ГОВНО СВЕРХУ

Николай проснулся от холода - не сразу, а будто всплывая со дна, где ещё держалось тепло сна. Одеяло сползло на пол, он нащупал его рукой, но поднимать не стал, только полежал, глядя в потолок, где за ночь нарос иней по углам. В сторожке было темно, за окном - ни света, ни звука, только печка, прогоревшая к утру, и тишина стояла такая, что слышно было, как под полом возится мышь.

Он сел, нашарил ногами валенки.

Ведро с водой стояло у порога. Сверху схватился лёд - тонкий, с пузырьками воздуха. Николай разбил его пальцем, зачерпнул ковшом, напился. Вода ломила зубы, отдавала железом. Он вытер рот рукавом, поставил ковш на место.

Оделся не спеша: ватник, сверху тулуп, подпоясался верёвкой. Рукавицы сунул за пазуху. Вышел.

Кладбище начиналось сразу за порогом - два ряда крестов, старых, покосившихся. Дальше поле, ещё дальше лес, чёрный на сером небе. Снег под валенками скрипел сухо и зло, и звук этот разносился далеко, хотя вокруг ни души.

Участок, где надо было копать, - в дальнем конце, у оврага. Заказ был со вчера: баба Зоя из Заречья, девяносто лет. Ждали, пока земля промёрзнет, чтобы не проваливалась. Николай шёл мимо крестов, не глядя на них, но краем глаза всё равно видел знакомые фамилии - с прошлого года, с позапрошлого, с того времени, когда он только пришёл сюда.

Гроб стоял на двух табуретках - сосновый, некрашеный, крышка прибита криво. Рядом куча земли, замёрзшей комьями, и двое мужиков курили, ждали.

- Ну, давай, - сказал старший и сплюнул окурок в снег.

Николай кивнул. Взял из-под навеса лопату и лом. Лом был холодный, железо обжигало даже через рукавицы. Он подошёл к яме, размахнулся, ударил.

Земля не поддавалась. Лом отскакивал, звенел. Николай бил методично, в одну и ту же точку. От каждого удара вибрировали кости рук, отдаваясь тупой болью в затылке.

Он не считал ударов. Когда работаешь с мёрзлой землёй, счёт времени теряется, остаётся только гул в ушах да пар от дыхания, оседающий на воротнике.

Мужики стояли, курили, не помогали.

Через час яма была готова - по пояс, глубже нельзя, мёрзлая до самого низа. Гроб опустили на верёвках, закидали землёй, сверху притоптали снегом. Мужики ушли. Николай остался один, постоял над могилой, поправил крест - старый, с прошлогодней фамилией, бабу Зою хоронили рядом с мужем, - прижал его ногой, чтобы стоял ровно.

Потом пошёл обратно.

В сторожке растопил печку. Пока дрова разгорались, налил водки в мутную кружку, выпил. Не закусывал. Водка обожгла горло, растеклась теплом в животе, но холод всё равно держался под кожей.

Он сел на табурет у окна, смотрел.

За окном была дорога. Грейдер, разбитый, зимой его не чистили, но машины ездили - накатали колею. Мусоровозы. Каждое утро, ровно в половине восьмого, первый. За ним второй, третий. Шли от райцентра, сворачивали на просёлок и уходили за лес.

Николай смотрел на них каждый день.

Первый прошёл - жёлтые фары в сером свете, тень в кабине. Второй, третий. Колёса месили снег, оставляли чёрный след.

Чайник закипел, зашипел на плите. Николай налил кружку, обжёг губы, поставил обратно.

Он сидел и смотрел, пока последний мусоровоз не скрылся за поворотом. Потом лёг на койку, поверх одеяла, и закрыл глаза. В сторожке наливалось теплом утро. Где-то там, за окном, люди завтракали, ссорились, мирились. А здесь, под тяжестью век, ничего не было. Только дорога, уходящая в лес, да тишина над свежей могилой.

***

Анатолий проснулся от того, что сердце колотилось где-то в горле.

В комнате было темно, только с улицы, сквозь неплотные шторы, сочился желтоватый свет фонаря. Простыня под спиной взмокла, хоть выжимай. Он лежал, не открывая глаз, и слушал, как стучит в висках, как тикают часы на стене - мерно, не останавливаясь.

Тот же сон. Третью ночь подряд.

Он сел, спустил ноги с кровати. Пол был холодный, линолеум в пупырышках. Посидел так, ссутулившись, глядя в одну точку. В голове ещё держалось: поле, избы, люди идут. И колодец. Он подходит, заглядывает - а там не вода, там мусор. Пакеты, тряпки, бутылки - всё спрессовано, чёрное, маслянистое. И люди стоят вокруг, молчат и смотрят. Он не видел их лиц, но знал, что смотрят.

И вдруг он замечает мальчика. Стоял чуть поодаль, маленький, в чужой одежде, и смотрел на него. Лицо было знакомо до боли - своё собственное лицо, только детское, каким оно было когда-то, давно, ещё до детдома. Мальчик повернулся и пошёл туда, где за людьми угадывалось поле, избы, дорога. Шёл не оглядываясь.

Он встал, прошёл на кухню. Зажёг свет - лампочка под потолком замигала, потом разгорелась. Налил воды из чайника, выпил, стоя у раковины. Вода была тёплая, противная, но он допил до дна. Поставил стакан, опёрся руками о край раковины, смотрел в тёмное окно. Там, за стеклом, была улица, гаражи, а дальше - трасса, по которой он каждый день ездил на свалку.

Курить хотелось, но он бросил полгода назад. Постоял ещё, потом пошёл обратно в комнату, лёг. Лежал, глядя в потолок. Сон не шёл. Часы тикали, и в этом тиканье ему слышался тот же звук - мусор, падающий из кузова. Глухой, тяжёлый, бесконечный.

Под утро он задремал. Без снов.

Разбудил будильник - заорал где-то под подушкой. Он нашарил его, нажал кнопку, полежал ещё минуту. Потом встал, умылся холодной водой, смотрел на себя в зеркало. Лицо серое, под глазами мешки. Он плеснул водой ещё раз, вытерся полотенцем.

Оделся быстро: джинсы, свитер, куртка. На кухне выпил кружку чая, закусил хлебом с маслом. Жевал и смотрел в окно. Там уже светало, небо наливалось серым. По улице прошла женщина с собакой, остановилась, подождала, пока собака сделает свои дела, пошли дальше.

Он допил чай, сполоснул кружку, вышел.

Машина стояла во дворе, старая "ГАЗель", облезлая, с налипшей за зиму грязью. Он обошёл её, проверил колёса, сел в кабину. Ключ повернулся, движок завёлся не сразу, покашлял, потом зарокотал ровно. Он посидел, прогревая, смотрел на приборы. Потом включил передачу и выехал со двора.

Город просыпался медленно. Первые автобусы, редкие машины, светофоры мигают жёлтым. Он ехал на автомате, не думая о дороге. Мысли сами лезли в голову - те же люди, тот же колодец. Он пытался не думать, но они лезли.

За городом стало светлее. Потянулись поля, снег, чёрные перелески. Дорога уходила вперёд, серая лента, разбитая грузовиками. Он прибавил газу, будто хотел уехать от своих мыслей.

На повороте к свалке стоял старый указатель, весь в снегу, надписи не видно. Он свернул, и через километр потянулись заборы, кучи мусора по обочинам, запах - въедливый, сладковатый, от которого першило в горле.

Он въехал на территорию, остановился у будки. Выходить не хотелось. Посидел, глядя на горы отходов впереди. Потом вылез, пошёл оформлять путевку.

В будке пахло мазутом и чаем. Дядька в ватнике, сменщик, глянул на него:

- Чего такой кислый? Не выспался?

Он пожал плечами, взял бумаги, вышел.

Солнце уже поднялось, но света не прибавило - небо оставалось серым, тяжёлым. Он сел в кабину, завёл мотор, поехал к куче, где сегодня предстояло разгружаться.

За спиной, в кузове, глухо перекатывался мусор.

***

Мотор чихнул первый раз на подъёме.

Он не придал значения - газу дал, проскочил. Через километр чихнул снова, потом ещё, и ещё, и когда до свалки оставалось с километр, двигатель закашлял, дёрнулся и заглох.

Машина встала посреди дороги.

Он повернул ключ - стартер завыл, но мотор даже не чихнул. Ещё раз - то же. Вылез, обошёл кабину, открыл капот. Пар валил из-под крышки, пахло горелым маслом и чем-то ещё, кислым. Он постоял, глядя внутрь, но видел только, что ничего не видит.

До свалки было близко, но пешком не дойдёшь - гружёный, в горку. Назад, до будки с диспетчером, тоже километра два. Постоял ещё, потом хлопнул капотом, сел в кабину, посидел, глядя на приборы. Потом вылез и пошёл.

Дорога шла через поле. Снег по краям осел, почернел. Ветер тянул с севера, несильный, но липкий, пробирал под куртку. Он шёл, сунув руки в карманы, смотрел под ноги. Думал: когда приедет ремонт, сколько простоит, что скажет хозяин.

Сторожку увидел не сразу - она стояла в низине, у самого леса, приземистая, тёмная. Труба дымила еле-еле, дым сразу разъедало ветром. Свернул с дороги, пошёл напрямик, проваливаясь в снег.

Калитка висела на одной петле, закрыта была просто - палка воткнута в скобу. Откинул палку, вошёл во двор. Постучал.

Сначала тихо. Потом громче.

Дверь открылась не сразу. Сначала он подумал, что никого нет, потом внутри звякнуло, шаги - тяжёлые, медленные - и дверь приоткрылась.

Мужик стоял на пороге, заслоняя свет. Старый, лет под пятьдесят, а может, и больше. Лицо серое, небритое, глаза смотрели спокойно и пусто.

- Чего? - глухо, будто из бочки.

- Сломалась машина, - сказал водитель. - Там, на подъёме. До будки далеко. Можно воды?

Мужик помолчал. Потом открыл дверь шире, посторонился.

В сторожке было тепло и темно. Пахло махоркой, щами, сырой одеждой. Окно маленькое, занавешено тряпкой. Печка, стол, табурет, койка в углу.

Мужик прошёл к столу, взял кружку, зачерпнул из ведра, стоявшего на полу, протянул.

Водитель взял, напился. Вода была холодная, железом отдавала. Выпил всю, поставил кружку на стол.

- Спасибо.

Мужик кивнул. Стоял у печки, смотрел.

Водитель хотел уже идти, но что-то держало. Обвёл взглядом сторожку - стены бревенчатые, прокопчённые, на полке банки какие-то, в углу лопата, лом. На стене, в чёрной рамке, фотография - не разобрать, кто, темно. И тишина. Даже печка не трещала - прогорела, только угли алели.

- Давно тут живёшь? - спросил он, сам не зная зачем.

Мужик посмотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд куда-то в сторону, на стену.

- Давно.

Водитель помялся у порога.

- А что тут раньше было? Ну, до свалки?

Мужик молчал так долго, что водитель уже решил - не ответит. Хотел уже руку на дверь положить.

- Печка, - сказал мужик. - Хорошая печка была, русская.

Водитель посмотрел на фотографию в рамке, но ничего не разобрал в темноте.

- А деревня как называлась?

Мужик повернул голову, посмотрел на него. В глазах ничего не было - ни злости, ни тоски, ни памяти.

- Забыл, - сказал. И опять замолчал.

Водитель постоял ещё немного, потом кивнул, открыл дверь, вышел.

На улице ветер дул сильнее. Пошёл обратно к дороге, проваливаясь в снег. На полпути оглянулся - сторожка стояла на месте, труба дымила, дверь была закрыта.

Машина стояла там же. Он сел в кабину, повернул ключ. Мотор закашлял, чихнул, но не завёлся. Вылез, открыл капот, стал смотреть внутрь. В моторе что-то блестело, маслянистое, чёрное.

Ветер дул в спину, забирался под куртку. Со стороны свалки тянуло знакомым сладковатым запахом. Машина стояла мёртвая, и вокруг, до самого леса, было пусто.

***

Он пришёл на следующий день.

Машину починили к вечеру, он съездил, разгрузился, вернулся в город. Но ночью опять снилось то же - поле, люди, колодец. Утром он сел в "ГАЗель" и поехал не на разгрузку, а к сторожке.

Дверь открылась не сразу. Мужик стоял на пороге, смотрел пусто.

- Покажи, - сказал водитель. - Где деревня была.

Мужик молчал долго. Потом надел ватник, вышел.

Пошли через поле. Снег осел, чёрными пятнами проступала земля. Ветер тянул с севера, липкий, холодный. Водитель шёл за мужиком, смотрел ему в спину - ватник старый, подшитый, заплата на заплате.

Подошли к свалке.

Она начиналась сразу за бугром - горы мусора, чёрные, серые, бурые. Пакеты, ящики, тряпки, обломки досок. Вороны сидели на кучах, взлетали, садились снова. Запах - тот самый, сладковатый, въедливый, от которого першит в горле.

Мужик остановился. Постоял, глядя вперёд. Потом поднял руку, показал налево.

- Тут церковь была.

Рука переместилась правее.

- Там кладбище.

Ещё правее.

- А там дома стояли. Теперь сверху - говно

Водитель смотрел туда, куда показывала рука. Там были горы мусора. Чёрные мешки, битое стекло, ржавые бочки, обломки мебели. Вороны копались в отходах, что-то вытаскивали, дрались.

Он попытался представить церковь. Не смог.

- Давно? - спросил.

Мужик опустил руку. Помолчал.

- Давно.

Постояли ещё. Ветер шевелил мусор, шуршал пакетами. Где-то в куче звякнуло стекло.

- Всё, - сказал мужик. - Пошли.

Он повернулся и пошёл обратно, к сторожке. Шёл не оглядываясь, ватник темнел на снегу, становился всё меньше.

Водитель остался один.

Он стоял и смотрел на горы мусора. Пытался увидеть церковь, кладбище, дома. Не видел ничего. Только вороны, пакеты, ржавое железо.

Постоял ещё. Потом пошёл к машине.

Когда оглянулся, свалка была уже далеко. Но запах ещё держался в носу, сладковатый, липкий, не выветривался.

***

Он приехал через два дня.

Взял на работе отгул, сказал - дела. Лопату купил в хозяйственном, самую дешёвую, с черенком светлым. В багажник бросил, сел, поехал.

Дорога была та же - мимо сторожки, мимо поворота, к свалке. Остановился не доезжая, заглушил мотор. Вылез, огляделся. Вокруг поле, снег в грязи, небо серое, низкое.

Взял лопату, пошёл.

Место искал по приметам - где мужик рукой показывал, где кладбище было. Запомнил: напротив той кучи, где бочка ржавая торчит. Дошёл, остановился. Вокруг - мусор, пакеты, стекло битое, вороны сидят, смотрят.

Размахнулся, ударил лопатой.

Земля не поддавалась. Лезвие звякнуло, отскочило. Он ударил ещё, в то же место. Лопата вошла чуть-чуть, но сразу упёрлась во что-то твёрдое. Он долбил, долбил, пока не вывернул кусок - там было стекло, зелёное, бутылочное, и тряпки какие-то, гнилые.

Он отбросил их в сторону, стал копать дальше.

Через полчаса яма была по колено. В ней - битый кирпич, ржавые гвозди, ещё тряпки. Пахло сыростью и чем-то кислым. Ни костей, ни крестов, ничего.

Он разогнулся, вытер пот. Ветер дул в спину, холодный, липкий. Вороны сидели на кучах, не улетали, смотрели.

Он снова взялся за лопату.

Стук услышал не сразу. Сначала показалось, что ветер. Потом оглянулся - от дороги шёл человек. В форме, с папкой под мышкой.

Участковый подошёл, остановился в двух шагах. Молодой, лет тридцать, лицо спокойное, усталое. Сапоги резиновые, чистые - будто не по снегу шёл, а по асфальту.

- Документы, - сказал.

Водитель вытер руки о штаны, достал паспорт. Участковый взял, посмотрел, полистал.

- Что делаете?

- Копаю, - сказал водитель.

- Вижу. Зачем?

Водитель помолчал, потом сказал:

- Говорят, здесь кладбище было.

Участковый посмотрел на яму, на кучу мусора рядом. Ничего не сказал. Достал из папки бланк, ручку.

- Составляем протокол. Незаконное проникновение на объект, порча имущества.

- Какое имущество? - спросил водитель. - Здесь свалка.

- Свалка, - согласился участковый. - Объект размещения отходов. Зарегистрированный. Есть балансодержатель. Вы копаете - портите.

Водитель смотрел на него, не понимая.

- Тут кладбище было, - повторил он. - Людей хоронили.

Участковый поднял глаза. Посмотрел спокойно, равнодушно.

- Документы есть?

- Какие документы?

- На кладбище. Архивные.

Водитель молчал.

- Нет документов, - сказал участковый. - Нет и кладбища. Распишитесь.

Он протянул бланк. Водитель взял, прочитал - ничего не понял, поставил подпись. Участковый забрал, сунул в папку.

- Езжайте, - сказал. - И лопату уберите. Если ещё раз приедете - штраф будет.

Он развернулся и пошёл к дороге. Шёл легко, не проваливаясь, будто снег под ним утрамбован.

Водитель остался стоять у ямы. Посмотрел вниз - там, в мусоре, что-то блестело. Он нагнулся, разгрёб рукой. Стекло, зелёное, горлышко от бутылки. Рядом тряпка, ржавый гвоздь, кусок резины.

Выпрямился, постоял ещё. Потом взял лопату и пошёл к машине.

Когда сел в кабину, долго не мог попасть ключом в замок зажигания. Попал, повернул. Мотор завёлся.

Он развернулся и поехал обратно.

В зеркале заднего вида свалка становилась всё меньше. Потом исчезла совсем. Осталось только поле, снег в грязи, серое небо.

Лопата лежала на пассажирском сиденье, черенок светлый, земля на лезвии замерзала.

***

Он узнал про неё от диспетчера.

Сидели в будке, грелись, она спросила, чего он такой сам не свой. Он сказал - сны снятся, свалка эта. Она покрутила пальцем у виска, а потом добавила: В райцентре старуха одна живёт, совсем старая. Говорят, из тех мест. Может, знает чего.

Он взял адрес и поехал в выходной.

Город был маленький, дома двухэтажные, деревянные, с палисадниками. Он долго искал нужный, нашёл - облупленная зелёная краска, калитка на верёвке. Вошёл во двор, постучал.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в халате, усталая.

- Вы к кому?

- Мне сказали, тут бабушка живёт, из-под свалки, - сказал он. - Поговорить надо.
Женщина посмотрела на него, помолчала.
- Она не говорит. Год уже. А вы кто ей будете?
Он замялся.
- Никто. Просто... снится она мне.
Женщина смотрела долго. Потом посторонилась.

В комнате пахло лекарствами и ещё чем-то старым, тёплым, неуловимым. Окно занавешено, свет тусклый, от лампочки под потолком. У стены стояла кровать, высокая, с железными спинками. На кровати лежала старуха.

Он подошёл, сел на стул рядом.

Старуха была маленькая, сухая, почти не видно под одеялом. Лицо жёлтое, в морщинах, глаза открыты, смотрят в потолок. Он не знал, видит ли она его.

- Здравствуйте, - сказал он тихо.

Старуха не ответила. Даже не повернулась.

Он посидел, помолчал. Потом начал говорить. Сначала про сны - про поле, про людей, про колодец с чёрным. Потом про свалку, про то, как копал и ничего не нашёл. Про мужика в сторожке, про слово забыл. Говорил, смотрел на жёлтое лицо, на руки, лежащие поверх одеяла.

Старуха молчала. Глаза её смотрели в потолок, не мигая.

Он говорил долго. Потом замолчал, потому что больше нечего было говорить. Сидел, смотрел на неё. В комнате было тихо - только часы где-то тикали, и с улицы доносился редкий шум машин.

Он уже хотел встать, когда заметил.

По щеке старухи, по глубокой морщине, медленно потекла слеза. Одна. Докатилась до уха, остановилась. Глаза её смотрели всё так же в потолок, лицо не изменилось.

Он сидел, не двигаясь, боялся спугнуть. Но слеза больше не появилась. Старуха лежала тихо, только грудь поднималась еле заметно.

Он поднялся, пошёл к двери. В коридоре стояла дочь, смотрела на него.

- Ну что? - спросила тихо.

Он не знал, что сказать.

- Она заплакала, - сказал.

Дочь посмотрела в сторону комнаты, потом снова на него.

- Год не плакала, - сказала. - С того раза, как в больницу положили. Думали, уже всё, отнялось.

Она помолчала.

- Так всё же, кто вы ей?

Он помялся.
- Никто. Я сам не знаю, кто я. Из детдома. Может, она знает? Или кто из этих... - он кивнул в сторону свалки.

Женщина смотрела на него долго. Потом сказала:
- Она не скажет. Год молчит.

Он вышел во двор, закрыл за собой калитку. На улице темнело, зажигались фонари. Он сел в машину, долго сидел, глядя на светящееся окно старухиной комнаты.

Потом завёл мотор и поехал обратно, в общежитие.

***

Водитель приезжал ещё два раза - стучал, никто не открывал. В сторожке было темно, труба не дымила. Он стоял у калитки, смотрел на закрытую дверь, потом уезжал.

Николай пил.

Сначала понемногу, как всегда. Потом больше. Водка кончилась - пошёл в сельпо за новой, заодно взял хлеба, тушёнки. Вернулся, затопил печку, сел у окна. За окном была дорога. Мусоровозы ездили как обычно - утром туда, вечером обратно. Он смотрел на них, пил, потом ложился. Вставал - снова пил.

Счёт дням потерял.

Однажды ночью проснулся от тишины. Печка прогорела, в сторожке было холодно. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за стеной ветер. Потом встал, надел ватник, валенки, вышел.

На улице было темно. Луна пряталась за тучами, только снег светился серым. Он пошёл через поле, туда, где свалка. Шёл долго, проваливался, не чувствовал холода.

Подошёл к кучам. Остановился, огляделся. Вокруг - горы мусора, чёрные, бесформенные. Ветер шевелил пакеты, шуршал. Пахло тем самым - сладковатым, въедливым.

Он пошёл между кучами, вглядываясь в снег. Искал что-то. Камень, яму, остаток креста. Что угодно, что могло бы сказать - здесь было кладбище.

Ничего не находил.

Он ходил долго. Обошёл всю свалку, наверное, несколько раз. Иногда останавливался, смотрел в одну точку, потом шёл дальше. Ветер дул сильнее, снег начинал падать - редкий, колючий.

Он остановился на краю, там, где когда-то показывал рукой. Посмотрел вперёд. Потом сел прямо в снег.

Сидел, смотрел на горы мусора. Снег падал на ватник, на шапку, на плечи. Он не стряхивал.

Сколько сидел - неизвестно. Может, час, может, два. Снег всё шёл, заметал следы, заметал мусор, заметал его самого.

Утром его нашли водители первого мусоровоза.

Увидели чёрное на белом, подошли. Он сидел, прислонившись спиной к куче, голова опущена, руки на коленях. Снег засыпал его почти по пояс.

Один водитель перекрестился, второй побежал звонить.

Приехала скорая, потом участковый. Тот самый, молодой, с чистыми сапогами. Постоял, посмотрел, спросил у водителей: кто такой, откуда. Никто не знал.

- Из сторожки, наверное, - сказал кто-то. - Там мужик жил, на кладбище.

Участковый кивнул, записал что-то в блокнот.

Тело увезли. Водители постояли ещё, покурили, разошлись по машинам. Снег продолжал идти, заметая следы, заметая место, где он сидел.

К вечеру от него ничего не осталось. Только свалка, снег и ветер.

***

Весна пришла рано.

Снег осел, почернел, пополз ручьями. Дорогу развезло так, что мусоровозы еле пробивались - буксовали на подъёмах, матюгались в рациях, но ездили. Начальство сказало: вывозить по графику, пока не раскисло совсем.

Свалка таяла.

Из-под снега выступало то, что лежало всю зиму: мокрые тряпки, бутылки, ржавые банки, обломки досок, шины. Вода стояла в низинах, чёрная, маслянистая, пахла тем же - сладковатым, въедливым. Вороны ходили по грязи, выискивали что-то, дрались, разлетались.

Николая схоронили на кладбище при райцентре. Участковый оформил как положено: смерть от переохлаждения в состоянии алкогольного опьянения. Никто не приехал, не спрашивал. Могила стояла в дальнем углу, без креста, только табличка с номером.

Водитель уволился через месяц после той зимы. Сказал диспетчеру: Не могу больше. Она покрутила пальцем у виска, но расчёт дала. Он уехал куда-то на север, говорят, на вахту. Больше его в районе не видели.

Старуха лежала всё так же, у окна.

Дочь заходила по утрам, кормила с ложечки, меняла бельё, ставила воду на тумбочку. Старуха не говорила, только смотрела в окно, где за стеклом начиналась весна - капель, сосульки, редкое солнце.

В тот день солнце выглянуло впервые за неделю.

Старуха повернула голову. Медленно, с усилием. Посмотрела на свет. Губы её шевельнулись.

Дочь сидела рядом, штопала носок. Увидела краем глаза, наклонилась:

- Мама? Ты что?

Старуха шевелила губами. Без звука. Снова и снова. Одно и то же.

Дочь всмотрелась. Губы складывались в слово. Длинное, или нет - не разобрать. Старуха повторяла, но звука не было.

- Что, мама? Напиши, может?

Старуха смотрела на неё, потом снова на солнце. Губы перестали двигаться. Глаза закрылись.

Дочь посидела ещё, потом встала, поправила одеяло, вышла.

К вечеру старуха умерла.

Хоронили её на том же кладбище, где лежал Николай. Дочь шла за гробом одна, потом ещё несколько старух из соседних домов пристали. Могилу копали долго - земля ещё мёрзлая, хоть весна.

После похорон дочь разбирала вещи. В тумбочке, под бельём, нашла свёрток - старая тряпка, а в ней фотография. Пожелтевшая, с загнутыми краями. На фотографии - люди, много, стоят у колодца. Женщины в платках, мужики с гармонью, дети. Серьёзные, смотрят в объектив.

Дочь долго смотрела на фотографию, потом перевернула. На обратной стороне чернилами, выцветшими, было написано одно слово.

Она прочитала и долго смотрела на буквы. Название было знакомое - мать когда-то говорила, но теперь оно ничего не значило. Деревни той давно нет.

Она положила фотографию обратно в тряпку, убрала в ящик. Потом закрыла тумбочку и пошла на кухню ставить чай.

За окном таял снег. Сосульки падали с крыши, разбивались. По дороге прошёл мусоровоз, старый, облезлый, прогромыхал в сторону свалки.

В комнате было тихо. Только капало с крыши за стеклом.