СТЕКЛО И ПЕПЕЛ

Он работает мойщиком окон в высотном здании на Южной набережной. Здание старое, тридцать этажей, построено в семидесятых, когда архитекторы ещё думали, что будущее будет бетонным и безликим. Они ошиблись. Будущее оказалось стеклянным и пыльным. Каждое утро он приезжает на commuter rail, доходит до проходной, показывает пропуск с выцветшей фотографией. Охранник, толстый мужчина с родимым пятном на щеке, кивает. Они никогда не разговаривают. Только кивают. Третий год.

В раздевалке пахнет потом и дешёвым стиральным порошком. Он переодевается в синий комбинезон, который жмёт под мышками. Берёт швабру с резиновым наконечником, ведро с мыльным раствором. Едет наверх. Лифт - не тот, который перемещает время, просто старый лифт с кнопками, на которых стёрлись цифры. Он нажимает двадцать пятый. Потом идёт пешком на тридцатый, потому что выше лифт не ходит.

На тридцатом этаже никого. Офисы пустуют. Компания обанкротилась два года назад. Стеклянные перегородки, пустые столы, на одном - засохший фикус в горшке, листья серые, как пепел. Он моет окна снаружи. Страховочный трос, люлька, ветер с залива. С высоты город выглядит как схема нейронной сети: улицы - аксоны, огни фар - синаптические сигналы. Он думает об этом каждое утро. Потом перестаёт думать, потому что это ни к чему не ведёт.

Внизу, на двадцать восьмом этаже, есть одна живая душа. Женщина в угловом офисе, который почему-то не опечатан. Она приходит к девяти, сидит за компьютером, что-то печатает, пьёт кофе из белой кружки с трещиной. Он видит её через стекло, когда моет окна снаружи. Она никогда не поднимает головы. Однажды он постучал по стеклу. Она не услышала. Или услышала, но не повернулась.

Ему кажется, что у неё рыжие волосы. Но это может быть отражение заката. Или просто его усталые глаза.

***

Он живёт в коммуналке на окраине. Три комнаты, общая кухня, туалет с дырой в стене. Соседи - грузчик Сергей, который пьёт и бьёт жену, и старуха Эдна, которая разговаривает с котом. Кот толстый, чёрный, с вырванным ухом - дрался во дворе с бродячими. Он снимает свою комнату за 350 долларов, включая свет и воду. В комнате - кровать, стол, стул, ноутбук, который не включается уже полгода. На стенах - пятна от сырости. Одно пятно похоже на карту Австралии. Он смотрит на него, когда не может заснуть.

Не может заснуть он каждую ночь. Сначала думал, что это кофе. Перестал пить кофе после двух. Всё равно не спит. Потом думал - свет с улицы. Повесил чёрные шторы. Всё равно. Лёжа, он слышит, как Сергей бьёт жену. Жена не кричит. Только всхлипывает, как щенок, которого придавили дверью. Он не вмешивается. Однажды вмешался - Сергей разбил ему губу. С тех пор он просто лежит и слушает. Потом встаёт, идёт на кухню, пьёт воду из-под крана. Вода холодная, с привкусом железа.

Старуха Эдна говорит ему: "Ты бы женился. Молодой ещё". Ему сорок два. Он не считает себя молодым. Он не считает себя вообще. Он просто есть. Как окна, которые он моет: они есть, потом их нет, потому что через минуту на них снова садится пыль.

***

Однажды (это было в среду, он помнит, потому что в среду меняют мыльный раствор) женщина в угловом офисе подняла голову. Он как раз висел на люльке напротив её окна. Их разделяло стекло и три метра пустоты. Она смотрела на него секунд пять. Потом встала, подошла к окну, открыла форточку.

- У вас не найдётся сигареты? - спросила она.

Голос низкий, прокуренный. Ему понравилось, как она сказала не найдётся - не нет ли, не не дадите, а так, как будто он может просто случайно иметь сигарету в кармане комбинезона на высоте тридцатого этажа. Он полез в карман. Сигареты были. "Newport" красный, мятая пачка. Протянул. Она взяла. Прикурила от зажигалки "Bic" - зелёной, пластмассовой, такие продают в deli за несколько долларов.

- Спасибо, - сказала она. - Вы здесь каждый день?

- Кроме воскресенья, - сказал он.

- Воскресенье - глупый день, - сказала она и закрыла форточку.

С тех пор она открывала форточку каждое утро. Они курили вместе. Он в люльке, она в офисе. Ветер сдувал дым в разные стороны. Однажды она сказала своё имя. Он не расслышал из-за ветра и не переспросил. Ему было всё равно, как её зовут. Важно было, что она открывает форточку и курит. Это создавало ритм. Утро - сигарета. Потом он моет окна. Потом спускается вниз. Потом едет домой. Потом не спит.

Ритм важнее смысла. Он знает это по работе: если тереть стекло круговыми движениями, а не хаотично, разводов будет меньше. Хаос оставляет следы. Порядок - тоже, но другие.

***

Она не пришла во вторник. Он простоял в люльке полчаса, держа сигарету наготове. Форточка была закрыта. За стеклом - пустой стол, белая кружка, экран компьютера, погасший. Он постучал. Никто не ответил. Он подождал ещё десять минут. Потом закурил один.

В среду её не было. В четверг - тоже. Он спустился на двадцать восьмой этаж. Прошёл через пустые офисы. Дверь в угловой кабинет была заперта. Он посмотрел в замочную скважину. Темно. Только свет от окна падал на пол, на белый прямоугольник, похожий на чистый лист бумаги. Он нажал на дверь. Не поддалась. Тогда он пошёл к охраннику внизу.

- А женщина в двадцать восьмом, - спросил он. - Рыжая. Которая в углу. Где она?

- Не знаю, - сказал охранник. - Я только проверяю пропуска. А кто ходит на этажи - не моё дело.

- Но она не выходила?

- Я не смотрел.

Он вернулся к себе. Всю ночь не спал. Слушал, как Сергей бьёт жену. В этот раз жена закричала. Кричала долго. Потом затихла. Он налил себе воды. Выпил. Потом ещё. Потом сел на кухне, смотрел на плиту. Плита газовая, старая, с выгоревшей конфоркой. Ему казалось, что если он посмотрит достаточно долго, конфорка зажжётся сама. Не зажглась.

***

В пятницу он пришёл на работу пораньше. Поднялся на двадцать восьмой. Дверь была открыта. Он вошёл. За столом сидела женщина. Не она. Другая - брюнетка в чёрном пиджаке, с очками на цепочке.

- Вам кого? - спросила брюнетка.

- Здесь работала женщина. Рыжая. Которая курила у окна.

- Я не знаю, о ком вы. Я здесь работаю первый день. Пришла на замену. Предыдущего сотрудника уволили. Или она уволилась. Я не вникала.

Он вышел. Пошёл к лифту. Нажал первый этаж. Лифт не ехал. Он нажал снова. Ничего. Тогда он пошёл пешком. Двадцать восемь этажей вниз. На двадцатом он остановился. Сел на ступеньку. Лестница пахла мочой и сыростью. Он сидел долго. Потом достал сигарету. Закурил. Дым поднимался вверх, к закрытым дверям, к пустым коридорам.

Ему показалось, что он слышит её голос. Или не голос - шаги. Где-то выше. Он поднялся на двадцать девятый. Пусто. На тридцатый. Пусто. Вышел на крышу. Ветер. Город. Пыль. Он посмотрел вниз, на люльку, которая висела на уровне двадцать пятого. Она раскачивалась. Никто не качал. Ветер.

***

Он не пошёл на работу в субботу. В воскресенье - тоже. В понедельник охранник сказал ему, что он уволен.

- За прогулы, - сказал охранник. - У нас строго.

Он кивнул. Взял свой единственный пакет с запасной футболкой и бутербродом, который не съел. Вышел на улицу. Сел на скамейку у входа. Посидел. Потом встал. Пошёл к subway.

На полпути он остановился у deli. Купил пиво - "Pabst Blue Ribbon", тёплое, дешёвое. Открыл. Выпил прямо на улице. Закурил. Мимо проходили люди. Никто не смотрел на него. Он был невидим. Как окна, которые он мыл: их замечают только когда они грязные.

***

Через три недели он случайно увидел её. В супермаркете на другой стороне города. Она покупала хлеб и молоко. Волосы были не рыжие. Русые, с проседью. Она выглядела старше, чем из окна. И ниже ростом. Он подошёл.

- Привет, - сказал он. - Я тот мойщик. Мы курили на тридцатом.

Она посмотрела на него. Взгляд чужой, не узнающий. И вдруг он заметил: родинка над губой. У той, из окна, родинки не было. "Извините, ошибся", сказал он.

- Наверное, - сказала она. - Вы меня с кем-то путаете.

И ушла. Тележка заскрипела колесом. Он остался стоять между стеллажами с макаронами. Потом взял пачку "Ньюпорта", хотя не курит уже неделю. Заплатил. Вышел.

***

Ночью он не спал. Ветер стучал в форточку, как тогда, в люльке. На следующий день, после обеда, он вернулся к башне. Охранник дремал в будке, чёрный ход был приоткрыт - мусорщики только что ушли. Он знал эти двери: замок на цепи, но петли расшатаны.

Он поднялся на грузовом лифте без номеров. Двадцать восьмой этаж. Ключ от подсобки подошёл - старый, универсальный. Дверь офиса поддалась с тихим скрипом.

В углу - её стол. Пыльный, но не тронутый временем. Пачка сигарет - его марки. Окурок в пепельнице, след помады - рыжей или русой, не разобрать. Под клавиатурой - клочок бумаги: "Стекло не держит пепел".

Он закурил. Дым заполнил комнату, как тогда. В окне - город, схема нейронов. А за стеклом - никого. Или тень.

Ветер ворвался, пепел осыпался на пол. Он вышел, не запирая. Башня смотрела ему вслед сотней глаз.

Сегодня вечером он снова не спит. Сидит на кухне. Записку он положил в карман куртки. Не перечитывал. Просто носил с собой. Смотрит на пятно на стене, похожее на Австралию. Ему кажется, что Австралия сместилась. Или это просто его глаза привыкли к темноте. Рядом на плите - старая конфорка, выгоревшая, с налётом жира и кофейной гущи. Он смотрит на неё и ждёт, что она зажжётся. Сама. Просто так. Если уж чудо, то такое - мелкое, грязное, бессмысленное. Конфорка не зажигается. Он понимает, что ждал не этого. Он ждал, что вернётся женщина, или перестанет болеть зуб, или хотя бы кот старухи Эдны заговорит с ним по-английски. Но ничего не происходит. Тишина. Пахнет ржавой водой и дешёвым табаком. И от этого становится грустно. Он не знает, почему.

Старуха Эдна выходит в халате. Ставит чайник.

- Ты чего не спишь? - спрашивает она.

- Не хочется, - говорит он.

- Женился бы, спал лучше.

- Да, - говорит он. - Наверное.

Он встаёт. Идёт в свою комнату. Закрывает дверь. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. Потолок белый, с трещиной. Трещина идёт от лампы к углу, как дорога, по которой никто не идёт. Или идёт, но очень медленно. Как он.

Он закрывает глаза. И не открывает их до утра.

Утром он встаёт. Идёт на кухню. Пьёт холодную воду из-под крана. Вода пахнет железом. Он идёт к выходу. Надевает куртку. Выходит на улицу.

Он не знает, куда идёт. Но идёт.

Вдалеке видно здание на Южной набережной. Огни горят на двадцать пятом. Кто-то работает. Или просто забыли выключить.

Он идёт туда. Курит у подножия. Пепел уносит ветер. Стекла на башне чистые.