СТОРОЖКА

Ночь. Мороз. Фонари жужжат с натугой, свет падает на снег жёлтыми пятнами. Автобус, в котором Михалыч приехал на смену, давно ушёл в парк. Тишина над пустырём, над сугробами, над ржавыми гаражами.

В сторожке жарко. Батарея палит. Михалыч сидит в одной фуфайке, расстегнутой на груди. Чай в кружке остыл. Он смотрит в окно - там стена цеха и сугроб. Из сугроба торчит ржавая рессора, воткнутая кем-то ещё летом. Сейчас её облепило снегом.

Время идёт тяжело. Михалыч не считает, сколько сидит. Просто сидит.

***

Во втором часу в окно стукнули.

Он дёрнул головой - не ждал. За стеклом мельтешило белое: снег, пар, потом лицо, прижатое к стеклу. Рот открыт, но сквозь раму не слышно. Рука замахала, исчезла, снова появилась.

Он посидел. Посмотрел на лицо. Потом встал, надел валенки, вышел в тамбур.

Девушка стояла под фонарём, держа за руку ребёнка. Мальчик в пуховике - рукава длинные, пальцы торчат из-под манжет. Метель мела по асфальту позёмку, заметала следы. Девушка кричала, ветер относил слова, она махнула рукой в сторону дороги.

Михалыч отодвинул засов. Калитка открылась со скрипом.

- Машина... заглохла... у поворота... - она дышала часто, смотрела то на него, то на мальчика. - Можно позвонить? Такси вызвать.

Михалыч посторонился. Она втащила ребёнка в тамбур, потом в сторожку.

Там стащила с мальчика капюшон. Лет пяти, губы синие, глаза большие - смотрит на железную печку, не мигает.

- Садитесь к печке, - сказал Михалыч. Голос сиплый - он долго молчал. - Телефона нет. И не будет до утра.

Девушка села на табурет, прижала ребёнка к себе. Михалыч налил кипятку в кружку, поставил перед ними.

- Пейте.

Мальчик взял кружку обеими руками, глотнул, сморщился. Не отпустил - грел ладони. Девушка молчала, смотрела на дверь.

Михалыч сел на своё место - боком, чтобы видеть и их, и окно. За окном мело.

- Далеко едете? - спросил, чтобы спросить.

- К маме, в область, - ответила она быстро и вдруг добавила, будто прорвало: - Мы это... В кювет съехали. Он там остался, а мы пошли...

Говорила сбивчиво. Михалыч не понял, кто остался, куда пошли. Переспрашивать не стал.

- Отдохните, - сказал. - Потом решим.

Замолчал. Тишина заполнила сторожку. Печка потрескивала. Ветер бил в стекло мелкой крупой.

Михалыч смотрел в пол. Руки он спрятал под стол - они мелко дрожали. Сам не знал отчего.

***

Прошло полчаса. Может, час. Мальчик задремал на коленях у матери. Девушка сидела не шевелясь - смотрела в одну точку, на дверную ручку. Михалыч вышел в тамбур покурить.

Сквозь метель - свет фар. Машина подъехала к воротам, фары били прямо в щит. Потом свет погас, хлопнула дверца.

Михалыч не двинулся. Стоял в тамбуре, смотрел в мутное стекло. Фигура подошла к калитке, дёрнула, потом забарабанила кулаком.

- Открывай! - голос низкий, злой. - Я знаю, они здесь! Ленка, вылазь!

Михалыч докурил, раздавил окурок в банке из-под консервов. Медленно отворил дверь тамбура, вышел наружу.

Мужик стоял расставив ноги, без шапки, волосы мокрые, лицо красное. Не пьяный - злой до предела.

- Где они?

- Кто? - спросил Михалыч.

- Не придуривайся, дед! Жена моя и пацан. Они здесь. Открывай ворота, я сам посмотрю.

Михалыч посмотрел на него. Снег падал, таял на лице - он не вытирал.

- Никого нет. Один я.

Мужик шагнул, схватил за грудки. Сила была - Михалыч покачнулся, устоял. Руки у мужика горячие, даже сквозь телогрейку жгло.

- Слушай, дед, я тебя сейчас...

Михалыч смотрел в его глаза. Близко. И видел там не злость - что-то другое. Может, страх. Может, отчаяние. Не разобрал.

- Пусти, - сказал Михалыч. Тихо.

Мужик дёрнул, отпустил. Михалыч поправил телогрейку.

- Не пущу, - сказал. - Здесь никого нет.

- А это что? - мужик ткнул в сторону сторожки. - Свет горит. И тени.

Михалыч оглянулся. Из окна падал на снег жёлтый квадрат, и в нём мелькнула тень. Девушка, наверно, встала. Или мальчик повернулся.

- Печка, - сказал Михалыч. - Тени от печки.

Мужик засопел, отступил на шаг. Потом размахнулся и ударил - в скулу, скользящий, но сильный. Михалыч упал на колено в снег. Во рту стало солоно. Поднялся медленно, опираясь о стену.

- Не пущу, - повторил. Губа разбита, кровь по подбородку, капает на снег.

Мужик смотрел на него, тяжело дыша. Плюнул, повернулся, пошёл к машине. Завёл, дал газу, развернулся - и уехал в метель.

Михалыч стоял, держась за стену, смотрел вслед. Потом вытер губу рукавом, сплюнул кровь в снег. Зашёл в тамбур, постоял, прислонившись лбом к холодной двери. Вошёл в сторожку.

Девушка стояла у печки, прижимая проснувшегося мальчика. Смотрела на него. Михалыч прошёл к табуретке, сел. Кровь всё ещё текла - вытер снова.

- Уехал, - сказал. - Сидите.

Налил кипятку, но пить не стал. Держал кружку в руках. Девушка села. Мальчик смотрел на его разбитую губу - глаза большие, не мигают.

Тишина. Только печка.

***

Михалыч сидел, прижимая кружку к груди. Губа болела, во рту всё ещё чувствовался вкус крови. Девушка смотрела в пол, мальчик - на печку.

Он перевёл взгляд на окно. За стеклом - темнота и снег, который уже перестал мести, просто лежал.

Он моргнул. Никого. Только снег, и фонарь светит жёлтым, и тень от рессоры легла на сугроб.

Михалыч посмотрел на свои руки. Кружка чуть дрожала. Он поставил её на стол, сжал пальцы в кулаки, подержал, потом разжал. Посидел так.

Печка щёлкнула в последний раз - прогорело.

- Дров подкинуть? - спросил он хрипло, сам не зная зачем.

Девушка подняла голову, не сразу поняла.

- Чего?

- Печка, говорю, может остыть.

Она кивнула. Мальчик зевнул, уткнулся ей в бок.

Михалыч не сразу встал за дровами. Посидел, глядя на дверную ручку. Потом поднялся, открыл нижний ящик стола. Долго шарил, будто не помнил, что там.

Вынул жестяную коробку из-под гвоздей.

Поставил на стол. Крышка скрипнула.

Внутри лежала детская варежка - одна. Маленькая, синяя, с вытянутым большим пальцем. Шерсть свалялась, на манжете - тёмное пятно, не отстиралось. Рядом - картонная фотография, уголок отломан. На ней - женщина в пальто и мальчик в шапке с помпоном. Снимок выцвел, лица почти стерлись, только глаза у мальчика - тёмные, круглые.

Михалыч взял варежку, поднёс к лицу. Не нюхал - просто держал. Потом перевернул ладонью вверх. Ладонь у него большая, варежка утонула в ней целиком.

С улицы донёсся слабый металлический звон - где-то хлопнула незакрытая калитка. Он вздрогнул, быстро положил варежку обратно. Фотографию задержал дольше. Провёл пальцем по сгибу, где трещина.

Закрыл коробку. Поставил в ящик. Ящик задвинул коленом.

Подкинул дров в печку. Полено легло неровно, он поправил кочергой. Огонь взялся не сразу.

- Дров-то подкинуть? - спросил он уже громче, не оборачиваясь.

И только потом повернулся к девушке и мальчику. Она помотала головой.

***

Часа два прошло. Метель утихла. Девушка с мальчиком сидели на табуретах, молчали. Михалыч смотрел в окно - там серело. Рассвет занимался, серый, как старый ватин.

- Скоро автобусы пойдут, - сказал он. - Остановка недалеко. А там до вокзала.

Девушка кивнула. Мальчик зевнул. Михалыч встал, вышел в тамбур, принёс старую шапку - серую, засаленную. Протянул мальчику:

- Надень. Уши замёрзнут.

Мальчик надел. Шапка была велика, съехала на глаза. Михалыч посмотрел - ничего не сказал.

Они собрались, вышли. Михалыч проводил до конца пустыря. Девушка остановилась, хотела что-то сказать - он махнул рукой: иди.

Они пошли по снегу. Мальчик держался за её руку, шапка съехала на затылок. Михалыч смотрел, как они становятся меньше, сворачивают за угол цеха. Пропали.

Постоял. Вернулся в сторожку. Кровь на губе запеклась коркой. Сел на табурет, достал горбушку хлеба из пакета, отломил кусок, пожевал. Хлеб сухой, чёрствый. Он жевал.

Смотрел на дверную ручку. Алюминиевая, сточеная пальцами до блеска. Сколько рук за неё бралось - не сосчитать. В сторожке тихо. Печка остывала, потрескивала изредка. За окном светало.