КОЛОКОЛ

Автобус высадил Павла у столба с облупившейся цифрой "34" на окраине Заречья. Был уже вечер, начало сентября, тянуло сыростью с полей.

Павел вынул из кармана бумажку с адресом, перечитал и сложил обратно. Закурил, спрятал ладонь в карман куртки.

По дороге прошла старуха с кошелкой. Остановилась, посмотрела на него, постояла и пошла дальше, не сказав ни слова.

Павел докурил, раздавил окурок носком ботинка, зашагал к деревне. Нога к вечеру разболелась сильнее, прихрамывал заметно. У первого дома сидели две старухи на лавке, глядели на него.

- Вечерний, - сказала одна, когда он прошел мимо.

- Из города, - ответила вторая.

Павел остановился, обернулся:

- Сельсовет где?

- Завтра, - сказала первая. - Сегодня поздно.

Он кивнул, задержался на мгновение и направился к школе, где обещали ночлег. Из области звонили третий раз за месяц. Отчёт нужен к сроку. Фамилии, даты, состояние. Павел знал, что в городе это всё ляжет в папку и больше никто не откроет.

За школой начиналось поле, а за полем - темнела полоса леса и болота. На столбе у дороги, под табличкой с номером, висел ржавый колокольчик - такие раньше вешали на шеи коровам. Ветер качнул его, но звука не было, только глухой стук металла о дерево. Он всмотрелся в сторону столба и на секунду замер. Поле было пустое, только три березы у края, и ветер гнул их в одну сторону.

***

Утром Павел дошёл до здания сельсовета - одноэтажный деревянный дом с облупившейся краской. Внутри пахло бумагой и остывшим чаем. За столом сидела женщина лет пятидесяти, в очках, листала тетрадь. Председатель.

- Садись, - сказала, не поднимая головы. - Павел? Звонили из области.

Он сел на табурет у стены, положил рюкзак на пол.

- Список церквей нужен, - сказал Павел. - Что было, что осталось.

Женщина медленно подняла голову, сняла очки и некоторое время смотрела на него.

- Немного у нас. Часовня была. Деревянная, на взгорке. Сгорела в девяностом.

- А колокол?

Она замерла. Потом медленно отодвинула тетрадь, встала, подошла к шкафу, достала потрёпанную папку. Выложила на стол.

- Тут всё.

Павел открыл папку. Сверху лежала фотография: церковь, люди у входа, колокольня с крестом. Он взял её, повертел.

- Снимали? - спросил.

- Не снимали, - женщина села обратно, взяла кружку, но не пила. - Скинули. Ещё до войны. Колокол в болоте теперь.

- Как в болоте?

- Сбросили с колокольни. Он улетел в сторону болота, туда и ушёл. Говорят, до сих пор там.

- Кто говорит?

- Старики. Но молчат.

Она помолчала, потом добавила:

- Не ходи туда. Местные не ходят.

На столе, среди бумаг, Павел заметил небольшой обломок бронзы, похожий на кусок колокола. Женщина перехватила его взгляд и молча убрала обломок в ящик стола.

Павел хотел спросить ещё, но она отвернулась к окну, будто разговор кончился. Он сунул фотографию в рюкзак, вышел на крыльцо. Поле за школой, берёзы, дальше тёмная полоса болота. Ветер дул оттуда, сырой и холодный.

***

От сельсовета Павел пошёл к крайнему дому, где вчера сидели старухи. Дом был старый, с покосившимся крыльцом, ставни закрыты. Он постучал. Долго никто не открывал. Потом щёлкнула щеколда, дверь приоткрылась - в щель смотрели те же глаза, что вчера на лавке.

- Чего?

- Поговорить надо, - сказал Павел. - Про колокол.

Старуха помолчала. Открыла шире, пропустила.

Внутри пахло травами и старостью. На стене висели иконы, под ними - пожелтевшие фотографии. Старуха села на табурет, Павел остался стоять у порога.

- Садись, чего встал, - сказала она. - Ногу береги.

Он сел на лавку у окна.

- Анфиса я, - сказала старуха. - Спрашивай.

- Колокол снимали, - начал Павел. - Говорят, в болото улетел. Вы помните?

Старуха долго молчала, глядя в окно - на поле, на берёзы, на тёмную кромку болота.

- Помню, - сказала наконец. - Только не снимали. Скинули. Прямо с колокольни столкнули.

- Кто?

- Приехали тогда. Сказали - металл нужен, на завод. А батюшка наш, отец Николай, встал на паперти, не пускает. Его оттащили, сбросили. И колокол следом.

Она перевела дух, поправила платок.

- Колокол как закричал. Не зазвонил, а закричал. Я маленькая была, а запомнила. Он летел и кричал. Потом бухнуло в болоте - и тихо.

- А батюшка?

- Умер. Через год. Говорили - от сердца. А я думаю - от крика того.

Павел достал фотографию из рюкзака, протянул ей:

- Это церковь?

Анфиса взяла, поднесла к глазам, долго смотрела.

- Эта. Только тут она живая ещё. А на самом деле - пустая была, холодная. Когда скинули, я прибежала, смотрела. Внутри ветер гулял, иконы все вынесли, а одна осталась. Николая Чудотворца. Я её потом к себе забрала.

Она кивнула на иконы. Павел посмотрел - крайняя, тёмная, едва виден лик. Рука сама поднялась, но он опустил её.

На той, что с Николаем, в углу был едва различимый образ колокола - почти стёртый, но угадываемый. Анфиса перекрестилась, глядя на него.

- А на болото кто-нибудь ходил за колоколом? - спросил он.

Анфиса усмехнулась:

- Ходили. Мужики наши, после войны. Верёвки брали, багры. Дошли до того места, где он упал. А там...

Она замолчала, снова посмотрела в окно.

- Что там?

- Там его нет. Яма только, чёрная, и вода в ней. А колокола нет. Мужики вернулись, молчали. И больше никто не ходил.

Павел хотел спросить ещё, но Анфиса встала, подошла к печке, взяла ухват, начала мешать угли. Разговор был кончен.

Он поднялся, сунул фотографию обратно. У двери обернулся:

- А отец Николай где похоронен?

- Там же, у церкви. Только церкви нет, и могилы нет. Всё заросло.

Закрывая дверь, он услышал за спиной тихий звон - будто Анфиса уронила что-то металлическое на пол.

Павел вышел на крыльцо. Ветер дул с болота сильнее, чем утром, нога ныла. Он посмотрел в сторону поля, берёз, тёмной полосы за ними. И вдруг явственно, хотя ветер дул в другую сторону, ему показалось, что он слышит звук - низкий, гулкий, будто из-под земли.

Он постоял, прислушиваясь. Звук пропал.

***

К вечеру Павел вернулся в школу, где ему выделили комнату. Нога разболелась так, что он едва дошёл. Сидел на крыльце, курил, смотрел, как темнеет поле.

Подошёл мужик лет шестидесяти, в резиновых сапогах, с удочками. Остановился, глянул на Павла, на его ногу.

- Хромаешь? - спросил.

- Бывает, - ответил Павел.

Мужик поставил удочки к стене, сел рядом на ступеньку, достал папиросу.

- Ты тот, что про колокол спрашиваешь? - сказал он, не глядя на Павла.

- Откуда знаешь?

- Анфиса сказала. Весь день языком чешет. Я Серёжа, можно дядя Серёжа.

Павел кивнул, ждал.

- Я ходил, - сказал дядя Серёжа. - После армии, в семьдесят пятом. Мы тогда с Петькой Кочерыжкиным решили достать. Думали, сдадим - деньжищи.

- Достали?

- Нет. До места дошли. Мы точно знали, где упал, - сказал он, и отвёл глаза. - Старики показали, пока живы были. Там яма, круглая, будто воронка. Вода чёрная, дна не видно. Мы с Петькой по пояс залезли, баграми шарили. Ничего.

- А потом?

- А потом вода пошла. - Дядя Серёжа посмотрел на поле. - Как забурлит снизу, как толкнёт нас. Мы на берег выскочили. Сидим, дрожим. А вода в яме поднялась, выше краёв, и стоит. Не льётся обратно, а просто стоит, как холмик. И тихо. Потом опала.

Павел молчал.

- Петька через год спился, - добавил дядя Серёжа. - Утонул в ручье, в трёх шагах от дома. Глупо. А я с тех пор на болото - ни ногой.

Он встал, поднял удочки поправил воротник телогрейки, и Павел увидел у него на шее тонкий кожаный шнурок с маленьким медным колокольчиком - наверное, от рыболовной сети. Дядя Серёжа поймал взгляд, усмехнулся: "Рыбак без колокольца - не рыбак".

- Ты тоже не ходи, - сказал он на прощание. - Не твоё это. Колокол сам знает, когда выйти.

И ушёл в темноту.

Павел долго сидел на крыльце, курил одну за одной. Ветер стих. Стало тихо, так тихо, что слышно было, как в поле шевелится мышь.

И в этой тишине он снова услышал звук. Низкий, долгий, будто вздох. Шёл он оттуда, из-за поля, из-за берёз, с болота. Павел оглянулся на дверь школы она была закрыта. Но звук шёл ещё и оттуда. Из-за двери. Будто там, в пустом коридоре, кто-то тоже слушал болото.

***

Ночью Павел не мог уснуть. Нога ныла, за стеной скреблась мышь, ветер толкал ставню. Потом всё стихло.

Он провалился в сон незаметно - как нырнул.

Стоял по пояс в чёрной воде. Нога не слушалась, как тогда, в аварии. Вокруг - болото, кочки, коряги, низкое небо без звёзд. Тишина такая, что звон в ушах.

Он сделал шаг - вода не расступилась, осталась плотной, тёплой, вязкой. Второй шаг - под ногой звякнуло что-то металлическое.

Павел нагнулся, сунул руку в воду. Пальцы нащупали край, скользкий, в тине. Дёрнул - не идёт. Дёрнул сильнее - и вода вокруг забурлила, пошла кругами, а из глубины, из-под ног, ударил звук.

Низкий, долгий, от него заложило уши, сдавило грудь. Звук рос, превращался в крик, в вой, в человеческий голос, только слов не разобрать.

Павел рванулся, хотел бежать, но вода держала, тянула вниз. Он закричал - и проснулся.

Сидел на кровати, весь мокрый, в холодном поту. В комнате тихо. Мышь не скреблась. Ветер не дул.

Только в ушах ещё стоял тот звук - низкий, гулкий, будто из-под земли.

Он подошёл к окну. За берёзами тянулась тёмная кромка болота, и поле перед ней казалось выметенным ветром.

И вдруг за берёзами, далеко, слабо - будто кто-то ударил в колокол. Один раз. Коротко.

Или показалось.

****

На следующий день Павел не пошёл в сельсовет. Утром сидел на крыльце, курил, смотрел на поле. Потом достал из рюкзака фотографию, долго смотрел на неё, спрятал обратно.

Днём зашёл к Анфисе, попросил показать, где церковь была. Она молча вывела за огороды, показала рукой на взгорок за полем, заросший иван-чаем и крапивой.

- Там, сказала. - Ничего не осталось.

Павел кивнул и пошёл.

Церкви не было. Только бугор, поросший травой, и несколько старых берёз по кругу - видно, когда-то огораживали кладбище. Крестов не осталось, могил не видно. Он ходил по взгорку, раздвигал крапиву, смотрел под ноги.

Нашёл почти у самых берёз - ямка, заросшая, а в ней камень, плоский, похожий на надгробие. На камне едва видно: буквы стёрлись, только "...олай" угадывается.

Отец Николай.

Павел стоял долго, курил, смотрел на поле, на болото за ним. Потом бросил окурок, придавил ногой и пошёл обратно.

Он думал, что этим всё и кончится. Найти камень, записать фамилию, уехать. Но камень оказался пустым - как будто что-то не договорили

Но вечером, когда стемнело, взял фонарик и пошёл на болото.

Нога болела, сапоги вязли, вода хлюпала. Он шёл туда, где, по рассказам, была яма. Долго плутал между кочек, светил фонариком, слушал тишину.

Нашёл не сразу. Яма была круглая, метра три в диаметре, вода чёрная, неподвижная. Рядом - старая коряга, похожая на крест.

Павел постоял на краю. Достал из кармана маленький медный колокольчик - тот самый, обломок, что видел у председательши. Она отдала утром, когда он зашёл попрощаться. Сказала: "На, бери. Всё равно не знаю, зачем хранила". А потом добавила, глядя в окно: "Ты только не думай, что мы плохие. Мы не скидывали. Те, кто скидывали, уже все умерли. А мы тут живём. И нам тут жить дальше". Павел тогда смолчал. А она повернулась: "Ты их судить приехал?". "Нет, - ответил он. - Я просто узнать". Она же усмехнулась: "Узнать - это тоже судить".

Он держал колокольчик дольше, чем собирался. Можно было развернуться и уйти. Никто бы не узнал. Потом размахнулся и бросил колокольчик в яму.

Вода приняла его без всплеска, только круги пошли. И тихо стало - так тихо, что слышно было, как стучит сердце.

Павел стоял, ждал. Ничего не произошло. Колокол не зазвонил, вода не вскипела, ничего.

Он развернулся и пошёл обратно. Выбрался на край болота, сел на кочку, достал сигареты. Руки дрожали, но не от страха - от холода и долгого напряжения.

Закурил и поднял глаза к низкому небу. Звёзд не было, только низкие тучи, и ветер начинал дуть с болота, сырой и тяжёлый.

- Ну вот, - сказал он вслух. - А я и не верил, что достану.

***

Утром Павел уезжал. За школой - там, у дороги, ветер снова качал ржавый колокольчик. Звука не было.

Автобус пришёл в восемь, водитель был тот же, что и в первый день. Павел сел на то же место - у окна, бросил рюкзак под ноги. В салоне было пусто, только сзади дремала старуха с кошёлкой.

Автобус тронулся, проехал мимо столба с цифрой "34". Павел посмотрел на поле, на берёзы, на тёмную полосу болота вдалеке. Всё было спокойно, утренний туман стелился по земле, ветра не было.

За окном потянулись поля, перелески, брошенные фермы. Те же, что и тогда, когда он ехал сюда.

На повороте автобус притормозил, пропуская трактор. Павел посмотрел в сторону, куда уходила грунтовка, и увидел столб с указателем. Старый, деревянный, почти чёрный от дождей. На нём кто-то прибил дощечку, свежую, невыцветшую.

На дощечке было одно слово. Павел прочитал его и отвернулся. Автобус качнуло, поворот остался позади.

Павел откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти ту болотную тишину, которая всё ещё звенела в ушах.

Водитель включил радио, зашипело, заговорило. Павел не слушал, смотрел в окно, на серое небо, на бегущие поля.

Где-то там, далеко позади, в чёрной воде лежал колокол. Или не лежал. И был ли он вообще - Павел уже не знал.

Автобус шёл в город.