Любовь без света

Дождь шел третий день.

Темнота пахла плесенью и потом. В доме у Матео пахло так всегда - спертым воздухом, старым деревом, чем-то сладким из кухни, чего она не могла разобрать. Еще кожей. Его кожей, когда он дышал рядом.

- Когда дадут свет? - спросила Карла.

- Откуда мне знать.

Они лежали на узкой кровати, и простыня была мокрой. Окна открыты, но ветра нет. Гавана замерла. Даже собаки не лаяли. Только изредка кто-то проходил по улице, и шаги были громкими в темноте, слишком громкими.

Она придвинулась ближе, уткнулась лицом в его плечо. Кость под кожей была твердой, как дерево.

- Ты уедешь, - сказала она.

- Нет.

- Все уезжают.

Он не ответил. Она знала этот его способ - молчать, когда правда неприятна.

В порту Мариэль уже две недели не было танкеров. Газ - по талонам, полбака на машину в месяц. Матео свой талон продал. Зачем ему машина? Все равно ездить некуда.

- Почему ты не едешь? - спросила она.

- Куда?

- В Майами. В любую сторону.

- Я не умею плыть на надувном матрасе.

Она рассмеялась. Смех вышел сухой, похожий на кашель.

Света не было уже три дня. Четыре, если считать вторник, когда он включался на два часа. Карла перестала считать.

Раньше, когда были свечи, она видела его лицо. Теперь только трогала. Пальцами - скулы, подбородок, губы. Она знала их наизусть, но все равно проверяла. Каждую ночь проверяла - он ли это, не исчез ли он вместе со светом.

- Перестань, - сказал он.

- Что?

- Водить пальцами по моему лицу. Это странно.

Она убрала руку. Он лежал молча, потом сам взял ее руку и положил обратно себе на щеку.

- Странно, но не выключай.

Они познакомились в очереди за хлебом. Раньше хлеб был каждый день. Теперь через день. Иногда через два. Карла стояла и читала книгу, которую уже читала три раза, и Матео сказал: "Хорошая книга? " Она ответила: "Нет. Но другой нет".

Он улыбнулся. У него не было двух передних зубов - выбили в драке год назад, он не рассказывал за что. Улыбка была страшная и красивая. Как город.

Теперь он лежал рядом, и Карла снова водила пальцами по его лицу. Скулы. Губы. Шрам над бровью. Она дышала ему в шею, и он не двигался.

- Когда был свет, - сказал он, - я видел, что ты красивая.

- А теперь?

- Теперь я это знаю.

В темноте люди делают странные вещи. Карла знала, что соседка сверху перестала выходить из дома. Говорят, она разговаривает с холодильником. Другой сосед, тот, что в угловой квартире, украл у нее дверь - на дрова. Кто-то убил кошку. Кто-то съел кошку. Правду никто не знал, потому что правда в темноте - это то, что тебе шепнули на ухо.

Карла боялась темноты. Матео не боялся. Он говорил: "Темнота - это когда нет денег на свечи. У нас нет денег. Значит, темнота". Она думала, это не логично, но спорить не стала.

Они занимались любовью без света.

В темноте все иначе. Не видишь, куда ставишь руки. Не знаешь, закрыты у него глаза или открыты. Он дышал тяжело, с хрипом - у него были больные легкие, с детства. Она не знала, от чего. Врачей нет. Таблеток нет. Есть только этот хрип, который она слушала ночами, боясь, что он остановится.

После она лежала у него на груди, и хрип был рядом, под ухом, как море.

- Карла.

- Ммм.

- Если дадут свет завтра, что ты сделаешь?

- Увижу тебя.

- А потом?

- Выключу.

Он усмехнулся. Она не видела улыбку, но почувствовала - как вибрацию в его теле.

- Ты глупая, - сказал он.

- Знаю.

Она подумала: он тоже глупый. Не уехал. Остался в городе, где нет света, где хлеб через день, где танкеры не приходят уже три месяца. Куба получала лишь 40 процентов топлива, необходимого для экономики, а эти 40 процентов таяли на глазах. Президент сказал по телевизору, что страна не получила иностранной нефти с января. Матео смотрел этот выпуск и сказал: Он врет. Меньше. Еще меньше. С тех пор Карла не включала телевизор.

- Тебе не страшно? - спросила она.

- Чего?

- Что я уйду.

- Уйдешь - уйдешь. Это Гавана. Все уходят.

Она подумала, что он не просит ее остаться. Никогда не просил. Может, потому что не верил, что она останется. Может, потому что не верил, что она есть.

Он включил радио - маленький транзистор, работающий от батареек, которые Карла купила на рынке за ползарплаты. Диктор говорил о российском танкере. Танкер шел к Кубе, прорвал блокаду, вез почти миллион баррелей нефти. Карла не поверила. Матео выключил радио.

- Врут, - сказал он.

- А вдруг правда?

- Тогда будет свет. И ты меня увидишь.

- И что?

- Увидишь, какой я страшный, и уйдешь.

Она ударила его подушкой. В темноте подушка нашла его лицо. Он не увернулся.

Она хотела его три месяца. С первого дня в очереди за хлебом. Теперь он был здесь, на этой узкой кровати, и она могла его трогать, но не могла видеть. Иногда ей казалось, что она придумала его. Что никакого Матео нет, а есть только темнота и ее руки, которые сами себя обманывают.

- Скажи что-нибудь, - попросила она.

- Что сказать?

- Что-нибудь, чтобы я знала, что ты здесь.

- Я здесь.

- Этого мало.

- Я никуда не уйду.

Она заплакала. В темноте слез не видно, и это было хорошо. Он не знал, что она плачет. Или знал. Он всегда знал.

Он обнял ее. Руки у него были грубые, с мозолями - он работал на стройке, пока стройку не закрыли. Теперь он не работал. Сидел дома, пил воду, ждал. Чего ждал - не говорил.

- Когда дадут свет, - сказал он, - я посмотрю на тебя. И запомню. На случай, если снова выключат.

- Не выключат, - сказала она.

- Выключат. Всегда выключают.

Она знала, что он прав. В этом году отключения стали частью жизни. Порой Гавана оставалась без электричества на двенадцать часов кряду. Но иногда темнота длилась сутками. Город научился жить в ней. Карла научилась любить в ней. Может быть, это одно и то же.

На рассвете - если это был рассвет, а не просто чуть более светлая темнота - она встала. Оделась на ощупь. Нашла дверь. Обернулась, хотя не видела его.

- Ты спишь?

- Нет.

Она подошла к кровати, нагнулась. Поцеловала его в губы. Губы были сухими, потрескавшимися.

- Я вернусь, - сказала она.

- Знаю.

- Откуда ты знаешь?

- Ты всегда возвращаешься. У тебя больше нет другого места.

Она хотела обидеться, но не стала. Он был прав.

Выйдя на улицу, она увидела, что небо серое. Дождь кончился. Вдалеке, над морем, было светлое пятно. Может быть, солнце. Может быть, танкер. Может быть, просто ее глаза привыкли к темноте и теперь обманывают.

Она пошла домой. Не оглядываясь.

Гавана, март 2026 года. По состоянию на 30 марта президент Трамп заявил, что разрешит российскому танкеру доставить нефть на Кубу. Но свет еще не включили.