия. Тоже хочу стать крутым! Спасать дворы и целые вселенные, беречь деревья от когтей котят...
  С перепутанными мыслями в голове я уснул.
  
  Следующие несколько дней я прибывал в глубокой задумчивости. Читал словари, перебирая различные варианты слова "шаман" и его производных. Может быть, чтобы всё это мне просто приснилось? Каждый вечер знаменовался бдением на балконе: я изучал однородную, похожую на заплесневелый сыр, массу леса. Папа даже назвал меня старой девой, но мне было всё равно - я искал глазами искорку электрического фонаря, который работает от детских пальцев (как мне удалось выяснить - такого не может быть), но всё без толку.
  В конце концов, в тёплый, разбухший от дождя вторник я заставил себя выйти на улицу. Я был почти уверен, что всё зря, и что тем вечером меня просто похищали инопланетяне, оставив в котелке вариться бредовую идею о дворовом шаманизме... и нос к носу столкнулся с причастными к этому людьми. Пятеро ребят от семи до тринадцати лет, среди которых одна девчонка. Для такого разнородного состава они держались необычайно тихо, не отходили друг от друга ни на шаг, словно близнецы. Никого кроме меня они караулить не могли.
  - Эй, ты! - окрикнул самый старший, худощавый и похожий на ощипанного индюка парень.
  - Я вас не знаю, - сказал я, всё ещё надеясь избежать столкновения. - Меня за хлебом мама послала.
  Но эти пятеро, похоже, точно знали, кого ищут.
  - Подождёт твой хлеб, - сказала девочка. Была она, похоже, на одной из главных здесь ролей - хотя по степени опрятности до остальных ей было далеко. Кепка набекрень, джинсы по колено испачканы в земле, в волосах - будто птичье гнездо. - Отойдём. Нужно поговорить.
  - Куда это?
  Вместо ответа парень, который первым ко мне обратился, показал пальцем на гаражи.
  Я хотел пойти сам, но они схватили меня под руки и повели. Со стороны, наверное, это смотрелось как игра: я не стал вырываться и брыкаться, а поджал ноги и повис на руках своих конвоиров. Но после того как кто-то (скорее всего, девчонка) отвесил мне сзади оплеуху, желание придуряться отпало.
  По мере того как мы шагали между шеренг железных коробок, ручейки пота всё сильнее щекотали мне шею. Не бывает такого, чтобы дети вели себя настолько тихо! Ребята моего возраста могут играть во взрослых сколько угодно, но младшие... Семилетний мальчишка, чей затылок я всё время видел перед собой, не голосил, не грыз ногти и не игрался на ходу в бомбардировщик времён второй мировой. Что-то невидимое занимало его целиком - приоткрытый от удивления рот, движение подбородка в беспомощной попытке уследить за чем-то скрытым от взгляда. Малыш был похож на завороженного цирковым представлением зрителя, которого к тому же вытянули на арену.
  В конце этой затянувшейся сцены мы углубились в лес и, продравшись сквозь заросли орешника, оказались на крошечной полянке, посреди которой лежал перевёрнутый каркас скамейки. Меня толкнули в спину; обернувшись, я едва удержался оттого, чтобы не расчихаться. Пять пар заинтересованных, строгих, досадующих, любопытных глаз не заглядывали разве что ко мне в рот, зато кое-кто совершенно определённо присматривался к моим ноздрям, будто всерьёз собирался увидеть там продетую через кольцо кость, как у африканского аборигена, или ведьмины волосы.
  - Давай, - потребовала девочка. - Сделай что-нибудь.
  - А что нужно делать? - спросил я, чувствуя, как стучат в стенки черепа молоточки паники.
  Все пятеро переглянулись.
  - Как что? Ты хочешь вступить в Круг или нет? Так покажи, на что ты способен.
  Так вот кто они такие... Круг, о котором упоминал Витька! Они похожи на него, как золотая рыбка похожа на матёрого речного окуня.
  - Но сейчас же день.
  - Если ты стоишь того, это тебе не помешает, - сказал старший парень. Насмешливо прибавил: - Думаешь, духи, типа, в отпуске днём, а ночью в очередь выстраиваются, чтобы тебя выслушать?
  Я вспомнил, как Витька притворялся вороном. Мне, конечно, далеко до большой чёрной птицы, воспетой во множестве страшных сказок и фэнтези-историй, но воробышком - да, воробышком можно попробовать обернуться.
  Отчего-то я не сомневался, что получится. Наверное, Витька своим небрежным "в тебе тоже это есть" переставил мебель в моей голове так, что каждая из подъездных старушек, с которыми я прилежно здоровался, войдя туда, воскликнула бы: "неужели здесь живёт тот вежливый мальчик! Не могу в это поверить!"
  Но не я успел открыть рот, чтобы изложить эту идею, как мои пленители заголосили все одновременно - словно семейка лягушек на болоте, приветствующая наступление ночи.
  - Давай, покажи свои ноги. Если ты и правда из наших, на левой у тебя будет шесть пальцев...
  - А ну-ка, спой для нас. Я знаю, каким у шамана должен быть голос...
  Белобрысый мальчишка сильно младше меня стиснул кулачки. Он явно за меня болел.
  - Возьми камень и сделай из него жабу. И чтоб прыгала!
  Я покачал головой.
  - Могу только обернуться воробьём. Ну, то есть, попробовать.
  Все закивали, кто со скепсисом, а кто с надеждой. Понять бы только, как это работает... Я вообразил тонкие лапы, движения, похожие на движения рук армянки-торговки на рынке, деликатный клюв, которым так удобно подбирать с земли зёрнышки, представил, как я примеряю всё это на себя, словно свежую, ещё дышащую фабрикой и крахмалом, школьную форму. Присев, попытался подпрыгнуть, как маленькая птичка. Запутавшись в ногах, чуть не упал и в отчаянии взмолился неизвестно кому: "пусть всё получится, и эти люди увидят то, что их удовлетворит!"
  Деревья печально качали головами под свинцовым небом. Они напоминали стариков, которые осматривают новорожденного ребёнка, чтобы признать его неполноценность.
  - Да ты же ничего не умеешь!- послышался голос девочки. - Антон, по-моему, он нас дурит.
  Я огляделся и увидел, что надежда на всех лицах сменилась брезгливостью.
  Старший (именно его звали Антоном) протянул ко мне руку, схватив как щенка за шкирку, потащил наверх, как будто хотел окунуть головой в самое небо. А затем резко, без предупреждения, сыграл на моей челюсти какую-то ужасную мелодию своим кулаком.
  - За что? - прошамкал я, чувствуя, как реки крови выходят из берегов.
  - Я скажу! - воскликнул самый маленький, вытянув вверх руку как на уроке. - У шаманов, таких как мы, зубы вырастают сами собой. И очень быстро!
  - Покажи-ка, - повелительно сказал Антон и, не дожидаясь пока я исполню его требование, полез пальцами в рот.
  Беззвучно рыдая, я перекатывал языком выбитый зуб. Выплюнуть его в рожу обидчику у меня никогда бы не хватило смелости. Перед глазами плясали искры, будто лес вокруг пылал, а дети, что меня обступили, медленно превращались в горстку пепла... я страстно желал, чтобы так оно и было.
  - Ничего, - резюмировала девочка, присовокупив крепкое нецензурное слово. - Витька ошибся.
  Они расступились, дав мне упасть. Ноги не держали, и я скосил глаза: вдруг они уже превратились в воробьиные лапы? Я бы доказал им тогда... доказал, что я не хуже, что тоже могу делать замечательные, волшебные вещи.
  Антон пнул меня ногой под рёбра.
  - Это чтобы ты знал цену, которую придётся платить за попытку выдать себя за шамана. И познал цену нашего разочарования. Держись подальше. Иначе будет хуже.
  Я боялся, что они все будут меня бить, но они просто повернулись и ушли. Было слышно, как хрустит под подошвами кроссовок листва и этикетки от пластиковых бутылок.
  Осколок зуба мешался и будто бы грохотал там, между щекой и языком. Лес полнился тётками с их маленькими мохнатыми собачками, мужчинами, которые кидали палки своим овчаркам. Истекая горькой обидой, я брёл домой. Где они все были, когда меня избивали? Или это тоже часть их зловредной шаманской магии? Меня окликнула баба Таня из двадцать пятой квартиры (её коккер-спаниель по кличке Проппер приветственно лаял), но я не обернулся и ускорил шаг. Она близорука, пусть думает, что обозналась.
  - У тебя вся спина грязная! Ты что, с гаража упал? - кричала баба Таня и смотрела, как я ухожу прочь, качая головой. - Эти мальчишки...
  Родители уже пришли с работы, но, кажется, даже не услышали, как я отворил дверь. С некоторых пор они пребывали в каком-то своём мире, словно прослушивая эфир на большой глубине каждый из своей подводной лодки. Такое повторялось всё чаще, продолжалось дольше. Вставая ночью в туалет, я видел, что в их комнате горел свет и мерцал телевизионный экран, калёным железом выжигая всякий намёк на личную жизнь. Я был уже достаточно взрослый и понимал, что это значит.
  Сейчас нездоровая обстановка дома была мне только на руку. Я просочился в ванную, как следует умылся и засунул грязную майку и штаны в стиральную машину. Щека дико распухла. Я вспомнил, что проглотил выбитый зуб, и вдруг ясно почувствовал его у себя в животе. Казалось, он пророс там, подобно семечку, и внутренности мои раздвигают и перемещают ветви какого-то странного дерева. Я также вспомнил, что наглотался крови, и, почувствовав тошноту, вдруг понял, что обидчикам это не должно сойти с рук. Будь они хоть кругом, хоть параллелепипедом!
  И лучшей местью будет, если я вдруг окажусь не тем, за кого они меня приняли. Если я стану самым могучим шаманом и смогу исполнить такие фокусы, какие ни Антон, ни эта девчонка в глаза не видывали.
  Сегодня же ночью я иду в лес.
  Решив так, я с десяток минут просидел в ступоре. Нужно подготовиться. Витька сказал, что Круг "читает слишком много литературы", а я не хотел иметь с Кругом ничего общего. Поэтому, заставив себя действовать, я не стал искать в интернете книгу "прикладной шаманизм" или что-то вроде того - всё равно на это не хватит времени. Вместо этого занялся поиском портативного источника света. У папы был мощный фонарик, но вряд ли шаман с фонариком вызовет у духов что-то, кроме гомерического смеха или первобытного ужаса. У Витьки, конечно, была электрическая лампа, но втыкал он её не в розетку, а между собственных пальцев - это далеко не одно и то же. В магазине редкостей и сувениров можно прикупить керосиновую лампу, но - я проверил и даже перепроверил - у меня не хватит денег. У меня не хватило бы денег даже после дня рождения, в те несколько дней, когда я слыл первым богачом на деревне (то есть перед тем, как растратить всё на вкусности, колу и компьютерные игры). Идею запастись свечами я почти сразу отбросил - будет похоже на кладбище, а кладбища я не переношу с детства. Кроме того, их очень легко потушить. Одно неверное движение, поднявшийся ветерок - и ты в полнейшей темноте.
  И вдруг я вспомнил про фонари. Да-да, те самые, что стоят вдоль асфальтовых дорожек. Они перегорели давным-давно, но если я сумею заменить в одном из них лампу - он же будет работать, правда? Выглядят они что надо. Отчего-то мне казалось, что духам такие фонари должны нравиться.
  Я знал один фонарь... точнее, знал одно пригодное для лазанья дерево, с которого легко дотянуться до плафона (или как он там называется у уличных фонарей?). Решено! Именно туда я и отправлюсь с наступлением темноты.
  Пока я рылся в коридорном шкафу в поисках подходящей лампочки, мама прошла мимо с несколькими бутербродами на тарелке. Она вновь не заметила разрухи на моём лице - как это можно было не заметить, не представляю. Всё равно, что пройти мимо только что снесённого здания и даже не чихнуть от пыли.
  - Готовишься к школе? Тебе, наверное, понадобится репетитор по математике, как в прошлом году.
  - Да нет, мам. Как-нибудь справлюсь.
  - Ну, как знаешь, милый, - сказала она, скрываясь за дверью комнаты, словно затворившая створки раковины устрица.
  Почему-то я не смог вспомнить, какое сегодня число. На дворе август, точно. Листья на деревьях уже пригубили жёлтого напитка, который скоро разольётся по их венам смертельным ядом. Все настенные календари застряли между июнем и июлем, словно уснувшие на нагретом солнцем камне ящерки.
  Папа допоздна был на работе. У мамы свои хлопоты. Я мучился бездельем. Внутри будто осушали одно за другим болота, в которых прежде прятались мои секреты, и вот они все на виду, и вот - уже не имеют значения. Каждая конечность попеременно считала своим долгом поныть, словно вспоминая о переломах, которых никогда не было.
  Что значит быть шаманом? Почему я хочу им стать? Только ли гнев тому причиной? Сначала я ответил себе "да", хочу наказать тех ублюдков из Круга, показать им, но чем больше думал, тем больше закрадывалось сомнений. В конце концов, я признался себе: это всё Витька. Он выглядит как человек, который точно знает, что делать в той или иной ситуации. Конечно, он слегка мрачноват, и я боюсь его до колик, но я легко мог представить как он, наплевав на все проблемы, на школу, конфликт с родителями, на друзей и врагов, раскинув руки, бежит по полю вдогонку заходящему солнцу, и там же, среди ароматной ржи, остаётся ночевать.
  Он - идеальный человек, и я хочу быть на него похожим.
  Почти полчаса я ждал, пока мама зайдёт ко мне и пожелает спокойной ночи, но сегодня, видно, снова был не тот день. Поэтому я выключил свет, смастерил из пледа и нескольких подушек подобие тела под одеялом, и, тихо прокравшись в коридор, выскользнул за дверь. На самом деле, мамино лицо я видел перед сном в последний раз, кажется, неделю назад. Об этом стоило бы поразмыслить, но... не сейчас. Не когда я в паре шагов от силы, которой может позавидовать любой подросток, поклонник комиксов про Ворона и книг о Гарри Поттере.
  
  Неудача поджидала меня уже на начальной стадии плана. Забравшись на дерево и приблизившись к столбу, я увидел, что лампа под плафоном оказалась совсем другой. Она была еле видна в паутине, лежащая на подушке из опрелой листвы, большая, вытянутая, совсем не похожая на то, что я захватил с собой. Какой же я дурак! Мог бы догадаться и всё-таки взять свечи или фонарь. Вернув ноги земле, я отправился в унылый вояж вокруг фонарного столба и останков скамейки, напоминающих стоунхендж. Потом уселся на асфальт, привалившись спиной к стволу дерева, сердито положив ладони на колени. Любой другой сдался бы и пошёл домой. Но не я. Во мне есть одна-единственная упрямая жилка, которая становится твёрдой тогда, когда её об этом не просят, но никогда - в нужный момент. Она всегда себе на уме, и как будто лучше меня знает, как поступить. И вот теперь, повинуясь её натяжению, я твёрдо для себя решил: не уйду. Сейчас я больше всего был похож на вора, обдумывающего тёмные дела.
  Укутанные облаком шушуканий и приятных взаимных прикосновений, моё убежище миновали запоздалые гуляки - обнимающаяся семейная пара. Меня они не заметили. Я смотрел вслед и думал: что может заставить двух людей так хорошо друг к другу относиться? Потом стал думать - исчезни я вдруг без следа, родители хватятся, только заметив, что за завтраком в моей тарелке не убывает каши. И то, наверное, некоторое время будут думать, что я просто зашёл в туалет или ванную.
  Интересно, пришёл ли уже папа с работы?
  Где-то рядом несколько минут как раздавалось тяжёлое, влажное сопение. "Собаки, - подумал я. - Обычные дворовые собаки". Наверное, им одиноко по ночам, когда все сердобольные бабушки отправляются спать, и тогда, сбиваясь в стаи, животные обнюхивают в темноте человеческие следы, грезя о тепле очага и миске с собственным именем. А потом на небо карабкается луна в белом платке-накидке, почтенная дама, и они служат уже ей, вскидывая морды и воя как гиены.
  Эти собаки не лаяли и вообще кроме сопения не издавали никаких звуков, они будто спустились с небес на крыльях и приземлились на лапы с остриженными когтями. Я запрокинул голову и увидел как под свинцовой крышкой туч, словно лепестки белой омелы, носятся летучие мыши.
  И тут почувствовал, что совсем рядом кто-то стоит. Угроза была почти осязаемой - казалось, протяни руку, я мог бы ощутить пальцами ткань одежды.
  "Витька!" - хотел окликнуть я, но сдержался. Присмотревшись, увидел, что это не он, и не кто-то из Круга. Этот человек выше... куда выше, пусть и почти такой же тощий. Рубашка его болтается на костлявых плечах, между рёбер, кажется, можно разглядеть дубы на другой стороне дороги. Лицо у него как лезвие топора... или это и есть топор, занесённый над головой - оттого пришелец и кажется таким высоким? Я вдруг вспомнил слова Витьки, малолетнего дворового бандита: "двор теперь под моей защитой". Он, кажется, упоминал маньяка... ну да, точно! Я слабо представлял, как ритуалы, большая часть которых наверняка родилась в голове пацана, могут защитить от настоящего маньяка, такого, что расчленяет трупы. Возможно, сам шаман и будет в безопасности, потому что любой уважающий себя маньяк посчитает дурным тоном убить мальчишку, что в одиночку ходит по ночам в лес и пляшет при свете фонаря, но что касается всех остальных...
  Несмотря на то, что я сам примерял к своей голове шапочку шамана, мысль эта не успокаивала. Зажмурившись, я вообразил Витька, безумно хохочущего и распугивающего всё живое вокруг взрывами петард. Помогло. Страх отступил, даже фигура маньяка заколебалась, будто парус под порывами ветра. Возле его ног увивались собаки, с десяток собак, каждая на поводке, разноцветные и разные по толщине верёвки давно уже перепутались между собой. Я чувствовал запах тухлятины из их пастей...
  Он не может ко мне приблизиться! Не знаю что я сделал (откровенно говоря, я готов был себе признаться, что не сделал абсолютно ничего), но это работает!
  Я вскочил, будто сжатая и отпущенная пружина, принялся скакать вокруг столба. Под моими пятками как будто разожгли огонь, голова пылала. Я хотел бежать до края мира, высоко вскидывая коленки, словно первый марафонец. Нет, я по-прежнему до дрожи боялся тихую высокую фигуру и его домашних (домашних ли?) любимцев, но теперь я знал что делать. Отчаянно разболелась челюсть, но я заглушил эту боль другой: подскочил к держащейся на честном слове скамейке и выломал оттуда доску. Теперь саднили ладони. Ощущать эту боль было приятно, как купать руки в шерсти любимого кота.
  Я должен быть готов пересечь океан или хотя бы просто бросить всё и уехать из родного города - вот что пытался донести до меня Витька! Только по-настоящему свободный человек может стать шаманом!
  С доской наперевес я двинулся на маньяка. Собаки на поводках заскулили и принялись отступать, виляя задами: задние лапы их путались в верёвках. Мои волки наступали на них, рыча и щёлкая зубами... я сам стал волком, встопорщив на затылке волосы и зачерпнув ногтями столько земли, сколько могло под ними уместиться.
  Барабанов и бубнов не нужно - и ими я тоже стал, творя ритм собственными пятками. Кажется, духам понравился мой танец: полноте, да были ли эти духи? Или Витька, грохоча петардами и вопя во всю глотку, примчался на выручку? Я захохотал, чувствуя себя слюнявым идиотом, который чуть не на старости лет поверил в сказки...
  И тут надо мной, будто над клоуном на цирковой арене, загорелся свет. Я не увидел ни собак, ни волков, ни высокого человека в бесформенных брюках и рубахе на голые рёбра. Только дорожка, убегающая в арку из дубовых и кленовых ветвей, да прорастающие в рыхлой земле жёлуди. Если собаки здесь и были - асфальт не сохранил их следов.
  Я поднял голову к плафону фонаря и увидел, что белый шарик лампочки, похожий на пузырёк воздуха в сумеречном придонном мире, светится слабым, приветливым светом. К нему со всех сторон ринулись тучи мошкары, как будто только того и ждали.
  Спокойствие укрыло меня с головой. Я знал, что стал тем, о ком говорил Витька - настоящим городским шаманом, тем, кто стоит на страже. Нет, храбрости не прибавилось, я вряд ли мог что-то поделать с человеком, который бы по-настоящему желал мне зла... просто шаманы - они другие. Им никто не указ. Творят своё древнее волшебство, сигая по гаражам, сажая семечки от ворованных яблок в бесплодную, мёртвую землю, слушают, как бьётся сердце новорожденной сосёнки, на полном серьёзе разговаривают с голубями, сидя на бордюре между забором и мусоркой. Учителей они игнорируют - чему, интересно, почтенные матроны и серьёзные, бородатые мужчины могут научить сбежавших из клетки мышат? И даже родители про них забыли... горько признавать, но сидя под слабо светящимся фонарем и размышляя, я решил, что кусок пирога, лежащий у меня на тарелке, гораздо слаще. Витька бы сказал: "бери сейчас, впейся в него зубами - плевать, что будет потом!", и я намеревался так поступить.
  С приходом утра пришла усталость, а вместе с ней - понимание, что я себя изменил. Что-то подвинулось в голове, громоздкий, скучный шкаф открыл люк в подземелье, полное загадок. Моя жизнь теперь изменится.
  Я поднялся, отряхнул одежду от росы и пошёл домой. Нужно вернуться прежде, чем проснётся мать.
  
  - Ты что-то задумал, - утверждал Димка, мой лучший друг. Вместе мы намотали многие километры, начав, правда, с беседки во дворе детского сада, вокруг которой когда-то нарезали круги на трёхколёсных велосипедах, радостно хохоча.
  Он был прав - последние несколько дней я пребывал в замешательстве. Дома установился относительный порядок: мама и папа снова помирились. Вопрос - надолго ли? Они тщательно избегали скользких тем, разговаривали обо всяких пустяках, словно два поезда, едущих по разным колеям, которые никогда не пересекутся. Иногда мне хотелось собрать их в одной комнате и спросить: "мама, папа, почему вы избегаете друг друга?" Но я молчал. У меня было о чем подумать.
  - Перевернуть мир, - сказал я, чтобы отделаться. На самом деле я думал перевернуть себя, чтобы вытрясти из тёмного чулана собственного сердца всё, что там спрятано.
  - Широко замахнулся, - улыбнулся Димка.
  Мы, находясь на вершине холма и, приняв позы двух ковбоев обозревающих собственные владения, восседали в сёдлах велосипедов. Димка наслаждался тёплым утром и жевал "самокрутку" из листьев подорожника и мяты, я старался ему подыгрывать, как мог. После памятной ночи меня трудно было узнать... да что там - я сам себя не узнал, шарахнувшись вчера ночью по дороге в туалет от отражения в зеркале! Холм, окружённый солидными многоэтажками с ощетинившимися антеннами, угрюмо молчит - последний боец, вынужденный сдаться в плен чужой армии. Может, на его макушке располагалось селение древних людей - кто знает? Он давно уже не производит впечатление ни на кого, кроме мальчишек, катающихся с него на велосипедах и на санках, да старух, ползущих вверх по склону на поклон к "самому дешёвому магазину". Зато мы с Димкой, стоя на вершине, видели абсолютно всё, что нам нужно. Школьное футбольное поле, над которым в любое время года висела пыль. Скамейки под зонтиком, похожим на севшую на чужую планету ракету. Гаражный массив и тёмно-зелёную "бороду земли", тяжело лежащую на ржаво-металлическом воротнике. Я пытался держать глаза подальше от тех мест, но получалось не очень; будто духи, с которыми я, якобы, установил контакт, через каждые три минуты звонили мне и спрашивали: "как дела? Не скучаешь?"
  Поэтому я почти обрадовался, когда нас настиг резкий, похожий на воронье карканье, окрик:
  - Эй, пацан!
  У Витьки не было велосипеда - такому крутому парню как он, велосипед не нужен. Он ездил на мотороллере, похожем на доисторического монстра. Там всё время что-то хрипело и лязгало.
  - Это он тебя, - сказал Димка. Он вжал голову в плечи и, кажется, готов был рухнуть без чувств вместе со своим велосипедом. "Самокрутка" смешно прилипла к уголку его рта.
  Впрочем, я и сам знал, кто из нас двоих нужен Витьке.
  - Я сейчас, - сказал я, слезая с велосипеда.
  - Ты что, хочешь идти к нему? Это же Маломут! Он будет над тобой издеваться. Может, даже побьёт.
  Витька был известен как Витька-маломут, от слов "Мало" и "Мут". Какая-то бабка во дворе назвала его так, с тех пор прозвище приклеилось.
  Я не слушал.
  - Вы что, теперь друзья? - крикнул вдогонку Димка, не особенно рассчитывая на ответ.
  - Слышал, ты сталкивался с ребятами из Круга, - сказал Витька, ковыряясь спичкой в зубах. Я с интересом рассматривал мотороллер, к боку которого мальчик прислонился. Во дворе рассказывали разные небылицы: будто Витьку видели едущим на этом мотороллере по небу; будто на том же мотороллере он сигал по гаражам с крыши на крышу, словно большой кот по деревьям.
  - Приходилось.
  - Не обижайся на них. В большинстве своём они просто снобы, опьяневшие от появившихся возможностей и начитавшиеся рассказов о супергероях. Я бы прихлопнул их одной ладонью, если б это было нужно.
  Я открыл рот и оттянул пальцем щёку.
  - Когда у меня отрастёт зуб?
  Витька расхохотался.
  - Это молочный зуб. Когда-нибудь вырастет постоянный. Или как они там называются?
  - Но эти... из Круга говорили, что у шаманов зубы растут очень быстро.
  - Они слишком верят журналам и книжкам.
  Он оттянул справа нижнюю губу и продемонстрировал изъян в челюсти. От того, что у нас нашлось что-то похожее, у меня потеплело в груди. Выбитый зуб, из-за которого я так сокрушался всего несколько дней назад, больше не имел никакого значения.
  - Видел его?
  - Я сразу его проглотил, - внутренне тая, сказал я.
  Витька подождал пока до меня дойдёт, что он имеет ввиду вовсе не мой многострадальный зуб.
  - Кажется, видел...
  Теперь, по прошествии времени, всё пережитое той ночью казалось не существеннее корки хлеба, которую забыл доесть за обедом.
  - Очень высокий. Он стоял и смотрел на меня, а потом исчез. Ну, или ушёл. Не знаю.
  - Он был один?
  - Не один. С собаками. Во всяком случае, мне так показалось. Мои волки его прогнали, - ляпнул я и затаил дыхание, боясь, как бы мой новый приятель (о, я отчаянно на это надеялся) не обернулся вдруг драконом и не начал меня высмеивать.
  Но Витька не обратил на этот оборот никакого внимания.
  - Очень хорошо. Значит, вы познакомились.
  - Он... мог причинить мне вред?
  - Его псы к тебе даже не притронулись. Пока эта местность под нашей защитой, ничего плохого здесь не случится. Лето ещё длится. Осенью мы станем слабее, гораздо слабее, но, пока это в наших силах, мы не дадим листьям желтеть, не дадим полить дождям, а детям - пойти в школу.
  Я выпятил губу - что можно сделать с числами в календаре? Наверное, вся глубина недоумения отразилась на моём лице, потому как Витька снизошёл до объяснения:
  - В прошлом году нам удалось растянуть лето на сто семнадцать дней. Ты ничего не заметил? Что ж, ты и не должен был. В этом? Оно длится уже достаточно, а статистику мы подведём, как только всё закончится. Считать дни - плохая примета. Шаманы никогда не смотрят в календарь. Это для простых людей, обыкновенных взрослых, и что они там видят - нас не касается. Мы творим с этим миром всё, что захотим.
  - А этот маньяк... он может уйти отсюда... в другое место?
  Витька передёрнул плечами.
  - Пока ещё он здесь живёт и, видно, всё ещё уверен в своих силах.
  - Почему бы не сдать его в полицию?
  - Легавые ничего не найдут. Я знаю лишь об одном убийстве, которое он совершил, да и то, не действием, а бездействием. Причастность доказать практически невозможно. Все же остальные пока не вышли за пределы его головы. Нужно приложить все силы, чтобы всё так и оставалось. Кроме того, мы, шаманы, никогда не идём к легавым, - сказал Витька, заткнув большие пальцы за резинку шорт. - Эта наша проблема, и нам с ней разбираться.
  И мы разбирались, как могли, продлевая сезон. Витька учил меня курить и воровать из хлебного ларька вкуснейшие булочки с маком. Он воровал, а я просто стоял и смотрел - но поглощали мы их потом вместе. По вечерам разводили костры и с воплями прыгали через них. Жгли покрышки на заднем дворе уснувшей школы. Рыли могилу для первоклашки, малолетнего брата Машки из Круга, чтобы в шутку "принести его в жертву", но он испугался и убежал. Витька говорил, что всё это "держит лето в узде" и не даёт ему кончаться. Это не похоже на ритуалы, соглашался он, но духи с благодарностью принимают такие жертвы.
  Я содрал дома все календари, повесив на их место плакаты с собаками и танками. Родители ничего не заметили. Конечно, они заметили, что я стал весь день пропадать на улице, папа поначалу даже радовался, замеряя толщину пыли на клавиатуре компьютера и стопке дисков.
  Сегодня мы вновь были лихими индейцами современных джунглей. Чахлый лес ревел от восторга, глядя как мы появляемся перед припозднившимися бегунами, текущими по почти уничтоженным асфальтовым венам, как ведём вокруг них свои дикие шаманские пляски, бешено хохоча. Мы вдоволь попугали грибников, которые после небольшого дождя ринулись искать грибы: вымазывали лица сажей и следили из кустов за детьми и старушками, которые с корзинками наперевес углублялись в чащу; подбирали оставленные без присмотра корзинки и пакеты, тырили у суровых, ничего не боящихся (или просто близоруких) дедков рюкзаки, чтобы потом, расположившись в одном из множества укромных лесных местечек, пожарить изумительно-свежие опята на костре, насадив их на палочку. Среди кустов бузины и чубушника бродили тигры средней полосы - большие полосатые коты, с которыми можно состязаться в прыткости и скорости, а потом с воплями пытаться их изловить.
  - Что это за духи, к которым мы обращаемся? - спросил я у Витьки в минуты передышки.
  - Духи юности. Предки... наши родители, бабушки и дедушки, и дальше - пра, пра, пра... не представляю даже, как далеко - в их юном, ребяческом возрасте. Такие же, как мы. Даже если сейчас они живы - самих себя они давно уже потеряли. Но это только мои домыслы. Никто точно не знает, кто они и как выглядят. С ними могут общаться только дети - кто-то вроде нас. Взрослые прячутся от очевидных вещей в панцири, как черепахи, и не видят ничего кроме своих проблем.
  Он смерил меня долгим задумчивым взглядом.
  - Не знаю как ты, а лично я не собираюсь взрослеть.
  - Ты куришь. Курение сокращает жизнь. Значит, ты быстрее взрослеешь, и стареешь тоже быстрее.
  Витька обнажил холодную как лезвие улыбку.
  - Своё двадцатилетие я планирую встретить в землянке на берегу озера. Так, чтобы разбежаться, прыгнуть в ледяную воду, доплыть до другого берега, сесть среди камышей и закурить - как сейчас, ...и не спрашивай, где бы я взял сухую сигарету и спички. Заранее бы припрятал. Кроме того, рано или поздно наступит одно прекрасное лето, которое просто возьмёт и так никогда и не закончится. Лето, в котором мы навсегда останемся такими, какие мы есть - ради него всё и происходит.
  Мы помолчали, думая каждый о своём. Стрекозы, жужжа, проносились мимо, как истребители. После грибов пришёл черёд абрикосовых косточек, которые Витька закопал в золу: он сказал, что если их прокалить и съесть середину, твоя макушка станет нечувствительной к солнечным ударам.
  - К тебе можно зайти, помыться и переночевать? - вдруг, как бы между делом, спросил он.
  - У тебя что, нет дома? - удивился я, пробуя ногтем гриб на готовность.
  - Так можно или нет? - разозлился Витька. - Отвечай прямо.
  - Не думаю. Мама мне даже кошку заводить не разрешает.
  - Я что, тебе как кошка? - вспылил мальчишка. Подумал и отмахнулся: - Переночую на улице. Не привыкать. На то оно и лето, чтобы жить где хочешь. Тепло! Комары не сильно донимают, зато какие звёзды!
  - И давно ты так... ночуешь?
  Витька вмиг сделался угрюмым.
  - Не твоё дело. Где хочу, там и ночую.
  Я не стал спорить - я всё ещё боялся, что он отошлёт меня прочь. Он говорил, что мы похожи, что у нас внутри зияющая дыра, которая позволяет вершиться шаманству - словно орден, который вручают за грядущие перемены в жизни, за нечто ужасное, что должно вот-вот случиться или уже случилось, но кто знает, что взбредёт в голову этому парню в следующую минуту? И - я пока ещё ночевал дома. Хотя штормы и прочие катаклизмы, которые случались, когда оба родителя вдруг сталкивались на кухне, не подогревали желание туда возвращаться. Поодиночке они превращались в куски льда, которые не растопить никаким теплом. Мама тихо плакала, закрывшись в своей комнате. Отец сидел, бездумно уставившись в телевизор. Образа изнывали в своих рамках, при всём писанном всемогуществе неспособные проникнуть в сердце обитателей квартиры. Это одиночество было как открытый газ: одной искры достаточно, чтобы он вспыхнул. Поэтому я научил себя быть тишайшим существом на земле, появляться и исчезать за мгновение до того, как взгляд папы-минотавра или мамы-Тесея наткнётся на меня в пространстве лабиринта, в который превратились три комнаты и кухня. Если из этого противостояния родится легенда - мне уготована в ней роль одного из безымянных юношей, предназначенных к съедению чудовищу.
  
  С шаманами из Круга я встретился во второй раз при совсем других обстоятельствах. Они были робки и сконфужены - песочница, в которой мы собрались, источала сегодня тепло, будто специально для меня. Я ни на минуту не выпускал из головы, что Витька - он, кстати, тоже был здесь - не питал перед Кругом особого пиетета - он, как лев гиенам, лишь позволял находиться где-то неподалёку.
  - Ты это... извини за то, что я тебе врезал, - сказал Антон, неловко попытавшись хлопнуть меня по плечу. Получилось плохо.
  Зуб - на месте выбитого - меня никто не попросил продемонстрировать, однако я с удовольствием демонстрировал волчий клык, выросший буквально на пустом месте. Я вёл себя безобразно: ругался с Машей, бросался песком в глаза Данилки - младшего шамана, беспощадно высмеивал страхи и дурацкие суеверия членов Круга. Они смотрели на меня с возрастающим ужасом, а Витьке, кажется, было плевать.
  На этой встрече главной темой был маньяк.
  - Он не хочет, чтобы лето длилось вечно, - взахлёб рассказывала Машка. - Это злой человек. Он прямо-таки спит и во сне видит, как отправить всех детей в школу. И я знаю, зачем ему всё это понадобилось. Он серийный убийца, а у серийных убийц всегда обострение осенью. Будет караулить нас за гаражами, а потом убивать и хоронить у себя в погребе. Помнишь, год назад пропали близнецы из сто сорок девятого дома? Говорят, будто они сбежали от родителей, потому что отчим колотил их. Или переехали к настоящему отцу. Но это всё сказки. Их убили. Эти двое - те, о которых мы знаем, а сколько таких, об исчезновении которых родители предпочитают замалчивать! Вот, например, кто-нибудь видел этим летом Полинку из четвёртого подъезда?
  - Она, вроде, в деревню уехала, - сказал кто-то.
  - Цыц, - перебила девочка, и ткнула пальцем в небо, словно человек, о котором они говорили, восседал на одной из веток над их головами. - Говорю вам - погреб у него полон человеческих костей с прошлой осени. И, конечно, не нужно забывать про машины.
  - Что за машины? - спросил я, удивлённый возникшему в голове образу богатея в тёмных очках, у которого в подземном гараже ты обнаружил достаточно (для любого мальчишки) автомобилей для того, чтобы остаться там навсегда. Этот образ никак не вязался с тем, что я видел... вернее, ощущал в лесу. - Он их что, коллекционирует?
  - Не те машины, - замахала руками Маша, - Другие! Механизмы, которые приближают зиму. Любой кусок железа, который попадает ему в руки, становится частью этих машин. Мы следили, мы видели - когда он выходит из своего гаража поздним вечером, лицо у него покрыто копотью, а руки в масле. Из карманов торчит то гаечный ключ, то отвёртка... как ты думаешь, для чего всё это нужно? Разве ты не замечал, как дрожит земля, особенно лунными ночами? Ну да, куда тебе, ты домашний мальчик. Так вот, знай, что он трудится вовсю, чтобы оборвать жизнь лета, и оно рано или поздно станет его первой жертвой.
  Она огляделась - вокруг вздымали свои мускулистые ветви-руки типичные для самарских дворов тополя. Воробьи рылись в земле или дрались из-за крошек, разбросанных сердобольными бабушками.
  - С наступлением осени эти места станут непригодны для шаманов. И, самое главное, - станет непригоден лес.
  Я хотел было высмеять и эти страхи, но, вспомнив ту ночь - ночь, которая меня изменила, промолчал. Глаза всех присутствующих - кроме Витьки, который вытащил сигарету и закурил - взошли на лица, как с добрый десяток полных лун. Если бы мой новый приятель не был самым большим засранцем на всём белом свете, я бы подумал, что он и есть этот таинственный незнакомец, который хочет, чтобы лето побыстрее опустошило свои склады, обнулило счета. Но, зная Витьку... нет, только не он.
  После того, как все разошлись, мы с ним долго сидели на берегу небольшого озера в парке неподалёку, наблюдая за сонными рыбаками, в ногах которых купались обнаглевшие голуби. Витька довольно быстро заснул, пригретый солнышком, а я грыз травинку и думал. Действительно ли лето продлится вечно, как то обещает Круг? И что же - нам тогда вечно останется по десять-двенадцать лет, а родители мои вечно будут в разладе?
  Загадка.
  У Витьки дома тоже было не всё в порядке, и поэтому он оттуда свалил.
  - Моя мать умерла, - рассказывал он. - Два года назад.
  - Как это случилось?
  - Её убил отец.
  - Значит, твой отец убийца?
  Витька пожал плечами.
  - Он горький пьяница, только и всего. Был таким. Сейчас не знаю. Выглядит почти нормальным, но мне уже всё равно. Он не помог матери. Валялся пьяным, в то время как она приняла все эти таблетки. Он мог бы вызвать скорую, попробовать её откачать, но нет.
  Я промолчал. Не знал, что на это ответить. Витька продолжал:
  - Это случилось уже после того, как я ушёл из дома. Но началось гораздо раньше. Я всё время сидел в своей комнате. Сидел и слушал, как мама упрекает отца. Их бесконечные ссоры, битьё посуды. Отцовский пьяный бред. В такие дни я не включал свет, просто сидел там, в темноте, один, боясь, как бы они не вспомнили про меня. Наверное, тогда и зародилось моё шаманство. Я чувствовал, как что-то проникает в меня через кожу. Что-то прорастает.
  - И что же это? - спросил я.
  - Настоящим шаманом может быть только одиночка. В тебе тоже это есть. Ты станешь отличным шаманом.
  - Одиночка - это как?
  Витька проявлял потрясающее терпение.
  - Это тот, кто ото всех далеко. Одиночка не смотрит по сторонам, зато в себя заглядывает так глубоко, что видит скрытые от других вещи. Он должен оставаться с ними наедине - каждый день.
  
  Довольно скоро я встретился с маньяком лицом к лицу. Мне всегда было интересно, как выглядят и чем занимаются маньяки, когда не убивают людей. Оказалось, маскируются они довольно неплохо. Они могут жить через дверь от вас, могут ходить в один с вами магазин и приветливо беседовать с продавщицей.
  Мы с Витькой, как всегда, шатались по улицам, когда увидели его. Я бы никогда не обратил внимания, если бы Витька не схватил меня тогда за локоть.
  - Развернись!
  Мальчишка надул щёки, будто набрал полный рот пчёл.
  - Вон тот мужик, - пробубнил он. - Это он!
  Я не стал переспрашивать. Я сразу понял, кого Витька имеет ввиду. Оборачиваясь, я почувствовал тыльными сторонами ладоней тёплое собачье дыхание, услышал клокотание в животных глотках. Мои чувства обострились до предела, в желудке стало невозможно горячо.
  Этот был костлявый мужчина в мешковатой рубахе и брюках. Солнечные спицы прошивали его жидкую седую шевелюру насквозь и будто пытались связать из неё шарф. На носу - маленькие очки с зелёными стёклами, уголки губ опущены книзу, а кисти рук, сжимающие поводки, блестят нездоровым блеском. Я не сразу вспомнил, что говорила Машка: "он работает в гараже, разбирает старые автомобили. Ремонтирует двигатели. Ужасный тип".
  Меня прошиб пот - бороться со взрослым? Ребят, конечно, много, и Витька, конечно, лучший шаман на планете, отважный пиратский капитан фрегата под названием "Круг", но мир детей чаще всего разбивается вдребезги, как красивая ёлочная игрушка, при столкновении с такой массивной, неуклюжей, но прочной штукой как мир взрослых.
  Мужчину окружали собаки; каждую вторую покусали бешеные лисы, не иначе. На нас он не смотрел: собственные подопечные доставляли изрядно проблем. Дворняги грызлись между собой, сопели, лаяли, путали поводки, присев, мочились под ноги своему хозяину. Задрав морды, искали на деревьях кошек. Две или три собаки, повернув головы в нашу сторону, тихо, но явственно рычали.
  - Да это же дядя Филипп, - прошептал я. - Живёт в первом подъезде. Мама говорит, что он чокнутый. Как я раньше не догадался, что это он - собачий маньяк? Всё же было очевидно!
  Теперь, наблюдая за движением глаз на загорелом лице, за тем, как непрестанно ходит туда и сюда кадык, будто его хозяин занят поглощением воды, как уголки губ тяжелеют и темнеют на глазах, я видел, что в этом человеке есть двойное дно. Многие говорят, что дети склонны видеть то, что не замечают взрослые. Сейчас я готов был завопить от досады: "Почему никто больше не замечает? Почему за этим человеком не ходят круглосуточно полицейские, почему никто не отберёт у него собак и не сдаст в питомник, чтобы он не мог ни на кого натравить свою свору, почему... почему..." Это как "устами младенца", только, наверное, в этот раз глазами. Мы с Витькой, конечно, достаточно далеко ушли от возраста, когда только орут и делают пи-пи в пелёнки, но недостаточно для того, чтобы перестать видеть очевидные вещи.
  Что там, под этим вторым дном? Револьвер злых намерений? Окровавленный нож чёрных мыслей?
  Витька, дав мне посмотреть, схватил за рукав и потащил прочь, за угол дома.
  - Думаешь, он нас узнал? - задыхаясь, спросил я.
  - Меня-то уж точно, - сказал Витька не без удовольствия. Ему импонировала вселенская известность. - И остальных. У него нюх на Круг. А вот тебя - может, и нет. Ты не из наших.
  Я не стал говорить, что мы уже встречались, более того - встречались посреди ночного леса. В тот момент я был согласен на всё что угодно, лишь бы не признаться себе, что этот тип с залысинами и подбородком, напоминающим упавший с неба осколок лунного камня, знает меня в лицо.
  После этого всё покатилось под откос, будто дядя Филипп одним своим присутствием навёл на нас порчу. Витька раздобыл где-то стоптанные сапоги, рюкзак "Ермак", из карманов которого торчали увядшие одуванчики с прошлого лета, и ушёл в поход, сказав, что ему нужно побыть одному и подумать. Я болтался без дела, настраивал скорости на велосипеде, спустив его к подъезду. Забравшись в одно из наших с Витькой потайных мест, читал старые книги. Стояли одинаковые как братья-близнецы душные дни - как жертвы катастрофы в фильме ужасов, они склоняли ко мне лоснящиеся зноем лица и шептали: "берегись... смотри в оба..."
  
  Когда несколько дней спустя ко мне подошли Маша и Антон, угрюмые как никогда, я почему-то сразу вспомнил нашу встречу с дядей Филиппом, в среде шаманов - ужасным маньяком и похитителем детей.
  И понял: "что-то случилось".
  - Нужно поговорить, - сказала девочка без предисловий.
  - Как в прошлый раз? - спросил я, паясничая. Несмотря ни на что, я был рад их видеть.
  Маша замотала головой.
  - Это насчёт собачьего маньяка.
  - Слушай, я ведь уже извинился! - влез Антон. Он явно не был настроен на препирательства.
  Заметив озабоченную складку возле губ Антона, видя, как вытянулось лицо Машки, я кивнул. Что-то случилось, и я должен об этом знать.
  Мы отошли за гаражи, пиная мусор и здороваясь с автолюбителями, которые по старой привычке качали головами и грозились сдать нас в полицию. Былого задора я в моих спутниках не чувствовал. Что-то несомненно случилось.
  Удостоверившись, что нас никто не видит, Машка выпалила:
  - Мы не справляемся. Мама вчера не пустила меня на улицу. Она была трезвой, впервые за две недели, и сказала, что уже двадцать восьмое число. Августа, конечно же. Сказала, что через несколько дней в школу.
  Я вдруг заметил, что она чуть не плачет. Антон скрипел зубами, словно он сам не человек, а клетка, внутри которой металось рассерженное животное.
  - Понимаешь, что это значит? - наседала Машка.
  Я покивал, хотя ни черта не понимал. В моей голове проносились тысячи мыслей, попытки поймать хотя бы одну, чтобы обдумать тщательнее, не увенчались успехом.
  - ОН набрал силы и двигает время вперёд! И мы ничего не можем сделать. Наше шаманство бессильно... и оно станет бесполезно, как сброшенная змеиная шкура, как только наступит осень.
  - Что тогда будет? Убийство?
  - И не одно, - хмуро сказал Антон. - Этот тип всех нас знает в лицо. Сколько раз мы пытались отравить его собак! Сколько раз поджигали покрышки возле его гаража! Пытались взорвать что-то из его странных механизмов. Три раза он ловил Малыша, дважды Машку, один раз меня - каждый раз нам так или иначе удавалось улизнуть или отбить своих. В общем, он узнает нас, даже если встретит в галерее кривых зеркал. Ты - новое лицо, новый ребёнок в районе. Тебя он не видел ни разу.
  - Он видел,- сказал я. - Той ночью, когда я стал шаманом. Стоял так близко, что я мог протянуть руку и погладить одну из этих жутких собак.
  - Это другое, - мягко сказал Антон. - Там ты был не человеком. Ты был энергией. Понимаешь? Комком вселенной, из которого предки смотрели на мир. Послушай, мне очень жаль, что мы тебе не поверили. Прости ещё раз за этот зуб.
  Я подумал, что они вновь надо мной смеются, и принялся спешно готовить подходящий ответ - такой, который опустился бы на голову Антона, словно ком снега с крыши, но он, наверное, прочитав что-то в моих глазах, выставил перед собой ладони. Только теперь голова, в которой нарастал колокольный звон, немного остыла и начала, наконец, штамповать мысли.
  Витька мог оборачиваться натуральным вороном. Кем же я со стороны казался в ту ночь? Антон сказал "предки" - значит - седым стариком? С другой стороны, Витька говорил, что эти предки навечно застряли в детстве... так что же - сопливым малышом, сидящим посреди ночного леса, раскинув ноги и играющим с кленовыми листьями? Или воробьём, которым я себя изначально воображал?
  В любом случае, он видел не мальчишку с карими глазами и курносым носом.
  - Что от меня требуется? - спросил я, стараясь подражать голосу Витьки. - Подойти к нему сзади и пнуть?
  Машка и Антон переглянулись. Они так и не признали во мне своего - признали шамана, но не члена Круга. Впрочем, я и сам не стремился становиться частью какой-либо геометрической фигуры. Я полностью разделил идеи Витьки.
  - Ты должен проникнуть к нему в гараж.
  - Ради чего? - я пожал плечами. - Мне и без этого неплохо живётся. На днях мы с Витьком расколотили стёкла в заброшенном фургоне на соседней улице. Вот это была веселуха! Кроме того, мне всё ещё хочется жить.
  - Разве ты не хочешь ещё что-нибудь успеть за это лето?
  - Мне всё равно. Осенью тоже неплохо.
  На самом деле, я слукавил. Мне было совсем не всё равно. Я мог сколько угодно считать себя самостоятельным, но родители мне всё ещё родители, и они способны заставить ходить меня в школу.
  Кажется, Маша это поняла. Она толкнула Антона локтем и сказала:
  - Ты больше не сможешь быть шаманом. Духи не будут тебя слушать, они впадут в спячку до следующего лета.
  Я предпринял последнюю попытку утопить моих собеседников в сарказме.
  - Да неужели? То есть, твои духи следят за календарём и с наступлением первого сентября все дружно забираются по постелям?
  Антон приблизил своё лицо к моему. Глаза его фанатично блеснули.
  - Наши духи. Ты теперь их проводник в наш мир, как и все мы. А календарь - всего лишь символ. Не придавай ему значения. Август в любом нормальном календаре давно бы уже подошёл к концу, и только у нас он сочится, как питьё из детской бутылочки.
  Он переглянулся с Машей, и она сказала, невесело усмехнувшись:
  - Просто у него младший брат. Так что? Ты в деле?
  Подхваченный волной внезапного страха, я отступил и, споткнувшись, едва не полетел макушкой вперёд в канаву.
  Антон выпрямился и продолжил:
  - Всё очень просто. Он механик. Где-то там, под землёй, есть механизм, который отматывает вперёд сутки и целые сезоны. Иногда во время ритуалов чувствуешь его сопротивление. Будто пытаешься достать из колодца полное ведро, и стоит немного ослабить хватку, как ворот даст тебе по носу. Филипп часто ходит в лес. Мы видели, как он собирает топливо для своей машины. Остатки старых аккумуляторов. Дёрн. Стеклянные бутылки. Один раз кто-то из наших видел, как он выкапывает с кладбища домашних животных, кости кошек и собак. Не знаю, что за желудок у этого механического монстра, но он не чурается ничего.
  - Что же я могу сделать? - спросил я.
  - Сломать, конечно, - Машка сложила руки вместе и хрустнула суставами. - Иначе лето кончится, и мы все, как простые смертные, пойдём в школу. Глазом не успеем моргнуть, как эта машина будет питаться телами детей. Быть может, твоих одноклассников.
  Я кивнул, и она, вдруг сделав шаг вперёд, порывисто меня обняла.
  - Мы знали, что ты согласишься!
  - Мне нужно посоветоваться с Витькой.
  - Нет времени, - Антон покачал головой, по-медвежьи почёсывая затылок. - Витьки сейчас нет в городе, а лето может закончиться в любой день. Думаешь, он погладит тебя по голове, зная, что ты мог что-то сделать и бездействовал? Машина набрала силу. Глазом не успеешь моргнуть, как наступит ночь, а за ней - сразу первое сентября. С деревьев начнут опадать листья.
  Мы все одновременно посмотрели на небо. Какой-то нерадивый художник размазал по нему белую краску облаков.
  - Хорошо, - сказал я, на этот раз полностью отдавая отчёт в своих словах. - Я сделаю это.
  Антон приподнял верхнюю губу, продемонстрировав клыки. Хлопнул меня по плечу так, что я едва не выплюнул собственный язык.
  - Вот так бы сразу. А то строил из себя непонятно кого. Пойдём-ка, составим план.
  
  К ночи я, как рыцарь собранный слугами и прекрасными дамами в дальний поход, был готов выступать. В рюкзаке лежали: связка сосисок для собак, фонарик, несколько оберегов, жужжалка, сработанная Малышом из крышек от пластиковых бутылок и бечёвки - он утверждал, что это отвлечёт маньяка, и я с благодарностью принял подарок, обещая, что в случае чего обязательно ею воспользуюсь. Набор отвёрток и несколько разнокалиберных гаечных ключей, которыми предполагалось разобрать машину на винтики, в конце концов, оттуда выкинули, справедливо решив, что этого добра в гараже и так навалом. Кроме того, весь этот хлам беспардонно гремел в рюкзаке и мог меня выдать.
  Было обидно, что не удалось напоследок поговорить с Витькой, но я решил, что предстану перед ним уже будучи повсеместно признанным героем.
  Убежище маньяка находилось на окраине гаражного массива; куда больше оно напоминало землянку. Со стороны леса всё поросло мхом и вьюном, крыша похожа на сторожевого пса, навострившего уши - из своего свежего опыта я знал, что такого типа крыши грохочут как пустая жестяная банка, когда по ним прыгаешь. Она скрежетала, когда ветки растущей рядом липы стучали или проводили по ней своими крючковатыми, усыпанными мелкими листочками пальцами. Из крыши выходило несколько труб; Антон сказал, что оттуда пахнет миндалём.
  - Иногда такой дымище начинает валить, что хоть беги, хоть падай. Глаза ест.
  Пока мы прятались в кустах и наблюдали, прибежал Машкин брат. Даже не взглянув на меня, он стал докладывать, обращаясь к Антону; быстрый, невнятный шёпот напоминал мне возню мышей под полом деревенского дома:
  - Ушёл пятнадцать минут назад! Денис проследил за ним до барсучьей аллеи, но дальше не пошёл. Все собаки при нём. Замок стандартный. Соседи не замечены. Какие-либо ловушки снаружи отсутствуют... а вот внутри - не ручаюсь!
  Антон покивал, цепко взял меня за локоть.
  - Мы давно уже подобрали ключи. Сейчас как никогда удачный момент.
  
  Раскрыв рот, я смотрел на гараж, в который мне, молодому неопытному диверсанту, предстояло забраться. В нём были даже окна, забранные массивными решётками в палец толщиной, а стёкла такие грязные, что в них не проникало ни лучика света. Он производил внушительное впечатление и призывал десять раз подумать, прежде чем к нему приблизиться - будто грозный дед с позеленевшими от времени усами, бывший в первую мировую войну лётчиком... и всё ещё хранящий в сундуке заряженную винтовку Мосина.
  - Иди, - шепнула Машка, взяв меня за плечи и легонько подтолкнув. - Ты сможешь!
  И я пошёл.
  Дверь затворилась, тихо клацнув засовом и оставив меня в полнейшей темноте. Антон сказал: "если вдруг маньяк вернётся, ничто не должно навести его на мысль, что внутри кто-то есть". У меня было указание прокричать филином, как только работа будет закончена, и я не посмел сказать, что ни разу не пробовал тренировать язык птиц.
  Где-то капала вода. Глаза медленно впитывали темноту, в которой один за другим зажигались огоньки. Несколько пар глаз уставились на меня, сияя как созвездия в безлунные ночи. Я попятился, пока не упёрся спиной в холодную дверь. Это немного отрезвило. Я порылся в рюкзаке и вытащил фонарик. Луч света заставил карманные звёзды дяди Филиппа померкнуть и с визгом заползти в убежище в виде картонной коробки из-под бытовой техники: несколько щенят, толкаясь задами, пытались протиснуться в маленькое отверстие.
  Больше никого живого в помещении не было. Кроме меня, конечно. Я увидел старую волгу цвета мокрого песка, стоящую на кирпичах: должно быть, эта машина отъездила своё задолго до моего рождения. Кажется, дядя Филипп держит её в гараже, чтобы случайный ветер или дождь не оставил от неё грязной лужицы. Вдоль стен - стеллажи с инструментами, с потолка свисали какие-то цепи; одна из них держала открытый капот машины. Под ногами гремели доски, при каждом таком звуке щенки негромко взвизгивали.
  Пытаясь рукой удержать рвущееся из груди сердце, подсвечивая себе фонариком, я заглянул в салон автомобиля, заглянул в капот. Огляделся ещё раз и сел прямо на пол.
  Когда остаёшься один на один с собой, наступает время непрошенных мыслей. Они входят без стука, ногой распахивая дверь. Я подумал, испытывая одновременно облегчение и лёгкую досаду, что, конечно же, никакого механизма у дяди Филиппа нет. Это просто чокнутый любитель собак, а что до Круга, то они слишком закопались в собственных ритуалах, слишком много себе навоображали, чтобы замечать очевидные вещи. Я едва не расхохотался. Лишь в последний момент удержался, подумав, как бы восприняли Антон и остальные этот неоднозначный звук. Впрочем, когда я представил их лица после того, как я выйду и объявлю, что здесь ничего нет, мне снова захотелось смеяться.
  И тут я увидел люк. И - почти одновременно - услышал из-под земли слабый стук, такой, будто старые часы пытаются бить, но не попадают молоточком по стержням, и оттого, в расстроенных чувствах, принимаются молотить чаще и вовсе невпопад.
  Мягко говоря, дверь в подземелье не бросалась в глаза. Даже ручка, кольцо, вдетое в петлю, выглядела как случайно оброненная на пол деталь от машины. На коленях я подполз поближе и изучил петли люка - смазаны. Видно, как часто его поднимают.
  А эти трубы! Вот же они, уходят прямо под землю, на ощупь тёплые, будто не трубы вовсе, а туловище огромного питона в зоопарке. Значит, там, под землёй, нечто большее, чем просто погреб.
  Закусив губу, я поднял крышку. Тяжёлая. А под ней - винтовая лестница. Звук вдруг стал очень громким, будто кто-то шутки ради засыпал в кофемолку болтов и гаек. Нужно что-нибудь подложить, чтобы потом выбраться... сделано! Главное теперь, чтобы эта монтировка не свалилась мне на голову.
  Вдохнув запах подземелья, я, ни минуты больше не колеблясь, взяв в зубы фонарик, начал спуск. На перекладинах лестницы оседала прохладная маслянистая влага.
  Земля ударила в пятки внезапно, как будто бросилась ко мне навстречу. Я уронил фонарик - он разбился, напоследок растерянно моргнув. Впрочем, в нём не было нужды. От забранных в решётку ламп, вмонтированных в стену, шёл рассеянный, будто бы замёрзший, свет.
  Что я здесь нашёл? Будто самые бредовые фантазии Маши и Антона переложили на бумагу - нагромождение монструозного железа, создававшего ток тёплого (а иногда - горячего!) воздуха прямо в лицо; я проверил, не сгорели ли ресницы. Круглые ручки, рычаги, стрелки и шкалы за потрескавшимся, мутным стеклом. Барабан от стиральной машины, от которого исходило натужное гудение. Автомобильные фары, которые мигали в такт какой-то одним им слышимой мелодии. Вообще, ни одна часть здесь не была самостоятельной: всё когда-то принадлежало тому или иному механизму.
  Всё это выглядело и звучало так, будто вот-вот развалится. Я бродил, пригибая голову, чтобы не получить по затылку какой-нибудь железкой.
  Обещанных Машкой костей нигде не было видно. Если здешний хозяин на самом деле был маньяком (если последнее предположение главарей Круга оказалось верным, то почему бы не оправдаться и первому?) то, возможно, он скармливает останки убиенных своему механическому детищу? Я наморщил нос, думая, что вот-вот учую трупный запах, и когда его не обнаружил, почувствовал себя обманутым.
  Блуждая по узким дорожкам и мостикам, я надолго забыл о цели моего здесь пребывания. Удивительно, как этот щуплый человек смог затащить всё это под землю, заставить взаимодействовать, посвятив какой-то определённой цели. Карданы жужжали, наматывая на катушки ремни, из автомобильных выхлопных труб струёй вырывался пар. Над головой по потолку из толстых досок струились трубы.
  "Значит, ребята были правы? Значит, эта машина действительно приближает зиму? Но это же просто хлам! Неужели всё это работает? - задал я себе вопрос, и тут же ответил: - Так же, как шаманские ритуалы - просто ребяческие дурачества в глазах взрослых".
  Мои размышления прервал звук шагов. Что это? Запоздалое эхо, которое, заблудившись в раструбах хитрой машины, только сейчас добралось до моих ушей? Нет! С замирающим сердцем я понял, что источник звука прямо над головой. Кто-то ходит там, и не один. Как будто целый табун лошадей заблудился и забрёл в гараж, подумав, что это стойло. Потом я услышал лай. В раскрытый рот мне сверху насыпалось немного земли. Чёрт! Это он! Если кто и подавал сигналы, я их, конечно, не услышал.
  Шаги затихли возле люка. Я видел лестницу, мокрой спиралью уходящей вверх - до потолка метра три. И видел через раскрытый люк носки старых, растрескавшихся ботинок. Потом один из них поднялся и переместился на ступеньку...
  Я тихонько взвыл и побежал искать укрытие.
  Но поздно.
  Слишком поздно. Все закутки, тупички между механизмами, которые ещё пять минут назад я с увлечением изучал, куда-то подевались. Я ушиб голову о какую-то железяку, попытался вжаться в стену, тиская в кулаке выданные Антоном амулеты и неразборчиво взывая ко всем, кто когда-либо был ко мне благосклонен, но щуплый, длинный человек в мешковатой одежде всё равно меня нашёл. Покачиваясь, он подошёл так близко, что я мог различить запах собачьих галет, исходящий от одежды, и склонился, будто собирался изучить родимые пятна на моём затылке.
  - А... - сказал человек. Его глаза, болезненные, надутые, будто протухшие яичные желтки, сфокусировались на мне. - Я думал это мой сын.
  Никогда бы не подумал, что у дяди Филиппа есть семья. Он смахивал на потерянную давным-давно в сугробе куклу, и, если рассуждать здраво, недалеко ушёл от своего творения. Суставы его сгибались с тихим, нездоровым жужжанием.
  Я сглотнул и помотал головой, не в силах ничего сказать.
  Мужчина вздохнул и отошёл. Отполз, будто большой паук, решивший, что время обеда ещё не наступило.
  - Он не приходил домой уже четыре месяца. Иногда я вижу из окна, как он пролетает по улице. Целеустремленный, как бумажный самолётик.
  Я вытянул шею, разглядывая его сутулую спину. Мне вдруг стало интересно. По тыльной стороне ладоней бежали мурашки, во влажной спине, проникнув сквозь майку из земляной стены, вот-вот укоренятся семена растений, но всё равно, я не сумел удержаться от вопроса:
  - А кто он?
  - Думаю, ты его знаешь. Его все дворовые знают, а ты не похож на маменькиного сынка.
  Мне польстило это сравнение. Как раз маменькиным сынком я почти всю свою сознательную жизнь и являлся.
  - Его зовут Виктор. Мужественное имя, правда?
  - Витька! - ахнул я.
  Уголки губ дяди Филиппа дёрнулись.
  - Это в честь моего отца, его деда. К сожалению, это не помогло укрепить связь между отцом и сыном. Я сам виноват. Наверное, скоро похолодает, и он ко мне заглянет.
  Белка в колесе моих мыслей крутилась со скоростью света. Я показал на машину. Кажется, она стала работать ещё натужнее.
  - Вы построили это для того, чтобы он вернулся домой? Не для того, чтобы караулить по дороге в школу детей и убивать их?
  - Что построил? - лицо мужчины стало похожим на собранные щепотью пальцы. Как будто он пытался удержать клочки тумана. - Это просто погреб. Ты ведь залез сюда за яблоками? можешь взять несколько вон в том мешке. Больше у меня ничего нет. Идём, я посвечу тебе фонариком, пока ты будешь набирать.
  Я посмотрел на машину новым взглядом. Что же - мне ему подыграть? Или... он на самом деле её не видит? Но она же настоящая - я могу протянуть руку и ощутить масляный холод металла. Почувствовать натужные вибрации, грозу, что непрестанно бушует там, под разнокалиберными листами железа.
  - Мне не нужны яблоки, - сказал я. - Ваш сын...
  - Всё лето он где-то летает. Я слышал, даже один путешествует на электричках. У меня просто не хватает сил за ним присматривать. Видишь ли... я умираю.
  С кривой улыбкой (в которой мною был немедленно узнан мой новый друг Витька) дядя Филипп смерил меня взглядом, видно, ожидая, что мгновение спустя там будет пустое место. Но я остался. Несмотря на то, что волосы на загривке по-прежнему стояли дыбом, я дал себе зарок услышать эту историю.
  Дядя Филипп посмотрел наверх, где тявкали и грызлись между собой его питомцы. Сразу несколько пыталось просунуть головы в открытый люк.
  - Не бойся их. Не тронут. Дерутся только между собой. С ними я чувствую себя не таким одиноким.
  Увидев, что я не сдвинулся с места, он показал в угол, где стоял стол и несколько табуретов.
  - Что ж, пойдём, присядем. У меня здесь нет еды. Могу предложить тех же яблок.
  Мешок с яблоками оказался здесь же, рядом. Дядя Филипп сгрёб дрожащей рукой со стола инструменты, побросал их прямо на земляной пол. Выложил на стол несколько плодов. Я примостился на табурет - ближайший к лестнице, на случай, если всё-таки придётся убегать. Впрочем, я верил в это всё меньше. Меня мучил вопрос - знали ли члены Круга о родстве между кровным их врагом и старшим шаманом? Вряд ли. Витька не похож на человека, который готов на такого рода признания - о родителях своих он говорил неохотно и скупо. И не торопился тыкать пальцем.
  "Собачий маньяк" (возможно, стоит брать это прозвище в кавычки) начал свой рассказ.
  - Ты ещё мал, чтобы слышать о таких вещах, но... с другой стороны, я ведь до сих пор берегу Витю от этого знания. Но Виктор мне не посторонний, а тебя я вижу в первый раз. Для тебя мои проблемы - что луковая шелуха. Когда ты точно знаешь, что не доживёшь до весны и скончаешься от холодных ветров, дующих в щели в форточке, всё, что вокруг тебя происходит, обретает смысл. Ты не торопишься уходить, а мне... мне надо с кем-то поделиться до того, как всё кончится. Осталась всего пара месяцев. Рак, видишь ли, такая штука, которую не попросишь подождать. Витю попробуй-ка ещё поймай. А зимой - куда ему податься? Конечно, парень вернётся домой. Я хотел бы, чтобы он был рядом, когда всё произойдёт. Столько нужно ему сказать.
  Ошалевший от всего свалившегося на меня, я ждал. Скрючившийся за столом человек всё больше напоминал деревянного болванчика, игрушку, между ладоней которой копится чёрная, как дёготь, смола.
  - Отношения у нас не заладились с самого начала, - признался он вдруг с таким выражением, будто выплюнул горькую, невкусную кашу. - Я сильно пил. Мальчик думает, что это я свёл в могилу его мать, хотя на самом деле...
  Дядя Филипп потёр лоб. Длинные волосы были мокры от пота.
  - Хотя на самом деле, может, так оно и было. Я не помню. Провалы в памяти - как настоящая пропасть. В неё я бросался с головой, откупоривая очередную бутылку. Когда умерла жена, я даже не смог сразу протрезветь. А Виктор... Виктор уже тогда был далеко. Шатался где-то по улице. Он никогда меня не простит за то, что я, будучи рядом, не смог ей помочь, когда она наглоталась таблеток. Не вызвал даже скорую. Теперь подходит моё время. Я всё ещё лелею надежду, что за отпущенные недели можно что-то изменить, но она с каждым днём становится всё призрачнее. Виктор не станет меня слушать.
  Он обвёл взглядом свой погреб, так, будто слабо понимал, как здесь оказался. Машина с оглушительным хлопком выпустила пар, но дядя Филипп только поковырял в ухе, будто туда залетел комар.
  - Скоро будет холодно. Ему негде будет жить, и мой мальчик вернётся. Если он попросится к тебе ночевать, не пускай его, пожалуйста. Может, когда-нибудь я наберусь смелости с ним поговорить.
  Взгляд мужчины остановился, будто уехал на скрипучем, грохочущем лифте куда-то вглубь себя. Он опустил голову, губы побелели и покрылись трещинами. Я больше не мог этого выносить. Вскочил, сбив с ног табурет, побежал к лестнице. В голове стучали молоточки гнева. Я не больно-то понимал, на кого он направлен. Уже поставив ногу на первую перекладину, я обнаружил у себя в руках яблоко. Оно было гнилое с одного боку, неспелое с другого, и поразительно тяжёлое. Размахнувшись, я запустил его в недра механизма. Что-то загрохотало, со звоном осыпалось стекло. А потом наступила тишина.
  Дядя Филипп вдруг поднял голову. Но не для того, чтобы меня бранить. Его руки вцепились в край стола, пальцы побелели. Он выглядел как страж древнеегипетского императора, принявший яд в надежде догнать своего умирающего повелителя. Я услышал хриплый, срывающийся голос:
  - Ты - такой же, как он, мальчик! Просто сохрани в сердце это ощущение. Ощущение пьянящей свободы и безнаказанности... Вспомни о нём лет через десять, когда руки у тебя вырастут ровно настолько, чтобы дотянуться до звёзд.
  Я мотнул головой, как кукла, которую дёрнули за соответствующую ниточку, и начал подниматься по лестнице. Хотелось побыстрее убраться отсюда. После того как машина остановилась, воздух стал плотным, как будто пытаешься дышать, погрузив лицо в подушку. Я не мог отделаться от ощущения, что Витькин отец умирает у меня на глазах, тает, будто кусок мороженого забытый на столе.
  Преодолев несколько ступенек, я услышал, что наверху что-то происходит. Кто-то завопил: "Пошли вон, демоны!", следом послышался собачий визг. Оставшиеся ступеньки слились в большое размытое пятно. Я выскочил из погреба как чёртик из табакерки, чтобы нос к носу столкнуться с Витькой.
  - Успел! - сказал он, хватая меня за плечи и тряся как куклу. - Когда они сказали что отправили тебя в гараж, я чуть не порвал всех в клочья. Чуть не сделал из Круга драный носок.
  Потом заглянул в жерло люка.
  - Он не причинил тебе вреда?
  Собаки жались по углам и скалили зубы из-под машины. Видно, Витька как следует задрал им трёпки. Поводки волочились по земле, будто фитили от бомб.
  - Твой отец никому не причинил вреда, - сказал я, глядя Витьке прямо в глаза.
  Лицо его потемнело.
  - Понятно. Значит, этот чокнутый всё-таки сумел запудрить тебе мозги. Это всё Круг! Проклятье! Был бы я здесь, я бы ни за что не отпустил тебя сюда. И никого бы не отпустил. От него нужно держаться подальше.
  Я оглядел Витьку с ног до головы - грязные шорты в шотландскую клетку, футболка поло с пятнами от какого-то напитка, воротник в копоти, как будто в лицо моему другу кто-то дышал чёрным дымом. Я даже догадываюсь, кто - это железный змей, ездовой дракон, на который с утра пораньше садятся старушки с тележками. Наверняка Витька ехал третьим классом.
  - Ты знал, что твой отец болен раком? Признайся, знал, и несколько месяцев не появлялся дома?
  Витька заволновался, искоса поглядывая на люк.
  - Не хочу иметь с ним ничего общего.
  Антон и Машка ворвались в гараж, вопя в две глотки: "Ты смог! Ты сделал это!", готовые танцевать со своими бубнами, взывать к Солнцу и Луне, бросаться песком и одновременно бежать отсюда прочь, за край света. Антон запнулся о высокий порог и растянулся на земле. Машка бросилась его поднимать. Что ж, поспели как раз к кульминации.
  - А я не хочу иметь ничего общего с тобой, - сказал я Витьке, внутренне пылая. - С вами всеми. И с вашей дурацкой магией. Я немедленно отправляюсь домой.
  Вновь наступила тишина - как несколько минут назад, там, внизу. Усмехаясь про себя, я подумал, что после всего этого неделю не смогу засыпать без музыки, или хотя бы не открыв нараспашку дверь. Пусть родители ругаются, сколько хотят - ватная тишина гораздо страшнее любой ссоры.
  - Предательство не прощается, - сказал Витька из-под насупленных бровей.
  - Предательство не прощается, - механически откликнулись Антон и Машка. Они испуганно таращились на нас, не понимая что происходит.
  - Плевать, - сказал я им, испуганным собакам, открытому люку, стучащим по крыше желудям, богам, которым в течение этих недель ежечасно клялся в верности, и всему миру.
  Тогда Витька сделал шаг вперёд и коротко, без размаха, ткнул мне кулаком в нос. Как будто спустил курок. Что ни говори, а этот малый умеет драться! Я не стал защищаться, бежать, плакать. Я просто стоял, в то время как на меня сыпались удары. Потом упал и лежал под ботинком Машки, победоносно поставленным на мою грудь. История повторяется, но я... я-то уже другой. Какая-то из собак дяди Филиппа, молодая дворняга, хотела подползти и облизать хлещущую из носа и из разбитых губ кровь, но её отогнали.
  - И что ты будешь делать дома? - насмешливо спросил Витька. Ему трудно дался этот ироничный тон - я чувствовал, как в нём бурлит ярость, нимало не ослабшая после того, как он пустил в ход кулаки. - Плакаться маме и папе? Хочу тебя огорчить - они всё равно разведутся. Кто-то начнёт пить, кто-то кого-то поколачивать. Так всегда бывает, с такими как мы, с шаманами гаражных массивов и городских окраин. Машка, Антон, Денис - все... чем ты лучше? Ты - такой же!
  Я безучастно изучал колёсные диски, рыжие кирпичи, покрытые с одного боку мхом, а потом, повернув к нему лицо, сказал:
  - Я их не бросаю. Я попытаюсь их спасти. Мне жаль твою мать, и отца тоже жаль. Ему ты уже не поможешь. У него рак, он умирает. Но ты, по крайней мере, можешь не уподобляться ему и провести последние недели дома.
  Мой голос звучал невнятно из-за распухших губ, но по лицу Витьки я понял - он услышал. Глаза широко раскрылись, будто море, по которому он привык рассекать на всех парусах, внезапно обернулось бездонной пропастью. Кажется, если бы я прислушался получше, я бы услышал, как глубоко внутри от пирса отваливаются и исчезают по одному во тьме камни. Все корабли пропали, мир, который мой недавний друг так тщательно вокруг себя возводил, схлопнулся. В этот момент, кажется, и я, и Витька - мы оба, как стрелки часов одного циферблата - сделали шаг вперёд. В собственное будущее. В завтра, когда, наконец, закончится лето.
  - Вон, - прохрипел он, обращаясь к двум предводителям Круга. - Пошли вон!
  Антон рыл своим невообразимым ботинком землю, как бык, готовый броситься в атаку и насадить обидчика на рога. Машка умоляюще сложила руки на груди.
  - Но Витя! Ты что, и правда поверил этому сопляку?..
  - Мне нужно побыть одному.
  Я кое-как поднялся на ноги и побрёл к выходу, оставив их разбираться между собой. С удовольствием вдохнул вечерний воздух - где-то там, в сердце умирающей рощи, которую всё равно через пять-десять лет вырубят, чтобы застроить коттеджами, духи земли и травы ткали полотно осени. Духи юности ткали зрелость. Холодок, горьковатое предвкушение сентября, ласкал мне губы.
  Я проверил, не вывалились ли из кармана ключи, и пошёл среди гаражей, как рыцарь, что едет между соломенных крыш спасать принцессу от дракона - спасать свою семью. Я сделаю так, чтобы меня заметили и выслушали. Докажу им, что окреп и вырос достаточно, чтобы на меня опереться.
  Надеюсь, что Витька тоже.
  
  КОНЕЦ
  
  Сентябрь 2014
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"