ЧУГУННАЯ БАБКА

Сторожка на лодочной станции стояла у самой воды, вросла в берег. Стены из горбыля, щели заткнуты паклей, крыша из рубероида, сверху - кирпичи. Печка-буржуйка прогорела ещё вчера, и к утру в сторожке стало так же холодно, как на улице. Дышалось паром.

Алексей Иванович проснулся оттого, что замёрз. Лежал на топчане, укрытый бушлатом и ватным одеялом, смотрел в потолок, где висела голая лампочка без плафона, погасшая. Только тонкий волосок накала внутри - память о вчерашнем свете. Поднялся. Натянул кирзовые сапоги на босу ногу - портянок не нашёл, сунул ноги прямо в холодную кирзу. Вышел на крыльцо.

Река была чёрная, с редкими полыньями, пар от воды поднимался и оседал инеем на кустах. Мост, что соединял город с тем берегом, развели ещё в октябре. Теперь не чинили. На тот берег - только в объезд, через плотину, три часа на перекладных, если поймаешь попутку.

Пошёл вдоль берега к городу. Сапоги хлюпали по мёрзлой грязи. Мимо, по левую руку, чернели вмёрзшие в лёд остовы барж. Завод, где проработал двадцать лет инженером, стоял за железнодорожными путями. Цеха с выбитыми окнами, труба не дымила. В проходной никого, ветер гулял по территории, шуршал обрывками газет.

В городе было тихо. Магазины ещё не открылись, очереди за хлебом не собрались. У водонапорной колонки стояла баба с двумя бидонами, ждала воду. Прошёл мимо, свернул в свою улицу, где чернели рядами пятистенки с заколоченными окнами. Дом был на отшибе, деревянный, вросший в землю по окна.

В сенях пахло кислой капустой. Вошёл в комнату, сел на табуретку. Достал из кармана ватника бумажку - извещение из дома престарелых. Вчера соседка сунула, с почты принесла. На бумажке - мать, Агафья Семёновна, умерла третьего дня, тело надлежит забрать для захоронения. Печать, подпись заведующей.

Сложил, сунул обратно. Посидел, глядя в пол, где между половицами чернели щели. Встал, подошёл к печи, отодвинул чугунный лист, прикрывавший подпол. Спустился в яму, пошарил рукой под половицей, нащупал тряпицу. Вытащил, развернул на столе. Тридцать две тысячи - мятые, с Лениным, пахнущие землёй. Пересчитал два раза, сложил обратно, сунул в карман брюк.

Денег не хватало. На автобус до райцентра, на гроб, на хранение. Знал, сколько берут, - год назад хоронили соседа. Нужно было ещё тысячи полторы, а то и две. Без ста тысяч не обойтись.

Оглядел комнату. На стене - мутное зеркало, под ним рукомойник. В углу, у двери, на полу лежала чугунная бабка. Тяжёлая, ржавая, с отверстием посередине. Притащил с завода три года назад, когда завод закрывали и мужики растаскивали всё, что плохо лежало. Бабка от станка, килограммов сорок, не меньше. Думал тогда - сгодится во дворе, придавить что-нибудь, - да так и лежала в углу, никто не брал, потому что поднять тяжело.

Подошёл, попробовал сдвинуть ногой. Бабка даже не шелохнулась. Присел на корточки, обхватил руками, потянул на себя. Чугун был холодный, шершавый, руки прилипли. Поднатужился, приподнял на пару сантиметров, тут же опустил - спина стрельнула, в глазах потемнело. Выпрямился, постоял, держась за поясницу.

Пошёл в сени, взял верёвку, вернулся, обвязал бабку, сделал петлю, перекинул через плечо. Открыл дверь, вышел на улицу, потянул. Бабка поползла по земле, оставляя борозду.

Потащил к рынку, через весь город, мимо закрытых ларьков, мимо остановки, где стояли две старухи с сумками, мимо гастронома, от которого пахло гнилью. Тащил медленно, останавливался через каждые сто шагов, переводил дух. Петля резала плечо - перекинул на другое. Солнце поднялось, но не грело, только слепило глаза сквозь голые ветки.

***

Он поволок бабку через весь город. Рынок был на том конце - мимо вокзала, мимо хлебного магазина, где уже выстроилась очередь. Бабка ползла по асфальту, оставляла тёмный след, скрежетала. Верёвка натянулась, резала ладонь - перехватил, закинул за другое плечо. Останавливался перед каждой лужей, обходил, потому что в грязь уйдёт - не вытащишь.

На рынке народу немного. Бабы с семечками сидели на перевёрнутых ящиках, мужики в телогрейках курили у забора, грели руки о кружки с пивом. Цыгане толклись у входа, приглядывались. Когда Алексей Иванович протащил бабку мимо, один окликнул:

- Дядя, чего везёшь?

Остановился. Верёвку из руки не выпустил.

- Чугун. Бабка станочная.

Цыган подошёл, постучал ногтем, присел на корточки, попробовал приподнять - не смог.

- Тяжёлая, - сказал уважительно. - Сколько?

- Сто тысяч.

Цыган покачал головой, отошёл к своим, поговорил. Вернулся с другим, в кожаном пиджаке. Тот долго смотрел на бабку, потом спросил:

- Где взял?

- С завода. Закрылся, всё равно никому не нужно.

- Сто, - повторил старший. - Давай восемьдесят.

Алексей Иванович молчал. Смотрел на бабку, на верёвку, на свои сапоги, на которых от мороза выступила соль.

- Ладно, сто, - сказал цыган.

Отсчитал деньги - пачку мятых купюр, перетянутую резинкой. Протянул. Алексей Иванович взял, сунул в карман, туда же, где лежали тридцать две. Развязал верёвку, оставил бабку на земле. Пошёл прочь.

За спиной слышал, как цыгане пытаются сдвинуть её с места, матерятся.

Пошёл в контору ритуальных услуг. В подвале жилого дома, вывеска от руки, краска облупилась. Спустился по обледенелым ступенькам, толкнул дверь. Внутри пахло краской и сыростью. За столом женщина в синем халате пила чай из гранёного стакана.

- Гроб нужен, - сказал.

- Какой? - спросила, не поднимая глаз.

- Самый дешёвый.

Женщина отставила стакан, встала, прошла в подсобку, выволокла гроб - из неструганых досок, сбитый наспех, без обивки, с торчащими сучками. Поставила на попа, придерживая рукой.

- Тридцать тысяч.

Он достал деньги, отсчитал тридцать из тех, что дал цыган. Женщина взяла, завернула гроб в целлофан, стянула шпагатом.

- На автобус не влезет, - сказала. - Если везти, машину надо.

Он промолчал. Взял гроб под мышку, вышел на улицу. Гроб лёгкий, но длинный, неудобный. Пристроил на плечо, пошёл к остановке.

Автобус подошёл через полчаса. Водитель открыл дверь, посмотрел на гроб, покачал головой:

- С таким не возьму. Люди давятся, а ты с гробом.

Он вышел из автобуса. Отошёл в сторону, положил гроб на скамейку, сел рядом. Автобус уехал. Сидел, смотрел на дорогу. Мимо проходили люди, оглядывались, но никто не подошёл.

Посидел, потом встал, взял гроб, потащил дальше - пешком, по трассе, в ту сторону, где за разведённым мостом стоял дом престарелых.

***

Машины проносились мимо, сигналили, объезжали по встречной. Он шёл по самой бровке, гроб на плече, ветер дул в спину, толкал вперёд. Но гроб лёгкий, неудобный, всё время норовил соскользнуть. Останавливался, перехватывал, пристраивал заново.

Часа через два, когда уже стемнело, сзади засигналили. Грузовик прижался к обочине, остановился впереди. Из кабины высунулся водитель, молодой парень в засаленной кепке, посмотрел на гроб, на него, спросил:

- Далеко?

- До поворота на плотину. Там за рекой.

- Садись. Только гроб в кузов кидай, в кабину не влезет.

Закинул гроб в кузов, забрался в кабину. В кабине пахло соляркой, махоркой, было тепло - печка работала на всю. Руки сразу отошли, защипало кожу на ладонях.

Водитель тронул, долго молчал, потом спросил:

- Кого хоронишь?

- Мать.

- А чего сам с гробом, без машины?

- Денег нет.

Водитель покрутил головой, ничего не сказал. Ехали молча. За окном чёрные поля, редкие огни деревень, потом потянулись какие-то постройки, заборы.

- Тут карьер будет. - Водитель кивнул вперёд. - Поможешь - довезу. Щебень беру, разгружать одному тяжело.

Посмотрел на него. Водитель смотрел прямо, не отводил глаз.

- Ладно.

Грузовик свернул с трассы, пошёл по ухабам к прожекторам, где грохотали машины, стояли вагончики, горел костёр. Остановился у кучи щебня. Водитель вышел, открыл борт, кивнул на лопату, прислонённую к колесу:

- Давай.

Взял лопату. Щебень мелкий, острый, сыпался с лопаты, летел за шиворот, набивался в сапоги. Кидал в кузов, кидал, согнувшись, не разгибая спины. Руки быстро стёрлись, кожа лопнула, кровь смешалась с пылью, липла к черенку. Остановился перевести дух - водитель стоял у кабины, курил, смотрел. Кивнул: давай дальше.

Кидал, пока кузов не наполнился под завязку. Бросил лопату. Руки дрожали, висели как чужие. Водитель подошёл, глянул на ладони, достал из кармана мятую буханку хлеба, сунул под мышку, потом вытащил деньги - пятьдесят тысяч, сложенные вчетверо.

- Держи. И хлеб возьми. Садись, довезу.

Забрался обратно в кабину. Хлеб положил на колени, деньги сунул в карман, туда же, где лежали остатки - теперь там было больше полутора сотен. В кабине тепло, пахло соляркой, но руки не отходили - ныли, горели.

Ехали молча. У поворота на плотину водитель остановил, помог вытащить гроб из кузова, поставил на обочину.

- Дальше пешком. Там не проехать.

Алексей Иванович кивнул. Взял гроб, перекинул через плечо, пошёл в темноту. Хлеб остался в кармане, тёплый, мятый. Не стал есть. Потом, когда сядет под яблоней, отломит половину и положит на холмик. Но до этого ещё далеко.

***

Алексей Иванович потащил гроб по трассе. Машины проносились мимо, сигналили, объезжали по встречной. Шёл по самой бровке, гроб на плече, ветер дул в спину, толкал вперёд. Но гроб лёгкий, неудобный, всё время норовил соскользнуть. Останавливался, перехватывал, пристраивал заново.

Часа через два, когда уже стемнело, сзади засигналили. Грузовик прижался к обочине, остановился впереди. Из кабины высунулся водитель, молодой парень в засаленной кепке, посмотрел на гроб, на него, спросил:

- Далеко?

- До поворота на плотину. Там за рекой.

- Садись. Только гроб в кузов кидай, в кабину не влезет.

Закинул гроб в кузов, забрался в кабину. В кабине пахло соляркой, махоркой, было тепло - печка работала на всю. Руки сразу отошли, защипало кожу на ладонях.

Водитель тронул, долго молчал, потом спросил:

- Кого хоронишь?

- Мать.

- А чего сам с гробом, без машины?

- Денег нет.

Водитель покрутил головой, ничего не сказал. Ехали молча. За окном чёрные поля, редкие огни деревень, потом потянулись какие-то постройки, заборы.

- Тут карьер будет. - Водитель кивнул вперёд. - Поможешь - довезу. Щебень беру, разгружать одному тяжело.

Посмотрел на него. Водитель смотрел прямо, не отводил глаз.

- Ладно.

Грузовик свернул с трассы, пошёл по ухабам к прожекторам, где грохотали машины, стояли вагончики, горел костёр. Остановился у кучи щебня. Водитель вышел, открыл борт, кивнул на лопату, прислонённую к колесу:

- Давай.

Взял лопату. Щебень мелкий, острый, сыпался с лопаты, летел за шиворот, набивался в сапоги. Кидал в кузов, кидал, согнувшись, не разгибая спины. Руки быстро стёрлись, кожа лопнула, кровь смешалась с пылью, липла к черенку. Остановился перевести дух - водитель стоял у кабины, курил, смотрел. Кивнул: давай дальше.

Кидал, пока кузов не наполнился под завязку. Бросил лопату. Руки дрожали, висели как чужие. Водитель подошёл, глянул на ладони, достал из кармана мятую буханку хлеба, сунул под мышку, потом вытащил деньги - пятьдесят тысяч, сложенные вчетверо.

- Держи. И хлеб возьми. Садись, довезу.

Забрался обратно в кабину. Хлеб положил на колени, деньги сунул в карман, туда же, где лежали остатки - теперь там было больше полутора сотен. В кабине тепло, пахло соляркой, но руки не отходили - ныли, горели.

Ехали молча. У поворота на плотину водитель остановил, помог вытащить гроб из кузова, поставил на обочину.

- Дальше пешком. Там не проехать.

Кивнул. Взял гроб, перекинул через плечо, пошёл в темноту. Хлеб остался в кармане, тёплый, мятый. Не стал есть. Потом, когда сядет под яблоней, отломит половину и положит на холмик. Но до этого ещё далеко.

***

Дом престарелых стоял на взгорке, обнесённый серым забором из профлиста. Ворота открыты, во дворе никого. Прошёл к двухэтажному зданию, толкнул дверь. Внутри пахло хлоркой, кислыми щами, ещё чем-то сладковатым, от чего сжимало горло.

В регистратуре женщина в белом халате, застиранном до синевы, долго сверяла бумажки, потом кивнула:

- Идите за мной.

Повела по длинному коридору, мимо палат, откуда доносились стоны, кашель, чей-то ровный голос - то ли молитва, то ли бред. Остановилась у железной двери в торце, отперла ключом.

- Забирайте. В мешке.

Вошёл. Маленькая комната без окон, одна лампочка под потолком. На каталке, накрытая простынёй, лежала мать. Женщина отвернула простыню: лицо серое, восковое, рот приоткрыт, глаза закрыты.

- Распишитесь здесь. И доплатить надо - за хранение. Трое суток.

Достал деньги, отсчитал двадцать тысяч. Женщина взяла, убрала в ящик стола, достала казённый мешок из плотной ткани, расстелила на полу.

- Кладите сами. Я не могу.

Остался один. Постоял над матерью, потом взял под мышки, приподнял. Тело лёгкое, сухое, почти невесомое - одна кожа да кости. Перенёс, уложил в мешок, затянул шнур. Взял на руки, понёс к выходу.

Во дворе стоял гроб. Поставил мешок рядом, развязал, достал тело, положил в гроб. Мать лежала маленькая, съёжившаяся, в казённой рубахе, подвёрнутой у шеи.

Примерился. Гроб оказался коротким - пятки упирались в стенку, голова не помещалась. Выругался про себя, оглянулся. Никого. Присел на корточки, упёрся руками в перегородку в изголовье, надавил. Доска не поддавалась. Тогда упёрся ногой, дёрнул что было силы. Доска треснула, отошла, щепки брызнули в лицо.

Выдернул обломки, отбросил в сторону. Теперь места хватало.

Переложил мать ровно, поправил рубаху, закрыл глаза - они чуть приоткрылись, когда нёс. Стоял над гробом, смотрел на лицо. Рот так и остался открытым, тёмная впадина, зубы жёлтые, редкие.

И вдруг показалось: мать дышит. Губы дрогнули, сейчас скажет что-то. Замер, вгляделся. Нет. Тишина. Только ветер шевелит волосы на голове - седые, жидкие, непривычно длинные, при жизни она стриглась коротко.

Выпрямился. Постоял. Потом присел на скамейку рядом с гробом. Руки занозистые, пальцы в крови - когда доску ломал, поранился. Вытащил занозу из ладони зубами, сплюнул.

Во дворе пусто. Из окна первого этажа смотрела та женщина в белом халате, смотрела и курила, выпуская дым в форточку. Встретился с ней взглядом - она отвернулась, отошла, скрылась.

Сидел, ждал. Солнце поднялось выше, но не грело, только светило, жёлтое, холодное. Надо было искать попутку обратно. Встал, взял гроб под мышку, понёс к воротам.

За воротами, на обочине, опустил гроб на землю, сел на него верхом, лицом к трассе. Изредка проезжали машины, но никто не останавливался. Сидел, смотрел на дорогу, на серое небо, на редкие облака.

Вспомнил, как мать приезжала к нему на завод, когда он только устроился, привозила пирожки в узелке, стояла у проходной, ждала. Лица её не вспомнил - только платок белый, узелок да руки в цыпках.

Посидел ещё, потом встал, поднял гроб, перекинул через плечо, пошёл по трассе в сторону плотины.

***

Алексей Иванович сидел в кузове, придерживал рукой крышку гроба. Грузовик трясло на ухабах, крышка то и дело сползала, открывая серое небо. Придерживал, поправлял, снова придерживал. Водитель в кабине молчал, только радио хрипело.

Когда проехали поворот на плотину, постучал по кабине. Водитель остановился, высунулся:

- Чего?

- Сверни тут. К домам. Старый мой дом, похоронить надо.

Водитель посмотрел на него, на гроб, кивнул. Грузовик свернул с трассы, пошёл по просёлку, мимо пустых участков, мимо заброшенных сараев. Остановился у знакомого забора.

Вылез из кузова, снял гроб, поставил на землю. Водитель перегнулся через борт:

- Дальше сам. Мне назад надо.

- Спасибо.

Грузовик уехал. Остался один у калитки. Дом стоял тот же, деревянный, с синими наличниками, только краска облупилась, и крыша просела. Калитка заперта изнутри.

Постучал. Долго никто не открывал. Потом зашлёпали шаги, лязгнул засов. На пороге стояла женщина в ватнике, поверх ночной рубашки, волосы нечёсаные, смотрела исподлобья.

- Чего надо?

Показал на гроб:

- Похоронить. Здесь мать. Она в этом доме жила.

Женщина перевела взгляд с него на гроб, с гроба на него. Молчала долго, потом отступила, открыла калитку шире.

- Заходи.

Внёс гроб во двор. Огляделся. Всё то же: сарай покосился, баня чернеет, яблоня в углу - старая, разлапистая, голая, без листьев. Та самая, что мать сажала, когда он родился. Подошёл к ней, опустил гроб на землю.

Женщина стояла на крыльце, курила, смотрела. Спросила:

- Где копать?

- Здесь, под яблоней.

Вернулся к сараю, нашёл лопату, начал копать. Земля мёрзлая, лопата звенит, берёт только верхний слой, с хрустом. Копал, наваливался грудью, давил ногой. Через полчаса - яма по колено, руки дрожат, пот заливает глаза.

Женщина сошла с крыльца, подошла, постояла, потом ушла в сарай, вынесла лом. Протянула молча. Взял, долбил мёрзлую глину. Лом входил тяжело, с глухим стуком, отдавал в плечо. Долбил, пока не пробил мёрзлый слой. Потом снова лопатой.

Копал долго. Солнце уже перевалило за полдень, когда яма стала по грудь. Остановился, вылез, сел на край, перевёл дух. Женщина всё стояла у крыльца, курила одну за другой, смотрела.

- Готова? - спросила.

Кивнул. Встал, подошёл к гробу, взял за край, потащил к яме. Женщина подошла, взялась с другого бока. Вдвоём опустили, примерили. Гроб лёг ровно, край в край.

Вылез из ямы, встал над ней, смотрел. Гроб внизу, крышка чуть съехала - поправить надо. Спрыгнул обратно, приподнял крышку, заглянул. Мать лежала спокойно, рот так и остался открытым. Поправил рубаху, закрыл крышку плотно, вылез.

Взял лопату, начал закапывать. Земля сыпалась с глухим стуком о крышку, потом мягче, глуше. Копал, не останавливаясь, пока не сравнял с краями. Потом утрамбовал ногами, подгрёб ещё, сделал холмик.

Бросил лопату. Стоял над могилой, смотрел на яблоню. Ветки голые, чёрные. Мать сажала - теперь под ней.

Женщина всё курила на крыльце. Потом ушла в дом, вынесла кружку воды, поставила на крыльцо, ушла обратно.

Сел под яблоню, спиной к стволу, смотрел на холмик. Руки грязные, в ссадинах, ногти поломаны. В кармане хлеб, мятый, тёплый. Отломил половину, положил на холмик. Вторую половину сунул обратно.

Сидел, ждал. Ничего не случалось. Темнело. Зажглись окна в доме - жёлтые, тёплые, чужие.

Женщина вышла на крыльцо, постояла, посмотрела на него, на могилу, на яблоню. Сказала негромко:

- Может, чаю?

Покачал головой. Она постояла ещё, потом ушла, закрыла дверь.

Сидел, пока совсем не стемнело. Потом встал, подошёл к калитке, открыл, вышел. За спиной щёлкнул засов. Пошёл по просёлку к трассе. В темноте, без огней, только небо чуть светится.

На трассе остановился, поднял руку. Машины проезжали мимо, не останавливались. Стоял долго, потом пошёл пешком, в ту сторону, где ночевать. В кармане хлеб, полбуханки, и деньги - больше полутора сотен. И мать под яблоней.

***

Солнце уже село, когда вышел на трассу. Темнота, только фары редких машин выхватывают кусок асфальта и снова гаснут. Шёл по обочине, подняв руку, но никто не останавливался. Ветер дул в спину, толкал вперёд, будто хотел, чтобы он ушёл отсюда как можно дальше.

Потом сзади загудело, свет фар выхватил длинную тень впереди. Лесовоз прижался к обочине, остановился. Из кабины высунулся пожилой водитель, глянул:

- Далеко?

- Куда едешь?

- До города.

Сел в кабину. Там было тепло, пахло соляркой, махоркой, старым табаком. Руки сразу отошли, защипало, потом заныли - отогреваться начали. Сжал, разжал. Ладони горели.

Водитель тронул, спросил:

- Чего на трассе в темноте? Замёрзнешь.

- Хоронил.

Водитель покосился, ничего не сказал. Ехали молча. За окном тянулась темнота, редкие огни деревень, потом потянулись поля, лес, снова поля.

Алексей Иванович сидел, смотрел в окно. В кармане хлеб, полбуханки, мятый, тёплый. И деньги - больше полутора сотен. И мать под яблоней. И ничего больше.

Вспомнил бабку. Чугунную, тяжёлую, ржавую. Как тащил её через весь город, как цыган отсчитывал деньги. И подумал: зря продал. Может, ещё пригодилась бы. Во дворе придавить что-нибудь. Или просто так лежала бы в углу.

Про мать не думал. Не думалось.

В кабине тепло, мотор гудит ровно, убаюкивает. Закрыл глаза. Через минуту открыл - за окном всё та же темнота. Спросил:

- Долго ехать?

- Часа два, - сказал водитель. - Ты спи.

Закрыл глаза. И уснул.

Приснилось что-то или нет - не вспомнил утром. Проснулся оттого, что грузовик остановился. Водитель тряс за плечо:

- Приехали. Выходи.

Вылез из кабины. Город, ночь, фонари горят, редкие прохожие. Стоял, смотрел, как лесовоз уезжает, потом повернулся и пошёл в сторону дома. Мимо закрытых ларьков, мимо остановки, где спал бомж, мимо гастронома, от которого пахло гнилью.

Дома разделся, лёг на койку, укрылся бушлатом. Долго лежал, смотрел в потолок, где висела лампочка без плафона, погасшая. Тонкий волосок накала внутри.

Уснул.

Утром проснулся от холода. Печка прогорела, в сторожке холодно, как на улице. Встал, натянул сапоги, вышел на крыльцо.

Река чернела полыньями, пар поднимался, оседал инеем на кустах. Мост, что соединял город с тем берегом, был разведён. На тот берег - только в объезд, через плотину, три часа на перекладных, если поймаешь попутку.

Пошёл вдоль берега к городу. Сапоги хлюпали по мёрзлой грязи. Слева чернели вмёрзшие в лёд остовы барж. Завод стоял за железнодорожными путями, цеха с выбитыми окнами, труба не дымила.

В кармане хлеб - полбуханки, мятый, тёплый. И деньги - больше полутора сотен. И мать под яблоней.

И ничего больше.

А бабку зря продал.