Санёк О.: другие произведения.

Верное решение от Харди Квинса. Общий файл

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

  Космический культуролог Харди Квинс не слишком удачлив, но вся Вселенная - источник для написания статей. А то и целой монографии.
  У текста появилась обложка, спасибо Anka_Marsiannka.
  
  
  
  
  Верное решение от Харди Квинса
  
  Пролог. Человек на крыше
  
  У тела на столе есть лицо, совершенно пустое и равнодушное.
  - Подтвердите личность, - требуют. - Микаэль, вы готовы подтвердить личность?
  Тело, разумеется, совершенно неживое, реанимации не подлежит. Мозг мёртв. От мозга в черепной коробке осталось...
  Немного.
  - Алехандро Гарсиа, виконт Соммерсет, мой младший брат, - говорит Микаэль.
  - Вы уверены?
  Судя по всему, Алехандро Гарсиа, виконт Соммерсет, поднялся на обзорную площадку небоскреба под названием 'Игла' (триста этажей), встал на самый край и выстрелил себе в голову из фазера. В правый висок, а потому лицо не пострадало. Он падал уже мертвым, но столкновение с защитным контуром башни переломало ему все кости.
  А потому...
  - Никаких имплантов? Чипов? Зубная карта совпадает? Шунты отсутствуют?
  - Да. И ни одной пломбы в зубах.
  - Тогда уверен. Да, это мой брат. Где нужно поставить подпись? И простите, мне нужно выйти. Тут довольно душно, вы не находите?..
  Про себя думает: он ведь левша, Алехандро Соммерсет. Мелочь, конечно.
  
  ***
  Пассажир успел в последний момент - челнок отходил в двадцать минут двадцать восьмого часа по местному времени. Пассажир метнулся в дверной проем челнока на девятнадцатой. Это был единственный пассажир нынешнего рейса 'Клио', да еще с карт-бланшем, поэтому Гленда Магрит, капитан, первый пилот и главный механик этой развалюхи, была ему (и его деньгам) чрезвычайно рада.
  Примерно так она и сказал пассажиру, когда в тридцать восемь минут двадцать восьмого часа по местному времени челнок пришвартовался, и тот наконец ступил на борт 'Клио'.
  Сказала, протягивая руку для пожатия:
  - Капитан Магрит к вашим услугам, мистер Квинс. Приветствую вас на борту пассажирского бота второго класса 'Клио'. Рада. Располагайтесь.
  А пассажир руку принял, стиснул крепко, но рассеянно, огляделся по сторонам с изрядным любопытством и теперь улыбнулся. Широко и беспечно. И сам он был - рыжеватый, довольно симпатичный и весь целиком какой-то беспечный. Уточнил:
  - А ваш 'Клио' точно летает?
  Для справки: за рейс пассажир заплатил двадцать тысяч магранскими. Учтя этот факт, Гленда ответила (и даже нашла в себе силы не переставать улыбаться):
  - Сама удивлена. И: Клио - женское имя. Одна из древнегреческих... Впрочем, не важно.
  - Ничего себе. То есть корабль назван в честь той самой Клио? Музы истории? А вы мне нравитесь, капитан!
  На самом деле пассажира зовут не Харди Квинсом. Гленда знает из новостей, но не придает этому факту особенного значения. Пассажир хорошо заплатил, а Гленде крепко нужны деньги: давно пора менять ротор центрального двигателя, и неплохо бы сделать что-нибудь с системой кондиционирования воздуха в жилых отсеках. Не считая того, что команда устала и была бы счастлива осесть где-нибудь с видом на море хотя бы на недельку. Двадцати тысяч магранскими, то есть десяти тысяч в стандартокредитах, вполне хватит на всё. И ещё останется на подновление обшивки.
  И потом. Харди Квинс (он же - виконт Александро Гарсиа Соммерсет) только вчера бросился с 'Иглы' - три тысячи футов вообще-то - и разбился насмерть. Ему можно простить некоторые...
  В конце концов, он не совершал никаких преступлений. Просто умер.
  
  
  Часть 1. Девять жизней Харди Квинса
  
  Глава 1. Убивайте любимых
  
  - Неудобно, - прокричал Харди в ответ, - жирафа любить! Подпрыгивать приходится!
  И упал с дерева.
  До этого один или два раза выстрелить всё же успел. Остальных оглушила Лэни, спокойно и эффективно. Оглушенные аборигены выглядели на удивление мирно, что не отменяло факта: они совершенно точно сделали бы то, чем угрожали. Чтоб вы понимали: один из аборигенов, который, кажется, был в шайке за главаря, обещал 'разгрызть трусливую печень' Харди 'как орех', а его 'нечестивые глаза утопить в сточной канаве'. Харди записал всё на джиппер, чтобы проанализировать лингвистические конструкции позже. Сейчас ему предстояло поднять своё бедное тело из грязи.
  - Отвратительная конструкция! - презрительно сообщила Лэни.
  - Что?
  - Твоё тело. Я могу сломать твою бедренную кость двумя пальцами. Тот, кто конструировал тебя, был дурак.
  В чём-то Лэни определенно была права: теперь ушибленные колени и локти ныли. Сама Лэни, разумеется, была почти идеальна: на коже с лиловым отливом не оставалось царапин от колючек местного священного дерева дио-дио, а крепкие стройные ноги позволяли ей спокойно бежать через джунгли всю длинную местную ночь - четырнадцать стандартных часов вообще-то. Во всяком случае, она так сказала. И глаза её - фиолетовые, в густой рыжей опушке, с вертикальными зелеными зрачками - тоже были диво как хороши. Конструктор её тела дураком не был.
  - Я чистокровный гуманоид с планеты Терра без модификаций, - вздохнул Харди. - Ни одного чипа, ни одного шунта, ни одного комбинантного гена. Таким меня создала природа. Именно поэтому я тебя и нанял. Это если ты забыла.
  - Нанял ты меня, потому что только я согласилась работать с таким психом, - Лэни методично обшаривала ножные сумки аборигенов. - Ну, еще потому, что тебе понравились мои сиськи, а мне - твои деньжата. Кто такой жираф?
  'Сиськи' у Лэни тоже были замечательные, все три. И густой рыжий мех на голове, и маленькие сильные руки, и крупный, чувственный рот. Телохранителя себе Харди нашёл что надо.
  - Ну, хотя бы с деньгами у меня нет проблем, раз уж с остальным природа обидела, - пробормотал Харди. Ему казалось, что даже дерево над ним издевается: глумливо колышет ветвями и матерно стрекочет. - Жираф - это такое земное животное. У него шея длиной с это вот дерево.
  - И как оно ходит?
  - Нормально ходит, только иногда ломает шею и погибает. Как и в моем случае, природа - хреновый конструктор. Но меня всё устраивает.
  Лэни закончила с сумками аборигенов, торопливо рассовав что-то по карманам комбинезона.
  - Обычные бандюги. Ты кому-то говорил, куда мы направляемся? Идём... И напомни-ка еще раз, зачем тебе в этот твой храм?
  
  ***
  
  Однажды нищенка с младенцем явилась под очи хару Суло и сказала:
  - Рассуди, хару, дело. Со мной лёг иноземец, обещая плату сладкими плодами за мой труд. Получив от меня, иноземец плюнул мне в лицо и ушёл, не заплатив. В другой день при всём народе я увидела его и сказала, что вот иноземец, который лёг со мной и получил меня, суля плату, и не заплатил мне. И хотела склонить его к честности, но он скрылся среди людей. От иноземца я понесла и произвела урода, у которого один глаз зеленый, а другой оранжевый. Как поступить мне с этим плодом?
  Хару Суло поднял тряпье, скрывавшее лицо младенца, и узрел его уродство.
  Рассудил:
  - От сделки ты, женщина, получила больше, чем думаешь, ибо младенца этого, чуть подрастет, можешь продать в богатый дом, где уродство его будет оценено. Сама же купишь плодов и одежд и снова займешься своим трудом.
  И нищенка удалилась.
  
  ***
  Храм всех храмов, судя по всему, был той ещё дырой. Говорили, он спрятан где-то в джунглях, начинающихся сразу за Би-Шоком, а сквернее Би-Шока Харди городишки не встречал. Например, в Би-Шоке жили аританцы, имевшие привычку беспрерывно спариваться, производя при этом громкие пронзительные вопли сутками напролет. Личинок своих они подкидывали всюду, где только находилась какая-нибудь прель или гниль. Безиды, также облюбовавшие несчастный Би-Шок, в целом были бы довольно безобидными соседями, если бы не их врождённая способность к частичным метаморфозам при крайней скудости фантазии. Поэтому по прибытии Би-Шок, еще в аэропорту, Харди трижды вздрагивал, замечая у кого-то из местных попрошаек свои глаза или рот, а в баре по-настоящему испугался, обнаружив, что незнакомка в красном сари жеманно носит его лицо.
  Наконец (что было действительно неприятно), Би-Шок служил временным пристанищем для уголовников со всего квадранта. Возможно, чип с кредитами следовало в таком случае впаять в затылочную кость или вшить в прямую кишку. К счастью, Харди нанял Ти'Лэни, телохранителя первой категории по межгалактическому классификатору. Что значило: Лэни свернет любую шею голыми руками.
  Сам наем вышел, пожалуй, довольно неловким и не особенно зрелищным: в тот день у Харди продолжала болеть голова - остаточный симптом перенесенной недавно лихорадки. Поэтому Би-Шок был так себе идеей.
  Но Харди всё равно было некуда идти, и поэтому он отправился в местный гибрид бара, гостиницы, борделя и святилища (он не понял, как всё это между собой сочеталось, но благовониями тоже попахивало). Гибрид назывался 'Святая задница', и в нём сразу, буквально на пороге, попытались облегчить Харди жизнь: ведь Харди был один, а внешний вид его однозначно намекал на некоторую обремененность материальными благами (никто ведь не знал, что у него 'страж' за пазухой; и лишние жертвы тоже никому не нужны).
  Ещё у Харди был армейский двадцатизарядный фазер модели 'Полковник Линч' который он немедленно окружающим продемонстрировал Так, с фазером наперевес, Харди и объявил об открытии вакансии телохранителя (было грязно, темно, воняло мочой и навозом, дым благовоний застил глаза, от шума закладывало уши, а у Харди раскалывалась голова).
  Тогда откуда-то из дымной шумной завесы, попутно вмазав кому-то по морде, выплыла Лэни и сказала, что у него ничего так личико. Жаль, если кто попортит. И выразила надежду на платежеспособность такого симпатичного клиента.
  В знак готовности сотрудничать Харди тут же перевел ей две тысячи кредитов через карманный терминал авансом, а испытательным сроком поставил ту ночь.
  В гостиничном номере тоже пахло мочой, а Лэни мерно щёлкала складным лазерным резаком.
  Утром Харди проснулся и по этому признаку догадался, что Лэни прошла испытание.
  Прошла даже с отличием - на столе остывал синтекофе.
  - Я слыхала, шеф, что земляне пьют эту бурду. А ты землянин - у тебя смешные круглые уши и белая задница. На сколько суток у нас с тобой договор, шеф?
  - Харди. Харди Квинс, культуролог, - вежливо представился Харди, соображая, когда это мог быть определен цвет его задницы. - Если позволите, я хотел бы заключить с вами относительно долгосрочный контракт: мне хотелось бы отыскать Храм всех храмов, если вас не затруднит. Плачу за тридцать суток вперед из расчёта двести кредитов в сутки. В случае успеха удваиваю гонорар.
  Лэни удивленно прищурилась, а затем несмело хмыкнула (именно тогда Харди наконец разглядел свою новую знакомую в подробностях: взгляд лиловых глаз показался ему бесконечно доверчивым; его это удивило).
  - Ты что, из этих... на голову стукнутых? Которые весь день свечки жгут?
  - Религиозные фанатики? Нет, я же сказал - культуролог.
  Суду по выражению лица Лэни, она в своей жизни видала множество всяких тварей, но вот с культурологами еще не сталкивалась. Редкие для Би-Шока экземпляры.
  - Ученый. Изучаю. Пишу книги.
  Изумление сменилось легким презрением.
  - Мне нужно попасть в Храм всех храмов, чтобы увидеть 'Книгу деяний'.
  - Украсть и продать?
  - Увидеть и скопировать. Потом изучить. Я не вор, я ученый. И пальцем не коснусь книги, если вас это волнует.
  Её это волновало: она переспросила трижды. Увидеть и не украсть? Не украсть и не продать?
  Так Лэни убедилась, что её новый клиент - псих, но платежеспособный. А Харди допил не очень вкусный кофе. И вместе они они отправились искать Храм.
  
  Только для начала Лэни отвела Харди на би-шокский базар, где познакомила со своими друзьями. В друзьях у Лэни числились толстяк неизвестной расовой принадлежности с серой кожей и шестипалыми потными конечностями и крохотный гуманоид со стрекозиными крылышками на манер земных мифологических эльфов. Этот, который на манер эльфов, сразу наставил на Харди крохотный пальчик и сурово потребовал:
  - Ты, землянин! Не смей называть меня эльфом! Зашибу!
  - Что вы! И в мыслях не было! Ни в коем случае! - искренне пообещал Харди, несколько, впрочем, удивившись.
  Лэни сочла нужным вмешаться и принести извинения за его манеры:
  - Не обращай внимания, Хил, он из умников. Книжки пишет.
  С этого момента к Харди стали относиться как к слабоумному, а значит - безобидному курьёзу. Толстяк даже озабоченно поинтересовался, может, пока Лэни гуляет, за малышом стоило бы присмотреть или, скажем, вообще запереть его пока от греха подальше? Во избежание недоразумений? Харди вежливо, но настойчиво отклонил предложение. Он хотел увидеть базар Би-Шока собственными глазами, а заодно поглядеть, как и на что Лэни будет тратить его кредиты.
  В результате они обзавелись тремя легкими стаммерами, двумя фазерами, парочкой недоброжелателей и фингалом (не все ещё знали, что Харди умник). После приобретения фингала Лэни озаботилась исполнением своей трудовой функции всерьез: именно поэтому случился визит к подпольному би-шокскому коновалу, который снабдил Харди вакциной 'от всего', в том числе и того, что могло бы встретиться ему в джунглях. В тот день Харди десяток при разных обстоятельствах произнес сакраментальное: 'Спасибо, но я постою'.
  Еще через сутки Харди увидел джунгли. Его пробрало до печёнок.
  
  ***
  
  В другой раз хару Суло наслаждался прохладой на берегу озера, когда прямо к берегу подплыл дуокале с пастью, в которую свободно поместилась бы легкая лодка. Слуги и телохранители хару Суло трусливо бежали, кроме одного верного слуги по имени Тако. Хару Суло же был грузен и не мог бежать. Тогда хару толкнул своего слугу Тако в пасть дуокале, и, насытившись, дуокале скрылся в воде.
  
  ***
  
  Однажды Харди стоял у водопада на Тау-Исланд и чувствовал себя оглушенным. Тысячи тонн воды с грохотом разбивались о камни, и от Харди под этими тоннами не осталось бы и костей. Водопад был бесконечно огромен, а Харди - ускользающе мал.
  Теперь Харди смотрел в лицо джунглей и вспоминал тот водопад.
  Джунгли пели.
  Деревья переплетались кронами, корнями и еще чем-то, обещая, что теперь уж никто не сбежит. Не было неба. Душный влажный воздух пронизан был цветением и гниением, и Харди со страхом подумал, что не сумеет привыкнуть. Что умрёт в тугой духоте без просветов. Что задохнётся и сгинет в полутьме. Что-то беспрерывно копошилось под ногами и над головой.
  А Лэни попросту пошла вперед. Шаг, и ещё, и ещё. Харди ничего не оставалось, кроме как следовать за ней. Кожа тут же покрылась тонкой плёнкой влаги - пот и испарения вперемешку со сладковатой гнилью. Харди задрал голову и ожидаемо не увидел неба.
  - Перевал через пять стайков, - бодро сообщила Лэни.
  Харди обреченно вздохнул: он так и не понял особенно, что представляют собой эти местные 'стайки'. Ему объясняли: один стайк - это три мили, пройденные за сорок восемь стандартных минут. Если время прохождения увеличивается, расстояние должно увеличиваться пропорционально. Или наоборот? В общем, стайк - это и время, и расстояние одновременно. Харди задумался.
  Вспомнил, что в конце пути его ждёт Храм всех храмов, и побежал за Лэни.
  А пять стайков - много для его хреново сконструированного тела.
  Лэни же была неумолима.
  Но в первый день силы у Харди всё же были, и, едва поспевая, он рассказывал про волшебных птиц с островов Шиндасу на Тау-Белл. Он их видал, этих птиц, но они ему не спели. А если они кому поют, то, говорят, тот человек сходит с ума от счастья, и лучше быть счастливым безумцем, чем несчастным мудрецом, считают аборигены. Птицы переливались всеми цветами радуги.
  Костер развели уже ночью, в глухой темноте. Никак не хотел разгораться - влажная древесина тлела и чадила. В конце концов - разошлось. Оранжевое пламя прыгало по хворосту нервно, неровно, словно готовое тут же зачахнуть. На нём жарили синтемясо из стандартных пайков и ещё какую-то тварь, из любопытства забредшую на огонёк. Тварь походила на краба и белку одновременно, а размером была с кошку. Лэни сняла её фазером, освежевала и запекла на углях.
  Неба не было и здесь, поэтому Харди казалось, что сидят они в жаркой вонючей пещере, и хорошо еще, что не докучали насекомые.
  Харди рассказывал про обычаи богомолов с Планеты Двенадцати солнц - те поклоняются деревьям, но не всяким, а только тем, под которыми были зачаты дети. Лэни слушала, слушала...
  Харди думал, заснёт со скуки... Но нет.
  После ужина занялись любовью на спальнике. Точно не входило в контракт, но Лэни приникла всем телом, шаря прохладными шершавыми ладонями у Харди под рубашкой, спустилась ниже. Потом отпустила, молча, сосредоточенно скинула одежду и велела раздеться Харди.
  Ну, раз она так хотела.
  Вышло умело, ловко, но Лэни слишком сильно стискивала коленями, а её пальцы оставляли царапины и синяки.
  Остались озадаченность и изумление.
  
  ***
  Кинтесе Рахо достиг высот просветления и говорил так: 'Не всякий человек способен и умел в любви, но и не всякий человек или вещь для любви пригодны. Любовь есть великая радость и великая печаль, и достоин сожаления удел того, кто полюбил.'
  К Рахо пришла женщина, подобная цветку, маленькая прекрасная Аши, и просила о наставничестве.
  Она сказала: "Я не знала ни мужчины, ни сладкого вина сальвы, ни дурмана дыма тхио. Я пришла узнать истину и не уйду прежде, чем узнаю. Бейте меня и гоните, но я не уйду, но приму побои и гонения и склонюсь перед мудростью."
  Кинтесе Рахо взял камень и швырнул в Ами, и ранил её, но Аши не двинулась с места.
  И тогда кинтесе принял её, и учил, и был с нею, и разделил с ней вино сальвы, друман тхио и телесное. И через это познал её, а Ами прозрела истину.
  
  ***
  
  Второй день в джунглях ничем не отличался от первого.
  Харди, правда, притерпелся к духоте и больше не искал неба. Просто шёл вперед, пока не почувствовал, что легче лечь на месте и умереть, чем передвигать ноги. Лэни, конечно, пробормотала себе под нос нечто вроде 'бэлтэше'йноре' - 'жалкое белое создание', насколько Харди знал. Но на Земле говорили так: 'Хоть горшком назови, только в печь не ставь', а ещё где-то: 'Лучше быть живым червем, чем мёртвым человеком'.
  Харди и вправду чувствовал себя червем. Но очень живым червем. Лэни втиснулась в его спальник, крепко обняла, и под плотной тканью стало еще жарче. В эту и следующую ночи дальше объятий не заходило - Лэни прижималась всем телом, укладывала рыжую голову Харди на грудь и так засыпала. Очень быстро и легко. Сам Харди подолгу смотрел на бесконечное мельшетение плотных древесных крон и прислушивался к высоким перекликам птиц.
  А напали на четвертый день. Рано или поздно это должно было случиться, так что - так тому и быть.
  Эти бандюки, к тому же, были совсем зеленые, а Харди отлучился отлить, когда за спиной зажужжал заряжающийся стример.
  Харди хотел было обернуться, но дулом уткнулись в спину.
  Этот дурак умер первым. Потому что Лэни до чертиков быстрая. Она свернула ему шею, а Харди велела лезть на дерево, чтоб не путаться под ногами и не создавать неудобств - что было только самую малость унизительно.
  В конце концов, кто платит, тот и прав (так считается).
  Харди это знал, поскольку получил хорошее образование. Он учился, разумеется, в Содружестве и, совершенно естественно, что на Бутанге, потому что самое лучшее и дорогое, самое эксклюзивное и необычное бывает только там.
  Бутанга - самый центр Содружества, его вроде как сердцевина (брат говорил, что, скорее, прямая кишка, но он начисто лишён поэтизма в своих сравнениях). Харди же с нежностью вспоминает годы, прокуренные синтегашишем и согнутые над манускриптами с десяти тысяч обитаемых планет. Что особенно хорошо запомнилось: синтегашиш продавали прямо в библиотеке, абсолютно легально, и курить его можно было здесь же. Это способствовало определенному полету фантазии. А написанное в манускриптах, кстати, пробирало до костей.
  И вот теперь Харди сидел на дереве за много тысяч космолье от Бутанги и всё ещё с нежностью вспоминал, как читал о бетанцах - это такие лиловые десятипалые верзилы, которые рожают своих детей в самое голодное время года с тем, чтобы ненужных съесть; и которых сейчас с удовольствием глушит Лэни.
  Делала она это так, что залюбуешься.
  А потом у нее что-то в голове перемкнуло, поэтому весь вечер они опять любили друг друга. Харди вдруг взволновался - не противоречит ли это кодексу телохранителей и не нарушает ли сейчас Лэни какие-то там замшелые правила своей гильдии, но нет.
  Неба не было по-прежнему, зато в воздухе висели мелкие светящиеся твари с большими, будто бы стеклянными зелеными глазами, и пялились. И под их взглядами было потно, смутно, жарко, немного стыдно и упоительно.
  И странно. Но.
  ... Харди умел всем нравиться.
  Например, его старший братец умел всех взглядом пришпиливать к полу, отец - вызывать у всех смутное раздражение. Про мать Харди не знал ничего, поскольку так с ней и не познакомился. Говорили, она тоже всем нравилась.
  Харди же нравился всем до такой степени, что не удивлялся, если дело заканчивалось постелью. Не то чтобы он был в ней как-то особенно хорош, но он, пожалуй, умел чувствовать, чего от него хотят, и всегда был готов давать и делиться. Нет. Никаких иллюзий он относительно собственной привлекательности не питал. Просто так вот вышло.
  А ещё через сутки Харди подвернул ногу.
  
  ***
  ... Кинтэсе Рахо взял нож из белого камня, острый, словно жало цестеля, и совершенный в своей остроте, и, поцеловав Аши в лоб, будто бы она ему мать, а не шлюха, вонзил кинжал ей в грудь, прямо в сердце.
  "Ибо тому, что любимо, не должно позволить страдать, и стариться, и истереться от времени. То, чему радуется сердце, не может быть омрачено жизнью, и болезнями, и страданиями."
  А Аши, которая больше не проснулась, поместил в лодку из белого дерева и так предал огню.
  Так должно поступать всякому ашими, который имел несчастье любить. Любовь - преграда, мешающая видеть, слышать и идти вперёд. Любовь - отрава, сбивающая с толку и ясной мысли. Любовь прекрасна, как дым ячменной травы, но и жестока, как укус белой змеи.
  Убейте её, пока она не убила вас.
  
  ***
  Харди подвернул ногу совершенно обыденно, не ожидая и не задумываясь, просто забыл поглядеть под ноги. По ногой хрустнуло, а сама нога мигом отекла и сделалась похожей на ногу слона, чем Харди не преминул тут же поделиться.
  Лэни, разумеется, спросила, кто такой слон.
  Слон, как полагал Харди, был ей на самом деле не особенно интересен, поскольку более приземленного, практичного и меркантильного существа Харди встречать прежде не довелось. Даже у самых отъявленных бандюг, насколько ему было известно, имелись какие-то мелкие мечтаньица, мыслишки о сущем и смысле их тощих жизней...
  Лэни пустым мечтаниям не предавалась. Она чётко знала, кто она и где. У Лэни в жизни всё было предельно просто: у нее имелись крепкие мышцы, стальные пальцы, ловкость и смелость, происходившая скорее от отсутствия фантазии, чем от чего-то более возвышенного. Её верный фазер. Её чип-карта с накопленными тысячами кредитов. Очень простые потребности - поспать, поесть и покувыркаться с кем-нибудь в спальнике. А поскольку все эти потребности у нее на настоящий момент были удовлетворены полностью и безоговорочно, то она не рассердилась, а была довольна, спокойна и не видела никаких проблем в том, чтобы...
  - Я тебя перевяжу, - сказала, - и отнесу. Тут недалеко осталось.
  На этом Харди всё же оскорбился.
  - У меня есть регенератор. Сегодня вколю, к утру буду как новенький. Никуда Храм от нас не денется. Ведь не денется же?
  Потому что, знал Харди, бывают такие храмы, местоположение которых зависит от времени года, суток, положения звезд на небосводе. Такие, которые при появлении чужаков уходят под воду или врастают в землю по самые купола.
  - Ладно, - согласилась Лэни и уселась чистить оружие.
  
  ***
  Харди получал образование не только в библиотеке и лекционных залах университета. В библиотеке всегда было прокурено, и у него часто голова шла кругом (а однажды со страницы прямо в лицо ему прыгнул синий карликовый слон - а потом Харди замахал руками, разогнал дым, и слон исчез).
  Тогда он уходил и долго бродил по университетскому городу и даже иной раз решался выйти за его пределы. Именно там, за толстыми университетскими стенами, и кипела настоящая, неподдельная, непыльная и что ни на есть живая жизнь.
  Сперва Харди казалось, что жизнь за стенами вся сплошь состоит из подворотен, в которых только и делают, что пьют и трахаются.
  Но потом он узнал, что там, например, ткут вручную, на больших деревянных станках, ровно так же, как ткали тысячи две лет назад. Тонкими-тонкими разноцветными нитями выводят замысловатые узоры.
  Толстая женщина на улице Розовых бутонов на его глазах выткала покрывало, изображающее Последнюю Войну - войну за Объединение, и на том полотне было слишком много крови и слишком мало - торжества победы света над тьмой.
  Харди стоял, открыв рот, а женщина ему подмигнула и поманила толстым пальцем. Тогда Харди опустил глаза ниже и увидел, что у женщины нет ног, а есть плашечка на колесиках.
  
  ***
  Харди снилось, будто бы брат запустил ему в ботинок лягушку, а Харди сунул туда ногу и теперь стоит, не смея дернуться, а под пяткой тошнотворно липко, и скользко, и конвульсивно подергивается.
  Проснувшись, он обнаружил, что Лэни (как, впрочем, и всегда) уже не спит, а выполняет комплекс даже на вид слишком тяжелых и сложных упражнений. Харди прежде не верил, что гуманоидное тело вообще способно выгнуться и растянуться вот так.
  А Лэни шло.
  И её груди соблазнительно покачивались в такт движениям.
   - Проснулся? -спросила она. - Тогда идём.
  Харди осторожно встал на ноги, но боль прошла, и в суставе больше ничего не хрустело.
  И пошли.
  А Храм всех храмов...
  Храм всех храмов в вечерней полутьме походил на муравейник. Огромный, высоченный, с тысячей дверей и окон, а все стены между дверями и окнами были взрезаны рельефами, изображавшими жертвоприношения, войны и, конечно (как всегда и всюду) - секс.
  Что это действительно секс, а не жертвоприношение или битва, становилось понятно исключительно потому, что тела были нагими. А так - ничего приятного. К тому же, некоторые двери вырублены были на высоте тридцати и больше метров. И к лестницам они не вели. Харди не был уверен, что лестницы имеются хотя бы внутри.
  Харди побродил с фонариком минут десять и пожалел, что нельзя с этого всего снять слепки для голо. Храм всех храмов - святыня потаённая, вот пусть такой и остается.
  Очень сильно пахло терпкой, навязчивой сладостью.
  И вот ещё что - над Храмом было небо. Чёрное, грубое, испещренное белыми точками звезд словно бы оспинами или прыщиками, и тяжелое, будто бы невыносимо усталое.
  - И мы вот так возьмём и войдём? - спросил Харди. - Чёрт. Мне нужно попасть внутрь. Мне ведь нужно...
  Лэни сказала:
  - У нас контракт. Я обещала, что найду тебе твою книжонку, и я обещание сдержу. Жди.
  И исчезла в полумраке.
  Харди ждал, привалившись к стволу дерева с листьями навроде гусениц (они даже мелко извивались), и с каждой минутой ему делалось неуютней. На него к тому же вроде как таращились из темноты, но когда он направлял в самую лесную гущу фонарик, никого там не видел, а таращиться прекращали. Секунд на двадцать. Потом принимались вновь.
  В Храме было темно. Странно, думал, почему в Храме - и темно. Должны же там быть какие-то обряды, служители, прихожане...
  Ашими, знал, имеют привычку приносить жертвы своим странным, злым и неприятным богам. Любят упиться и танцевать вокруг идолов. Любят впадать в священный транс и петь в нём песни, пророчествовать, биться в конвульсиях... Где всё это?
  Харди ещё вот о чём думал: Лэни хороша. Может, согласится улететь с ним. Ему бы пригодилось. Ему и так неплохо, но... несколько одиноко?
  Он, посчитал, уже два года один, и дело тут не в сексе. Секс легко купить, причем купить можно даже секс титанида с Тринидада, а те умеют продлевать оргазм партнёра до часа и более. Нет, секс не проблема. Секс, в сущности, самая ходовая и легко конвертируемая валюта во Вселенной.
  Проблема в том, что иногда хочется вслух не только с самим собой разговаривать, и хотя лучший собеседник каждый себе сам, иногда хочется, чтобы хотя молчали в такт.
  Харди, может, размяк.
  Он, в конце концов, уже пять лет не бывал дома. И, разумеется, конструктор его тела был настолько глуп, чтобы вложить в его мозги потребность в ненужных, слабовольных привязанностях.
  
  Откровенно говоря, Харди ожидал перестрелку, погоню в ночи через джунгли, злых духов, несущихся вслед, но...
  Ещё через двадцать минут Лэни вышла откуда-то из темноты с мешком через плечо. Уронила мешок перед Харди и сказала:
  - У тебя четверть стандарточаса. Потом кто-нибудь заметит пропажу.
  И вытряхнула из мешка свиток, на манер древнеегипетского папируса свёрнутый плотным рулоном вокруг деревянного бруска.
  Харди, потея ладонями, бешено защёлкал джиппером, пытаясь сделать как можно больше приличных снимков и так, и этак. Пятнадцать минут?! Да Лэни издевается.
  И Харди щёлкал, щёлкал, джиппер притом пытался тут же переводить, а время шло.
  В мешке лежали ещё какие-то вещи - вроде бы кинжал, каменный, с белой рукоятью, и пузырьки благовоний, и Харди вопросительно на них кивнул.
  - Чисто для себя, - буркнула Лэни. - Это они искать не станут точно.
  И Харди тут же про вещички забыл.
  Пятнадцать минут истекли слишком быстро.
  
  ***
  Как известно, в семье не без урода. Уродство в случае эволюции - необходимый элемент любого изменения. И потом, зависит ведь от точки зрения. Человечество долгое время считало уродами рыжих, а ещё раньше - голубоглазых. Голубоглазый рыжеватый Харди уродом себя не считал вовсе. Если этак прищуриться и слегка расправить плечи - то и вовсе красавчик.
  К тому же разнообразие во вселенной слишком велико, чтобы сейчас представление об уродстве вообще могло существовать. Тем не менее - существовало.
  Харди, например, должен был пойти по военной части, как и все младшие сыновья их древнего и славного рода (старшие шли в политику и в её мутных водах неизменно захлёбывались).
  Он сказал отцу: "Пфе. Махать фазером?" И лишился доли в отцовском наследсте (оставалось ещё материнское - и его хватало).
  Была некоторая ирония в том, что помахать фазером ему в жизни пришлось изрядно, но уже в качестве культуролога.
  И в качестве культуролога Харди махать фазером нравилось гораздо больше, чем в качестве какого-нибудь капитана или даже майора.
  Его отец, надеялся, в конце концов лопнет от избытка чувств.
  
  ***
  Как и всегда после достижения цели Харди охватывало нечто вроде сладостного головокружения. Он любил хорошенько потрогать очередную добычу, чтобы ощущения остались в памяти. Тут толком потрогать не дали. Свиток был недлинный - футов пять всего. И на самом деле представлял собой нечто вроде папируса - определенно прессованные листья или тростник, искуссно отбеленные и хорошенько отлакированные. Жаль, нельзя было провести анализ.
  Свиток у Харди забрали, а упоение осталось.
  Потом всё же пришлось бежать через джунгли в темноте. Бежали много часов, Харди сбился со счёта. Но ему казалось - целую вечность. Полная тьма постепенно сменилась привычным дневным полумраком, над головой кое-где проблесками проступало небо.
  Сперва за спиной выли и визжали, потом - тяжело дышали, а потом Лэни коротко пальнула, не сбавляя скорости, и, наконец, отстали.
  Харди бежал и смеялся, потому что, сами понимаете, упоение, но вскоре на смех дыхания не осталось. В конце концов он упал и тут же заснул, даже не велев себя пристрелить, чтоб не мучился.
  Лэни, вероятно, обозвала его хилой белой задницей, но спальник накинула.
  Когда проснулся, над головой неба, даже и проблесками, опять не стало.
  - Это что - ночь или день?
  - День, но уже новый. Ты проспал часов десять.
  - Странно, что погони, считай, и не было. Я думал, мы так легко не отделаемся.
  - Мы же ничего не украли, - пожала плечами Лэни и сунула ему стаканчик чего-то пряного, острого и явно алкогольного. - Дело сделано, шеф?
  - Да, сделано. Доведешь меня до города и получишь оставшуюся часть своего гонорара. И, слушай... Ты не хотела бы подписать со мной договор, скажем, на год. Расценки, разумеется, будут скромнее, но так и дело...
  - Пей.
  И Харди пил. И читал перевод текста с джиппера, и надиктовал целых два листа заметок для своей будущей книги (это будет потрясная книга).
  - Так зачем тебе была нужна эта книжонка?
  - Для подтверждения одной гипотезы... Ну, для моей собственной книги...
  - Расскажи.
  Харди пил, валялся на спальнике, читал записи, обнимался с Лэни, которая сделалась совсем как кошка - может, в связи с пряной жидкостью в стаканчике. И рассказывал, хотя с чего бы ей было интересно слушать.
  Она ведь даже про 'теорию всего' Мамору Итамуры не знала совсем ничего. 'Теория всего', попробовал ей объяснить, помогает космическим кораблям преодолевать сотни и тысячи световых лет за часы и недели, и любимые Лэни фазеры тоже работают благодаря теории Итамуры. И самую маленькую, самую элементарную неделимую частицу вещества тоже открыл Итамура.
  'Теория всего' действительно описывает 'всё': всю совокупность физических законов, действующих во всех уголках Вселенной, кроме, разве что, М-зоны. Но область применения теории - строго материальные стороны существования. Она объясняет, как себя ведёт кварк, но не объясняет, почему всем так нравится секс (тут пришлось прерваться).
  - А я, - потом, отдышавшись, торжественно сказал Харди. - Создаю 'теорию всего' для культуры. Вообще для всей совокупности культур всей обитаемой Вселенной. И я тоже найду элементарную частицу, только для культуры.
  Странно было никуда не бежать, лежать на спальнике, пить пряное местное вино и быть совершенно всем довольным.
  Особенно когда Лэни слушает, приоткрыв рот.
  
  ***
  
  Немного беспокоило, что Лэни теперь никуда не гнала и ничего не требовала.
  Харди позволено было валяться и читать, и почувствовать наконец, насколько вымотался. И к следующей ночи он сделался пьян, но не слишком, и вроде как понял, что его беспокоит.
  Лэни развела костёр и пожарила мяса, и раздобыла ещё мелких тварей вроде многоножек, но жирных и плотных и напоминавших на вкус креветок.
  И много смеялась.
  И они пили вино, и ели этих тварей, и по рукам тёк их сок, и кожа сделалась липкой, и Лэни прижалась всем телом, и в свете костра её фиолетовые глаза мерцали.
  И...
  - Я люблю тебя, - прошептала Лэни (и прошептала на стандарте, потому что в местном языке такого слова - "любовь" - уже и нет давно, устарело за ненадобностью).
  И откуда-то вынырнул белый кинжал.
  И Харди закричал.
  
  ***
  'Страж' громко, пронзительно верещал, а Лэни лежала, широко раскрыв свои чудные фиолетовые глаза, и не шевелилась. По её щеке бежала ниточка слюны.
  - Никогда не хотел им пользоваться, - сказал Харди. - Всегда боюсь, что кого-нибудь случайно убью. Он непредсказуемый. Чем больше я пугаюсь, тем сильнее он бьёт. Извини.
  Лэни смотрела.
  - Ну да, 'страж.' Модель тридцать четыре. Отдал за неё почти двадцать тысяч. Она со мной и днём, и ночью. Никогда не устаёт и никогда не спит. Не требует подзарядки. Одна проблема - слишком уж незаметная. Никто не боится. Поэтому, собственно, я тебя и нанял. Во избежание недоразумений. Путешественник с телохранителем вызывает гораздо меньше вопросов. И потом, ты показала мне дорогу.
  Лэни смотрела. Единственное, что она сейчас могла - это моргать. Но не моргала.
  - Знаешь, я мог бы раньше догадаться. Ты знаешь, где находится храм. И... нас не убили за осквернение святыни. Я тут прочитал: нас должны были выпотрошить заживо.
  'Страж' теперь тихо потрескивал.
  - А ты ведь ашими, да? И влюбилась.
  Лэни моргнула.
  - Но знаешь, я не мучаюсь. Мне нравится жить. Жить здорово, уж поверь. Столько всего интересного.
  'Страж' успокоился и перешёл в беззвучный режим. Теперь слабо поблескивал золотом, зависнув у Лэни над головой.
  Харди тщательно упаковал джиппер, проверил заряды фазеров, прихватил все три. Собрал все пайки и закинул в рюкзак. Он-то всего лишь слабый терранец. Ему нужно много и часто есть.
  - Парализатор будет действовать ещё трое суток. Для таких как ты это неприятно, но неопасно. А я за эти три дня как раз доберусь до города. 'Стража' оставляю тебе, считай подарком. Не могу же я тебя тут совершенно беззащитную бросить. Он к тебе никого не подпустит. Ну, бывай.
  По лиловым щекам текли слёзы.
  - Ладно.
  Наклонился и прижался губами к губам.
  - Если передумаешь убивать, напиши мне, в 'страже' есть адрес моей электронки. В моей команде для тебя всегда найдётся место.
  Джунгли шумели.
  Мелкие твари сновали среди деревьев.
  Харди побежал.
  Опять один. Что же за...
  
  Перемычка
  
  Гленда Магрит никогда не смотрит на себя в зеркало - чего она там не видела? Немолодая уже тётка, а красивой так и вовсе никогда не была, даже в юные тридцать.
  Гленду всё в ней устраивает: и хромота, доставшаяся наградой за честную двадцатилетнюю службу на одной захудалой приграничной планетке, и шрам через правую щеку ко лбу - оттуда же, с Приграничья. Ещё Гленде нравится её нынешняя жизнь: некуда спешить, не перед кем выслуживаться и нечего бояться. Как-то особенно хотеть тоже нечего, но это уже вопрос десятый.
  У Гленды есть свой корабль и верная команда к нему в придачу (именно что к нему, потому что - никто не скрывает: это такие люди - и не вполне люди, - которым корабли милее всего на свете, милее даже других людей).
  Гленда может отправиться куда глаза глядят, и вот сейчас её глаза, судя по всему, глядят в сторону М-зоны (и двадцати тысяч магранскими).
  И ей впервые за долгие годы хочется посмотреть на себя в зеркало. Наверняка у нее сейчас блеск глаз... этакий. Маниакальный. И, может, зрачки расширены от предвкушения и некоторого ужаса.
  
  Глава 2. Большой кит
  
  На самом деле Харди соврал - нет у него никакой команды. И не было никогда.
  Но иной раз думает - почему бы и нет? Было бы всяко веселее.
  Он сидит на публичной лекции одного чрезвычайно авторитетного и уважаемого историка, и у него с тоски аж зубы сводит.
  Харди думает: всё, что ты делаешь, должно быть тебе интересно. Если неинтересно, то какого чёрта ты этим вообще занимаешься? Ещё бывает: заниматься интересно, а рассказать интересно не умеешь. Ну, так и не рассказывай. Делай, а не болтай.
  И уйти нельзя - у Харди в этом самом месте в это самое время назначена встреча. И он теперь понимает, почему именно здесь: дельце-то деликатное, лишние свидетели не нужны, и то, что половина зала уже спит - только к лучшему. Тут главное - самому не заснуть.
  Нет, серьёзно, мужик! Что с тобой не так?! Почему ты рассказываешь о культуре верхнего палеолита на Терре так, будто бы она лично тебя чем-то оскорбила?! Это ж Терра! Это ж палеолит! Это же голозадое прошлое человечества!
  В общем, Харди борется с раздражением и сонливостью одновременно, когда его аккуратно трогают за локоть.
  - Мистер Квинс? - спрашивает миниатюрная женщина, чистокровный человек, насколько Харди видит. - Мы договаривались о встрече...
  - Да, да, - между зевками соглашается Харди.
  - Я хотела бы предложить вам руку и сердце! - пылко шепчет миниатюрная женщина, и Харди неприлично разевает рот.
  Вот так сразу?
  
  ***
  Тут темно (чернота разбавляется только зеленью светляков, засидевших стены и потолок), промозгло, воняет протухшей рыбой и ещё чем-то смутно знакомым, чего Харди не может припомнить. И страшно болит голова.
  Харди садится и потирает затылок, и под пальцами у него огромная шишка - говорит вот о чём: никудышные нынче пошли клиенты, и совершенно неблагодарные.
  - Нет-нет-нет, - уныло бормочут из другого угла... камеры? каменного мешка? земляной ямы? чем бы оно ни было. - Нет-нет-нет.
  Когда глаза привыкают к полутьме, Харди обнаруживает источник этого бесцветного, унылого монолога.
  Это некто щуплый, тонкий и вроде бы светлокожий, но большего Харди разглядеть не может.
  - Эй? Двигай сюда?- пробует он на стандарте. - Мы вроде как в одной лодке?
  Этот щуплый своего уныния не прекращает, продолжает раскачиваться из стороны в сторону под нескончаемое "нет-нет-нет".
  Харди напряженно думает.
  Напряженно думать мешают головная боль, вонь и это самое, унылое. А ещё здесь холодно.
  - Эй. Я же вижу, что ты теплокровный. Вместе-то теплее. Может, обратишь на меня внимание? Уделишь мне пару минут твоего бесценного времени?
  Делает пару осторожных шагов, потому что... ну, мало ли. Говорят, на этой планетке обитают самые настоящие вампиры. Вот, может, этот - вампир, и голодный, а Харди ему предоставлен в качестве корма. Чёрт их разберёт...
  Их?
  События последних суток (или больше) вроде как... выпали из памяти.
  - Так что?
  Делает ещё пару шагов.
  Субъект наконец поднимает лицо.
  Харди делает шаг назад. Закусывает губу.
  Лицо обычное, мальчишеское, довольно приятное. Узкое, изгвазданное, бледное.
  А глаза.
  Глаза на этом худом лице огромные. И затянуты белесой плёнкой.
  Мальчишка раздувает ноздри. Вроде как принюхивается.
  - Вот же, - бормочет Харди. - Так ты ройный! Ройный, правильно?
  Есть такой фольклорный терранский персонаж - чёрт. Он мелкий, пакостливый поганец, и его принято поминать как раз тогда, когда вляпаешься в какую пакость по самые гланды.
  Вот прямо как Харди нынче.
  - Чёрт. Чёрт. Чёрт!
  Харди садится на пол.
  Не то чтобы он паниковал. Он не паникует, отнюдь, он всего лишь опасается. Как и любой, оказавшийся перед перспективой сойти с ума вот так запросто, обыденно и в каменном мешке чёрт знает где.
  
  ***
  Они с миниатюрной женщиной досидели до самого конца скучной лекции, и только крайнее изумление (и Харди бы выразился грубее) не позволило ему заснуть.
  А дама сидела, сжимала его локоть мелкими крепкими пальцами, будто бы боялась, что Харди вот-вот подхватится и убежит (и её опасения вовсе не были беспочвенны). Харди же размышлял, на кой ему сдались рука и сердце это женщины, которую он вообще впервые в жизни видит.
  Но вот лекция завершилась, и завершилась неловкостью: лектор предложил покупать голокопии его труда с его личными автографами, но присутствующие сомнамбулически поднимались из кресел и, зевая, шли мимо. Может, не расслышали.
  Так что Харди сделалось стыдно за всех разом (в конце концов, должна же быть какая-то научная солидарность), и он, ловко отцепившись от дамы, купил сразу два экземпляра.
  - Так и? - спросил женщину.
  Теперь хорошо её разглядел. Сперва принял за чистокровную землянку, а теперь уже сомневался: в широких, но раскосых глазах имелся фиолетовый отблеск, и верхняя губа казалась чуть-чуть заячьей, с самым слабым намёком на раздвоенность.
  - Наше общество заинтересовано в ваших услугах, мистер Квинс, - прошептала женщина. - В обмен на услугу мы предлагаем вам ознакомиться с трудом, которого нет в вашей коллекции. Вы, вероятно, о нём даже и не слышали. У меня имеется единственный и последний его экземпляр. "Рука и сердце." Священная книга тайной межгалактической церкви ионитов, ныне действующей.
  - О.
  Харди испытал ни с чем не сравнимое облегчение.
  - Иониты?
  - Последователи Ионы, который, как известно, покинул Терру на корабле класса "ковчег", выполненном в форме большого кита, в эпоху Второго Исхода. Так вы заинтересованы?
  Харди оставалось только потрясенно покачать головой.
  Отменная, забористая чушь, но, было дело, архаическая христианская церковь Терры канонизировала пса. Так почему бы не придумать ветхозаветного Иону, покидающего Землю на космическом корабле класса "ковчег." Почему бы не основать церковь?
  - Заинтересован! - пылко сообщил Харди и для верности сам схватил женщину под локоть.
  И этим самым вляпался в историю.
  
  ***
  Ройные, как известно, стайные телепаты. Это такой улей, в котором мозги одни на всех, и работают эти мозги соответственно.
  Как правило, ройные не обладают самостоятельными развитыми индивидуальностями, потому что чаще всего уже рождаются в Рой и просто не успевают осознать себя обособленными личностями.
  Они рождаются, взрослеют, трахаются, рожают новых членов Роя и умирают, так за всю жизнь и не единой мыслишки не обдумав самостоятельно.
  Они к тому же жутковаты - синхронные, пустые и ритмичные, будто марионетки на ниточках.
  Иногда в Рой вступают не с самого рождения, а позже - Рои принимают в свои ряды потерявших идентичность телепатов, а иногда - принудительно всасывают в свои ряды тех, кто не был способен им сопротивляться.
  Та ещё гадость, как по мнению Харди. Но, говорят, им там, в Рое, хорошо. Вроде как Рай на земле. Голый, не ведающий стыда, не понимающий самое себя Рай. Может, это как наркотики.
  Харди как-то прежде не задумывался...
  И вот перед ним раскачивался из стороны в сторону ройный, явно принудительно и резко отсоединенный.
  И сходил с ума.
  Телепат, который сходит с ума в одной с вами камере.
  Но именно сейчас телепат сходил себе с ума тихо и скромно, никого в свои мозговые штуки не втягивая, и Харди решил, что ужас откладывается.
  "Нет-нет-нет", конечно, раздражало и, чего уж там, пугало. Но...
  И жалко ведь было тоже. Харди ж не какой-то там драконид, у которого вместо крови жидкое железо, а сердца, говорят, и вовсе нет.
  - Нет-нет-нет, - продолжал бормотать мальчишка, и Харди решил, что это чистокровный терранец. Что было довольно странно, учитывая низкий пси-статус гуманоидов в целом и землян в частности.
  На вид мальчишке было лет шестнадцать - теперь решил, что даже не двадцать, совсем зелёный. Белые волосы и бледная кожа указывали на то, что он или альбинос, или результат каких-то генетических манипуляций, а в его затылке поблескивало кольцо для шунта виртуальной реальности. Значит, представление о Сети мальчишка имел и, следовательно, относился к какому-то из Роев нового порядка, неортодоксальных. Его, может, даже спускали иногда с поводка...
  И, значит, он мог быть и не совсем... того.
  - Эй, - попробовал Харди снова. - Имя-то у тебя есть?
  Мальчишка опять поднял на него слепое лицо и нахмурился. Но, слава всем богам, бормотать прекратил.
  - Имя, - терпеливо повторил. - Как-то же тебя называли.
  Мальчишка шевельнул губами. А потом моргнул и поглядел на Харди вполне себе по-настоящему, и тогда оказалось, что он вовсе не слеп.
  О. Третье веко. Ну, не совсем человек.
  - Ну так что, парень, у тебя есть имя?
  Мальчишка облизнул губы и ответил, разумеется:
  - Нет.
  - Буду звать тебя Джоной, - решил Харди.
  Имя ничем не хуже всех прочих.
  
  ***
  В своей не слишком бурной, но в целом приятной юности Харди чем только ни занимался. Например, он целый месяц лепил глиняные горшки по образцам из музея культур первобытности и древности.
  Изготовление горшков не диво как завлекательно, но Харди помнил медитативность этого занятия - тёплая, мягкая, жирная глина и бесконечное верчение гончарного круга.
  Вот с обжигом у него были проблемы. Он, понимаете ли, ужасно нетерпелив. Он или держал горшки в печи меньше положенного, или вытаскивал из нее раньше необходимого. И они либо не пропекались, либо трескались от перепада температур.
  Ну, черепки тоже получались очень славными.
  Харди нравилось думать, что когда-то, тысячи и тысячи лет назад, какие-то люди вот так же крутили гончарный круг и обжигали пальцы о горячие бока горшков.
  Харди думал - прежде были люди. Харди представлял себя этакой морской звездой, раскинувшейся не только в пространстве, но и во времени.
  Люди (в самом широком смысле слова) жили, живут и будут жить, даже тогда, когда сам Харди умрёт.
  Харди хотел бы всех этих людей прочувствовать.
  
  ***
  Женщина представляется Евой, и это она, разумеется, зря, хотя в некотором роде и права.
  Она предлагает Харди билет до Граса-де-Дьё и обещает, что будет интересно.
  - Я не сыщик, - пытается ей втолковать Харди. - И не антиквар-оценщик. И не реставратор. И даже не искусствовед!
  Он не разыскивает потерянного и не распутывает убийства. Возиться с убийствами вообще не его дело, если это не мифические убийства хтонических чудовищ.
  Но Ева не знает сомнений - и Харди соглашается.
  Деньги его не особенно интересуют: они у него есть. На жизнь и исследования, во всяком случае, хватает.
  И вот они с Евой в первом классе лайнера дальнего следования, и тут есть бассейн с настоящей водой, огромный, и куча ничем не занятого времени - лететь им ещё неделю. Харди думал, хватит времени, чтобы разобрать заметки и отснятый материал, но Ева считает, что уже купила его с потрохами, и что он вроде как ей принадлежит целиком и полностью.
  И вот она рассказывает:
  - Этого человека убили очень давно: прибили к деревянному кресту. Он истёк кровью, или, может, умер от жажды и голода, я точно не знаю.
  - Этого человека звали Иисусом?
  - Нет, - сверкает своими карими с фиолетовыми искрами глазами. - Этого человека звали Маркус Блад, он был из переселенцев второй волны. А вы - богохульник. Впрочем, вы ж не верующий. Ладно.
  Это "ладно" она произносит так, будто Харди суждено в конце концов уверовать и потом своё "богохульство" долго замаливать (но это совершенно не относится к делу).
  - Времена были дикие, понимаете? К ионитам относились с подозрением, а в основном-то все были заняты вопросами выживания. Дело было на Эдеме. Говорят, Маркус был убит потому, что на его земельном участке нашли торидиевую руду, и даже неочищенная, низкосортная, она стоила целое состояние.
  Харди кивал. Торидий использовался в качестве топлива на космических кораблях первой волны. Он был небезопасен, иногда самопроизвольно взрывался, к тому же вызывал тяжелые отравления при работе без защитных костюмов.
  - Его убили. Но, говорят, перед смертью он успел спрятать одну реликвию, священный текст. Потайной. Текст "Руки и сердца" тогда ещё был доступен вне церкви, у переселенцев имелось десятка два экземпляров. А вот Маркус был хранителем именно этого священного текста. Читать его могли только ктиторы нового храма, которых на тот момент в поселении было всего два. И с остальными они прочитанным не делились. Так что мы не знали даже названия этой книги.
  - Сколько лет назад, вы говорите, это произошло?
  - Пятьсот двадцать шесть.
  - Безнадёжно. Если уж за пять веков не нашли, то что вы хотите от меня? Приятно, конечно, и спасибо за оказанное доверие...
  - Нет, погодите. Текст недавно всплыл. На одном из аукционов на Граса-де-Дьё, поэтому-то мы туда и летим. Мы собираемся выкупить лот, но перед покупкой хотели бы, чтобы вы дали экспертное заключение. И ещё: может, вам удастся выяснить, как текст попал в руки к этим людям? Собственно, этот вопрос нас интересует не меньше, чем аутентичность текста. Если эти люди нашли священную книгу, то, может, им известно и место захоронения Маркуса?
  - Вам что, - поморщился Харди, - нужны его мощи?
  Ева скривила губы.
  - Да. Да, от вас нам нужны его мощи и некоторые архивные изыскания. У нас нет его биографии, и кроме имени мы не знаем о нём ничего. Мы не ограничиваем вас во времени, а стоимость часа работы обозначьте сами.
  Это был щедрый, хотя и чрезмерный жест.
  
  ***
  
  Свеженареченный Джона опять затянул глаза плёнкой, и Харди беспрепятственно продолжил его жалеть. И себя заодно тоже, потому что шишка на затылке ныла, а он по-прежнему не понимал, где и почему находится. Было очевидно, что спрашивать об этом соседа по камере бессмысленно.
  Харди тогда встал и принялся обшаривать стены камеры.
  Они были влажными и шершавыми, но, определенно, не земляными и не каменными, и в паре мест Харди нащупал заклёпки и стыки, из чего сделал вывод: листовое железо, но очень старое, хорошенько проржавевшее. Спугнул стайку насекомых, и те принялись бестолково метаться под потолком, высвечивая то один, то другой тёмный угол.
  Пахло затхлостью.
  Харди прислушался: услышал свое дыхание, и сопение Джоны, и шелест насекомых, но больше - ничего.
  И, наконец, нащупал дверь, через которую его, очевидно, сюда закинули. Закинули и ушли.
  Харди эту дверь пнул в слабой надежде, что она возьмёт и откроется, а потом - уже без надежды - колотил и колотил в нее ногами и кулаками, но так ничего и не добился.
  Кроме того, что напугал Джону, и тот опять принялся раскачиваться из стороны в сторону и бормотать.
  - Всё хорошо, - сказал ему Харди, - мы в конце концов отсюда выберемся, ты возвратишься в свой Рой, а я - к своему джипперу, и будем жить долго и счастливо. Договорились?
  Но было темно и тихо.
  Харди очень не любил темноту, потому что темнота напоминала ему о смерти. Смерть в разных культурах представлена по-разному - например, мотыльковые с Багенара изображают её в виде гигантского кокона, из которого всё исходит и в который всё возвращается. А люди с Терры - в виде изъеденного червями скелета.
  Общим для всех культур выступает страх.
  Сложно не бояться черноты и бессмысленности.
  
  ***
  Все аукционы похожи друг на друга, и даже если очередным лотом размахивает крабоподобный и усатый субъект с шестью руками, затянутый в малиновый фрак, суть-то не меняется. Харди скучно, потому что он не коллекционер, он исследователь. Ему вовсе не нужно обладать вещью, чтобы радоваться ей. Единственная жадность, которая ему присуща и понятна - жадность до нового знания.
  И вот сейчас, когда он новое знание уже получил, он не понимает, в чём смысл его дальнейшего здесь присутствия.
  Накануне Ева устроила ему предпродажный обзор лота, и ему было разрешено сделать столько копий, сколько понадобится для исследования, и он мог ещё вчера сказать со всей уверенностью - да, образец аутентичный.
  Это своего рода Книга Исхода на новый лад. История о том, как через световые годы и пространства богоизбранный народ летел к своему счастью, и долетел, и обрёл.
  Имелись интересные подробности: в частности, в тексте Книги упоминались некие существа, которые несли переселенцам свет божественной любви, и от которых зачали дочери и жены переселенцев. Для тонкой и изысканной культуры рафинированного терранского христианства образца двадцать пятого века новой эры это было как-то слишком уж прямолинейно и даже грубовато. Божественная любовь у христиан в основном реализовывалась через насылание на возлюбленных детей несчастий и страданий.
  Харди насчёт христианства тогда подумал: вот же извилисто. И ещё: наверно, сложно быть ионитом, ведь господь запихнул тебя в желудок кита, чтобы вразумить, а у кита в желудке соляная кислота и тонны полупереваренной рыбы и океанской мелочи. Вонища, должно быть, ещё та. Харди иногда не понимает, как это: проявлять великую любовь через акт чистейшей ненависти.
  А Ева его смутно тревожит - она дёрганая, неспокойная и слегка экзальтированная. И некоторые слова произносит так, будто бы они с большой буквы.
  Харди не то чтобы ее осуждает... Скорее, начинает рядом с ней нервничать.
  Со скуки Харди наблюдает не столько за ракообразным аукционистом в малиновом фраке, сколько за толпой гостей аукциона.
  В основном это гуманоиды, поскольку тема аукциона определена довольно узко - предметы культов Терры допереселенческой и раннепереселенческой эпох. Харди видит в зале множество терранцев, в том числе совсем юного и очень скучающего мальчишку, вероятно, чей-то сын... Видит представителей полупсипатической расы лакши. Эти выделяются из толпы своей насыщенной синевой, но в целом практически близнецы-братья землян: пятипалые и двуполые. Видит генетически измененных женщин из системы Альфы Вуали (а мужчин в системе Альфы Вуали нет вообще).
  Затесались, правда, похожие на гигантских улиток сааракш, да парочка древообразных из совсем далекого от Граса-де-Дьё Четвёртого квадранта ощетинилась ветками.
  Ну, пялиться-то Харди всегда любил: ему нравится размышлять о том, как живут все эти существа. Представлять, каковы их семьи, дома, планеты...
  И только потому Харди замечает то, чего, по всей видимости, видеть был не должен: двое синекожих переглядываются, а бледный терранец им кивает и сует руку в карман куртки. Харди падает на пол и дёргает за собой Еву раньше, чем успевает сообразить.
  И раньше, чем начинается стрельба.
  Крабообразный нелепо взмахивает всеми шестью ручками и падает, роняя книгу. Все разом начинают орать, визжать и выть, кто-то весьма изощренно матерится на классическом английском, а Ева вцепляется в руку Харди и требует:
  - Сделайте же что-нибудь! Сделайте!
  В этот момент блеклый терранец вспрыгивает на сцену, хватает книгу, прищелкивает пальцами - и помещение окутывают клубы едкого, непроглядного тумана.
  Харди аккуратно отцепляет от себя Евины пальцы и пробует через эту едкость бежать, но, конечно, ничего не успевает.
  А потом все дружно - и раздирая легкие - кашляют.
  
  ***
  Не то чтобы Харди был силен в успокоении людей, но он привык к тому, что он всем если и не нравится, то внушает какое-то неопределенное и слабо объяснимое доверие.
  А на виски начинает давить, и сперва он принимает это давление за подступающую мигрень, но потом глядит на Джону - и нет, понимает, не мигрень.
  И дверь не поддается, и Джона вновь открывает свои глаза и смотрит на Харди так, будто тот - его личный враг и единственное спасение - одновременно.
  Харди знает про себя ещё одно: думает он довольно медленно, зато интуиция в нём развита на десять из десяти.
  Он подскакивает к мальчишке, падает перед ним на колени и хватает того в крепкие, панические объятия.
  Мальчишка сперва бьётся в них, как рыбина в сетях, а потом затихает.
  Затихает до того, что всё становится чёрным и беззвучным.
  
  ***
  Он много раз повторил: нет, искать похищенное - дело полиции. Эти психи были вооружены! Нет, повышение тарифа не поможет Харди найти похищенную книгу. Нет.
  И тогда от него отстали и позволили делать вторую часть работы - проводить архивные изыскания.
  А архивы Харди любил. В них было тихо, спокойно и полным-полно древности. Жаль, в этом конкретно не продавали синтегашиш - подумалось с ностальгией. Не то чтобы наркотики на самом деле помогали в исследованиях. Впрочем, они, определенно, будили фантазию.
  Харди читал:
  "И повелел Господь им смириться, и, препоясав чресла, собрав всю веру, отправиться в путь."
  В контексте двадцать пятого века препоясывание чресел выглядело несколько... архаично и даже экзотично, но - автор старался. Харди даже не засмеялся.
  Что касается потоков переселенцев, то вот что сразу бросалось в глаза: большинство источников указывало, что Второй Исход произошёл в двадцать пятом веке, но притом имелась некая путаница в конечных точках следования. Согласно навигационным записям, группа переселенцев двигалась в сторону Третьего квадранта, то есть как раз на Эдем. А вот в архивах за две тысячи четыреста двадцать четвёртый год указывалось, что переселенцы добрались до Граса-де-Дьё (и дали, собственно, название этой планете).
  Харди нахмурился.
  Могла ли закрасться ошибка? Он запросил данные по современному религиозному составу планеты. И краткую историческую справку, и...
  Группа переселенцев с Терры отправилась на поиски Земли обетованной в две тысячи четыреста двадцатом году. Погрузилась на космический лайнер класса 'ковчег', выполненный по специальному заказу и имитирующий оформлением терранское морское млекопитающее - кита. Оригинально, но в меру. В пути эта группа провела пять лет, преимущественно, разумеется, в анабиозе...
  Харди запросил ещё документы, уже из Архива независимых наблюдателей. Независимые наблюдатели от Межгалактического комитета уделили событию две строчки записей - группа терранцев покинула родную планету в середине тысяча пятьсот десятого года по универсальному счислению, а прибыли на место тремя универсогодами позже. То есть, по крайней мере, хронологически документы архива были достоверны.
  И всё же...
  Переселенцы двигались на Эдем и, судя по всему, заселили его в две тысячи четыреста двадцать пятом году.
  В архиве Граса-де-Дьё же указывается, что его колонизация началась в две тысячи четыреста двадцать четвёртом году по терранскому счислению, но, к сожалению, религиозный и численный состав переселенцев не уточнялся. Харди открыл навигационную карту (но эти карты он читать толком и не умел). Понял только, что Эдем и Граса-де-Дьё в одной стороне от Терры, но Эдем несколько дальше.
  Это значило?..
  Без особой надежды Харди запросил бортовые журналы ковчега 'Большой кит.' Архивная система подумала-подумала, да и сообщила, что с запросом не справляется и потому следует обратиться к главному архивариусу.
  Харди обратился.
  Архивариус был мелкий, вертлявый гуманоид, но не терранец даже приблизительно. Он глядел на Харди с подозрением своими золотистыми кошачьими глазами и подергивал ухом, но поискать необходимую информацию согласился. И велел приходить завтра.
  Харди ничего не оставалось, кроме как вернуться в свой гостиничный номер и сделать вид, что работает над собственной диссертацией, а не над этим вот. Потому что, знал Харди, научная степень в Академии сама по себе не присвоится.
  Но, разумеется, вместо этого полезного и во всех смыслах важного дела Харди улёгся, глядя в потолок, и принялся обдумывать вчерашнее ограбление. И вот что ему не давало покоя: у грабителей имелось оружие. Самого Харди при входе в здание аукциона едва не заставили снять трусы и вывернуться наизнанку, чтобы доказать, что с собой он даже зубочистку не проносит. Откуда же взяться оружию?
  Подкуп охранников? Но на посту стоят киборги, которых не подкупишь - попросту нечем.
  Впрочем, повторил себе Харди в сотый раз, расследование - дело полиции.
  
  ***
  Больше всего похоже на бултыхание в густом чёрном бульоне.
  Он плотный, жирный и липкий.
  Харди не чувствует своего тела, будто бы его нет вовсе. Но он всё ещё может думать. По всей видимости, отсутствующими мозгами.
  И вот он думает: это, конечно, его засосало в чужой бред. Бред телепата.
  С трудом припоминает белого мальчишку.
  
  ***
  И вот Харди сидит в архиве на следующий день, листает хрупкие, пожелтевшие от времени листы - в те глухие времена голокубы были ещё технологией новой, очень дорогой и малодоступной. А бумага... Ну, бумага подводит иной раз, конечно - она стареет, чернила на ней выцветают. Но она служила человечеству верой и правдой почти три тысячи лет, и до двадцать шестого века, насколько Харди известно, записи из бортового журнала в обязательном порядке копировались на бумажные носители - в целях сохранения информации в случае компьютерного сбоя.
  Харди нравится запах бумаги.
  Он читает бортовой журнал 'Большого кита.' У капитана оказался скверный почерк, а у его старпома - и того хуже. Он не понимает, почему им понадобилось писать от руки, а не просто вывести на печать уже набранный текст. Но в старомодном письме тоже есть своя прелесть...
  Но из-за чудовищного почерка Харди едва не пропустил важное.
  Собственно, две строчки: 'Инициирована незапланированная посадка. Пополнены запасы пищевых продуктов.'
  А потом: число пассажиров уменьшает на треть. Была тысяча сто восемь человек, осталось - восемьсот пять. Куда делись остальные? Очевидно, предположил Харди, остались на планете. Но зачем? Почему?
  Планета, судя по данным навигационной карты, носила тогда скупое наименование 'Третьей в системе Малого Дракона', а теперь уже более известна как Граса-де-Дьё. По всей видимости, у переселенцев возникли некоторые разногласия. Но это означало к тому же, что первыми колонистами на Граса-де-Дьё были иониты. А после они попросту затерялись в потоке колонизации. Или - намеренно затаились.
  И, может, по-прежнему таятся. И им наверняка тоже нужна эта книжонка, написанная очень так себе, но с претензией.
  Харди вскочил и заметался по маленькому читальному залу архива. Архивариус, тот, что мелкий и золотистыми глазами, передвигавший в тот момент какие-то вазы, удивленно повёл ухом. Именно поэтому Харди не удержался и почти прокричал:
  - Две группы колонистов-ионитов. Понимаете, две! И одна из них - на Граса-де-Дьё!
  Архивариус повел обоими ушами и подошёл ближе, прижимая к груди одну из ваз, уродливую и тяжелую.
  - Иониты, - проговорил Харди, - выкрали книгу. Не знаю только, как им это удалось. Но это пусть разбирается...
  - Вот как, - кивнул архивариус и очень ловко швырнул в Харди вазу.
  
  ***
  И тогда Харди стал думать о телепате и о том, что всё, кранты - известно же, что телепаты простых людей ломают, как детские игрушки.
  И он спросил: 'Слушай, но ведь так не честно? Зачем тебе меня ломать?'
  И чернота вздрогнула в удивлении.
  'Нет, правда. Чего ты от меня хочешь? Может, тебе просто нравится ломать?'
  Чернота ещё больше удивилась.
  Харди в ответ удивился тоже.
  'Нет, приятель, я всё понимаю, но ты вроде как... запер меня у себя в голове.'
  Чернота подалась назад в изумлении.
  'То есть ты сам этого не понял? - уточнил Харди. - Ну... хреново.'
  
  ***
  Харди ещё успевает мысленно возмутиться, дескать, что себе нынче позволяют архивариусы?! Даже во времена его дерзкой библиотечной юности такого не бывало!
  
  ***
  То есть, выходит, ломать его не собирались, так вышло случайно.
  Очень утешительно.
  
  ***
  Были ещё какие-то проблески, когда Харди куда-то вроде как куда-то... запихивали?
  И даже, кажется, слегка притаптывали.
  
  ***
  'Ну, так... может, тогда отпустишь?'
  Чернота не знала, как это - отпускать. Чернота вообще мало что знала. Даже имени у нее не было, но тут уж Харди возмутился: как это? И чем плох 'Джона'?
  То есть, разумеется, Харди не мастак давать имена, но и не так плох всё же?
  И тут чернота - Джона - начинает визжать.
  А находиться внутри визжащей черноты не очень-то приятно. И Харди выпадает наружу.
  
  ***
  Тут уж Харди начал было соображать - ну, должны же в конце концов заметить, что человек пропал? Эта Ева... наверняка будет искать. И полиция. Должна же полиция наконец приняться за свою работу и сделать её, чёрт побери!
  
  ***
  И вот он опять в черноте, но в другой. Тут есть хотя бы зеленые светляки. Но холодно же, чёрт побери! Они с этим мальчишкой сидят, вжавшись друг в друга, и оба мелко трясутся. И Харди кажется, что теплее им не становится. Что согреться нет никакой возможности.
  - Слушай, приятель, нам пора бы отсюда выбираться, а? Долго мы тут не протянем. Я не знаю, где нас держат, но мы тут раньше помрём от переохлаждения, чем полиция поднимет свои зады и хоть что-то предпримет, понимаешь?
  Ничего он не понимает. Он опять потихоньку раскачивается и вроде как воет или ноет - такой глубокий несчастный скулёж.
  - Ну что ты. Конечно, положение поганое, но не настолько же. Выберемся отсюда, вернёшься в свой Рой, заживешь своей милой безмозглой жизнью. То есть, ой...
  Джона втирается в Харди со всей силы, а силы в нём больше, чем можно было бы предположить.
  - Нет. Нет Роя, - глухо бормочет он.
  И опять обрушивается на Харди. Этой своей чернотой.
   Нет никакой безмозглости. Есть только любовь. Он любит всех, все любят он, он любит я и они, но никаких они на самом деле нет, а есть только я. Большое и любящее себя и всё в себе.
  И есть понятия - "время", "пространство", "люди", "вселенная". Но это только понятия, они нужны, чтобы работать, чтобы занимать я и иметь средства для своей жизни. Но жизнь есть любовь. Для любви не нужно ничего знать. Для любви самой любви достаточно.
  Харди не понимает.
  Не понимает и тонет в черноте...
  Жизнь есть любовь, любовь есть жизнь, а голод... "Голод" сперва только понятие. А потом становится резь, боль, тощий и без сил. И я начинает разваливаться на куски. Я перестаёт быть целым, а у той части я нет имени, но она хочет есть. И хотеть есть больно.
  А потом?
  А потом я умирает. Умирает. Умирает!
  Я умирает.
  Но нет, говорит Харди, ты вполне себе жив. Ты худой и бледный, но вполне себе живой. Я тебя даже трогал. Знаешь, если тебя можно потрогать, ты определенно жив.
  Остается кусок, - соглашается. - Кусок остается, а любовь - нет.
  Нет любви, нет жизни, нет жизни - нет я.
  Нет я.
  Умер! Нет-нет-нет.
  Нет.
  Харди видит лица.
  Это холодные человечьи лица, но они злы и потому мертвы. Они не любят. Он дают еды и велят - отработай. И не понимает - отработай. И тогда бьют, но снова кормят.
  И я отрабатывает.
  Они злы, а я мёртв. И существует понятие 'преступления.' И это оно.
  А смерть - чёрная. И я сидит в черноте.
  В космосе, в старом чёрном корабле, в черноте. Голодный.
  Отработать? Отработать - помочь украсть книгу?
  Да.
  Наняли телепата, вот как. За еду. А потом бросили. То есть сперва, разумеется, подобрали где-то телепата из погибшего Роя. И с его помощью, по всей видимости, запудрили мозги охранникам на аукционе.
  А теперь бросили умирать. И Харди, который начал догадываться, тоже, получается... Тот архивариус. Ну, конечно.
  'Нас проглотил кит, - внезапно шепчет чернота. - Большой кит.'
  - Кит?! Корабль-кит?! Мы в космосе?!
  Мы в космосе. На ветхом корабле почтенного пятисотлетнего возраста.
  Тут, вероятно, не работают системы жизнеобеспечения, и то, что мы всё ещё живы, чудо, а чудо - самая ненадежная в жизни вещь.
  И Джона всё повторяет, что мертвы. И да, думает, скоро станем.
  А потому остается только обниматься.
  'Жизнь есть любовь,' - отчётливо бормочет чернота.
  Жизнь есть любовь, соглашается Харди.
  И они обнимаются. В черноте.
  Они чужие друг другу. Они вообще друг друга не знали и вряд ли толком узнают. Но холодно.
  А жизнь есть любовь.
  И они обнимаются, вжимаются друг в друга, потому что единственное, чем могут ещё делиться - тепло. Холод подбирается вслед за чернотой. Светлячки умирают и гаснут один за другим.
  И всё холоднее.
  И они могут продолжать делить общее тепло до той поры, когда не угаснет и оно.
  'Тепло есть любовь,' - бормочет то ли Джона, то ли чернота.
  Тепло есть любовь.
  Тепло есть...
  Холодно.
  Холодными пальцами Джона трогает Харди за лицо.
  Светлячков осталось совсем мало, их теперь можно пересчитать - их тридцать. Нет, двадцать пять. Нет...
  Двадцать...
  Холодно.
  Тепло есть любовь.
  Джона дышит на пальцы. Не на свои, на пальцы Харди. В пальцах поселился колючий холод.
  В пальцах...
  Любовь есть тепло.
  Джона перестал бормотать своё "нет-нет-нет."
  Ну, если уж замерзать, то без этого вот аккомпанемента.
  Без ужаса замерзающего рядом телепата... Приятней.
  Немеют пальцы ног и делается сложно дышать.
  Телепата.
  Телепата.
  "Есть женщина, - думает Харди сквозь сон, - она нас ищет. Ева. Ты мог бы до неё..."
  Лицо Евы - раскосое, слегка заячье - встает перед глазами.
  "Ага", - отвечает Джона.
  И громко - так, что слышно даже на планете - кричит.
  
  ***
  Их спасают.
  Надо же. В самый последний момент.
  А Джона решил, похоже, что теперь они с Харди - Рой.
  
  Перемычка
  
  Вызвала к себе Дашу, и строго-настрого ей велела нынешнему пассажиру знаков внимания не оказывать, не влюбляться в него и в его сторону даже не смотреть. А то может конфуз выйти.
  Конфуз здесь такого рода: Даша из планетарной системы Альфа Вуали, которую заселяли лет пятьсот назад генно-модифицированными женщинами. То есть себя-то они женщинами, разумеется, не мыслили, вполне себе стандартные гермафродиты: в те годы считалось почему-то, что гермафродитизм очень перспективен в плане заселения окраин гуманоидами с целью торжества прямоходящих теплокровных над всеми остальными вселенскими видами.
  Может, так оно и есть, но жители планет Альфа Вуали выглядят как женщины - большегрудые, все как одна ядрено-крупнозадые, коренастые и наливные, будто яблочки. И этим самым привлекают гуманоидных мужчин из двуполых культур. А потом, уже в постели, случается неожиданность. Потому что такая вот Даша вполне себе уверена, что всё правильно поняла и от неё ждут "счастливого оплодотворения", а её партнер оплодотворяться не спешит, а только в ужасе глядит на Дашин детородный орган.
  И можно сколько угодно Даше повторять строгим голосом:
  - Даша, у остальных гуманоидов два или три пола. Два или три. Иногда - четыре. Пожалуйста, не приставай к пассажирам, если не уверена, что разобралась с их половой принадлежностью.
  Даша забывает. У Даши вылетает из головы, потому что для неё все люди - сёстры. Даже если выглядят несколько иначе. Она-то родилась и выросла в бесполом обществе.
  
  
  Глава 3. Бог ест любовь
  
  В приличных дворянских фамилиях есть традиция: первый ребёнок обязательно отправляется в политику, чтобы стать новым Макиавелли, второй - на военную службу, в целях пополнения рядов Юлиев Цезарей. И если говорить о свободе выбора своей судьбы, то вот она, свобода: хочешь в политику - рожайся первым, хочешь в военщину - айда вторым.
  Так вышло, что Харди про эту традицию, когда рождался, ещё ничего не знал, поэтому его угораздило родиться во вторую очередь, а ведь мог крепко подумать и стать, например, десятым, а на десятых детей все вообще плюют (даже гувернантки), что так себе для карьеры, политической или военной, но отлично в смысле кучи свободного времени. Только - Харди не знал. Его в то время вообще звали скорее Алексом, а в Союзной военной академии он пробыл кадетом ровно один день: сразу после завтрака он плюнул в лицо Джеймису бен Саиду, второму наследнику престола Объединенных Эмиратов Звёздной Системы Омани.
  Джеймис был подлецом и напыщенным болваном, и к тому же считал, что лучший способ решить проблему - пальнуть из фазера. И ещё, кажется, кого-то там следовало пороть до смерти, а потом тело выставить на площади - в назидание гражданам.
  Харди же в то время полагал, что ежели по дорожке ползёт жук, то ты уж его не дави, переступи и шагай себе.
  В общем, отцу-то он сразу сказал: не станет зазря махать большой пушкой. И других отправлять махать тоже не станет. Отец не поверил.
  Харди за оскорбление королевского достоинства королевского козла розгами не высекли, эта дворянская традиция как раз к тому времени благополучно отмерла. Но вот на возможной военной карьере Харди поставили такой жирный крест, что ему прямо не верилось - пронесло, ух! Харди не успел даже распаковать свой чемодан (впрочем, и не намеревался успевать).
  В общем, вояки из него не вышло.
  Хотя потом отцу в качестве мелкого, нелепого и слегка унизительного утешения в письме с сообщением об отчислении кадета Квинса приписали внизу: в период службы проявил свою чрезвычайную смелость в отстаивании собственной позиции.
  Отец сказал Харди: ну, теперь как знаешь. И Харди радостно поступил в университет.
  А теперь глядел в лицо какому-то штабному капитану Корпуса Пси-реагирования и никак не мог понять: мозги у них там что ли отбивают? Или это такой особый сорт спихивания с себя всяческой ответственности?
  - Никак не можем принять под опеку, - бубнил капитан. - Нет такого постановления, чтобы принимать под опеку псиоников без документов, подобранных на выведенных из эксплуатации кораблях.
  - Но кто-то же должен взять его... Определить в какой-то интернат или там приемную семью? - недоумевал Харди, уже изрядно злясь. - Насколько мне известно, делами псиоников занимается только и исключительно военное ведомство, даже если речь идёт о гражданской службе. Следовательно, вы и должны заниматься этим мальчишкой.
  Капитан долго перекладывал на столе бумажки (в век компьютерных технологий бумага была ценна тем, что какой-нибудь хакер с далекой окраины никак её не взломает, поэтому самые тайные из тайн доверяли только и исключительно ей). Пыхтел. Тоже, видать, злился.
  - Ты его нашёл? - выдохнул в конце концов с изрядным раздражением. - Ты нашёл, значит, и проблемы твои. Этого сопляка нет ни в одной базе данных. Может, он уже родился в Рое или его родители с какой окраины. А мы не берём в корпус несуществующих людей. Ты нашёл, тебе и нянчиться. Нет у нас инструкций на такие случаи. Хочешь - выправь ему документы, оформись опекуном и тогда приходи. А не хочешь - прогони. Жил же он как-то до тебя...
  И Харди понял, что тут уж ловить нечего, и что если на какой-то случай инструкций нет - то хоть лоб о двери этой казенщины оббей, а все равно ничего не добьёшься.
  А Джона этот оказался вовсе даже не пускающим слюни идиотом, каким Харди представлял себе ройных, потерявших связи. Он вполне был способен удовлетворить свои физиологические потребности, туалет опознает, есть - есть, спит и все остальное время шарится по выданному в образовательных целях планшету с выходом в глобалку (родительский контроль Харди не настраивал, потому что сам лично половым воспитанием юного телепата заниматься намерен не был).
  На третий день совместного проживания Харди окончательно убедился: с опекой в Союзе черт-те что творится.
  Пси-корпус действительно не принимает под своё крыло псиоников без документов, поскольку - нет таких законов. В органах опеки для детей без пси-способностей псионики не принимаются - и это как раз такой закон, вполне существующий. Система усыновления с псиониками не работает тоже, потому что мало кто обрадуется приемному ребёнку, который будет читать мысли окружающих и внезапным образом их озвучивать. И на третий день Харди их всех, отказывающихся принять хоть какое-то участие в судьбе бездомного телепата, даже начал понимать.
  Потому что этот пацан мысли - озвучивал. И задавал закономерно возникающие вопросы. Например, что означает слово "эрекция" и почему о ней так крепко думает тот мужчина в аптеке?
  Тем не менее, на Граса-де-Дьё раздобыть пацану документы оказалось невозможно - опять не было законов, постановлений, механизмов, протоколов и чего-то ещё. И никто не хотел брать на себя ответственность и проявлять редкое для чиновников свойство - умение думать головой.
  И Харди понял - проще раздобыть карточку подпольно. Контрабандисты - ребята свойские, в отличие от этих вот.
  
  ***
  Харди мог бы вывеску себе заказать - не сыщик, не антиквар, не оценщик. Нет. Просто - нет. И чудо-средство для омоложения лет на тридцать ему тоже без надобности. Не хочет он обратно в околоплодные воды.
  А этот человек на пороге выглядел точь-в-точь космический коммивояжер. У него даже саквояж имелся. По всем законам жанра сейчас он должен был предложить 'Библию', косячок удивительно забористой и к тому же полезной травки с Цестины или последние порнокубики с дивой Мариной (той, что с шестью руками и четырьмя сиськами).
  Но вместо этого он сказал:
  - Помогите!
  А Харди не сумел вовремя захлопнуть дверь.
  И этот человек - именно человек, терранец, с самой что ни на есть простецкой фамилией Смит - вошёл, сел в предложенное кресло и начал сыпать дробно, мелко, тяжело:
  - Я читал ваши статьи про секты в 'Курьере культурологии гуманоидных рас.' Вы их, этих сектантов, знаете. Вы их понимаете.
  - И?
  - Дочь они мне испортили.
  - Что, простите?
  - Испортили, говорю. Была нормальная девушка. Весёлая, знаете, добрая очень. Однажды выкупила из ресторана улитку, потому что ту собирались сварить в кипятке.
  - Сааракш? - ужаснулся Харди. - Сааракш собирались варить в кипятке?
  Потому что сааракш, эти улиткообразные, вполне себе разумные, к тому же - охраняемая законом раса. Милые слюнявые увальни...
  - Нет. Просто улитку, такую, размером с руку. Съедобную. Вот она её выкупила и держала вместо кошки. И работала волонтёром в центре для зависимых. А потом моя жена, её мать, погибла в автокатастрофе - вышли из строя стабилизаторы орбитального шаттла. Кирстин сделалась замкнутой, неулыбчивой. Забывала поесть. Я сам был не лучше - ничего вокруг не замечал. Потом Кирстин бросил её парень. Ну, так себе парень, тут я даже обрадовался сперва. А потом Кирстин стала ходить в церковь. Молилась, перестала есть мясо. Я ей говорю: это ж синтетика, из пробирки, ни одна птичка не пострадала. Нет. Не ест.
  - Что за церковь? - спросил Харди. Потому что - ну, постится человек. Ну, в церковь ходит. В чём беда-то?
  - Церковь любви небесной. Не слыхали?
  Здесь, на Беллерофонте, Харди был в первый и, он надеялся, последний раз. Здесь ему взялись выправить документы для мальчишки, но в целом была это дыра, в которой даже кофе было не сыскать, предлагали только некий синтетический аналог неких местных зёрен, которые к кофейным имели такое же отношение, как обезьяна с Терры к гуманоиду с планетарной системы Альфа Вуали. То есть - очень опосредованное.
  Кроме того, на планетке не было и приличного исторического архива, чтобы хоть как-то скрасить дни ожидания новых документов.
  - Нет, к сожалению.
  - Ублюдки! - с внезапным остервенением сплюнул гость. - Они что-то сделали... Это теперь не моя Кирстин...
  - Ну... Люди меняются...
  - Осталась только оболочка. Понимаете, эта её улитка. Эта её улитка умерла от голода. Я не уследил, а Кирстин теперь всё равно.
  - Люди меняются.
  - Можно, я вам покажу?
  Где-то там слонялся Джона, не решаясь заглянуть в гостиную. Он не особенно-то любит людей. Ну, ему, в общем, положено.
  - Покажете?
  - Она меня в холле гостиницы ждёт. Понимаете, я водил её к доктору. Проверили её - сверху донизу. Говорят, здорова.
  - Я не доктор...
  Явилась девушка. Тоненькая, довольно миловидная. В чёрном брючном костюме. Строгая и какая-то... сухая. Глянула, коротко кивнула.
  Сказала:
  - Простите, мой отец занимает ваше время. Он в последнее время странно себя ведёт. Может, ему самому следовало бы к доктору. Папа, идём!
  На лице господина Смита проступило отчаяние. Он кивнул, дескать, оцените.
  И тут изволил выглянуть Джона. И сообщил:
  - Всё плохо.
  
  ***
  Харди никогда не знал своей матери, и потому не испытывал на счёт своего сиротства ровно никаких эмоций. Он попросту не представлял, каково это - иметь мать, а не бесконечную вереницу нянек и гувернанток. Они очень часто менялись, и Харди лет до десяти не задумывался над тем, почему и зачем, просто в одно время госпожа Мэри велела ему мыть руки и не ковыряться в носу, а в другое - госпожа Дил-Кели, родом с какой-то другой планеты, уверяла, что если не лечь вовремя спать, то принадлежащие тебе по праву хорошие сны достанутся кому-нибудь другому. А тебе останутся так, обмылки.
  Или вот ещё была еще женщина с теплыми руками... Харди не помнил ни лица ее, ни имени, только эти руки. Руки совершенно человеческие, с веснушками на тонкой светлой коже и довольно неуклюжими пальцами, но очень нежные.
  Наверно, был в то время ещё очень мал. Может, не младенец, но и до трёх лет - с трёх он помнил себя уже очень хорошо, надёжно.
  А в десять и соображал неплохо. И потому сразу понял, что горечь во рту и жар, слабость во всём теле - вовсе не обычная простуда. Нет, серьёзно, для десяти лет соображалка у него работала очень даже хорошо. Он сразу понял: нельзя было есть то мороженое. Бывают бранч, ланч, чай и ужин, и приемы пищи строго организованы: за столом всегда сам Харди, его брат и кто-то из кузенов и кузин. Никогда прежде не разрешалось Харди есть что-то вне этих торжественных, с фарфором и столовыми приборами, приемов пищи, и прятать в карман конфеты тоже не позволялось. Поэтому нельзя было есть мороженое. Оно не относилось ни к ланчу, ни бранчу, ни, уж тем более, к ужину. И никакая гувернантка прежде его ничем тайно не прикармливала.
  Харди тогда не умер.
  Он, кстати, никогда не привязывался к этим женщинам, ни к мужчинам, сменившим женщин позже, после его одиннадцатилетия.
  Они слишком часто менялись.
  Он им не доверял.
  
  ***
  Кирстин быстренько увела своего растерянного, как-то окончательно сломленного отца, и всё пыталась сунуть Харди денег, будто он этакий лакей или кто ещё.
  А он культуролог. Не доктор, не детектив, не полицейский и не психолог.
  - Почему - "всё плохо"? - в конце концов сдавшись, спросил у Джоны.
  Тот пожал плечами.
  Он быстро учился и вообще теперь производил впечатление не слишком умного, не очень смышленого, инфантильного, но в целом достаточно обычного подростка.
  Однако - забывал пользоваться ртом, когда ему нужно было что-нибудь сказать, или, если пробовал выразить что-то посложнее сиюминутных потребностей или эмоций, начинал путаться, вихлять между слов и в конце концов замолкал, глядя раздраженно и расстроенно.
  Харди сказал себе: всё равно нечем заняться. Он ведь любопытен. Он не особенно-то человеколюбив, но вот любопытство в нем развито надёжно, это, можно сказать, доминирующая черта его характера.
  Теперь ему сделались любопытны и этот несчастный папаша, и его суровая дочь, и секта эта, "Церковь любви небесной". Для начала он, разумеется, спросил про церковь в Глобалке.
  Робот-поисковик ответил ему в том духе, что церковь такая официально не зарегистрирована, поэтому надежных и проверенных данных у него нет, а есть только редкие проблески упоминаний, большей частью бессмысленных, и некоторое количество недостоверных домыслов, выраженных кем-то на просторах глобальной инфосети. И он, робот, никак не может утверждать, что эта информация имеет хоть какое-то отношение к действительности.
  Дожились, раздраженно подумал Харди, вот уж и поисковые боты выражают своё мнение относительно предметов поиска. Страшно подумать, что он говорит людям, ищущим в сети порно.
  Но ссылки велел выдать.
  Бот вроде как вздохнул, но ссылки - выдал.
  Так вот. Церковь эта вроде бы и существовала, а вроде бы - и не было ее никогда. Одна дама у себя на личной странице вспоминала свою бурную юность восьмидесятилетней давности и упоминала, что приход этой дивной церкви располагался недалеко от её дома, но ходить туда она никогда не ходила, потому что говорили, будто бы там пропадают люди. Входят и не выходят обратно. Она высказала предположение, что приход этот был кочующим и сейчас располагается где-то ещё, поскольку той церкви в более солидном возрасте она отыскать не смогла.
  Ещё один человек, бывший инфоман, написал целую хваледную оду по случаю своего счастливого исцеления. Якобы священником церкви, которая называлась как-то так... Или не так?
  В общем, церковь была и сплыла, а он был, есть и будет, поскольку теперь свободен он всего. Совершенно свободен. Ему теперь чрезвычайно приятно и спокойно живётся.
  Харди пожелал этому оптимисту удачи.
  Оптимист был с Беллерофонта и тут уж можно было от чего-то отталкиваться.
  Написал ещё господину Смиту письмо: знает ли тот, куда его дочь ходит? Попросил адрес.
  Мистер Смит ответил секунд через пятнадцать. Довольно резко: дескать, знал бы, сам бы туда явился и всем начистил шеи. Но, за неимением адреса... Потом, еще через минуту, извинился за грубость. И ещё позже: попросил прощения и предложил всё же подумать на досуге над сложившейся ситуацией.
  Харди же ответил: куда уж деться, думает. Думает серьёзно.
  Харди отправился в пустые и ненужные в целом местные архивы, но не затем, чтобы написать статью или свериться с официальными регистрами религиозных объединений, а чтобы найти старые карты. Дама, что помнила церковный приход, указала даже адрес места, в котором когда-то жила. Инфоман места не указывал, но сам, судя по гео-метке, проживал теперь где-то очень недалеко от экзальтированной дамы. Харди думал, это такая себе неплохая зацепка. Нужно ж с чего-то начинать поиски.
  Неотвеченным по-прежнему оставался один вопрос - зачем бы ему всем этим заниматься?
  Меж тем, прибыли документы. Согласно документам, фамилия у Джоны была тоже Квинс, и Харди он приходился троюродным племянником. Вроде бы и родственник, а вроде бы и ответственность за него нести как-то неловко, проще сдать в государственный приют. Тем более, что теперь в документах стояла вполне себе солидная отметка "пси", и, значит, были такие законы, по которым кто-нибудь кроме Харди мог о мальчишке позаботиться. Харди долго разглядывал эти новые документы - удостоверение личности, медицинская страховка, аттестат об окончании начальной школы общего профиля.
  
  ***
  Харди честно и искренне исходил десяток кварталов рядом с местом, где в последний раз была замечена эта дурацкая церковь.
  Спрашивал у прохожих, как до нее добраться. Делал вид, что заблудился. Опросил неизменно любопытных и извечных пожилых леди, имевших обыкновение обсуждать свежие новости на лавочках в городском парке. Те охотно обсудили самого Харди, но вот про церковь ничего полезного сказать не могли.
  И приняли Харди, кажется, за какого-то блажного.
  Ну, теперь им, может, на неделю впечатлений хватит.
  
  ***
  Вопрос в общем оставался открытым. У мальца теперь есть документы, органы Пси-контроля имеются и на этой убогой планетке, а уж иметь дело с эмоционально и интеллектуально недоразвитым телепатом - то ещё удовольствие.
  Харди подумал: отдам в приют. Там всяко знают, что делать с такими вот. Там для них создают условия. Там, наверно, все друг друга насквозь видят. И там такие как Джона должны чувствовать себя на своём месте. Правильно?
  Потом Харди представилась унылая комнатка на двадцать коек - хорошо так представилась, со времен той не задавшейся учебы в военной академии. Там почему-то считалось, что воспитанников следует держать в особой строгости. Никакого личного пространства. Синие шерстяные одеяла, скатанные рулонами в ногах коек. Плоские подушки. Голые стены неприятного зеленоватого оттенка.
  Ни единой картинки в рамочке. Ни единого голокубика.
  Харди подумал: а ведь если мальчишку в такое место запихнуть, ему даже и сбежать будет некуда. Харди-то повезло, у него тылы были прикрыты. Мог плеваться сколько душе угодно.
  Этот будет там совершенно один. Среди своих, конечно.
  Совершенно один.
  А так-то иметь дело с эмоционально и интеллектуально недоразвитым телепатом - терпимо. Жить можно.
  
  ***
  На второй день блужданий Харди отчаялся, вымок под дождём и продрог. Мистер Смит прислал письмо, полное сожалений и извинений за то, что отвлек уважаемого человека от его не менее уважаемых дел.
  Дал вольную вроде как.
  Харди прочитал письмо с наладонника, перекусывая довольно вкусным гамбургером (он решил считать это блюдо гамбургером) в забегаловке рядом с местом, где, чувствовал, должен был находиться этот чёртов приход.
  А потом увидел Кирстин.
  То есть, решил, что это - Кирстин. Кирстин, которая спешила, завернувшись в легкую серую накидку и низко надвинув на лоб шляпку того же неприглядного серого цвета.
  Он, конечно, не особенно её разглядел...
  Она торопливо бежала против ветра и косо накрапывающего дождя, спешила... А потом растворилась. Может, забежала в какую из дверей. Может, нырнула в какой-то из тупиков.
  Может, это вовсе и не Кирстин была.
  Но Харди почему-то казалось - она.
  
  ***
  Вот ещё какая штука: Харди никогда не считал себя особенно умным.
  Иногда даже бывал простоват. Иногда ему не хватало смекалки разрешить какой-то совершенно обычную, примитивную проблему, которая для другого кого и проблемой-то не являлась. Например, Харди спокойно контактировал с контрабандистами и нелегалами любого сорта, поскольку это бывало иной раз неотъемлемой частью его исследований.
  А вот взяток давать не умел и даже не понимал, когда их у него вымогают. Просто не видел, на что ему намекают. Ему же, вероятно, намекали достаточно часто.
  Поэтому он догадался, только возвратившись в гостиничный номер: можно же соврать.
  Он понимал: церковь есть. Совершенно точно. Она просто спрятана от глаз. Скрыта. Не исключено, что в этой дурацкой секте свои псионики. Никуда она не девалась - как стояла на этой улице шестьдесят лет назад, так и стоит. Просто у Харди пси-уровень нулевой.
  Стучите, да откроется?
  О, он знает, кто может постучать.
  Он сказал Джоне:
  - Ну что, готов слегка отработать содержание? - и подмигнул. И улыбнулся.
  А Джона не улыбнулся в ответ, а только поник и вроде съёжился.
  И Харди тут же всё понял.
  - Ой.
  Сел рядом.
  - Никаких преступлений. И тут у меня, понимаешь, всё бесплатно. Я пошутил. Ну, шутки у меня - дурацкие. И ты всегда можешь отказаться. Просто мне на самом деле нужна твоя помощь.
  
  ***
  
  У Харди специфическое отношение ко лжи.
  Лгать - это, если уж поразмыслить, делать кому-нибудь плохо. Потому что истины все равно не существует, а есть такая штука - "точка зрения". Или, как говорят в средствах массовой информации - "версия". Версии бывают такие и сякие, и ещё вот этакие, поэтому разубеждать человека, уверенного, что в его шкафу живет маленький зелёный человечек, бессмысленно. И ежели он вам про этого человечка будет рассказывать, ложью это не будет. Оно будет точкой зрения, версией, особым взглядом - чем угодно. Оно даже в кое-какие факты будет укладываться, потому что все знают - зелёные человечки существуют, живут много где. Следовательно, чего бы им и не находиться в шкафу?
  Ложь - это отнюдь не расхождение с фактами. Ложь - это когда заведомо причиняются неудобства, боль, страдания, неприятности.
  Ну, по версии Харди.
  Поэтому он вручает Джоне рожок замечательного местного мороженого (хоть что-то здесь, на Беллерофонте, замечательное помимо гамбургеров).
  Садится и пишет письмо госпоже Кирстин Смит:
  "Уважаемая Кирстин.
  Вы меня, быть может, помните. Ваш отец обращался ко мне за консультацией по поводу вашего состояния.
  А, к хренам собачьим.
  Вы видели моего сына. В отличие от вашего, его состояние не вызывает никаких сомнений и двойственных толкований. Ему шестнадцать, а мозгов у него на шесть.
  Ваша церковь... В вашей церкви, говорят, случаются чудеса?"
  И если Харди и ощущает какую-то вину, то говорит себе: всем сделается только лучше.
  
  ***
  Джона мозгами на шесть лет не тянет, отнюдь нет.
  В том смысле, что он, следует признать, умён.
  Он ест это свое мороженое, которое с кусочками местного фрукта кио-кио (среднее между терранским яблоком и бананом), и читает книжку. Книжка, заглянув Джоне через плечо, узнает Харди, посвящена анализу поведения больших групп гуманоидов в условиях глобальных катаклизмов. Конкретно сейчас Джона читает про то, как вели себя терранцы во время Второй мировой войны (это двадцатый век, период предновейшей истории).
  Он читает и читает, и ему не нравится прочитанное. Харди чувствует, потому что очень сложно не чувствовать настроения телепата, который читает о глобальной войне.
  - Ничего, - говорит ему Харди. - Люди - скоты. Но остальные не лучше.
  Джона прикрывает третье веко и откидывается на спинку дивана. Он походит выброшенную на берег полудохлую рыбу с этими своими белесыми невидящими глазами. Мутными, как весь двадцатый век на Терре.
  
  ***
  Кирстин не особенно-то доверяет.
  Она предлагает встретиться в кафе в центре города. Это специфическое кафе - приют синтиков, людей, в которых от людей "природными" остались только мозги, а всё остальное заменено искусственной плотью. Она, эта плоть, расцвечена всеми цветами радуги, здесь есть голубые, зеленоватые, ярко-розовые, фиолетовые субъекты с немыслимым количеством конечностей, или там ушей, или грудей.
  На их фоне Харди сам себя ощущает блеклым, скучным пятном (или даже пустым местом, дырой).
  Кирстин, прочем, такова же. Она сидит за столиком у дальней стены в своей скорбной строгости и всем своим видом показывает, что Харди опоздал на целую минуту.
  Она жестом указывает ему садиться рядом и долго молча разглядывает в ответ на скомканное приветствие. У Харди возникает неприятное подозрение, что она тоже телепат, но он тут же гонит от себя эту мысль - слишком уж много в его жизни телепатии теперь, вот и чудится на каждом шагу.
  Кирстин в конце концов приходит к какому-то выводу и говорит:
  - Ну. Наша церковь творит чудеса. Не в том смысле, в каком ты себе это представляешь, пожалуй. Но это нужные чудеса. Те, которые позволяют жить дальше.
  - Да, - отвечает Харди и не врёт. - Я очень хотел бы жить дальше.
  Он вполне искренен.
  Кирстин размышляет ещё некоторое время.
  - От тебя не требуется никаких вложений. У нас всё бесплатно. Наши прихожане не платят десятину, не отписывают церкви своё имущество, не оставляют в пользу церкви завещаний. Забудь вообще про деньги. От тебя требуется только искренняя вера. Больше ничего.
  Харди облизывает губы.
  - Я... Я хотел бы во что-нибудь верить.
  Кирстин ещё думает.
  - Хорошо. Возьми себе здесь чай с листьями смородины, он превосходен. Смородина растёт только на Терре и здесь, на Беллерофонте, больше нигде не приживается. По крайней мере, настоящая. Очень вкусно.
  - Но...
  Я посоветуюсь с наставником. Жди. Я напишу.
  Поднимается и уходит.
  А Харди остаётся и действительно заказывает чай с листьями смородины. Он, кстати, даже знает, как смородина выглядит. Это такие кусты с ягодами. Харди ведь родился на Терре.
  
  ***
  Джона пребывает в состоянии, которое Харди называет про себя слепотой к миру, весь оставшийся вечер.
  Он на самом деле переживает смерти людей, которые жили шестьсот лет назад. Вероятно, пытается примириться, но у него не выходит.
  Харди думает, что, может, следовало бы поставить на планшет фильтр... Но вся история людей (и не только людей) состоит исключительно из войн и кратких передышек между ними. Как уж тут фильтровать.
  
  ***
  Кирстин в письме даже не поздоровалась.
  Написала адрес и велела "приходить с мальчишкой."
  Желательно в полночь.
  В местных сутках двадцать шесть часов, и Харди искренне не понимает, какое значение в культуре Беллерофонта полночь вообще может иметь. Что за смешной и детский символизм старой Терры?
  Ну.
  В темноте густой ночи все те, кто молится странным богам, должно быть, ощущают себя в безопасности. Или им не стыдно. Или...
  Джона же искренне не понимал, почему он должен просыпаться и переться в неведомые места. Он зевнул Харди прямо в мозги и тут же показал в подробностях, как сильно хочет спать.
  Харди неудержимо зевнул в ответ раз десять подряд, но сдаться готов не был. Прихватил джиппер, фазер и носовой платок. Носовые платки обычно к месту во всякого рода церквях.
  - Ты обещал помочь, помнишь? То есть, конечно, ты можешь отказаться в любой момент...
  И старательно, громко подумал о том, как помощь Джоны сделает всем хорошо.
  Он, может, немножко тронулся рассудком с непривычки. По крайней мере, днём в кафе пробовал громко думать о том, что ему нужно ещё чая, пока не спохватился и не подозвал официанта взмахом руки.
  Телепатия - штука если и не заразная, то, во всяком случае, мозги-то того делает... набекрень.
  
  ***
  Бургерная работает круглосуточно, и за её большими стеклянными окнами всегда было ярко и тепло, и самые вкусные бургеры из всех, которые Харди доводилось есть (однажды он ел бургеры с поджаренными мышами вместо сосисок).
  А снаружи - всё тот же дождь, всё то же мёрзлое оцепенение, и с недосыпу рядом с сонным телепатом спать хочется просто невыносимо. Они с Джоной невольно жмутся друг к другу, неловко топчутся и тянутся к свету окон, пока ждут, упрямо вглядываясь в ночь.
  Джона говорит: "Вот она, там," - раньше, чем Харди её действительно видит. Она коротко кивает и машет рукой.
  Харди покорно следует за ней, а Джона - вцепляясь в его локоть. Это выглядит... натурально. А вообще-то Джона терпеть не может кого-нибудь касаться. Ему, возможно, все люди отвратительны в равной степени, потому что... Ну, не любит он людей.
  Кирстин ведет их недалеко, к серому жилому дому в ярдах всего пятидесяти от того места, где сидел и поедал на днях гамбургеры Харди. Дом ровно такой же непримечательный, как и все в этом квартале. Но теперь-то Харди видит дверь, а над ней написано: "Не нужна больше надежда всякому сюда входящему."
  Ну-ну.
  
  ***
  Однажды Харди сунул руку в лужу с пиявками. Ему было тогда лет пять или шесть, за ним приглядывала мадам Пети, дама с бледными и нежными губами, но твердым взглядом рыжих глаз. Она велела ему вести себя прилично на прогулке, но, очевидно, понятие приличий в ту пору Харди было ещё неведомо.
  Это был, вероятно, отцовский загородный особняк, не мамина резиденция, поскольку в маминой резиденции, несмотря на отсутствие хозяйки, не могло быть луж. Их осушали, засыпали песком, закладывали плиткой... В маминой загородной резиденции поддерживался дух невротически идеальной чистоты.
  Так вот, Харди увидел лужу и сунул в неё руку, привлеченный шевелением в теплой мутной водице. В руку, естественно, вцепились.
  Харди, разумеется, завопил.
  Теперь, переступив порог этого странного дома, изнутри больше похожего на лавчонку какого-то из окраинных мирков, Харди тоже ощутил, что в него вцепились мелкими, но бульдожьи крепкими зубчиками. И не закричал.
  Комната, в которой он оказался, была вся уставлена шкафами, полками, стеллажами. Стояли бумажные книги, свешивались с потолка вязанки и метелки каких-то сушеных трав и чего-то более омерзительного. Пахло чем-то вроде крепкой смеси крови и пота, и ещё - пряностей. Но вцепившись, не отпускало.
  По лбу покатилась капелька пота, защекотала. Сделалось страшно тоскливо по всему потерянному и не возвращенному. По всему утраченному до срока и по тому, чего толком и не знал, упустил, не пережил...
  За локоть крепко схватился Джона и тяжело дышал.
  Харди тоже дышал тяжело. Жалел. Себя. И парня рядом. И неведомый погибший от голода Рой. И свою никогда не узнанную мать. И...
  А потом отпустило.
  Всё это время Кирстин равнодушно стояла рядом.
  - Ну, - сообщила, - по всей видимости, вы нам интересны. Идёмте.
  Джона слабо, со стоном выдохнул и поплёлся следом. Выглядел он неважно. Наверно, Харди тоже не поражал своей свежестью и бодростью.
  А их вели и вели, и эта комната оказалась гораздо больше, чем представлялось сначала, и Харди подумал, что это какой-то абсурд - не могло в таком мелком домишке быть такой огромной комнаты. Целая библиотека.
  Людей в ней, впрочем, не было, а на корешках и срезах книг лежала пыль. Ни одной книги на знакомом языке Харди на полках не приметил.
  Но комната - завершилась. Массивной, грязноватой, тяжелой дверью. Из-под двери подтекало нечто слабо слышимое, но заунывное.
  Джона шумно втянул носом воздух.
  - Пришли, - объявила Кирстин. - Идите. А мне туда сейчас нельзя.
  Харди неуверенно потянул ручку на себя. Дверь не поддалась. Он потянул снова, сильнее, и отчаянно захотел оказаться где-нибудь в другом месте. Почему-то наконец-то сделалось жутко до одури.
  Дверь мягко распахнулась.
  Облегчения Харди не испытал, но шагнул внутрь и стоял, потерянный. Везде вертелись штуки... барабаны. Да, нечто вроде молитвенных барабанов. Молитвенные барабаны нужно трясти, чтобы они вертелись. Эти были понатыканы всюду - с пола до высокого потолка - и вертелись сами, без видимой причины, но с назойливым звоном. Некоторые - быстрее, некоторые - лениво, почти замирая. От них слегка подташнивало.
  Свет лился сверху, и снизу, и сбоку одновременно, поэтому помещение полнилось хрупкими трепещущими полутенями. От них подташнивало ещё сильней.
  И были два человека. Один - страшный. Второй - на коленях.
  Тот, который страшный, был высок, очень худ, обернут в какие-то многослойные хламиды, и - разглядел - в маске. Белая, с узкими тёмными прорезями глаз, с узкой линией рта, безносая. Уложил левую руку на затылок второго, того, что на коленях. В правой держал ещё один барабанчик, который тоже вертелся и тихо звенел.
  Зато тот, что на коленях, был страшно неподвижен и беззвучен, и его неподвижность пугала сильней, чем если бы он бился в конвульсиях. Не может живой человек быть неподвижней мёртвого.
  Маска не дрогнула. Но Харди почувствовал - его заметили. И вот-вот обратят на него всё то, что сейчас обращено на неподвижного коленопреклоненного человека.
  А у Харди ноги отнялись и ослабели руки. Вспотели ладони. Захотелось плакать...
  - Он его ест! Ест! - закричал вдруг Джона. - Ест его изнутри! Прекрати! Отпусти!
  Все вздрогнули - и Харди, и человек в маске, и тот, на коленях.
  И всё сделалось твёрже и понятней. И Харди нашёл рукоять фазера. И перевёл в режим оглушения. И прицелился, пока звон и мельтешение не заволокли опять.
  - Скорее! - кричал Джона. - Ест! Ест!
  И Харди выстрелил.
  А потом оглох от тишины.
  
  ***
  Барабанчики перестали вертеться. Последним замолк самый мелкий под самым потолком.
  Человек на полу дёрнулся пару раз (наконец-то) и затих, а человек в маске лежал неподвижно.
  Харди тоже лежал неподвижно.
  Харди только раз в жизни побывал в такой оглушительной тишине: когда взорвали бомбу рядом с консульством какой-то неспокойной планетки на Терре. Это был День Единства, была толпа. Толпа галдела, смеялась, веселилась, была уже пьяна и довольна.
  Затем взорвалось.
  Харди в эпицентр не попал и потому выжил, но временно оглох. Толпа бесновалась, а он ничего - ничего! - не мог расслышать и разобрать.
  
  ***
  Потом тишина прорезалась сдавленными, тяжелыми всхлипами, и Харди, извернувшись, увидал Джону, который сидел на полу. Кирстин лежала, уткнувшись лицом в его колени, и тихо плакала. Джона гладил её по голове так, как дети гладят котят - неловко и осторожно.
  - Он её тоже съел, - объяснил. - Но я читал про жемчужины. Чтобы жемчужина проросла, нужно сунуть в ракушку песчинку. Моллюск изнутри мягкий и слабый, ему, наверно, больно. Но чтобы жемчужина выросла, нужно сунуть песчинку, вокруг которой жемчужина нарастёт. Иначе никак.
  - И ты?..
  - Я поделился своим. У неё всё было выедено - и что любит, и что у неё болит. А у меня этого много. Теперь у неё своё нарастёт обратно.
  Кирстин поднялась на локтях, подтянулась. Привалилась к плечу Джоны.
  - Барабанчики крутятся, чтобы было приятно Богу. Крутятся, пока мы им всё своё отдаём. Будто бы я хотела получить это обратно! Будто бы я...
  - Любить лучше, чем не любить, - убежденно сказал Джона.
  Харди с ним согласился. И достал носовой платок.
  
  
  Перемычка
  
  У Риммы же отношение к мужчинам дремучее и дикое донельзя.
  Римма - прима-пилот. Она считает, что понимает 'Клио' куда лучше Гленды. Гленда, может, и капитан, но Римма разговаривает с кораблем (и тот ей отвечает), хотя бортовой компьютер не обладает даже зачатками искусственного интеллекта.
  Если Даша влюбчива и, в основном, трепетна (и очень долго переживает очередную любовную неудачу), то Римма сурова до грубости и, иногда, откровенного хамства. Не потому, чтобы на самом деле хотела хамить. Ей трудно даётся учёт чужого мнения, поскольку мнение - штука ненадежная и неисчисляемая, а Римма всегда говорит что думает и как думает, и в той же форме, в какой привыкла общаться с кораблем. То есть - предельно, до физиологизма откровенно и - долгими математическими очередями расчётов. Живые люди её сбивают с толку, прежде всего тем, что живые - не поддаются алгоритмизации.
  Поэтому, например, она называет хуй хуём - в её мире он всего лишь хуй, и ничего более.
  Римма с планеты давно укорененного и анатомически обусловленного матриархата. Она железной рукой ведет корабль по курсу, пока её муж дома растит детей. Он (как считается) нежное, слабое существо, чьи поступки лишены логики. Она (как полагается) бороздит просторы Вселенной и поверяет алгеброй её гармонию.
  И вот есть Януш, он огромен, словно медведь, бородат и живет в основном в инженерном отсеке, который искренне считает 'своим' и потому, вылезши из него 'наружу', делается подслеповат и неловок. И в особенности неловок рядом с Риммой, которая всегда готова, разумеется, защитить его от любой космической напасти, как и положено порядочной женщине, но искренне (и вслух) сомневается в том, можно ли доверить нежное нутро её трепетно любимого корабля - мужчине.
  Их с Риммой беседы... в высшей степени оригинальны.
  Наконец, есть Стейси, совершенно не гуманоид. Откровенно говоря, Гленда не совсем понимает, почему Стейси всё ещё присутствует в их экипаже. Обещает уйти со дня на день, осесть на милой и достаточно азотистой земле и взращивать свой сад курительных трав. Но не уходит, а ведёт бухгалтерию, ведает коммерческими тайнами контрабанды товара на окраины, отвечает за уплату справедливых налогов и обеспечивает уход в серую зону от несправедливых...
  Гленда не знает, есть ли у сааракш понятие пола. Искренне не знает. В справочниках этот вопрос не освещен, а спросить напрямую всё никак не приходится к слову. Но, по всей видимости, гигантские разумные улитки лишены гендерных стереотипов и уже тем радуют немолодое сердце Гленды. Стейси - тихая гавань в шторме гендерных баталий на отдельно взятом корабле.
  Иногда она думает, что вот, надо бы нанять ещё кого, хоть стюардом, чтобы разбавить эту странную компанию. Но всё не доходят руки. Да и... Достаточно состоятельные пассажиры, ожидающие подачи завтрака в каюту, бывают редко (один раз), чаще - грузы, а ещё чаще - не вполне легальные грузы. Зачем им здесь ко всему прочему стюард?
  
  
  Глава 4. Луна не грош
  
  Они с Джоной никак не могут решить, куда им двигаться дальше.
  Харди уже дал полиции все возможные показания, всем пострадавшим от действий безумного псионика-сектанта была оказана квалифицированная помощь - и никто не умер.
  - Но нужно же тебе получить хоть какое-то образование? - пытается объяснить Харди. Есть ведь хорошие школы-интернаты, частные. Есть курсы профессиональной подготовки. Телепат-сварщик - и вот твое будущее надёжно и стабильно.
  - Я видел твои деньги в банке. Ты совсем не умеешь считать и тратишь всё как попало, - возражает Джона в том духе, что Харди без него не сдюжит.
  Откуда у телепата Джоны доступ к банковским счетам Харди - вопрос, конечно, интересный, но интересней другое: от Беллерофонта отчаливает 'лайнер столетия', с незатейливым простодушием названный 'Исполином'. Это лайнер представительского класса, круизный, вместимостью десять тысяч пассажиров и протяженностью в почти одиннадцать километров от носа до задницы.
  Харди по поводу этого лайнера имеет мнение.
  Был такой огромный пароход - 'Титаник' - в двадцатом веке по терранскому календарю. Его создателей тоже обуяла мания гигантизма, а закончилось всё плохо. Умерли не все, но большая часть, а потом ещё про пароход сняли фильм, от которого все рыдали и продолжают рыдать - древняя классика, как-никак.
  Так вот, полагает Харди, этот 'Исполин' тоже не довезёт до хорошего. Стоимость проживания в первом классе, кстати, составляет пятьсот кредитов за сутки, но если оплатить маршрут целиком, то всяк богач может сэкономить половину стоимости - тридцатидневное путешествие обойдется в каких-то семь с половиной тысяч. Сутки в приличной гостинице на Беллерофонте облегчали карман Харди на десять кредитов - это к слову.
  Впрочем, организаторы путешествия обещали пассажирам невиданные доселе развлечения и райские удовольствия (на "Титанике" тоже много что обещали). В частности, имелся на лайнере постоянно действующий цирк воздушных акробатов "из четырех обитаемых квадрантов", а по вечерам обещались состязания колесниц, запряженных огненными саламандрами. Были на лайнере пляжи с белым и розовым песком, клубы по интересам, еженедельные балы и даже некое пикантное развлечение под названием "Квартал красных фонарей", и Харди-то думал, что речь идёт о борделе, а оказалось - действительно квартал. С красными фонарями. В общем, сути развлечения Харди не понял и не надеялся когда-нибудь понять, но.
  В брошюре, подкинутой Харди под дверь, в том числе упоминалось, что на корабле есть яблоневый сад. Джона, зачитавший брошюру до дыр, почему-то пришёл от этого известия в возбуждение.
  Самому Харди показалось упоительным и манящим другое - целый месяц сидеть в кресле и не бегать по джунглям, не пробираться в тайные храмы, не воровать древние святыни. И не бояться пасть жертвой религиозного фанатика.
  Отпуск.
  Он вообще любит удобные письменные столы. Дайте ему точку опоры, и он напишет статью в 'Вестник религиоведения.' Дайте ему надежную точку опоры на месяц или дольше - и он напишет главу в монографию.
  Дайте ему такой прекрасный стол - весь из себя эргономичный, натуральный, экологичный и, может даже, аполитичный - и он напишет нечто гениальное. Возможно. По крайней мере - не исключено.
  К тому же обещали прилунение на спутник планеты К28 в созвездии М67, более известном как "Созвездие Рака". Тот самый, который - чистый алмаз диаметром в двадцать километров. Особенно смелым предлагалось даже совершить высадку и пощупать алмаз собственными руками.
  Харди сдался.
  Он купил два билета и спросил у Джоны:
  - Ну как, разумно ли я трачу свои собственные деньги?
  Тут следовало вот ещё что упомянуть: Харди давно мечтал поглядеть на крушение чего-нибудь значительного, лучше даже - выдающегося.
  Он думал: может, напоремся на айсберг. Ради такого случая он взял в аренду маленький спасательный бот, хотя его и уверяли, что "Исполин" - самый надежный лайнер во Вселенной.
  Надежный или нет, но он на самом деле был огромным. Огромным, ярким и пестрым, а в номере имелся письменный стол.
  Он-то завладел всем вниманием Харди. В последний раз Харди был так счастлив, пожалуй, шести лет от роду, когда приключилась история, неделикатно, но емко названная няней Илоной (черные волосы, чёрные глаза, пухлые губы и коричневая кожа) - историей о подгорающих задницах.
  
  История о подгорающих задницах
  
  Сперва появилась одна дырка. Диаметром примерно в два дюйма. На пляже курорта "Лазурный берег", что на Иматре. Местечко дорогое, очень пристойное и - только для тех, кому пришло личное приглашение.
  Дырку, как водится, никто сперва не заметил. Кроме Харди, но Харди заметил только потому, что был в ней кровно заинтересован. Харди же своим открытием ни с кем в силу заинтересованности делиться не стал.
  Потом появилась ещё дырка. И ещё. И ещё.
  А потом у отдыхающих в шезлонгах лично приглашенных начали натурально подгорать задницы. Причем у некоторых - буквально до полыхающих трусов.
  Тут у Харди начался период блаженства, а у владельцев курорта - непрекращающаяся головная боль. Потому что бороться со стихийно образовавшейся колонией земляных драконов привычными средствами нельзя - охраняются законом, но кто же будет отдыхать на курорте, пляж которого стал пристанищем этих милых и очаровательных вредителей?
  Они, знал Харди в свои шесть лет, в целом не опасны, селятся, как понятно из названия, в достаточно рыхлых почвах, строят целые подземные лабиринты, а образующийся в процессе их естественного метаболизма этиленгликоль предпочитают сжигать, выдыхая через воздуховоды своих нор.
  Харди всегда мечтал завести себе дракона. Он говорил: они же маленькие и совсем ручные. Они же самые лучие в мире существа! Они же... Харди о них мечтал с четырёх лет.
  Может, поэтому именно Харди эти драконы ничего не подпалили.
  Он, в отличие от целого пляжа недовольных туристов, был по-настоящему счастлив.
  
  ***
  Итак, Харди купил себе творческий отпуск с правом потрогать двадцатикилометровый алмаз.
  Джона получил себе цветущий яблоневый сад, уселся под деревом и уходить отказывался. В квартале Красных фонарей, наверно, тоже происходило что-то интересное, а огненные саламандры каждый вечер бежали по кругу, в ужасе и безумии воплей толпы тащили за собой колесницы с не менее безумными возницами (если уж те рискнули кататься на огненных саламандрах).
  Статья постепенно рождалась из сумбурности последних месяцев.
  И однажды даже удалось проснуться в постели с двойняшками, судя по всему - фелинидами, но, хоть убей, Харди не помнил, как в этой постели оказался.
  Постель, к тому же, была чужая. Фелиниды, конечно, одни из самых красивых гуманоидов во Вселенной, у них такие приятные кисточки на острых ушах, а хвосты длинные, шелковистые и удивительно чувствительные. У конкретно этих окрас был благородно-камышовый, а глаза - серебристые в едва заметную голубую крапинку.
  Но чуждость кровати смутно тревожила.
  - Ш-шта? - спросил Харди, имея в виду: какая оказия приключилась, чтобы он мог иметь счастье встретить утро в компании столь прелестных созданий?
  Прелестные созданья отозвались мурлыканьем, которое было столь же прелестно, но ничего не проясняло.
  Полежав ещё немного меж двух теплых, мягких тел, Харди смутно предположил, что то созданье, которое справа, зовется Тэй, а то, которое слева - Лэй.
  И вопрос о том, как это Харди посчастливилось, оставался открытым. Причём - уже долгие годы. Харди просто нравился. Наверно, он в некоторой степени был мил. Самую малость. И ещё солидная доля везения.
  Впрочем, Тэй мягко тянется, а Лэй - мурлычет...
  Так что скорее следует думать о новом заходе.
  - Так ты учёный? - в какой-то момент шепчут на ухо.
  - Культуролог, - отвечает Харди. - Изучаю... разные... культуры...
  - А-а.
  Почему-то культурология мало кого возбуждает. По крайней мере, в постели ещё никто не просил рассказать о чём-нибудь этаком. А ведь Харди этакое знает. Например, женщины культуры Панебо на Эритрее перед половым актом смазывают вульву мёдом. Но нет, никто кроме Харди в этой постели не тянется к знаниям, а тянется к другому.
  Впрочем, и так - хорошо.
  
  ***
  Возвратившись из своего яблоневого сада, Джона демонстративно чихнул.
  - У тебя нет аллергии на кошек, - сообщил ему Харди. - Так написано в твоей медкарте. А твоя медкарта - это единственный документ, который мы с тобой не стали подделывать.
  - У тебя шерсть на... на всём, - пожал плечами Джона. - И ты воняешь сексом.
  Харди решил не смущаться (но не получилось).
  Из брошюры про двадцатикилометровый алмаз Харди узнал вот что: этот алмаз - спутник планеты с названием Эль-8, четвёртой звездной системы Пи-12, что в созвездии М67. Такая вот увлекательная история. Луна-алмаз сама притом называется Эр-2, ее орбита - очень вытянутый эллипс, поэтому луна совершает один оборот вокруг планеты за целых двенадцать стандартосуток. В афелии эта луна так удалёна от планеты, что не уходит с орбиты только причудой баланса гравитаций - что-то там сложное, связанное с равноудаленностью от солнца и самой дальней планеты системы. Харди такие объяснения обычно пропускает, поскольку полагает: он ведь гуманитарий; нужно будет - разберется. А не нужно будет - ну так и здорово, когда такая белиберда оказывается ненужной.
  Главным было вот что - к луне-алмазу они подойдут уже через сутки, так что готовьте ваши джипперы, господа. Планета Эль-8, кстати, оказалась в основном необитаемой, не считая крошечной исследовательной станции и небольшой военной базы в самой теплой её части - на экваторе. Так что любоваться алмазной луной на протяжении большей части истории этого мира было совершенно некому, и попсовые песенки про небо в алмазах, получается, тоже никто никому не пел.
  Харди ничуть не пожалел, а только пожал плечами и спросил Джону, хочет ли тот потрогать гигантский алмаз. Джона пожал плечами: будто б он про алмазы никогда книжек не читал и фоток не видал. Он даже фильм как-то смотрел! Там алмазы изготавливали прямо на заводе.
  Харди согласился: подумаешь, алмаз.
  Он в своей жизни тоже много чего повидал. С двадцати лет у него не жизнь была, а просто...
  Просто.
  
  Просто и доступно о жизни Харди Квинса в возрасте двадцати лет
  
  Вообще-то университет Харди закончил в девятнадцать лет, шесть месяцев десять дней. Он был тогда совсем ещё зелен и не знал, что всё в этом мире достается за деньги (а то немногое, что нельзя купить, можно выиграть в лотерею, получить за красивые глаза - или случайно, или незаслуженно, или потому, что так получилось).
  Харди решил почему-то, что теперь он, магистр культурологии, ценен сам по себе, потому обрился налысо, собрал рюкзак и отправился на поиск приключений.
  Его приключения начались, разумеется, с расквашенного носа. Дело было ещё на Бутанге, и даже не так далеко от Университета, чтобы всерьёз поверить, что может быть опасно. Что - могут убить.
  Харди, как водится среди всех зеленых и жеторотых, и не поверил.
  А затем он проголодался, но в забегаловке, куда он попал случайно, кредитки не принимали. Принимали только медные и серебряные монетки, а золотые и платиновые не принимали, потому что местные завсегдатаи и денег-то таких в жизни не видали. Поэтому кредитку восприняли как оскорбление, ну и...
  Харди пришлось голодать и некоторое время даже валяться в луже рядом с забегаловкой, потому что его в нее выпнули в связи с неплатежеспособностью.
  Из лужи его, впрочем, довольно быстро подобрали, отмыли, накормили, а в качестве платы приняли чертовски хороший секс. Потому что - ещё раз - он был молод. И магистр культурологии. И впервые побывал в местах настолько диких, что там даже не принимали кредитки.
  Это приключение научило Харди всему, в общем, что он и до сей поры знает о мире: деньги нужны всем и всегда, а лежание в луже иногда окупается.
  
  ***
  Он встретил своих хвостатых партнёров в ресторане для пассажиров первого класса - и даже вежливо кивнул им. Они кивнули в ответ, синхронно, и благосклонно дернули хвостами. Однако к его столику не подсели и провести ещё какое-то время в их тёплой постели не предложили. Из чего Харди сделал вывод, что он - развлечение на одну ночь, а не на две, как подумал сперва.
  Или, может, их смутил Джона, построивший из салфеток модель пассажирского космического корабля третьего класса (это тот, в котором пассажиры катаются запаянными в анабиоз-капсулы). Модель вышла очень точная.
  Харди издали любовался на фелинид, а те заигрывали с каким-то мужиком (судя по цвету кожи - из миров Окраин).
  Что ж.
  Харди тогда принялся обдумывать свою грядущую монографию.
  Он представлял, как однажды напишет: "У нас может быть две, четыре, шесть или любое другое четное или нечётное количество конечностей. Мы можем говорить вслух или общаться телепатически. Мы можем быть теплокровными млекопитающими или квазикремниевыми тетраэдроидами, но всегда и везде есть то, что нас всех объединяет. Универсальная частица культуры..."
  Тут Джона хмыкнул с солидной долей недоверия, динамики перестали транслировать приятное журчание водяного оркестра, а вместо этого пощелкали и чуточку похрипели, и Харди было подумал, что это ещё какой-нибудь диковинный оркестр, но тут потребовали:
  - В связи с технической проблемой системы жизнеобеспечения в рекреационной зоне корабля просим пассажиров покинуть ресторан и немедленно пройти в свои каюты. Приносим извинения за доставленные неудобства. Обед будет подан непосредственно в номера по требованию.
  И началась некоторая паника.
  Харди не паниковал - у него имелся свой собственный эвакуационный бот. Он с интересом наблюдал за тем, как паникуют другие.
  Так вот, фелиниды Тэй и Лэй не паниковали тоже. Они тоже с интересом наблюдали.
  
  ***
  Не было никакой проблемы системы жизнеобеспечения.
  Харди это с самого начала знал, а потом какой-то испуганный официантишка, весь из себя зеленый то ли по расовой необходимости, то ли с непритворного испугу, подталкивал Харди к двери номера, а Джона требовал, чтобы вот его не трогали.
  - Скорее, сэр, скорее, очень опасно.
  Харди ввалился в номер и приник спиной к запертой (снаружи!) двери.
  Подергал для верности ручку - нет, не отпиралась. Заблокирована. Ручки здесь были старинные, витые и латунные, а внутри-то все равно электронная начинка, но у Харди имелась универсальная ключ-карта. Впрочем, не было смысла.
  Харди-то всё понял, а Джона только подтвердил:
  - Все врут. Они врут. Но боятся по-настоящему.
  - Да, да. Врут. Я только не понимаю, чего им нужно.
  И отправился за свой шикарный стол, достойный монографии.
  А Джона принялся слоняться по комнатам и ныть, что хочет в свой яблоневый сад или хотя бы "в красные фонари."
  - Что там, в Фонарях-то? - рассеянно уточнил Харди, никак не приступая к статье, совершенно не способный от постоянного слоняния сосредоточиться.
  - Все занимаются чем на самом деле хотят. Из песка что-нибудь строят. Или фигурки из пластика лепят. Или трахаются. Но только если на самом деле хотят. Там есть мороженое.
  - О. Круто.
  Харди думал вот о чём: там, за дверями номера, сейчас что-то вершится. Может, даже не только глобальное, но и почти историческое. Но вот что? Харди страстно желал принять участие (в исследовательских целях), и запертая дверь его весьма удручала. Он не сомневался: откроет ее - и получит по голове тяжелым.
  По крайней мере, обычно по морде или по голове получают самые резвые и любопытные. Настоящие исследователи медленны, мудры и осторожны.
  Исследователи похожи на политиков, только политики врут, а исследователи врать не могут - им это неприятно.
  
  Майкрофт Холмс, который Микаэль, граф Англси
  
  У Харди Квинса есть старший брат, он граф. Граф - это черта характера и свойство личности, он даже в детстве в пеленки не ссал, а делал соответствующие политические вложения.
  И когда в третьем классе внезапно оказался замешан в некрасивом, но очень занимательном детском баловстве, с достоинством сообщил, что того требовала обстановка. Слово "политическая" не прозвучало, но невысказанным повисло в воздухе. Харди же тоже был в те времена много в чём замешан, и тоже весьма занимательном, но он это всё творил не заради карьеры, а удовольствия для.
  Притом Микаэля нельзя было назвать лицемером, и даже не потому, что он искренне верил в то, что делал, и вёл себя соответственно. Просто оно... соответствовало его натуре.
  Однажды Харди забрался на дерево - высоко-высоко. Он собирался если и не достать до неба, то понюхать какое-нибудь низко пасущееся облако, потому что дерево, на которое Харди взобрался, называлось "нубес-де-трегадо-арболес", то есть "дерево, скребущее облака."
  И вот Харди взобрался и махал руками, чтобы эти облака поскрести, а Микаэль стоял, задрав голову, далеко внизу и очень вежливо, уважительно объяснял Харди его заблуждение срывающимся испуганным голосом.
  Харди махал руками так активно, что свалился (повезло, что не на Микаэля). И рука его вывернулась под немыслимым углом. И пока Харди смотрел на неё в ужасе, еще толком не чуя боли, Микаэль ему говорил, что всё устроит, и никто не узнает, что Харди взлез на дерево. А упасть неудачно он где угодно ведь мог.
  Майкрофт Холмс как есть. Старший братец.
  ***
  Джона никак не может успокоиться. Ходит и ходит. И ходит, и ходит.
  И у Харди от этого мотыляния начинает слегка позвякивать в голове, а еще его это несколько раздражает.
  - Почитай книжку. Или посмотри фильм. Можешь посмотреть фильм про луну-алмаз, мимо которой мы вот-вот пролетим. Наверно, очень интересно. Послушай, все будет хорошо. В крайнем случае я придумаю, как нам пробраться на наш бот и слинять отсюда. Не нужно бояться, выберемся.
  - Я не боюсь. Они все боятся. Мне это не нравится.
  Ах, так вот что это такое.
  Харди да, тоже не нравится, когда все боятся. И, если уж по существу: сумеет ли он бежать, если остальным пяти тысячам человек будет грозить какая-то реальная или даже совсем смертельная опасность? Он обычно как-то не очень-то умеет убегать, когда другие убежать не способны.
  Тогда Харди вздыхает, тяжело глядит на страницу недописанного текста и говорит:
  - Хорошо, я погляжу. Может, что и прояснится.
  Он учился в очень хорошей школе, а потом - в неплохом университете. Он вообще-то гуманитарий, но что-то простое, вроде взлома внутрикорабельной локальной сети, произвести может. Он ведь не совсем идиот.
  - Но только, ради всех вселенских богов, сядь и не мельтеши, хорошо?
  
  ***
  На планете Дилли-Далли, названной так по результатам конкурса на лучшее имя для планеты (победила на конкурсе некая шестилетняя Луиса Иванова, переселенка со Спаниш) в основном добывают родиевую руду, и это единственное ценное, что на этой планете имеется.
  Не считая светлячков. Светлячки здесь - крупные, размером с кулак взрослого человека, и если приглядеться, то довольно противные - у них тощие суставчатые и мохнатые лапы, тараканьи усы и вылупленные фасеточные глаза. Они, если приглядеться, вызывают брезгливость и, у некоторых, даже и омерзение.
  Но в темноте они сияют голубыми, зелеными, желтыми лампочками. Они не обладают разумом в общепринятом смысле, но они создают музыку и танец. Никто так и не понял, в чём биологический смысл этого творчества, потому что танцуют и поют они вне зависимости от периодов спаривания, не привлекают к себе брачных партнеров, не охотятся таким образом и не отпугивают хищников. Так уж вышло, что никакие хищники светлячками не интересуются.
  Светлячки просто сияют, выделывают в воздухе сложные па и, потрясая своими лапками, создают вибрирующие, глубокие и плавные менуэты, вальсы, иногда даже - фокстроты и некоторые намеки на классический терранский джаз. Зачем?
  Ну, теперь уже решили - им просто нравится. Из любви к искусству, следовательно.
  А еще у переселенцев есть легенда, что светлячки поют над головами людей, предназначенных друг другу судьбой.
  
  ***
  Харди сидел, уставившись в экран.
  Там, понимаете, было написано... Ну, это была формула. Очень громоздкая.
  Это была очень большая и сложная формула.
  Не то чтобы Харди особенно разбирался в каких-либо формулах кроме тех, которые нужны были для определения репрезентативности выборки, но конкретно эта выглядела громоздкой.
  Тогда он сдался - и спросил в Глобалке. Серьёзно: те, кто захватил и что-то делал с кораблем, вызывал у Харди обоснованные сомнения в своей компетентности в области угона кораблей; на месте этих субъектов Харди первым делом обрезал бы доступ в Глобальную сеть. Глобалка, на этот раз не выразив мнения относительно вкусов Харди, сообщила, что это стандартное уравнение расчёта импульса для изменения орбиты спутника.
  Харди думал целую минуту.
  А потом начал смеяться - и смеялся до того, что уже не мог дышать.
  Джона обеспокоенно на него глядел.
  - Они! - вскричал Харди. - Они! Они вознамерились угнать этот двадцатикилометровый алмаз. Они!
  И взял у Джоны стакан сока, и чуть не захлебнулся, никак не в силах успокоиться.
  - Они... они придурки. Но гении. Но придурки. Понимаешь, эта луна - такой же спутник, как и прочие. И если можно менять орбиты спутников, то почему бы не угнать эту штуку? Должно быть, космический лайнер такого размера как раз и сумеет сдвинуть...
  И снова уставился на формулу.
  И чуть не впервые в жизни пожалел, что не проходил продвинутых курсов пилотирования, а ограничился уровнем уверенного пользователя. Его знаний не хватало для того, чтобы определить, насколько опасна штука, которую собираются провернуть эти безумцы, для пассажиров.
  Не должна быть очень опасна. Иначе какой смысл. Это, выходит, нужно прилуниться, закрепиться на поверхности и направить маневровые двигатели перпендикулярно орбите?
  Никто не должен пострадать...
  Харди подумал: ну, вроде бы никто не должен пострадать. Но что, если? Ведь обычно не по плану идёт что-то чрезвычайно безопасное.
  Что-то, что казалось таким простым.
  Как, например, заселение планеты из Созвездия Волосы Вероники.
  
  ***
  Звездная система П12 из созвездия Волосы Вероники казалась идеальной для занесения на неё жизни. В звездной системе имелись три звезды, находившиеся в достаточно простом и надёжном балансе, во всех трёх планетарных системах хорошие, широкие зоны обитаемости для возможного терраформирования...
  И совершенно пустые планеты с атмосферами, не слишком богатыми кислородом, но вполне себе достаточными для защиты от космической радиации. И вода, в которой никто так и не завелся, небеса, в которых не летали даже мельчайшие бактерии, кремнистые почвы, в которых не водились даже простейшие кольчатые черви. В соответствии межгалактическими нормами для заселения этих планет процедуру согласования проводить необходимости не было: нет жизни - нет бумажной волокиты.
  К тому же, планетами не заинтересовались ни силикоиды, ни пироиды, ни белковые негуманоидного типа - все они предпочитают места погорячее.
  Люди ринулись в новые земли с полным комплектом для терраформирования - сюда шли целые ковчеги с эмбрионами всех известных науке видов животных, признанных полезными или более или менее ценными в культурном смысле. Транспортировались семена важнейших растительных культур с сопроводительными планами постепенного выстраивания биогеоценоза. Имелись вполне жизнеспособные планы насыщения пока ещё безжизненной атмосферы. По оценкам самых смелых исследователей требовалось каких-то триста лет, чтобы превратить планеты если не в рай, то что-то довольно близкое.
  А пока что распахивались купола первых городов, и полные энтузиазма, уставшие от перенаселенности родиной планеты, измотанные долгим перелётом люди с восторгом принялись обживаться. Шла Первая волна Переселений.
  Через полгода приблизительно переселенцам начали сниться сны. В этих снах было страшно. Сны были разными, люди были разными тоже. А потом, проснувшись поутру, обнаруживали себя поседевшими от ужаса. И боялись спать. И сходили с ума. И рыдали, просились обратно. Требовали погружения в анабиоз, в котором, как известно, сны не снятся. Резали вены. Пили таблетки горстями.
  Колонизация прекратилась. Те, кто пережил кошмары и суицидальные фантазии, возвратились на Терру и прошли программы длительной реабилитации. И, вероятно, постарались сделать вид, что никуда не летали.
  Теперь же по планетам бродят потомки тех когда-то завезенных тигров и коров - одинаково свирепые и несчастные, но приспособившиеся к слабой кислородной атмосфере.
  Они, наверно, просто не мешают настоящим жителям планеты - тем, которых нельзя пощупать и с которыми очень сложно договориться. Призраки, они всё-таки существуют. Просто... ну, люди как-то не ожидали встретить их в космосе.
  
  ***
  Харди любопытно: в сговоре ли капитан корабля с преступниками. Капитан, насколько Харди помнит, лысый, круглый, голубоватый и вечно улыбающийся гуманоид, который уверял, что для него большая честь и он рад.
  Харди, раз уж все равно взломал локальную сеть, находит его в списке адресатов почтового клиента и пишет ему сообщение.
  Что-то вроде "привет, тут вроде как ваш корабль угнали, вы в курсе?"
  И капитан, который в курсе, отвечает:
  "Кто вы, лях бы вас драл? Я заперт у себя в каюте. Разумеется, я в курсе. Я успел оповестить межгалактическую полицию, но, господи, никто не станет стрелять по космическому лайнеру с десятью тысячами пассажиров. Они, я думаю, наблюдают со стороны. Если вообще успели добраться. До ближайшей базы, не считая планетарной, от трёх до десяти стандарточасов лёту.'
  Не то чтобы Харди испытал облегчение. То есть, может, его сейчас водят за нос... А через минуту ворвутся в каюту и застрелят.
  Через минуту никто не является.
  "Вы их видели? Угонщиков? Я знаю, что в деле замешаны два фелинида. Но преступников должно быть больше."
  "А то! - отозвался капитан. - По коридорам курсируют люди с огромными пушками и в костюмах десантников, и хотя щитки прикрывают лица, я полагаю, это именно терранцы. Я насчитал не менее сорока человек. Но кто вы? У вас есть план? Вы техник?"
  "А. Просто культуролог. Полагаю, эти люди планируют угнать космический алмаз. Что думаете? Выдержит ваш корабль?"
  Капитан начал было набирать сообщение. Бросил. Снова начал. И снова прекратил набор.
  Потом вроде как собрался с духом.
  "Угнать алмаз? Тот, который спутник планеты?! Путем приложения импульса перпендикулярно к радиусу орбиты?! Да они рехнулись!"
  "Это - "нет, не выдержит" или - "нет, ну каковы психи"?"
  Капитан задумался на примерно минуту.
  "Может, и выдержит. А может, и сломается пополам. Понимаете, длина корабля - десять километров. Формулу направления импульса нужно корректировать с учетом его большой протяженности и особенностей сопротивления материалов. Я мог бы попробовать пересчитать. Но я не стал бы рисковать столькими жизнями. Это в любом случае грубые теоретические выкладки..."
  Ну что ж, этого Харди и боялся.
  "Пересчитайте, будьте любезны. Очень не хотелось бы умирать. Был такой "Титаник"..."
  "А. Вы тоже знаете эту историю. Я, не поверите, пытался отказаться от этого назначения. Но меня уговорили. И неплохо платят. Не понимаю, почему я согласился. Не понимаю."
  Харди тоже не понимал, какого чёрта стол на этом проклятом 'Титанике' двадцать шестого века показался ему настолько привлекательным. Ну и купил бы себе этот чёртов стол.
  Джона смотрел теперь мультфильм. По всей видимости, докосмической эпохи. Плоско, примитивно нарисованный кот колошматил такую же плоскую и примитивную мышь огромным молотком, но мышь не погибала, а только плющилась и продолжала выкрикивать оскорбления коту.
  Харди рассеянно глядел, искренне, но в фоновом режиме жалея и мышь, и кота. Ждал.
  И ждал.
  'Я считал вручную. У меня сейчас нет доступа к вычислительными мощностям бортового компьютера, - написал наконец капитан. - Но я думаю, что корабль может и не выдержать. Процентов двадцать на неблагоприятный исход. Я отрезан от своих баз данных, а мой доступ к программам пилотирования аннулирован. Так что, похоже, вы единственный, кто может что-то сделать. Вы имеете хоть какие-то навыки пилотирования.'
  'Я культуролог, - повторил Харди. - Взломать локальную сеть - верх моих возможностей. Думаю, я должен поговорить. Объяснить. Попробовать договориться.'
  'С этими-то? Они обещали меня застрелить, если я попробую дернуться. Они вас застрелят. Вы видели эти пушки?'
  'Я культуролог, - Харди, ей-богу, устал повторять. - Я умею говорить на разных языках.'
  'Вы сумасшедший.'
  
  ***
  Страх естественен.
  Страх был, есть и будет. Страх - граница, отделяющая любое существо от смерти.
  Харди Квинс очень не любит бояться.
  Он сперва думал: все чего-то боятся, поэтому основа основ - страх. Любая из религий пытается состряпать рецепт - лишь бы не бояться. Каждая сказка рассказана для того, чтобы заглушить ужас перед смертью.
  Он встречал силикоидов, которые рассказывали про жизнь после жизни, и однажды даже разговаривал с пироидом - через толстый слой огнеупорного стекла, и даже через стекло слышал треск и шипение огня, и тяжелые присвисты очень старого огненного дракона. Он уже совсем ослабел и был теперь не алым, а устало-голубоватым от общей обессиленности. И вот он сказал: "Однажды я погасну. Довольно скоро. Я прожил с десятка два твоих жизней, и, думаешь, нажился впрок? Я по-прежнему боюсь. В страхе рождаемся и в страхе умираем."
  Харди, разумеется, боится тоже.
  Он все самые большие глупости в своей жизни совершил с испугу - как, впрочем, и всё самое лучшее. Как то: признался в любви Лизе Макинтайр; отправился на Окраины и записал брачные песни кикладских каннибалов; переспал с драконидой; рассорился с Миком; помирился с Миком; и вот теперь - не может спокойно усидеть в своем дорогущем номере первого класса в ожидании полиции.
  Потому что - а что полиция? Тут десять тысяч человек.
  - Послушай, - спросил Джону, - а можешь ты сделать эту свою магическую тумбу-юмбу и найти главного преступника? И внушить ему оставить корабль в покое?
  - Здесь очень много мозгов, - утомленно отозвался Джона. - И в каждом кричат и бьются от страха. У меня уже голова болит. Это правда, что мы все скоро умрём?
  - Нет. Не все, не скоро и не разом. А лично у нас с тобой есть спасательный бот. Говорят, есть шлюпки для эвакуации всех вообще, но я не очень верю. На "Титанике" тоже так говорили. И что он не может утонуть - тоже.
  - Я прочитал про "Титаник." - Признался Джона.
  - Ну, это было чуть не тысячу лет назад, так что не принимай всерьёз. Что ж, придется возвратиться к изначальному плану. Говорить с преступниками буду я. Слушай. А меня среди всех этих десяти тысяч человек ты нашёл бы?
  - Да. Тебя я знаю. Ты довольно смешной и громкий.
  Не время было возмущаться и обижаться, и выспрашивать - чего это. Харди решил разъяснить вопрос позже.
  - И если я буду стоять к человеку очень близко и разговаривать с ним, этого человека ты тоже сумеешь найти? И залезть ему в голову? И что-нибудь там перемкнуть, но несмертельно?
  Джона с некоторым сомнением кивнул.
  - Отлично. Этот план гораздо, гораздо лучше, чем надеяться, что корабль не переломится пополам. Я вообще-то боюсь космоса, знаешь ли. Он чёрный и большой.
  - Ага, - согласился Джона.
  Уж они-то с Джоной посреди космоса как раз и замерзали. Знают, что это за дрянь.
  Харди нашёл в списке пассажиров представителей фелинид, их оказалось трое.
  Но интересовали его те, что с инициалами "Т." и "Л."
  Харди задумался. Наверно, не очень хорошо начинать письмо с фразы "Знаешь, было очень круто придумать угнать алмаз размером с луну. Серьёзно."
  И тогда он написал: "Я умею варить взрывчатку из обычного мыла и жевательной резинки. И 'греческий огонь' из крема для бритья и жидкости для розжига костра. Мы, культурологи, опасные люди. А ещё у меня в каюте неконтролируемый телепат экстра-класса, который терпеть не может замкнутое пространство и в конце концов сведёт нас всех с ума. Кстати, вы классно трахаетесь."
  Нажал "отправить" и второй раз за день принялся ждать, что придут, чтобы долбануть по голове и вышвырнуть за борт. Бр.
  
  ***
  Харди никогда, ни разу за всё детство, не спросил у Микаэля, какой была их мать. Мику было четыре, когда Харди родился, а Элеонора Сомерсет умерла.
  У всех, кого Харди знал, матери были живы. Разумеется, знал Харди в то время только людей "своего круга", поэтому матери не приносили детям ланчбоксы с завтраком, не копались с ними в песочницах и не вытирали грязные носы - всё это были дела гувернанток. Матери виделись Харди высокими, дивными созданьями, почти нереальными и очень, очень приятно пахнущими. У них должны были быть мягкие руки.
  Мику и Харди тёплых материнских рук в то время уже не перепадало.
  И вот Харди иногда думал: моя мама была бы такая же высокая. Она бы прогуливалась под кружевным зонтиком, как мать Алисии. Или бы приезжала в дорогом кабриолете, опускалась на площадку рядом и подзывала бы к себе, чтобы поцеловать - как мать Конрада.
  Он никогда не спрашивал Мика, какова была их мать. Он боялся, что Мик - расскажет. Он не завидовал тому, что у Мика мама была, хотя и совсем недолго.
  Он просто не хотел, чтобы его фантазии о матери были поломаны чужой памятью. Так-то он мог воображать её себе какой угодно.
  Фелиниды, подумал Харди теперь, наверно, очень приятные родители. Кроме случаев, когда угоняют туристические лайнеры. По крайней мере, они мягкие и пушистые.
  А ответ пришёл через пять минут: стуком в дверь и грубым окриком.
  Потом дверь распахнулась и рослый детина в штурмовом тактическом костюме (и с опущенным на лицо щитком) махнул своей огромной пушкой и велел:
  - Идём. Ты. А этот пусть не дёргается и сидит здесь. Попробует выйти - пристрелим. И на мне блокирующий телепатию браслет, если что. Тебя хотят видеть главные.
  И потряс запястьем.
  Харди одернул футболку и пригладил волосы. Даже если ты уже попадал в чужую постель, не повод распускаться и делаться неряшливым.
  А браслет этот, видел Харди, дешевая подделка. Потому что настоящих-то не существует.
  
  ***
  Тэй и Лэй стоят посреди капитанского мостика, пялятся в экраны. На экранах сияет огромный алмаз. Харди видел фотографии. Но вблизи...
  Штука эта, конечно, не огранена как должно, но она полупрозрачная, похожая на чистый, тёплый лёд и сияет мягко, нежно - отраженный свет сразу двух звёзд таинственно мерцает будто бы из глубины наружу.
  Харди останавливается и, кажется, даже приоткрывает рот. 'Ты это видишь?' - спрашивает мысленно у Джоны. Тот отвечает: 'С чего бы? Мы же с тобой не симбионты. И не Рой. На самом деле мы не Рой...'
  - Красивый, верно? - спрашивает Тэй (или Лэй).
  - Красивый, - соглашается Харди, - и огромный. Эвакуируйте людей, пока не поздно. Капитан говорит, что риск повреждения корабля слишком высок.
  Лэй (или Тэй) слабо смеётся.
  - Ты же понимаешь, что только люди заслоняют нас от полиции. Не будь на корабле людей, никто не позволил бы нам подойти так близко к алмазу. Нас бы просто расстреляли.
  - То есть пассажиры - живой щит.
  - Ну, мы воры. Не убийцы. А шанс на благополучный исход очень высок. Этот твой капитан - параноик.
  - Он говорит, процентов двадцать на то, что корабль сломается. И он этот корабль знает.
  - Вот видишь, целых восемьдесят процентов на то, что всё получится. Вы, терранцы, сплошь какие-то пессимисты.
  Харди продолжает глядеть на огромный алмаз.
  - Он очень, очень красив. Но куда вы его потом денете? Кто его у вас купит? Будете пилить и продавать по частям? Это обрушит рынки. Да и потом - вас поймают раньше. Столько свежих незарегистрированных 'дичков'. Это привлечёт внимание.
  Тэй (или Лэй) снова смеётся:
  - Ты мне сразу понравился. Даром что какой-то хренов книжник. Только мы уже нашли покупателя. Он, знаешь, коллекционер. Он этот камушек запустит вокруг своей планеты в серой зоне и будет любоваться. Он нас уже ждёт со своим тягачом. Никакие рынки не обрушатся. Никто не пострадает. Никому не станет хуже.
  - Могут погибнуть люди. Возможно, изменится ось наклона планеты. Придётся эвакуировать людей ещё и с неё.
  - Всё будет хорошо, - легко отвечает Тэй (или Лэй) и дёргает хвостом. - Возвращайся в свою каюту. Мы потом заглянем. Поможем расслабиться. Какой-то ты напряженный.
  И машет рукой-лапой, мягко-мягко, и Харди пробуют подпихнуть стволом пушки в спину. Это очень неприятно. Это из тех вещей, которые Харди в жизни не хотелось бы повторять, но, увы, повторяется. И повторяется.
  Он с отчаянием думает - 'Давай, Джона, сделай же что-нибудь! Меня сейчас выпрут с мостика! Хоть что-нибудь!'
  'Я мало что умею,' - отвечает Джона, стервец.
  Но глаза Тэй и Лэй делаются влажно-стеклянными и удивленными, а за спиной тяжело дышат, но пушку опускают. А потом Лэй (или Тэй) нетерпеливо дергает замок на своей куртке, а бугай-охранник сбрасывает под ноги шлем. Харди смотрит. 'Что ты приду...'
  Все вокруг принимаются раздеваться.
  Пахнет мускусом, и чем-то сладким, и вроде как розовым маслом, и... Одежды на присутствующих всё меньше, и всё больше её, сброшенной, на полу. И эти кошки протяжно, утробно мяукают.
  У Харди в голове плывёт, а во рту пересыхает от желания. Мозгов его хватает ровно на то, чтобы выбить на панели команду общей разблокировки. И отправить сообщение на всех радиочастотах. Что-то, он смутно понимает, про то, что все заняты, так что придите и спасите нас...
  Тэй дёргает его на себя, а Лэй принимается вылизывать шею.
  Он думал, основа всего - страх. Но вселенная, похоже, утверждает, что - секс. Или он чего-то не понял.
  Джона подлец. Или просто не знает, что у людей вот так вот не принято.
  
  Перемычка
  Гленда Магрит в своей жизни увольнялась со службы один-единственный раз.
  Ей было тогда уже за пятьдесят, но прослужить ещё лет тридцать-сорок она могла вполне. Дослужилась бы до полковника (это ей обещали). У полковника пенсия - хорошая, и ещё квартирка в любом из центральных миров Содружества, маленькая, но с видом на море (если только Гленда захочет).
  Гленда отслужила уже тридцать лет - всего лишь тридцать, а такая тоска.
  Она каждое утро заходила в аудиторию и читала лекции очередной группке курсантов... А тех понабрали с ещё более убогих окраин, чем та, на которой служит Гленда; их всех бреют под ноль первые несколько месяцев, потому что есть такие паразиты - волосяные вши, которые выстригают у человека целые проплешины, и их вот так просто не выведешь. Однажды и Гленде случилось таких подхватить. И волосяные вши - не единственная проблема этих молодых людей. Гленда на них смотрела - а у них в глазах преимущественно голод и скука. И настолько сложно им её слушать - у них мозги под слушание и понимание не заточены - что у них глаза, как у снулых рыбин.
  И она читает им военную историю Терры. Потому что Терра - колыбель.
  И смотрит в эти снулые глаза.
  Первые десять лет она, впрочем, бегала по плацу. Потом ей предложили стандартные импланты, она отказалась. Со службы гнать её было не за что, а ещё она была из "умных" - университет за плечами. Вот её поставили читать этот курс, в котором вся история Терры в голокубике на пятьдесят тысяч слов, а в этих словах убивают, убивают, убивают... И все умирают.
  И так - двадцать лет.
  Однажды утром Гленда встала - уже пятидесятилетней и без единого импланта - посмотрела на себя в зеркало и подумала: боги, какие вы там есть, ещё тридцать лет?!
  
  Глава 5. Собаки не лают, корабль не летит
  
  Терранец был хмур и сед, чеканен в каждом шаге, и клацал зубами прекрасной работы. Он напоминал Харди то ли терранского стервятника, то ли магранского горного клюя. Он вошёл в комнату для допросов, предупредил, что разговор записывается и, нависнув над столом, чтобы Харди съёжился (но Харди не съёжился) с напором, грубо выплюнул:
  - Вы герой. Вам полагается кругленькая сумма награды.
  Харди деньги интересовали меньше всего - и даже прекрасный стол с видом на гениальную монографию теперь уже потерял своё очарование.
  - Но?
  - Вас обнаружили в весьма... виде...
  Чеканно замер, пытаясь подобрать слова - разговор-то записывается.
  - Мы все перетрахались на капитанском мостике, - со спокойным достоинством и чуточкой торжества помог ему Харди.
  - Так. Верно, - пробормотал стервятник. - Чтобы получить деньги, вы должны рассказать, как всё было. Потому что...
  Харди понимал: дурно пахнет. История очень странная, больше смешная, чем страшная, но только потому, что никто не погиб, а все только получили удовольствие от процесса (интересно, полагаются ли за это деньги Джоне?). И непонятно, как писать отчёт.
  - Рассказываю: корабль был захвачен с целью угона спутника планеты, как её там. Того, который алмаз. Я бы не стал ничего делать, но капитан сказал, что корабль переломится пополам и мы все погибнем. Так-то мне не жаль. Даже, знаете, забавно было бы...
  - Вы взломали бортовую локальную сеть и связались с капитаном корабля. Вы айтиспец?
  - Нет, я культуролог.
  - А ваш племянник - телепат экстра-уровня.
  - Нет, он телепат начального уровня. У него и справка есть. И вообще, он немного того, но, говорят, это лечится. Очень постепенно.
  - Вы сами написали, что он - экстр.
  - Я пошутил. Мы, культурологи, обычно очень забавные. Но иногда нам верят.
  Камера для допросов была вся зеркальная, так что если Харди двигал рукой или ногой, или дергал подбородком, то начиналось мельтешение. Оно нервировало. Но больше дергал конечностями этот вот седой стервятник, что нервировало куда больше.
  - Хорошо. Дальше.
  - Дальше я пришёл на мостик и попытался уболтать преступников. А потом мой племянник что-то сделал с нашими мозгами. И мы очень хорошо отвлеклись от угона спутника.
  - Ваш племянник - телепат экстра-уровня. Только они способны контролировать целый корабль... Документы...
  - Документы не врут. Он просто очень испугался. Спонтанный всплеск, слышали про такие?
  Хмурый не удовлетворился.
  - Телепаты экстра-уровня обязаны содержаться в специальных интернатах.
  - Спонтанный всплеск. А так мальчик - телепат между нулевым и первым уровнями, не более того. Вот что, если у вас есть ещё вопросы, то на них ответит мой адвокат.
  - У культурологов есть свои адвокаты?
  - Межпланетная ассоциация гуманоидных культурологов.
  - Что?
  - Там очень крутые адвокаты. И у меня есть их значок. Показать? А, вот... Вспомнил. Вы про императора Келси знаете?
  Дёргались, дёргались отражения.
  Стервятник нерешительно кивнул (ему поддакнули двадцать мотылявых отражений).
  - В позапрошлом году император собирался съесть последнего представителя океанических красных лобстеров, ссылаясь на культуру аборигенов и местные традиции. Дескать, императоры испокон веков жрали лобстеров. А этот - в длину десять ярдов, и последний представитель вида. Императоры обычно потребляют в пищу только их глаза, а остальную тушу скармливают акулам. Красиво, театрально, при стечении народа. Но - последний лобстер на планете. Тогда спросили у нас, культурологов. Мы покопались в документах, и, знаете? Нет такой традиции - императорам есть лобстеров. Есть другая - скармливать старых немощных императоров лобстерам. Теперь вот приятная интрига - скормят ли этого конкретного императора этому конкретному лобстеру. Скорее всего, нет. Но ведь традиция...
  Седой смотрел-смотрел. Склонил голову так и эдак.
  - Опасные вы люди - культурологи.
  - Только если нас трогают. А так мы - мирные. И у нас адвокаты хорошие. Так я пошёл?
  
  ***
  
  Стол Харди в счет вознаграждения не предложили. И то славно - как бы он с ним таскался по мирам? На горбе? А бросить было бы жаль. Пришлось бы, может, осесть...
  Так что он всё-таки потрогал планету-алмаз руками, деньги получил, ему пожали руку (тот самый капитан и ещё какие-то напыщенные задницы) и сделали фото на память, в рамочку.
  И остались ещё законных двадцать дней отдыха в первом классе.
  Отдыхать же категорически расхотелось.
  И приключений перехотелось тоже. Харди открыл страницу поиска в Глобалке и вбил запрос: 'Как отдохнуть, если не хочется отдыхать, но работать не хочется тоже?' Глобалка для начала выдала ему миллион результатов.
  
  ***
  Джоне снится сон.
  Джона в Рое.
  Джона спит и знает, что спит, потому что Рой мёртв.
  Джона спит и помнит, что он - седьмой. А Главная о нём всегда позаботится. Главная умеет заботиться, потому что Рой дал ей отдельный голос - для заботы и общения с миром от имени Роя. Джона помнит, как болит конечность, но она болит у всех, и все хотят, чтобы перестало. Разделять боль со всеми разом нужно, чтобы она стала меньше.
  Они-я переставляют ноги едва-едва, потому что идти тяжело, все устали и хотят, чтобы больше не болело.
  И Главная-они останавливается и заходит в больницу, место, где помогут. Она говорит: "Седьмой сломал руку", и это - седьмой-сломал-руку, и им говорят: сядьте-ожидайте. И они садятся в кресла - белые и одинаковые для всех, но Главная говорит, что седьмой должен идти. Они-я должен идти, пока остальные сидят.
  И ему страшно. Дверь за ним закрывается.
  Джона спит и видит сон.
  Рой умер, знает, а Джона - без Роя - жив.
  Он плачет во сне, а в Рое не плакал никогда, не было необходимости.
  
  ***
  Харди старается не получать писем, но в этот раз никак не выходит сделать вид, что не заметил, потому что письмо приходит на ту почту, что была привязана к отданному Лэни стражу.
  Адрес этой почты известен всего двоим.
  В этот раз, разумеется, Микаэль.
  Он пишет своим зловещим тоном старшего, страшно влиятельного брата, к тому же графа (почти герцога).
  "Что ты натворил, Харди? Почему меня спрашивают, насколько я тебя ценю и буду ли ценить отдельными частями?"
  Харди думает: о, чёрт (он конечно, древнее мифологическое создание периода докосмической Терры, но был бы теперь как нельзя кстати).
  "Я сейчас же сделаю вид, что меня не существует в природе," - торопливо обещает.
  Но куда он денется с космического корабля?
  Возникает желание начать озираться по сторонам и проверить каюту на предмет 'жучков.'
  Он открывает "Самую Подробную Карту Обитаемых Миров Вселенной" авторства мистера Споквила и тыкает наугад куда-то в район глубокой, как задница жирафа, окраины.
  И объявляет:
  - Джона, мы летим на Титебу. Будем изучать... Будем изучать брачные обычаи каннибалов тропических лесов!
  Джона не спешит выражать восторг.
  Каннибалы же Харди кажутся куда более милыми созданиями, чем те лица, которые смеют писать Мику такие вот письма. Мик уже немолод. Он же чертовски древний! Его нельзя так волновать!
  Харди, откровенно говоря, и каннибалы-то не особенно нравятся...
  Но он решает: каннибалов тоже нужно изучать.
  Чем они хуже?
  
  ***
  На фото рыжеватый сопляк, которому едва-едва к тридцати, такой, чуть молоко на губах обсохло.
  Или как это там? Терранские женщины же кормят своих детей молоком?
  В общем и целом, это сопляк.
  Вертит его голографический портрет так и этак. Немного напоминает своего старшего брата, но тот - сноб и надменный подлец, а этот выглядит так, будто только сейчас навоз с копыт отряхнул.
  Однако. Рядом с ним телепат экстра-уровня. По документам это его племянник, но у сопляка нет племянников-телепатов. Согласно отчёту, телепату шестнадцать лет, но тут и полному идиоту понятно, что никакие не шестнадцать, а вполне себе телепат с подготовкой телохранителя первой, а то и высшей категории. Микаэль, разумеется, позаботился о безопасности своего младшенького.
  Такие ребята много берут за свои услуги, но купить-то можно любого.
  Да, пожалуй... Купить - лучшее решение.
  
  ***
  Как ни стыдно признавать, Харди сентиментален. Самую малость.
  Сентиментальность - штука довольно поганая, потому что ничего общего с милосердием, скажем, не имеет, а так - бесполезная финтифлюшка. И вот, имея эту сентиментальность за пазухой, Харди всё думает, думает о своих кошачьих любовниках: как им там, за решеткой? не организовать ли передачку? консервов с тунцом и сушеной утятины? А то вдруг их там, бедняг, голодом морят.
  Он наводит справки - уже с безопасного расстояния, покинув корабль с его яблоневым садом, кварталом Красных фонарей и бесконечно прекрасным письменным столом.
  Он делает осторожный запрос, через сутки получает не менее осторожный и очень формальный ответ, читает.
  И опять безудержно хохочет.
  Они сбежали.
  Судя по всему - просто пропали из своих камер. Возможно, ушли через систему вентиляции. Кошки же, ну! Что за наивность!
  
  ***
  Джона не так глуп, как кажется тем, кто на него смотрит и про него думает.
  Думают про него меньше, чем можно было бы ожидать, потому что существ вокруг много, и они, бывает, пялятся. И вот они если и думают, то пренебрежительно и поверхностно, и это неплохо.
  Джона теперь много-много читает: и в Глобальной сети, и в головах всех подряд, и узнаёт, что такие как он содержатся в специальных местах. А Джона - он полагает - терпеть не может специальные места.
  Он проходит несколько тестов и узнаёт, что он хороший телепат, очень хороший, и поэтому всегда сможет сделать всё себе удачно, если только не наткнётся на такого же хорошего телепата.
  Джона решает и дальше держаться Харди Квинса (впрочем, тот как раз сам вцепляется и держится Джоны, и его сознание всегда приятно жужжит и гудит).
  
  ***
  Титеба - бесконечное зелёное море.
  Она жаркая, влажная и богатая на всё и вся: тут огромный континент, единственный на всю планету, но на нём никогда не бывает зимы. Огромный океан, тёплый, и потому в нём водятся даже чудовищные совершенно твари размером чуть не с космический лайнер. Зато на мелководье можно прокормиться, даже не имея удочки. Греби руками всякую мелочёвку, жарь и ешь, и не нужны тебе никакие высокие технологии.
  Может, поэтому на Титебе высоких технологий нет нигде, кроме одного на всю планету космопорта, мелкого, на два десятка джетов и пару пассажирских ботов.
  Харди стоит на площадке перед космопортом и щурится на яркое розовато-карамельное солнце. Про себя раздумывает, всё ли захватил. Главное, говорят, солнцезащитный крем, а остальное уже так, баловство.
  Крем он захватил.
  Ещё - всякое баловство: джиппер, заряженный по самую крышечку, чтобы хватило месяца на три непрерывной записи, хорошее импульсное ружьё, потому что на Титебе есть совсем всё, включая плотоядных динозавров, расширенную медицинскую аптечку с карманным диагностом. Полный набор сухих пайков, потому что не всегда хочется жрать морскую мелочь с отмели.
  В общем, Харди готов.
  Посмотрел на Джону: тот восхищенно вглядывался в лесную чащу, а потом заявил:
  - У местных тварей такие прикольные мысли!
  - Как бы нас сожрать? Мысли? - уточнил Харди.
  - А. Нет. Интересней. Они трахаться любят.
  - Это ты про животных?
  - Неа. Про других. Тех, кто живёт в лесу.
  - Знать бы, тебе по возрасту вообще можно употреблять слово 'трахаться'...
  Вот что, решил Харди. Можно ведь остаться ещё на сутки или двое в местной гостинице, морально подготовиться.
  Поправил рюкзак на спине и двинулся в чащу. Восхищенный Джона двинулся следом.
  
  ***
  Однажды великое животное Тао сказало мелкому животному Тик: "Я тебя съем!" А Тик ответило: "Нет, это я тебя съем!"
  И съело Тао.
  
  ***
  Харди вот что знал про Титебу: тут есть островки цивилизации. Какие-то совершеннейшие медвежьи углы по меркам Содружества, но там можно пообщаться с приличными людьми и закупиться жратвой. Вытянуть ноги на нормальных кроватях. Ощутить себя человеком, местам даже разумным.
  Карту Харди тоже прихватил. И знал, что до ближайшего островка - три дня ходу, если не особенно торопиться, но путь пролегает по территории местного племени. Местные - фиолетовые и больше похожи на лосей, чем на людей, и всё же - гуманоиды. Прямоходящие, двурукие, способные на членораздельную речь и своими корнями уходящие в генетические эксперименты двадцать третьего века. Формально-биологически у них два пола - мужской и женский, но в культурном смысле имеется ещё и третий - "промежуточный", и вот с ним совершенно ничего не понять.
  Ни один из исследователей (из тех, которых не успели съесть; а, шутка; или не совсем) не сумел не то что пообщаться с представителем этого таинственного пола, но даже и узнать, чем этот пол отличается от остальных.
  Ясно было только, что "третьеполые" за людей не считаются. Но за кого же тогда?
  Харди не надеялся разрешить эту загадку.
  Он помнил, что Мик опасается получить посылку с какой-нибудь важной частью тела Харди. И ещё: на Титебе нет доступа к Глобальной сети нигде, кроме космопорота. И полиции нет тоже.
  
  ***
  Рой - это не только "что", но и "как".
  Рой - это свободно, легко и без страха. Рой ничего не боится, потому что Рой бессмертен: пока есть Рой, смерти нет; когда есть смерть, нет Роя.
  Поэтому Рой всё может.
  Джона помнит, как Рой сам себя воспроизводил: чтобы делать себя дальше в будущее, в Рое обнимались, гладились, прижимались друг к другу и друг другу делали хорошо. Джоне тоже делали, хотя именно он тогда воспроизводить Рой не мог.
  Теперь Джона знает, что это дело называется - секс, и согласно написанному в книгах секс - дело хоть и приятное, но большей частью стыдное.
  Джона не согласен.
  
  ***
  Идти приятно ровно до того момента, пока Харди не наступает в цветок-ловушку. Это не больно, цветок захлопывает свою пасть аккуратно, даже деликатно, с ласковым щелчком, но щиколотку в кожаном сапоге охватывает крепко и надёжно.
  Харди в первый момент даже не понимает, что это всё серьёзно.
  Он изумленно смотрит на свою ногу, утопающую в алом легкомысленном соцветии и думает, что вот же штука.
  Потом ещё минут десять он безуспешно дёргает ногой и тогда понимает, что соцветие это будто бы из металла - ни на дюйм ногу сдвинуть не выходит. Он решает, что придется такую красоту все же уничтожить, и достает импульсник. Импульсный заряд растению безразличен. Оно даже не вздрагивает, а вот ноге неприятно.
  Харди достаёт нож и велит Джоне этим ножом добраться до мясистого стебля и попытаться его срезать, и Джона пыхтит, ползая на коленках, и долго пытается стебель пилить...
  Растение свои челюсти не разжимает.
  Но вот что Харди упустил: в пасти растения есть желудочный сок, кислота, переваривающая попавшее в пасть животное. Так вот, когда Харди про эту тонкость вспоминает, желудочный сок успевает уже прилично разъесть его сапог.
  
  У Харди в теле нет ни единого импланта.
  Ни единого.
  У него даже в зубах ни одной пломбы, потому что он следит за зубами, чёрт их подери, и в любом случае постарается не позволить что-нибудь в себя впаять. Мик над ним смеётся. Харди шлёт его в задницу.
  У самого Мика есть, разумеется, стандартный мозговой шунт, который обеспечивается присутствие на собраниях Парламента в режиме реального времени из любой точки Вселенной. Ну и, как рассказывали Харди, порнушка через этот шунт тоже весьма горяча.
  Кроме того, у Мика улучшенное сердце: и то правильно - людям его рода деятельности приходится ведь так много врать, что это, вероятно, изрядная нагрузка на ум, честь, совесть, сердце и желудок. Кстати, о желудке. Мик утверждает, что в желудок у него вшит фильтр, не позволяющий ему опьянеть или быть отравленным политическим оппонентом. А после крушения шаттла пять лет назад Мику заменили правый бедренный сустав и лучезапястный сустав левой руки.
  Так что Мик - Франкенштейн, а Франкенштейн - чудовище.
  Не то чтобы Мик...
  Харди нравится думать, что его собственное тело принадлежит только ему, что он не автомобиль, к которому при необходимости просто прикрутят какую-нибудь штуку ради повышения функциональности.
  Мик называет Харди луддитом.
  Харди называет Мика Франкенштейном, но следует признать, что Харди вообще окружают сплошные Франкенштейны. Прикручивают и прикручивают к себе всё новые и новые детали.
  И вот теперь у Харди огнём полыхает ступня медленно растворяющейся в кислоте ноги. Огнём полыхать - безумно больно. Он вколол анестетик, но слишком уж медленно растекается онемение.
  - Джона, - говорит он. - Если помощь всё же успеет вовремя, не позволяй им пришить мне новую ногу. Пусть приставят деревянную штуку. Палку. Буду ковылять, как пират. Мы с тобой заведем шхуну и будем бороздить моря. Ага?
  Джона продолжает бессмысленные попытки спилить этот сраный цветок, но цветок, вероятно, изготовлен из синтестали. На зелёном стебле ни царапины.
  Джона в панике.
  Харди нажал тревожную кнопку в своём джиппере минут пятнадцать назад (а по ощущениям - так годы уже прошли), но его честно предупредили - служба спасения держит только два джета и из тех один в ремонте.
  А они с Джоной далеко ушли, миль сто пятьдесят уже преодолели.
  Харди решает, что, если успеют спасти и он не умрёт от потери крови или заражения раньше, то закажет себе деревяшку у лучшего краснодеревщика из Центра. Чтобы там всякая резьба и финтифлюшки. И заведёт говорящую птицу.
  
  ***
  Микаэль Соммерсет хорошо знал своего брата (настолько хорошо, насколько можно знать человека, который на твоих глазах взобрался на самую верхушку небоскрёбного дерева и оттуда свалился исключительно из желания подтвердить какую-то свою теорию).
  И знал, что не следует его недооценивать.
  Если он сказал, что справится, то, очевидно, справится. Но кроме прочего Микаэль привык автоматически рассчитывать сопутствующий ущерб и прекрасно понимал, что представление Харди о том, что считается за "справиться" - это не совсем то, что за "справиться" считает сам Микаэль.
  Например, Харди склонен не учитывать то, сколько рук ему придётся сломать в процессе. Сколько сотрясений своих бедных авантюрных мозгов получить. И он ведь - совершенно беззащитный. Генотип у него, конечно, превосходный, папенька на отпрысках никогда не экономил. Но.
  Микаэль думает, что хорошо бы было Харди запихнуть в стеклянную клетку лет на десять, чтобы у него там в мозгах постепенно встало на место, устаканилось, и эта тяга к авантюрам куда-нибудь делась.
  А так он должен сидеть в своём кабинете и гадать: братец не отвечает потому, что его уже поймали и как раз сейчас разбирают на части, или потому, что занимается сексом с какой-нибудь грудастой аборигенкой на краю Вселенной?
  Микаэль надеялся на последнее, но в силу занимаемой должности не мог рассчитывать на везение.
  Он нажал кнопку и сказал Лойс:
  - Мне нужно знать, где сейчас находится мой брат. Именно сейчас, и меня не интересуют гипотезы и предположения. Только достоверная информация.
  Лойс, искосимбионт, отозвалась вежливо и холодно, как все эти искосимбионты:
  - Будет сделано, сэр. Полагаю, потребуется что-то около полутора часов.
  Её белковый носитель резво застучал коготками по инфопанели.
  Мик старался не думать о Харди, но думал. А нужно было - о грядущем первом чтении годового бюджета и том, что сэр Крэйсли, разумеется, подсиживает. Но кто тут ещё кого пересидит.
  
  ***
  Харди старался не представлять, как там, в цветке, сейчас медленно расползается его плоть. Как там, должно быть, воняет.
  Как его кости в конце концов обнажатся...
  Интересно, эта дрянь и кости ест? Или сплюнет? Или?...
  Джона всхлипывает.
  Харди на самом деле тоже, но строго говорит ему:
  - Эй, прекрати. Это ведь не твою ногу сейчас старательно переваривают. С тобой всё хорошо. Документы у тебя есть, просто будь осторожен. По документам ты уже имеешь право самостоятельно передвигаться по большинству планет, и у тебя есть доступ к моему банковскому счёту. Я внёс тебя в список доверенных лиц. Так что ничего, проживёшь.
  Но Джона икает и развёл сопли.
  И отвечает:
  - Не хочу.
  Ну, Харди тоже много чего в жизни не хочет. Например, погано, когда твою ногу заживо переваривают. Даже если вколол себе стандартный анестетик из аптечки, всё равно ж...
  Нет, этого Харди точно не хотел никогда.
  
  ***
  Джона одно не понимает: почему что-нибудь случается. Зачем?
  Он читал в одной книге, что люди должны страдать, потому что грешны, но за собой Джона никакого греха не знает, потому что он никогда никого не убивал и не ест мясо настоящих животных.
  Так почему?
  Вечно со всеми что-нибудь случается, и они тогда начинают умирать, а Джона знает, как люди умирают.
  Им сперва больно и холодно, потом просто больно, а потом останавливается сердце, но мозг еще продолжает некоторое время жить, и в нём всякие там чудовища заводятся.
  Джона это знает, видел.
  
  ***
  Харди неотрывно смотрит на часы в джиппере. Минуты едва-едва перетекают из одна в другую.
  Всё это время, хотя он и не чувствует уже особо, его нога делается мутной вонючей кашицей (он так полагает, но точно не знает - ему же не видно).
  И то, что Джона все это время тихо плачет, положения не улучшает.
  И Харди даже вроде как отрубается разок, или, может, задрёмывает от анестетика, и поэтому пропускает момент, когда вокруг что-то меняется.
  Не сразу замечает, что лес вокруг вдруг как-то стихает, будто бы замирает. Эти проклятые кузнечики размером с ладонь прекращают пиликать, а птицы замолкают и больше не свистят.
  Небо уже вечернее, синее в основном и оранжевое по краю...
  Эти подходят бесшумно. Харди видит их тёмные силуэты, проступающие из ещё более тёмного леса. И у них есть рога. Большие, но изящные, ажурные. И сами они изящные, высокие и тонкокостные.
  Их трое, они подходят ближе, и Харди вцепляется в руку Джоны, а Джона перестаёт всхлипывать.
  Пришельцы целиком покрыты нежнейшей фиолетовой шерстью, скорее даже пушком, а одеты только в набедренные повязки из ткани, в которой Харди узнаёт брезент спальников из стандартного военного набора.
  Один из пришельцев издает нечто среднее между птичьей трелью и мурлыканьем, и джиппер усердно трещит, пытаясь перевести...
  Мурлыкающий щёлкает длинными узловатыми пальцами, и цветок распахивает пасть.
  Харди в эту пасть заглядывает, изворачивается и блюёт в траву, умудрившись не уделаться с ног до головы.
  Но его мягко подхватывают под мышки и куда-то тащат. Он ещё пробует пинаться, но Джона в его голове говорит: 'Это ничего, они хорошие. Они только хорошего хотят.'
  'Потрахаться?' - уточняет Харди, припомнив недавний разговор.
  'Нет. Они ещё лучше.'
  Что может быть лучше хорошего траха?
  
  ***
  
  Оно выпрямляется во весь рост, потрясает копьём.
  Говорит:
  - Я люблю тебя.
  И тогда начинает любить...
  
  ***
  Харди теперь уже совсем не больно, и, он думает, это потому, что у него теперь нет ноги. Но точно он не знает. Он хихикает, и ему кажется, будто он объелся мыла и теперь выдувает мыльные пузыри с каждым смешком. В горле от смеха щекотно.
  - Это не так. Ты не объелся мыла, - перебивает его смех Джона, который вообще понимал бы, о чём речь. - И нога на месте, я видел. Её обмазали какой-то штукой, но она там, никуда не делась.
  Харди думает, что для подростка Джона довольно скучен.
  Вот сам Харди в шестнадцать лет придумывал чрезвычайно смешные штуки. Например, ту, с кошкой и преподавателем базовой лингвистики Содружества. Кошка была довольно крупная, сторожевой породы, а преподаватель - напыщенный сноб, но мелкий и из грызунов. Не мышь, конечно, но тоже смешно.
  Ещё раз хихикнув, Харди заснул.
  
  ***
   Микаэль считал себя человеком хладнокровным - и это было важной составляющей его компетентности, а он был весьма компетентен в политической деятельности.
  И вот сейчас он думал о Лойс.
  Лойс - интересная. Она работает у Микаэля ассистенткой уже шесть лет, и за это время ни разу ни в чём не ошиблась. Ей, в общем, не положено ошибаться. Наверно. Лойс - искусственная личность, сознание, перенесенное в симбиотическое тело. Лойс, собственно, симбионт Стэна, но Стэн в этом дуэте не главный. Сама Лойс ласково называет Стэна своей палкой-хваталкой, а Микаэль за столько лет так и не составил о Стэне какого-то определенного мнения. Лойс он знает достаточно хорошо. Она умна, что естественно для искина, а ещё - саркастична и едка, что, в общем, не характерно. К тому же достаточно вздорная в тех случаях, когда это не мешает делу - но момент она чувствует хорошо.
  Как она выглядит?
  Ну, Микаэль на самом деле точно не знает. Она иной раз сияет нимбом вокруг головы Стэна, а иной - этакие щупальца, вроде водорослей, между лопаток Стэна. Целиком же она за шесть лет так и не показалась.
  Сперва было достаточно неловко общаться с Лойс, глядя в мелкое, довольно стандартное лицо Стэна. Он определенно млекопитающий, но метис, и у него мелкие зубки, мелкий носик, мелкие глазки.
  И он к тому же мужского пола, а Лойс - женского. Микаэль никогда не удавалось толком представить, каково это - жить с симбионтом. Это как голоса в голове? Или как вечный сосед по комнате? А возможен ли секс между симбионтом и носителем? Микаэль не знает, а спрашивать, разумеется, не станет ни в коем случае.
  Стэна он, впрочем, понимает: Лойс поддерживает ему жизнь. У него синдром генетической недостаточности второго хромосомного ряда, и без Лойс он просто прекратит дышать. При таких условиях жизнь с симбионтом - единственный выход, и тут уж приходится смиряться с неудобствами. Впрочем, Микаэль не об этом сейчас должен думать, и не о братце, который где-то там...
  - Сэр, - поднимает голову Стэн. - Лойс считает, что может достаточно уверенно утверждать, что...
  - Где он?
  - Он пропал на Титебе пять часов назад.
  Микаэль грязно выругался.
  Стэн терпеливо склонил голову.
  - Мы имели смелость запросить спасательный отряд от вашего имени. На самой планете ресурсов для поисков нет, так что пришлось сделать запрос на мобилизацию отряда с орбитальной станции. Они сумеют приступить к поискам через шесть стандарточасов.
  Микаэль снова грязно выругался, а потом ответил:
  - Спасибо, Стэн. Спасибо, Лойс.
  
  ***
  Харди проснулся раз и другой, но в целом не очень понимал, что с ним и как, и, главное, где.
  Моргал в потолок - это была какая-то хижина, и на соломенном потолке сидела ящерица. И снова засыпал.
  А на третий раз проснулся от того, что у него нестерпимо чесалась пятка. Левой ноги, хотя он хорошо помнил, что левой пятки у него быть не должно. Он торопливо сел и запутался в одеяле, в которое был замотан до самого подбородка, но, ругаясь, в конце концов выпутался и сбросил на пол...
  Нога была на месте, хотя и облепленная какой-то дрянью вроде глины до самого колена. И вот под этой растрескавшейся коркой всё и чесалось, и зудело, и требовало чесать до крови. Харди принялся сколупывать грязь и с наслаждением тереть кожу, нежную и новую, как у младенца.
  Потом огляделся по сторонам.
  Это и на самом деле была хижина, притом самая примитивная. Кроме высокого лежака в ней из обстановки имелись только циновка на земляном утоптанном полу и что-то вроде грубого очага в центре, впрочем, нерастопленного, а о том, что это именно очаг, догадался по солидному слою золы.
  На потолке ящерицы не обнаружилось, зато сидел огромный и какой-то совершенно недоброжелательный паук - Харди насчитал у него двенадцать ног, каждая из которых была мохнатой и омерзительной. Харди решил с этим пауком быть поосторожней.
  Он сам, кстати, был абсолютно голым, что нервировало. Замотавшись в одеяло - по сути, кусок какой-то грубой ткани - он вышел из хижины.
  За ее пределами стояло утро.
  И, как ни странно, довольно шумное. Удивившись, он шагнул обратно в хижину и присвистнул: в той царила тишина. Дырявые стены из чего-то вроде тростника-переростка и полная звукоизоляция.
  Харди решил пока что не слишком удивляться, а сперва всё выяснить - чтобы потом удивиться насчёт всего скопом.
  Вышел обратно и увидел Джону.
  Лосеобразные туземцы сновали туда-сюда, о чем-то переливчато переговаривались, чем-то были заняты, а Джона сидел у костра и хлебал из миски какую-то бурду. Обернулся и приветливо махнул ложкой.
  Дескать, иди сюда, тут кормят.
  Харди, придерживая свою импровизированную тогу, подошёл и тут же получил свою порцию бурды.
  Очень вкусной.
  
  ***
  Говорящие - говорят. Слушающие - слушают. Но не говорящие и не слушающие погружаются в несуществование.
  Слушай или говори.
  
  ***
  Джиппер Харди возвратили после завтрака. А с ним - штаны, и футболку, и рюкзак, и всему этому Харди чрезвычайно обрадовался. Он включил джиппер и наконец сказал:
  - Спасибо.
  А ему ответили:
  - Мир есть любовь.
  Надо же, а ведь обещали, что будут каннибалы. Не то чтобы Харди жаловался. Его, ей-богу, всё устраивало, но всё же. И Джона ушёл смотреть что-то там, о чём он довольно бодро договорился на пальцах.
  - Вы восстановили все мягкие ткани. Кожа, мышцы. И никаких шрамов. И у вас звукоизоляция на хижине.
  На него поглядели этими их золотистыми глазами с красивыми вертикальными зрачками - удивленно.
  - Что ж мы, дикари какие? - спросили. - Мы, конечно, живем в изоляции, но все свои потребности обеспечить в состоянии. И рады помочь тем, кто оказался в беде.
  - Но... Но ведь находили обглоданные тела... Кости...
  - Так это всё цветы-охотники. Вам повезло, вы столкнулись с детенышем. А есть ведь взрослые, они способны проглотить вас целиком.
  - О.
  Харди теперь уже внимательно оглядел своего собеседника. Или собеседницу. Или...
  - Третий пол?
  Показалось, что собеседник рассмеялся. Это был такой фыркающий, слегка изумленный звук.
  - Ну, если пожелаете. Я - Лари. Я тут почти главное.
  - Харди Квинс, культуролог. Это...
  - Учёный.
  Лари кивнуло.
  - Да. Исследую культуры народов Вселенной.
  Лари качнуло рогами. Потом снова издало нечто фыркающе-непереводимое.
  - Мы стараемся не становиться объектом исследования. Мы намеренно отгородились от мира, потому что хотели бы сохранить свою культуру в неприкосновенности. Мы её очень ценим.
  Харди постарался выглядеть как можно более дружелюбным.
  - Я вовсе не намерен нарушать вашей неприкосновенности. Я всего лишь собираю фольклор. Священные тексты. Сказки. Вот это всё.
  Лари дернуло ушами и пожевало воздух, глядя на Харди с изрядным сомнением.
  - Когда люди Содружества приходят на крайние миры, они делают всех живущих рабами своих совершенно ненужных штуковин. Порабощают. Поедают. Перемалывают. Делают похожими на себя.
  Джиппер подавился каким-то словом.
  Харди поднял руки, надеясь, что открытая ладонь и в этом мире символизирует открытость намерений.
  - Я не сотрудничаю с государствами. Я всего лишь путешественник.
  
  ***
  Люди хотят быть счастливыми. Животные счастливы от рождения столь же, сколько беспамятны и безмятежны в незнании.
  А люди - знают. Многие знания умножают скорби. Многие скорби приближают смерть.
  Счастливый человек вечен, несчастный уходит в небытие. Люди обязаны быть счастливыми.
  
  ***
  Микаэль злился.
  Он вообще злость предпочитает волнению и страху, потому что злость хотя бы можно выплеснуть: сломать там что или швырнуть дротик в стену. Дротик, конечно, виртуальный и стены не пробьёт, но всё же.
  Шесть стандарточасов.
  
  ***
  Видимо, его руки пришлись по душе - мягкие пушистые ладони их обхватили и долго держали, не отпускали. А потом Лори снова пожевало воздух и качнуло рогами:
  - Ладно. Оставайся, сколько пожелаешь. Моё место сна - твоё место сна, и от моей еды кусок - твой.
  - Спасибо, - искренне ответил Харди, потому что это гораздо лучше и полезней, чем быть съеденным каннибалами.
  Он встал и пошёл по деревне. И задавал вопросы, и на них даже отвечали.
  Они называли себя людьми, разумеется, а Харди им был "ноно" - джиппер предложил в качестве перевода "смешной малый" и "зверь неведомый".
  Харди решил тогда их про себя называть "лосями", чтоб было не так обидно.
  Так вот, лоси третьего пола жили обособленно от остальной общины, вели странное высокотехнологичное хозяйство на базе собирательства и крайне примитивного подсечно-огневого земледелия. Питались исключительно растительной пищей и лечили любые болезни, кроме разве что смерти, этой своей грязью, в которую требовалось окунуться целиком или только пострадавшей частью тела.
  Харди попробовал взять этой глины на анализ, но на него фыркнули - и не стал.
  Были у них и средства связи на дальние расстояния: дощечки или глиняные таблички, и вот по ним следовало выстукивать какую-то морзянку, и ждать ответа - такого же стука из нутра этой дощечки. Харди к тому времени уже изнывал от любопытства. Но тут уж - нарывался на очередное фырканье и вспоминал, что это племя, может, и не каннибалы, зато цветочки у них...
  Потом ещё - они совершенно ничего не стеснялись. Мылись, вычесывались и даже ласкали друг друга у костров, разбросанных здесь и там по деревне, а рядом возились дети, и дети были довольно нелюбопытны и слишком серьёзны для детей. Они изредка останавливались, чтобы поглядеть на Харди издалека, но в целом интересовались им мало. А самих детей было, кстати, как-то уж слишком много. Джона, что любопытно, тоже в основном молчал, держался совсем рядом и осматривался с какой-то робкой настороженностью. 'Что не так?' - хотел спросить у него Харди, но всё забывал, отвлекаясь.
  Потом вот ещё: джиппер ведь болтал без умолку, и Харди думалось, что он, может, в конце концов перегреется и сгорит от усердия. Потому что - серьёзно - эти люди ни на минуту не умолкали.
  Они говорили о том, как сильно друг друга любят. Как им приятно, когда их чешут между ног. Как здорово есть эту замечательную кашу. Как им не нравится, когда зима, и холодно, и всё время один сплошной дождь. Как сегодня хорошо, и как хорошо было вчера. Как они ходили в деревню и там приобрели замечательные фрукты и ещё более замечательные овощи. Как живущие в деревне люди дики, но всё равно нравятся. Как хорош мужчина по имени Дио, какие у него замечательные рога, и какое хорошее от него должно быть потомство. Как в деревне подрались две женщины из-за одного мужчины, и как этот мужчина их пытался разнять, но сам получил по рогам. Как в прошлом году удалось переспать с этим самым мужчиной и теперь вот скоро родятся очень хорошие дети.
  Харди слушал-слушал, а потом взял - и отключил джиппер.
  И ушёл туда, где Джона восхищенно разглядывал каких-то кроликов в маленьких чистеньких корзинках. Те преспокойно жевали траву и из корзинок не разбегались.
  - Тут хорошо, - сказал Джона. - Тут все друг друга любят. Хочу как здесь.
  Харди тоже поразглядывал кроликов, а потом ушёл глубже в лес, чтобы поразмыслить в тишине. Глядя под ноги, разумеется. Он по-прежнему любил эти ноги и не хотел с ними расставаться. Даже временно.
  В лесу было тихо. То есть, конечно, поскрипывали местные странные птички и трещали цикады-переростки, но зато не трещали люди. И Харди выбрел на какую-то аккуратно вытоптанную полянку и уселся на скамеечку, вырезанную со вкусом и заботой о тех, кто на неё сядет. Она, правда, рассчитана была на более... лосеобразное тело, но и так было на удивление удобно и приятно.
  И задумался.
  
  ***
  Микаэлю доложили, Харди там, откуда он подавал сигнал бедствия, не оказалось, а вокруг сплошь - племена каннибалов.
  Готовьтесь морально, граф.
  
  ***
  Задумался накрепко: его всё в этом странном племени смущало. И звукоизоляционный барьер его изумлял меньше всего остального. Скорее, вот что - он будто бы попал в добрый детский мультфильм, где все такие открытые и непосредственные, и живут будто бы раю, в котором не знают ни стыда, ни болезней, ни серьёзных проблем. Посреди райского сада, окруженного плотоядными цветами размера достаточного, чтобы проглотить взрослого гуманоида. И совершенно непонятно, чем обусловлена искусственная изоляция одного пола от других. И хорошо бы было, конечно, навестить деревню, в которой живут мужчины и женщины этого народа.
  И...
  - Учёный... - задумчиво сказали.
  - Учёный, - подтвердил Харди. - Я вовсе не желаю причинять племени какие-либо неудобства.
  Этот лось был выше прочих и рога его ветвились особенно густо.
  По всей видимости, глава племени или...
  - Глава, - согласилось. Вот же глупость - в языке Харди нет средств обозначения третьего пола. - Глава, вождь, администратор, главный шаман - как ни назови. Меня зовут Гли. Тебе нравятся мои люди?
  - Они... приятны, - дипломатично ответил Харди.
  - Они счастливы.
  - По всей видимости. И они очень много говорят.
  Раздался фыркающий звук, который Харди решил считать смехом.
  - Счастье говорит, несчастье - молчит. Всё должно быть сказано, чтобы существовать. Слова определяют форму предмета, чувства и события. Слова - как сосуд для воды. Вода сама по себе бесформенна, и только кувшин делает ее пригодной для использования. Так?
  Харди кивнул. Джиппер всё записал, разумеется.
  - У меня в племени уровень счастья - приблизительно восемьдесят семь процентов. И я думаю, это не предел.
  Харди нахмурился.
  - Смысл существования человека - достижение счастья?
  - Да. Через любовь. Понимаешь, у нас, у третьих, в мозгу есть специальный участок, которым мы любим. А у мужчин и женщин нет. Им сложнее. Они не очень понимают, как это - любить. И потому не могут быть счастливы целиком и всегда, только частями и редко.
  - Поэтому вы живёте отдельно.
  - Мы живём отдельно и растим всех детей нашего народа в любви. Рождаются они тоже большей частью у нас, женщины рожают редко, а мы - часто.
  Харди не удивился: ему по роду деятельности приходилось сталкиваться со всякими дивами дивными. Но он очень внимательно поглядел на своего собеседника.
  - Вы рожаете почти всех детей для племени, воспитываете их и любите. А потом отдаёте в племя, так?
  - Да.
  - И всегда всё проговариваете вслух.
  - Мы всё друг о друге знаем, всегда. И поэтому принимаем друг друга такими, какие есть. И любим друг друга. Поэтому мы счастливы. Счастье - жить одной жизнью.
  - В справочнике написано, что вы каннибалы.
  - Справочники пишут те, кто совершенно ни в чём не разбирается, только и может - писать справочники.
  Харди ещё подумал:
  - То есть вы нас с моим другом не съедите?
  Снова засмеялись.
  - Твой друг мне интересен. Сейчас позову сюда. Мы пока не знакомы.
  Харди продолжал разглядывать Гли. При ближайшем рассмотрении от собственно лося там было мало. Большие миндалевидные глаза были скорее человеческими, если бы не отсутствие белка и странно сияющее золото радужки. Удлиненное лицо издали напоминало лосиную морду, но в целом было вполне гуманоидным, пусть и с длинным широким носом и мягкими большими губами. И, конечно, этот фиолетовый пушок...
  Нет, теперь это лицо казалось Харди вполне привлекательным.
  - Что будет с нами? Я очень благодарен за вашу помощь, но хотелось бы...
  - Отправитесь своей дорогой в любой момент, когда решите, что достаточно поправились. А за помощь благодарить нужды нет - мы всегда помогаем тем, кто оказался в беде.
  
  ***
  Человек, которому по долгу службы положено было разбираться со всякой херней на этой сраной планетке, подумал, как его чертовски задолбали эти сраные туристы. Лезут и лезут. Мёдом им тут намазано?
  Все знают, что на планетке живут люди совершенно дикие и по праздникам друг друга едят. Может, даже и не только по праздникам.
  И хорошо бы присвоить планете статус закрытой, и пусть эти твари хоть под ноль друг друга выжрут. Если они там промеж себя питаются, то это их личное дело. Но когда затронуты интересы граждан Содружества, тут человека срочно выпинывают из кресла и велят этих безголовых граждан спасать. А в кресле так хорошо сидится.
  Сраные граждане. Сраные дикари.
  Человек сидит в салоне спасательного джета и раздраженно разглядывает грязный пол.
  С ним рядом сидят ещё десять таких же раздраженных людей. Джет низко гудит. Высота небольшая, всё как на ладони...
  Ну, найдут они кости. Толку-то?
  
  ***
  
  Джона вывалился на поляну взъерошенный и с этим чистеньким кроликом в руках, и раскрыл рот, чтобы сказать что-нибудь радостное.
  А лось Гли подняло руку и воскликнуло:
  - Телепат!
  И Джона, продолжая улыбаться, осел на траву.
  - Телепат... - растерянно подтвердил Харди. - А вы... Вы с ним что...
  - А я тоже, - ответило Гли. - Телепат. Я, понимаешь, думала, что всего лишь подчищу вам с ним воспоминания. Чтобы вы тоже рассказывали, как спаслись от злющих каннибалов. У нас тут свой мирок, нам здесь хорошо, мы счастливы. Я отвечаю за своих людей, а моим людям нужно, чтобы никто им не мешал жить. Чтобы никто к нам не лез. В особенности с этими вашими...
  Джиппер что-то прокряхтел.
  - Но - телепат, дьяволы побери! Неслабый телепат, и ты с ним связан! И эта ваша нить не даст ничего исправить! У него мозги ребёнка, ему здесь нравится... Он может остаться. Он скоро всё забудет. Может даже, станет советником через цикл или два... А ты? Ты хочешь остаться? Ты же ведь не особенно счастлив. А у нас - будешь.
  - Что с Джоной?
  - Спит.
  Харди поднялся со скамеечки. Гли - тоже. Эти лоси - они ж высоченные. Размером с дом. Или, может...
  Всё небо заслоняют.
  - Я никому ничего не скажу. У вас здорово, да. И я очень благодарен. Не буду ничего и никому про вас рассказывать, честное слово!
  - Ты хороший человек. Очень обидно. Телепаты к нам ни разу не приходили. Но ведь нельзя тебя отпустить - есть и другие телепаты. Ты же совсем беззащитный, вся твоя память у меня на ладони. И тебя ищут. Вернее, тело. Твои сородичи не верят, что ты всё ещё жив. Так что, остаёшься? Нет. Конечно, нет. Ты ведь сбежишь. Никогда никого не случалось убить. Ни разу. Три цикла живу, а так никого и...
  Харди продолжал пятиться. У него под рукой не было шокера, а джиппер только и мог - похрипывать и сыпать словами. Нужно было завести нового 'стража.'
  Нужно было...
  - Может, и не нужно? Честное слово, я умею хранить секреты. Просто, знаете, мне как-то не особенно хочется... Мне всего тридцать. Обидно ведь.
  - Это не больно.
  Длинные-длинные руки, почти что лапы - с длинными острыми когтями, протянулись. Это существо размером с дом способно ведь убить одним движением. И эти рога.
  Но медлили.
  У Харди в руке джиппер, и он его прицельно швырнул, попал в лосиный лоб, но Гли даже не вздрогнуло.
  А потом грохот.
  Ну, или Харди так показалось. И он спросил себя: это так умирают? Это - смерть?!
  Но ему прокричали:
  - Эй, придурок! Беги! Приятель твой жив! Мы его взяли! Давай сюда!
  Харди побежал, и слышал глухие хлопки выстрелов, и кричал:
  - Не стреляйте! Не стреляйте! Не нужно никого убивать!
  Его схватили за руки и втащили в нутро спасательного джета. Там оказалось тесно и воняло застарелым потом.
  - Чудик. Они ж тебя убить хотели.
  - Это потому что я несносный. Я, знаете, всех раздражаю.
  Джет завис, готовясь к маневру. Стоя у распахнутого люка, Харди нашёл глазами Гли и громко подумал: 'Я ничего никому не скажу. Я напишу, что вы тут разбираете людей по частям и заживо поедаете. Но вот что: вы ведь не можете прятаться вечно. Однажды мир постучит в ваши двери. А когда мир стучит и ему не открывают, он имеет свойство эту дверь ломать.'
  Гли смотрело и шевелило губами.
  'Я тоже училось в университете, мистер Квинс. Я знаю. Но я не обладаю роскошью планировать на века вперёд. Я всего лишь забочусь о том, чтобы моим людям хватило счастья на их жизнь.'
  Харди моргнул.
  'Ну, удачи. Серьёзно. Удачи вам.'
  И люк захлопнулся.
  
  
  Перемычка
  
  На вторые сутки по корабельному времени этот в высшей степени оригинальный, но состоятельный пассажир с мягкой улыбкой спросил у Гленды:
  - А нельзя ли сделать остановку на Эребусе? Там меня ждут два моих друга. Они тоже хотели бы воспользоваться вашими транспортными услугами.
  И раньше, чем Гленда успела сказать решительное "нет", пассажир добавил:
  - Разумеется, это будет означать, что я заплачу дополнительно тридцать тысяч магранскими. Мне кажется, это справедливая цена.
  И тогда Гленда сказала решительное "да".
  Ещё тридцать тысяч означали гарантированный недельный отдых команды после этого маршрута и - всем - солидные премиальные. А свою команду Гленда любила и хотела бы платить своим ребятам больше (они заслужили), но каждый раз платила меньше и меньше: круг сужался.
  Если раньше Содружество смотрело сквозь пальцы на существование множества не включенных в информационную систему и не оснащенных искинами корабликов, то теперь, под предлогом небезопасности этих транспортных средств, проводились натуральные облавы в полулегальных космопортах - совершенно внезапно объявлялись принудительные технические осмотры и корабли пачками отправлялись на утилизацию. Платилась, конечно, некоторая компенсация...
  И больших усилий стоило заблаговременно менять маршрут и не попадаться.
  А Эребус вошёл в Содружество одним из последних. Гленда ещё помнила "Резню свободной воли', ей тогда было двадцать, и новостные линейки она смотрела с ужасом. Она узнала, что в той резне погибли люди, множество людей - а больше ничего знать и понимать не хотела, хотя и читала лекции по истории Содружества последние тридцать лет. А Эребус и сейчас имеет статус "вольной планеты" и платит только самые необходимые налоговые взносы, и у его представителя в Сенате Содружества только совещательный голос.
  В общем, Гленда не удивилась, почему это друзья условно мёртвого виконта Соммерсета ждут его на условно цивилизованной планете.
  Гленда вообще старалась ничему не удивляться, а только радоваться тем крохам, что может урвать для своего корабля и своей команды.
  Этот человек платит пятьдесят тысяч магранскими, и пятьдесят тысяч позволят её кораблю пройти очередной техосмотр с блеском. А значит - ещё год или даже два свободного полета.
  
  Глава 6. У кольца нет конца
  
  Под ровное гудение двигателей Харди успел задремать, а проснулся от аккуратного, вежливого похлопывания по плечу.
  - Мистер Квинс, - звали его. - Мы на месте.
  Харди огляделся по сторонам: Джона хлопал глазами с самым растерянным видом, и Харди сказал ему:
  - Эй. Мы живы и целы. Всё хорошо.
  Джона кивнул в ответ.
  Харди зевнул.
  Тот человек, что его разбудил, переминался с ноги на ногу, а потом пробормотал:
  - Мистер... виконт. Вам сообщение от графа Англси.
  Харди досадливо поморщился.
  - Не нужно титулов. Мы на дикой окраине Вселенной, какие, к дьяволу, титулы?
  - Ваш брат хочет, чтобы вы вернулись домой. Предлагает вам взять отпуск и немного отдохнуть. В случае вашего согласия я уполномочен сопроводить вас до Бутанги.
  Тогда Харди пригляделся к человеку повнимательней, и обнаружил, что да, на местных он не слишком похож. Местные представители полиции набраны из выпускников бесплатных полицейских школ Содружества, обычно рекрутированы с задворков Вселенной, и потому, опять же, обычно - метисы и квартероны разных рас, и выглядят, как правило... оригинально.
  Этот же был чистокровный терранец с явно подправленным геномом и хорошим, дорогим шунтом в левой височной доле - тот выглядел скорее украшением, чем протезом.
  - Я должен подумать, - ответил Харди. Сейчас он хотел вымыться, поесть и написать Мику пространное письмо, в котором подробно выразить своё отношение к подобного рода опеке.
  Человек кивнул - с почтением, которого Харди не понимал.
  Ну, подумаешь, виконт. Он чуть не потерял ногу, и тому зубастому цветочку было начхать на то, что нога ему досталась голубых кровей.
  
  ***
  Джона не очень понимал, как у них с Харди в Рое положено и принято, но в конце концов решил, что Харди ему - старший в пирамиде, хоть пирамида и очень мала. Следовательно, Харди говорит, а Джона слушает.
  Но если Харди не говорит?
  Джона считал, что он вполне себе имеет право сам посмотреть то, чего ему забыли сказать, потому что старшие тоже ошибаются.
  А ему, как ни крути, нужно защищать своего старшего, потому что он у Джоны один и, к тому же, довольно бестолковый. А бестолковость опасна для благополучия Роя (и Харди, и Джоны).
  
  ***
  Но писать длинное письмо после душа (водяного, а не ультразвукового - та роскошь, которая доступна только в Бутанге за чудовищные деньги или на таких вот окраинах - почти бесплатно) расхотелось.
  Харди посидел на убогой койке местной задрипаной гостиницы и, подцепив джиппер к местной Сети, написал короткое: "Возвращаюсь."
  Микаэль, конечно, зря разводит суету, но Харди ему многажды обязан (особенно после того случая с секретарем Сената, герцогом Бедфордом и скунсом), к тому же слегка утомился почти умирать на каждой планете, где только окажется. Он культуролог, а не джентльмен удачи, в конце-то концов.
  Он немного поваляется на хорошей кровати, попьёт коктейлей на золотых пляжах, самую малость подпортит нервы соседям по титулу и чуть-чуть позлит брата. Так, чтобы тот махнул рукой и сказал: давай, убирайся в свои джунгли. Харди улыбнулся: покажет Джоне самый большой аквариум во Вселенной и генетически реконструированных динозавров с Терры.
  Разберёт свои записи, в конце концов.
  Ладно.
  - Ладно, - сказал человеку.
  Тот вытянулся во фрунт, прицокнул каблуком и отчеканил:
  - Капитан Лефорт к вашим услугам, сэр. Как только отдадите соответствующее распоряжение, отправимся на орбитальную станцию, челнок ждёт. На станции пришвартовано судно подобающего уровня, которое доставит вас на Бутангу в течение недели.
  Но глянул этак неуверенно: вероятно, не понимал, какой уровень будет для Харди подобающим. Учитывая общую задрипанность местной гостиницы.
  
  ***
  Джона почистил зубы, размышляя над тем, почему это убивать Харди этот странный лось (лося Джона подсмотрел в голове у Харди) считал актом любви.
  Любовь, в конце концов решил Джона, такая странная и сложная штука, что лучше о ней лишний раз не задумываться. Например, в Рое все любили друг друга, но не знали этого, а только чувствовали. В Рое Джоне было тепло и приятно, и он не думал, что где-то кто-то может существовать иначе. И тем более не думал, что обязательно произносить вслух - "Я тебя люблю." Зачем?
  Лоси всё время говорили и говорили.
  Джона решил, что это от общей неполноценности. Если не умеешь делать тепло, то хотя бы произноси всякие слова почаще, чтобы остальные думали, будто умеешь.
  Но когда Джона пришёл к этому выводу и наконец умылся, в его дверь постучали, и это был не Харди, а человек с корабля, один из тех, кто их спас.
  Лично к Джоне в дверь ещё никто ни разу в жизни не стучался (у него не было обычно личных дверей), так что ему сделалось любопытно.
  Человек был тревожен. Человек Джону побаивался, и Джона ему улыбнулся (у него пока не очень выходит, Харди говорит, что Джона похож на древнюю рыбу латимерию, когда улыбается; но уж как умеет; кому не нравится, тот всегда может отвернуться).
  - Сэр, - сообщил человек, - мистер Квинс уведомил меня о ваших особых потребностях в связи с пси-статусом, поэтому для вас приготовлена каюта тишины на корабле. Но чтобы настроить её должным образом, требуется узнать ваш пси-уровень.
  И замолчал.
  Джона понял, что от него ждут какого-то ответа, но какого? Он просто пожал плечами и вежливо ответил, как научился у Харди:
  - Вам не следует об этом беспокоиться.
  И закрыл дверь.
  
  ***
  В общем, в межпланетных путешествиях нет ничего увлекательного. Харди читал классическую древнюю литературу и смотрел старую классику плоского кино и с сожалением должен констатировать: древние имели привычку всё романтизировать и обладали очень богатым воображением.
  Например, они полагали, что в космосе возможны веселые задорные перестрелки и игра в догонялки.
  Харди решил, что да, это было бы весело. Уж поинтересней этого самого межпланетного перелёта на корабле "подобающего уровня," что организовал Микаэль.
  Корабль этот от носа до хвоста был всего метров тридцать, что означало каюты размером с носовой платок, и всё бы ничего, если бы корабль не гудел. Очевидно, он был слишком мал для того, чтобы проработать нормальную стандартную изоляцию машинного отделения, а на изоляцию по индивидуальному проекту никто раскошеливаться не стал.
  Нет, Харди не жаловался: у него была чистая, удобная кровать и возможность закрыть за собой дверь - благо, которое современный цивилизованный мир ценит очень мало, считая само собой разумеющимся. Это они ошибаются. Мир менее цивилизованный по-прежнему до концепции приватности дорос не повсеместно.
  Но вот события в жизни Харди за минувшие сутки: пожал руку капитану, позавтракал, перекинулся с капитаном парой слов относительно диких окраин, полежал на койке с джиппером, пообедал, перекинулся парой слов с капитаном (относительно диких окраин), повалялся на койке с джиппером, поужинал, перекинулся парой слов с капитаном (о том же самом), пожелал доброй ночи, спал.
  И всё это на фоне непрекращающегося гудения, и могли бы помочь беруши, но гудение это было нутряным, пронизывало корабль целиком, и кровать мелко, почти незаметно, но постоянно вибрировала.
  Джона же жаловался на то, что ему гул мешает слушать и слышать, и что от него плохо и тошно - это он с непривычки, конечно, и Харди думал, что тошнота должна через пару дней пройти... Его собственный первый перелёт тоже не отличался особой приятностью.
  Харди никак не мог ни на чём сосредоточиться. Тут к тому же были ни одного мало-мальски годного стола, а стол ведь обычно дисциплинировал и помогал привести мысли в порядок. Но не было стола, а было беспокойство. Что-то Харди упускал, но что - понять не мог.
  Гул этот... Что за драные корабли, даже на самых отъявленных контрабандистских развалюхах гудело меньше и как-то приятней.
  Так что Харди читал любовный роман народа тусу в адаптированном переводе. У тусу три пола (как, кстати, и у великого множества гуманоидов во Вселенной), и это создавало дополнительные трудности в понимании того, кто кого любит и что для достижения взаимности делает. Очень скоро Харди перестал пытаться понять, а просто с растущим изумлением следил за трудностями, вырастающими перед героем, всего-то навсего желавшим спокойно потрахаться.
  Ну и ну.
  
  ***
  Джона решил, что не любит корабли. Особенно такие маленькие.
  Они похожи на металлические коробки для лекарств, а те обычно означают чью-нибудь боль. К тому же стены корабля Джона нашёл очень тонкими и потому боялся, что если корабль наткнется на что-нибудь, то тут же развалится.
  И ещё: гудело.
  Джона из-за этого гудения ничего толком не слышал (мог бы, но нужно было тогда сильно стараться, а голова болела и болела). И потому даже не знал, кто стоит за дверью, когда в неё позвонили.
  Джона ужасно не нравилось, что он отрезан от Роя, но в свою постель его Харди не пустил и на полу своей каюты спать тоже не позволил.
  Джона вынужден был спать в этом гудении один, но не смог, поэтому теперь ужасно не выспался и хотел, чтоб не тошнило.
  Он надеялся, что за дверью Харди.
  
  ***
  Вторые корабельные сутки ничем совершенно не отличались, разве что капитан пообещал дивное развлечение: корабль должен был зайти в порт какой-то очередной сраной планетки для пополнения запасов пищи подобающего Харди уровня. Что-то там говорилось про живых лобстеров и свежие устрицы, но Харди не вслушивался. Устрицы ему были совершенно без надобности, но, вероятно, команда так не считала, потому что новость была встречена с непонятными Харди энтузиазмом и переглядываниями (возможно, позже подумал, в этом космопорту бордель, а команде пообещали пару часиков увольнительной). Но, в общем, никто никуда не торопился.
  Ещё бы перестало гудеть и вибрировать.
  Что ж, если спуск на планету будет означать пару часов без этого гула...
  Возможно, бордель совершенно ни причем, а просто команда тоже жаждет тишины.
  Харди спал, когда в дверь постучали.
  
  ***
  Джона открыл дверь (опять - свою, но возможность иметь свою дверь здорово переоценена; подумаешь; вместе спать и жить всё равно лучше, чем одному).
  За дверью стоял давешний человек, который к Джоне уже приходил. Джона забыл его имя, но из-за гула не то чтобы не мог прочитать, а просто не хотел прилагать усилий.
  - Здравствуйте, - вежливо сказал.
  А человек попереминался с ноги на ногу и спросил:
  - Я могу войти?
  Джона подумал, что закрыть перед человеком дверь во второй раз не вполне вежливо, поэтому кивнул.
  Человек вошёл и сказал:
  - У меня к вам деловой разговор. Полагаю, что смогу вас заинтересовать.
  Джона промолчал. Человек этот его вовсе не интересовал, потому что совершенно ничем особенным не отличался. Наоборот, мозги его вызывали тоску и уныние, настолько были плоские и однообразные.
  - Сколько вам платит ваш хозяин?
  Джона нахмурился.
  - Мой патрон заинтересован в ваших услугах и предлагает удвоить ставку. Любая сумма... Мой патрон весьма платежеспособен.
  Джона нахмурился ещё сильней. Теперь он определенно не понимал, о чём речь.
  - Утроить, - быстро добавил человек. - Мой патрон очень в вас заинтересован.
  Джона настолько удивился, что решил поднапрячься и заглянуть в эти унылые мозги, чтобы...
  Но человек тогда пожал плечами и, видимо, что-то почувствовал.
  - Простите, - сказал. - Я понимаю, не всё можно купить. Мой патрон... не очень понимает саму концепцию верности.
  И сделал быстрое движение. Джоне кольнуло шею.
  
  ***
  Харди открыл дверь, ожидая необходимости пожать руку капитану, но вместо этого обнаружил, что жать руку ему не предлагают.
  А тыкают в грудь дулом фазера шестисотой модели (сердце останавливает мгновенно).
  - Без глупостей, - сказал капитан. - Не дёргайтесь, виконт.
  - Да какой я, к чёрту, виконт! - расстроенно выругался Харди и уточнил. - Так вам деньги нужны?
  - Нам нужно, чтобы вы не дергались и проследовали за мной.
  О, дёргаться Харди вовсе не намеревался.
  Он кивнул и для достижения полного взаимопонимания поднял руки. Очень жаль, подумал, что не озаботился приобрести нового 'стража'.
  В спину ему уткнулся ещё один фазер, и уткнул его, что неприятно, человек Мика - капитан Лефорт, кажется.
  Харди нахмурился.
  А его подпихивали в спину и вели к погрузочной зоне, где, как он помнил, располагались посадочные шаттлы.
  На погрузочной площадке их ждали с транспортировочной платформой, на которой, стянутый, как ритуальное животное перед принесением в жертву, спал Джона. Платформу толкали к одному из шаттлов, стандартному, рассчитанному на экипаж из пяти человек. Харди же пихали во второй шаттл, и Харди хотел бы упираться, но - фазер шестисотой модели останавливает сердце гуманоида вдвое тяжелее его самого за две секунды. У Харди, следовательно, будет одна секунда.
  И тут тот, кто пихал его в спину, тихо прошептал: 'Когда я вас толкну, бегите к своему телохранителю. Я вас прикрою.'
  И это довольно опрометчивое предложение. Ну, понимаете, все эти фазеры.
  
  ***
  Тут следует сделать лирическое отступление: за Харди уже отдавали жизнь. Самой первой, была, разумеется, его мать.
  Харди точно не знает, как там всё случилось, но одна из его многочисленных нянек как-то обмолвилась, что выбор стоял между жизнью матери и его собственной и, так как Харди не спросили, мать предпочла быть мёртвой, чтобы Харди жил. Нельзя сказать, чтобы Харди так уж понимал выбор этой незнакомой, но очень дорогой ему женщины, однако со временем, по крайней мере, научился принимать и - не копаться в этой истории.
  ...Потом ещё был телохранитель, который открыл дверцу автомобиля перед Харди, поэтому погиб во взрыве.
  Ну и, разумеется, Харди десять лет таскается по всяким задворкам. Наверняка есть люди, которые погибли, случайно где-то и почему-то оказавшись вместо Харди. Может, на их головы валились кирпичи, которые должны были свалиться на него. Но об этих людях Харди старается не думать вообще, потому что ничего, совершенно ничего не может сделать.
  В общем, Харди категорически против того, чтобы кто-то ради него чем-то рисковал.
  Но тут выбирать не приходилось..
  Толкнули в спину, довольно крепко, Харди, как было велено, побежал. Заскочил в шаттл, протолкнул платформу глубже, выпихнул из шаттла одного из мерзавцев и...
  Лефорт заскочил следом. Быстро нажал какие-то кнопки на панели управления, и шаттл вылетел в распахнутый люк корабля.
  Харди ничего не оставалось, кроме как пристегнуть ремни и ждать объяснений.
  Лефорт заканчил нажимать кнопки и обернулся:
  - Держитесь крепче, будет трясти. Посадочка будет так себе. Приземляться будем посреди пустыни.
  Харди хотел спросить всё разом, но спросил только:
  - Какого чёрта?
  Лефорт поджал губы:
  - Бунт на корабле. Команду перекупили. Меня пробовали тоже, и я даже взял деньги. Умирать, знаете, тоже не хочется. Но я обещал вашему брату, что приложу все усилия, чтобы вас защитить. Крепко подумайте насчёт того, кому перешли дорогу.
  О, тут и думать смысла нет.
  - Каков план?
  - Сбить шаттл они пытаться не будут, это точно. И они не знают координат посадки. Так что они отправятся следом, но фора у нас есть. Нам нужно добраться до частного космопорта, с владельцем которого у меня есть договоренность. Там мы сумеем выбраться с планеты. А после... Как повезёт. Вашему брату я сообщение уже отправил.
  - Хорошо.
  Хотя ничего хорошего, конечно, в истории не было.
  Джона спал, а на его запястье Харди обнаружил инфузионную пластинку. По всей видимости, парня собирались держать без сознания до самого... чего, кстати?
  - Нас брали живыми. Значит, хотели от нас что-то получить. Так?
  - Вам видней. Имя заказчика нам не сообщили. Но да, брать велели исключительно живыми. Именно поэтому по шаттлу стрелять не станут. Телепат, безусловно, ценное приобретение, но вы заказчика интересовали больше.
  Харди раздумывал над тем, насколько безопасно будет просто снять капсулу. Решил, что хуже уже не будет всё равно - и отодрал пластинку от кожи. Почти сразу Джона зашевелился и сонно вздохнул.
  Джунгли Харди не очень-то жаловал, но пустыни не любил ещё больше.
  - На шаттле должны быть аптечка и сухие пайки, запас воды. Так? И долго ли нам идти?
  Впрочем, этот Лефорт оказался вполне толковым и уже сам всё нашёл.
  - От двенадцати до шестнадцати часов. Ближе высаживаться опасно - там довольно густо расположены вышки наземной связи, могут засечь.
  Шестнадцать - это ещё, конечно, ничего, но всё же...
  И тут в голову пришло: что, если Лефорт всего лишь вознамерился перехватить и исполнить контракт индивидуально? И сорвать банк? И приведёт Харди прямо в руки к своему таинственному заказчику?
  Ну, по крайней мере, случится это не раньше, чем через шестнадцать часов? А уж за это время можно будет и попытаться во всем разобраться. Или хотя бы обзавестись фазером. Джиппер потерял - вот что неприятно.
  
  ***
  У Микаэля раскалывается голова, хотя не должна раскалываться. Когда он подбирал модель шунта, он, разумеется, выбрал ту, что обладала всем необходимым - и даже сверх того. Такая модель означала, что головная боль Мика впредь беспокоить не будет.
  Но голова раскалывалась.
  Тогда беззвучно вошёл Стэн и поставил на стол чашку кофе.
  Лойс демонстративно спряталась, потому что - не одобряет кофе. Она, разумеется, высчитала коэффициент повышения риска сердечных заболеваний в связи с чрезмерным потреблением кофе. У них с Лойс разные представления о чрезмерности. Он ей как-то объяснял, что "чрезмерно" - это когда "льётся из ушей." Но у Лойс нет чувства юмора (или она его тщательно скрывает). К тому же она - его преданная фанатка ещё со времен вне тела.
  Так что кофе - всегда и без исключения инициатива Стэна.
  И в который раз Микаэлю хочется спросить, каково это - делить тело с кем-то другим. И в который раз он не спрашивает: у него раскалывается голова, а кофе пахнет превосходно, и он горячий, и можно жить дальше.
  Даже когда мир радостно, вприпрыжку несётся в пропасть. Разумеется, во Вселенной царит демократия, настоящая демократия, поэтому в пропасть мир несётся вполне легитимно, с одобрения квалифицированного большинства. Только никому не понравится, когда на Эребусе вспыхнет новый мятеж и пострадают люди, и...
  Микаэль пьёт кофе.
  Может, и не вспыхнет, может, и не пострадают. Может, один Микаэль здесь сидит дурак дураком и ждёт конца мира.
  Но циркулируют неприятные слухи. Говорят, что некто раздобыл такую штуку, про которую наверняка думает: "Вау, она сделает меня властелином Вселенной!" Но Микаэль считает, что скорее это "штука, которая нас всех убьёт."
  Вот что он думает, и он уже предпринимает попытки получить всю необходимую информацию, но... Время. Времени никогда не бывает достаточно, его всегда слишком мало. Он не понимает, как люди прошлого умудрялись всё успеть за крошечные отмеренные им пятьдесят (а даже и семьдесят) лет.
  Он трёт глаза.
  Потом Лойс (уже Лойс) тренькает коммутатором:
  - Вам письмо, сэр, срочное.
  Микаэль нажимает на почтовый значок.
  "Довожу до Вашего сведения, сэр, что в отношении Вашего брата была предпринята попытка похищения. Прошу оказать содействие и предоставить надежное судно по прилагающимся координатам в ближайшее же время. С уважением, капитан Грин Лефорт. "
  Вот как.
  Теперь уже спать не хочется, хотя голова болит по-прежнему.
  
  ***
  Харди всей кожей разом ощущает, за что пустыни ненавидит ещё больше джунглей.
  В джунглях жарко, прело, сумрачно, но жить можно, особенно когда не слишком торопишься. Пустыня - это ад, такой, каким его изображали древние. Это раскаленная сковорода до самого горизонта, и песок проникает во все места, в какие только может, и натирает ноги, и раздражает кожу под швами футболки, и скрипит на зубах.
  Харди подумал: мы не продержимся в этом аду шестнадцать часов.
  - Какова продолжительность суток на этой планете? - уточнил у Лефорта, к которому не решил, как будет относиться.
  - Тридцать шесть часов, - невозмутимо отозвался Лефорт и первым выпрыгнул в это пекло из кондиционированной прохлады шаттла. - Неудачно, конечно, что мы попали сюда ранним утром, ночью идти было бы гораздо легче.
  - То есть дальше будет жарче? - уточнил Харди, запоздало злясь (в основном - на мироздание).
  - К сожалению.
  Джона хлопал глазами и нормально просыпаться не спешил, и Харди, поднявшись, поволок его за собой и подпер плечом.
  Лефорт ожидал снизу и помог спуститься, подпёр со своей стороны. И стоял на этой жаре, от которой уже сейчас жгло кожу.
  Харди быстро проверил, что найденный в шаттле фазер заряжен и готов к использованию, и сделал это как можно более демонстративно (а в левом сапоге пряталась маленькая световая граната, но Харди надеялся, что до неё не дойдёт). Лефорт и глазом не моргнул.
  Они поправили рюкзаки, ещё раз перепроверили запасы воды, Харди снова похлопал Джону по щекам и уныло решил, что, возможно, придётся тащить на себе.
  Но Джона перебирал ногами. Харди - тоже, а Лефорт шагал вперёд с неутомимостью. Ну, собственно, с чего ему утомляться, это не у него день начался отнюдь не с кофе, а с дула фазера в спину.
  
  ***
  Планета Арзуми пережила две волны колонизация, и вторая была сперва неохотной, вынужденной и теперь всё никак не завершалась.
  Но и до первой Арзуми отнюдь не была необитаемой на протяжении всей своей истории. Просто от местной цивилизации остались только редко встречающиеся каменные пирамидки высотой в пять-десять ярдов и развалины чего-то, что можно было бы счесть архаическими ритуальными городами. По крайней мере, так сочли исследователи. Эти же самые исследователи дали добро на колонизацию, поскольку пришли к выводу, что следы древней цивилизации хотя и небезынтересны, но вовсе не мешают заселению такой прекрасной планеты, никакого терраформирования к тому же не требующей.
  Первые колонизаторы не успели даже прочно обосноваться перед тем, как случилось что-то.
  Что-то случалось половину тысячелетия назад довольно часто, и бывало таким же необъяснимым, как полная стерильность абсолютно здоровых терранок на пятой планете второй звезды созвездия Лебедя (покинув планету, те же самые терранки благополучно производили на свет потомство).
  Просто однажды люди сошли с ума и друг друга перестреляли. Их было относительно немного - каких-то пять тысяч человек, поэтому событие вызвало определенный резонанс, но довольно быстро забылось. Слишком много всего происходило разом. Через два столетия планету опять тщательно исследовали, ни к какому определенному выводу не пришли и опять дали добро на колонизацию.
  Потомки тех робких, напуганных колонистов чувствовали себя на планете вполне неплохо, радостно отпраздновали в минувшем году трехсотлетие первого поселения и продолжили себе приторговывать на чёрном рынке местными яшмовыми скорпионами, чей яд вызывал приятные и относительно безопасные галлюцинации.
  Официально на планете проживало около миллиона человек, в основном терранцы и ниглианцы, неофициально на нелегальные промыслы ежегодно прилетало ещё около пятидесяти тысяч человек. Планета принимала и прятала в своих песках всех. Некоторых перемалывала в пыль, другим позволяла разбогатеть - сказочно или не очень.
  
  ***
  Джона бормотал себе под нос, а Харди обливался потом.
  Подпирать Джону плечом было особенно жарко, и песок, разумеется, уже просочился в сапоги, герметично соединенные с походными штанами. Потому что для песка нет разницы между герметичным и негерметичным, ему всё едино.
  Пустыня не только жарила, а ещё подвывала и странным образом покрикивала, и давила чем-то незримым, но неприятным.
  Харди старался не всматриваться в неё, чтобы чего-нибудь не увидеть, но всё равно поглядывал в небо - то было бесцветным, пустым и бесконечным.
  На нем, разумеется, не было ни облачка.
  - Привал? - предложил через час приблизительно Лефорт, который, дьявол подери, до сих пор так и не вспотел, но Харди покачал головой.
  - Нужно идти. Нас ищут.
  И Лефорт посмотрел на Харди как-то странно. В отместку Харди тоже посмотрел на Лефорта странным образом.
  
  ***
  Есть правда времён помимо правды людей. И она говорит:
  если думаешь, что мир твой кончен, ступай в пустынь;
  и если алчешь мудрости мудрых и памяти помнящих, ступай в пустынь;
  и если ум твой громок и смятен, ступай в пустынь.
  Люди приходят и уходят, годы перекатываются подобно барханам, но всему и всегда есть ответ - ступай в пустынь.
  И коль не случится от путешествия пользы, то хоть возвращение будет приятным.
  
  ***
  Ещё через час Харди решил, что глаза его обманывают. Но Лефорт остановился и прищурился. И Джона сделался чуть более осмыслен и тоже смотрел с надеждой - там, впереди, маячило.
  Может, груда камней. Может, развалины какого-то сарая. Но, понял Харди, там должна быть тень. И вот они шли и неотрывно смотрели на эту возможную, вероятную тень, и тень была для них пределом мечтаний.
  Харди нашёл в себе силы усмехнуться. Тень. Совершенно бесплатно. Заслон от палящего солнца.
  Лефорт покосился на него, но ничего не сказал.
  Теперь казалось, что развалины эти - невообразимо далеко и дойти до них в этой жизни не доведётся.
  А потом они сделались больше, и больше, и...
  Это были развалины, да, но отнюдь не сарая. Это были громады чего-то, в чём с равным успехом можно было бы распознать и храм, и дворец, и просто какую-нибудь городскую ратушу, но камень был стёсан ровно, надёжно, и до сих пор хранил старательно приданную ему форму. И тень, да, была.
  Харди толкнул в эту тень Джону, упал коленями сам и достал фляжку с водой, намереваясь теперь наслаждаться.
  Лефорт уселся рядом, прислонился к полуразрушенной стене.
  - Там дальше есть ступени вниз, можно было бы попробовать спуститься. Вероятно, там ещё прохладней.
  Маленький пустынный скорпион - ярко-оранжевый и совсем не угрожающий - пробежал по ноге Харди. Тот проследил его путь с вялым любопытством.
  - Можно попробовать. Лефорт, а у вас имя-то есть?
  Тот поднял брови и отхлебнул из своей фляжки.
  - Есть. Гарри. А вы, как я вижу, своё длинное имя подсократили.
  Джона продолжал бормотать и в целом выглядел как-то не очень хорошо: бледный несмотря на жару и по-прежнему снулый, едва понимающий происходящее. И Харди его не чувствовал - в смысле телепатических штучек. Тот имеет привычку шариться у Харди в голове, как у себя дома (и, кстати, нужно было сразу понять, что что-то не то - там, на корабле). И нужно будет ещё рассказать ему на досуге, что есть такая штука, этикой называется...
  - Мне тоже не нравится его состояние, - понятливо кивнул капитан Лефорт по имени Гарри. - Возможно, доза снотворного была рассчитана неверно. В конце концов, медиков среди моей бывшей команды нет. Похоже на отравление. И вряд ли жара ему сейчас на пользу.
  Пил, впрочем, Джона жадно.
  А после принялись осторожно спускаться по ступеням вниз, в темноту, и веяло не просто прохладой, а - могильным, древним холодом, но стало хорошо. Харди почувствовал, что наконец чуточку расслабляется.
  А Джона остановился, упёрся локтями и отчаянно потребовал:
  - Ступайте в пустынь! Ступайте!
  
  ***
  Гарри Лефорт в детстве мечтал стать частным детективом. Вообще-то он и слова-то такого не знал сперва, ему просто нравилось разгадывать загадки и находить потерянные вещи. Очень нравилось. Он искал случайно оброненные мамины шпильки для волос и отцовские пачки сигарет, завалившиеся за спинку сидения кара. Искал потерянные стилусы для одноклассников. Шарился по развалинам - и там находил тоже. Всякие разные вещи.
  Но он был мелкий сукин сын, который лез куда не следовало, поэтому однажды нашёл труп.
  Это был труп женщины, терранки, и был он страшен и красив одновременно. И Гарри на него смотрел, смотрел, не мог отвести взгляда от лица, которого ещё не коснулось разложение.
  А дальше он не помнил. Милосердная детская память вытерла из себя всё самое неприятное и непереносимое. Знал только: ничего хорошего дальше не произошло, терранка была любовницей местного мафиози, и семье Гарри пришлось бежать - спешно и далеко, и осесть на самой окраине, и постоянно бояться, что окраина из "нашей" сделается "ихней", и "ихние" были страшны - так же страшны, казалось Гарри, как лицо мёртвой терранки. Впрочем, "ихних" ему увидеть в жизни не довелось - и очень, очень повезло.
  Мариус стал "ихним" ровно тогда, когда Гарри отправили в интернат на Бутанге. Позже он получил сухое официальное письмо, распечатал на бумаге и много лет носил в нагрудном кармане форменной куртки.
  С той поры Гарри сделался сам по себе и детективом стать больше не мечтал. Да, в общем, и не мог - в интернате их натаскивали на личную охрану. Теперь он должен был научиться оставаться глухим и слепым к загадкам, которые выходили за рамки его прямых обязанностей. Должен был задавить живое любопытство и научиться изображать, что его здесь нет. Должен был быть готов работать прежде всего телом, а не головой и в случае чего собой заслонить нанимателя от выстрела.
  Нет, личный телохранитель не должен был быть совсем уж тупым. Но и слишком умных в этом деле не любят. Не доверяют. Гарри это понимает: личный телохранитель - человек нужный, но неприятный, поскольку никому не нравится провести всю жизнь будто бы в витрине. Вот телохранитель и должен производить впечатление пластигласовой стенки - она есть, но абсолютно прозрачна и сама по себе не имеет никакого значения и никакой ценности, так?
  Гарри не мечтал больше стать частным детективом, но и в прозрачную стенку превращаться было делом для него было сложным, мучительным. Он закончил школу с отличием, конечно, потому что куда ему было деться? Он во Вселенной у себя был один и только от себя зависел и перед собой только и отвечал.
  По баллам диплома он прошёл сразу в третий круг личной охраны одного из членов Верхней палаты Парламента, и ему хорошо платили.
  Было это лет уже тридцать примерно назад.
  
  ***
  - Так не годится, - сказал Харди. - В аптечке должен быть экспресс-анализатор. У него бред, вы видите, Лефорт?
  Впрочем, спускаться не прекратил, но Джона делался всё тяжелее и тяжелее с каждым шагом.
  И темнота, пусть и приятно ледяная, давила тоже, прежде всего тем, что после слепящей яркости пустыни казалась абсолютной.
  Харди подумал, что к тому же воображение разыгралось, потому что казалось, будто пахнет тленом, гниением...
  Лефорт что-то пробормотал и наконец зажег фонарь.
  - Давайте, я подхвачу.
  Фонарь был тускл, а помещение - необъятного простора, и ярдах в пятидесяти зиял чёрный провал.
  Катакомбы, решил.
  Лефорт подвернулся вовремя, подхватил Джону с другой стороны, а тот некстати принялся отбиваться, дергаться, и Харди ругнулся сквозь зубы.
  В конце концов они все добрели до ближайшей стены и устало привалились. Харди догадался тоже отыскать в рюкзаке портативный фонарь и зажечь, и света стало больше, и стены оказались испещрены едва заметными надписями, почти призрачными намеками на письмена, выведенные когда-то и кем-то.
  Был бы джиппер...
  Но зато была аптечка.
  В аптечке нашёлся анализатор, и Харди даже успел прижать тестировочную полоску к шее Джоны. Анализатор возмущенно запищал, Джона так же возмущенно зашипел, завозился, неловко извернулся и стукнул Харди по губам, заставляя замолчать и делая эту штуку, к которой Харди никогда не привыкнет: когда у тебя в голове поселяются без спросу.
  Поселился, разложился и тогда сердито обрушился.
  Или обрушилось.
  - Как называется эта пустыня? - обессиленно спросил у Лефорта Харди.
  А тот также обессиленно ответил:
  - На карте она обозначена как Пустынь мёртвых имён.
  И Харди нисколько не сомневался, что название справедливо, и теперь даже понимал, почему.
  Дерьмовое местечко.
  "И никто не умирает окончательно, и никто не рождается без того, чтобы умереть в конце концов. У кольца нет конца, а появившееся не прекратится вовеки," - сообщил ему Джона, и Лефорт громко, зло выругался.
  - Зовите меня Гарри, - пробормотал. - А то, знаете, мы ведь в дерьме.
  
  ***
  Третье кольцо личной охраны - это очень далеко от объекта.
  Впервые этого человека Гарри увидал только через три месяца после подписания контракта. Впервые - и издали.
  Но даже издали было видно, что это человек непростой и умный зверски. Он, например, медленно-медленно огляделся вокруг, выйдя на крыльцо, и Гарри сразу понял, что этот человек видит и принимает к сведению вообще всё. Может даже, обратил внимание на то, с какой стороны дует ветер и что это может значить. Сделал какие-то выводы и выдумал сразу с десяток планов на все случаи жизни. Потом так же медленно прошёл мимо, и Гарри имел возможность приглядеться к нему поближе.
  Герцог Солсбери, граф Англси, был человеком солидным не по годам, не старым ещё: к тому времени ему исполнилось пятьдесят три - юность закончилась, но до окончательной зрелости было далеко. Этот человек, к тому же знал Гарри, как-то причастен к прекращению резни на Эребусе, но не знал точно, как именно.
  В общем, на первый взгляд объект показался Гарри вполне достойным тех денег, что платились за его охрану из государственного бюджета, из средств налогоплательщиков (но пока ещё Гарри не был уверен достоверно).
  А на второй раз вышло нелепо.
  На второй раз Гарри отвечал за внешний периметр, когда раздался взрыв и люди побежали. Это были очень богатые люди, все из себя в шелках и бархате ручного плетения, а бежали ну совершенно как какое простонародье с окраин, и паники в них было ровно столько же. Гарри же не паниковал, а делал свою работу - отвечал за периметр.
  Герцог бежал вместе со всеми, был окровавлен, но, в отличие от всех, не паниковал. Он бежал вполне осмысленно и, по всей видимости, имел план.
  Гарри его перехватил, но осторожно, чтобы не сбить с плана (герцог умный человек и план его, должно быть, тоже был умён).
  Гарри так и спросил:
  - Что делаем?
  Герцог поглядел на него так, будто бы хорошо знал, кивнул и сказал:
  - Ты умный парень. Скажи-ка, если мы сейчас сделаем вид, что мертвы, это поможет?
  - Если охотятся именно за вами, то обязательно захотят сделать контрольный выстрел, - быстро ответил Гарри.
  - Так и думал. Тогда вот что. Дай мне свою куртку и шлем. За периметром ведь есть служебная парковка? Побежали!
  И это был умный план, да, и герцог выжил - благодаря Гарри, конечно, который тоже выжил, но большей частью благодаря себе самому.
  И так они друг другу, выжив, понравились, что следующие тридцать лет своей жизни Гарри посвятил этому человеку.
  
  ***
  В таком месте Джоне бывать ещё не приходилось.
  Это было такое звонкое, холодное место, что мысли замерзали в лёд и позвякивали, и это было странно: Джона помнил жару. Потом он огляделся по сторонам и понял, что Харди здесь и, значит, можно не особенно бояться.
  Но набито тут было битком, суетились и толпились везде полупрозрачные и странные, и среди них, толпившихся, не было ни одного живого. Когда живой, мысли тоже живые, плотные, можно даже щупать, а эти навроде целлофана - бесформенные и едва ощутимые.
  Но - целая толпа.
  Джона их стал слушать, и они радостно на него набросились, потому что изголодались по живому и тёплому, и среди них Джона-то и был самым живым и самым тёплым.
  Но мысли у них, целлофановые, метались и замыкались в круг.
  От их мельтешения шумело в голове, и долго не мог взять в толк, что от него хотят. А от него одного только хотели: чтоб он их выслушал. Слушать Джона любил (хотя Харди не особенно доволен, если его подслушивать). И стал слушать.
  Но вот беда: они говорили все разом.
  
  ***
  - Нужно отсюда выбираться, - решительно сообщил Гарри Лефорт и попытался перехватить Джону поудобней, чтобы, вероятно, закинуть на плечо и нести.
  Харди считал, что это очень трезвое и своевременное решение, но сделать-то ничего не мог. Если Джона никуда не собирался идти, то заставить его было нельзя, потому что телепата вообще сложно заставить делать то, чего он не хочет.
  Харди оставалось только смириться, и Гарри это понял. Не то чтобы сдался.
  Была странная вещь: Харди слышал и чувствовал Джону, а через Джону - и Гарри тоже, и всё это - сквозь непрекращающийся гул голосов людей, которых здесь быть не могло.
  "А они есть, - отозвался Джона. - Просто мёртвые. Они тут много тысяч лет совсем одни, им грустно и скучно."
  "И что же, мы их веселить теперь что ли должны?!" - возмутился Харди, но возмущение его в расчёт не приняли.
  Джона никуда идти не собирался.
  - Я не понимаю, - сказал тогда Харди, раз заняться было нечем (можно было надеяться, что однажды Джоне его развлечение надоест). - Вы с нами или не с нами? За нас наверняка очень большой выкуп назначен, Мик обычно щедр. Но если что: предлагаю в два раза больше. У меня есть деньги.
  - О да, - отозвался Гарри голосом усталым и рассеянным. - У вас есть деньги. Наследство госпожи Элеоноры было достаточно солидным... Я помню вас ребёнком. Госпожа Элеонора была еще жива, когда мне довелось с вами познакомиться. Я даже держал вас на руках. Вы, конечно, не помните. Было вам тогда года два. Может, чуть больше, но точно не больше трёх.
  - Да, не больше. Мама погибла через несколько дней после моего третьего дня рождения.
  - Я сожалею. Я работал на вашего отца. Это был превосходный человек.
  Харди думает: вероятно, превосходный. Жаль, не довелось познакомиться с ним поближе. А так-то Харди его вечно разочаровывал, да и отец, в общем, не больно-то радовал своим присутствием в жизни Харди.
  - Он очень изменился после смерти госпожи Элеоноры. Ему было тяжело. Но вас он любил.
  Харди, может, тоже очень изменился. Стал сиротой. Можно было ему разок сказать, что, де, отец-то у него всё же остался.
  Впрочем, об этих вещах он и думать не хочет. Отец мёртв, и Харди помнит тот день, когда Мик написал, мол, место в Палате пэров теперь его, а он не знает, что с ним, дьявол побери, делать.
  - Так вы с нами?
  "Современная молодежь совершенно не понимает, что верность не покупается и не продаётся. Её даже заслужить нельзя - она просто однажды возникает." - очень громко говорит Гарри, а Харди понимает, что вовсе не говорит, а очень даже думает.
  Но громче всех думает Джона, и с восторгом.
  
  ***
  Они тут жили много тысяч лет назад.
  Они говорят все одновременно, и Джона начинает кричать, чтобы или они не вопили ему во все мозги разом, или бы он тогда сошёл с ума и ему бы тогда, наверно, стало на них плевать.
  Им сделалось стыдно. Но они всё равно вибрировали от радости, потому что все они теперь мертвы, а мёртвые ничего не делают, ничего не могут, а только бесконечно думают и думают об одном и том же.
  'Когда это место придумывалось, - с обидой говорит один, - думали, что мы тут будем вечно живы, и что никогда теперь и никто не уйдет безвозвратно. И вот мы не ушли, застряли здесь, а все остальные - ушли.'
  И начинает хохотать.
  Джона его понимает: много тысяч лет ничем не заниматься - станешь тут хохотать.
  Он отмахивается.
  'Было ведь хорошее. Приходили советоваться. Приносили свежую кровь животного и сладкие тёплые свечи, которые горели и грели ещё долго после того, как живые уходили.'
  'А у меня, - говорит другой, - была дочь. Очень красивая и умная. Но она умерла, а сюда не попала. Где теперь моя доченька?'
  Джона не знает. Откуда он может знать?
  'Где?'
  'А ещё был смешной человек, который просидел здесь год и всё это время слушал всех разом. А потом стал белый-белый, седой.
  Но смешной. Он задавал вопросы вроде того, в чём смысл жизни. Мальчик, если мы умерли, это не значит, что мы стали умней. Мы просто умерли.'
  Джона кивает.
  'Сколько вас здесь?'
  Заступает какой-то совсем блёклый, истончившийся, и мелко похихикивает.
  'Тридцать два миллиона. Но это только здесь. А там, дальше, нас миллиард. Слушай...'
  Джона не может не слушать.
  
  ***
  Становится всё холоднее. И Харди тоже их теперь видит: ему холодно, и он видит, как воздух в полумраке слоится и дрожит.
  
  ***
  'Моя жена сказала, что нужно попробовать. Я всё равно умирал, ничего нельзя было сделать, но она не хотела со мной расставаться. И где теперь моя жена?'
  И продолжает мелко смеяться. У них самый важный вопрос: где все остальные. Но почему им неинтересно, где сейчас они сами?
  Тут так темно и холодно.
  'Мне нужно на свет, в тепло,' - пытается объяснить им Джона.
  Но их тут тридцать два миллиона.
  И они хотят крови жертвенного животного и теплых сладких свечей, чтобы горели и грели.
  Джона не может им дать. У него нет ни жертвенного животного, и свечей. Тепла в нём самом тоже не очень много.
  Он вообще тут бессмыслен и совершенно ничем не может помочь. Джоне очень печально. Он хотел бы попросить прощения, но, чувствует, здесь он не виноват.
  
  ***
  Постепенно Харди привыкает. Проходит, возможно, час, а, вероятно, и больше. Харди больше не дрожит.
  Он думает о цивилизации, которая погибла, но оставила своих мёртвых смотреть на развалины.
  Харди жутко, но не страшно.
  
  ***
  Джона поднимается, чтобы уйти.
  'Я не могу всех выслушать, - пытается объяснить. - Не могу всем помочь. Вам, наверно, и нельзя помочь. Если что-то должно закончиться, то пусть и заканчивается. Наверно, больно вот так застрять.'
  'Мы были созданы из любви, - возражают. - Потому что нет ничего страшнее смерти, нет ничего более противного людям: смерть разрушает все узы, даже те, что были созданы с великой любовью.'
  Поддакивают эхом: 'Мы всего лишь хотели всегда быть вместе. Теперь мы вместе.'
  'И можем быть вместе с тобой.'
  Они прозрачные. Джона смотрит на свою руку: плотная, тёплая и настоящая. А здесь совсем темно, если выключить фонари. Сверху жарко, а здесь можно лечь и умереть от холода.
  Джоне это совсем не нравится. Джоне тут жутко и противно. И никакой любви он вовсе не чувствует. Он так им и говорит, и тогда они обижаются.
  И, ну. Обрушиваются.
  
  ***
  Джона начинает хрипеть.
  
  ***
  В них нет любви, совсем. Они холодные и злые. Они устали в ледяной темноте ходить по кругу. У них печальные, сухие и уже потерявшие всякий смысл истории и жизни.
  Но крови им хочется. Не обязательно, кажется, жертвенных животных. Джона или там Харди им вполне сойдут.
  'Однажды, - шепчет один, - мы тут столько крови пролили. Но давно было. А никто не просил этих людей сюда прилетать. Это сейчас мы слабые.'
  
  ***
  - А ну! - кричит Гарри. - А ну, расступитесь!
  И всё же хватает Джону за шкирку, и тащит.
  
  ***
  Харди подскакивает, потому что Джона замешкался и растерялся, и Харди пользуется моментом, и бежит по лестнице вверх, и Гарри встряхивает Джону раз и другой и закидывает на плечо.
  Харди оглядывается.
  
  ***
  'У кольца нет конца, - кричат Джоне в спину. - Однажды ты вернёшься, чтобы остаться!'
  Но Харди хватает его за руку и зло кричит в темноту:
  - Он не ваш человек! Он из моей команды. О нём есть кому позаботиться. Проваливайте!
  И, как ни странно, они растворяются в темноте.
  Джона их больше не чувствует. Ему их жаль, но мёртвым же лучше оставаться мёртвыми, ведь так?
  
  Перемычка
  
  Гленда Магрит обычно завтракает в своей каюте, потому что - обычно же - в общей столовой у них царит... Было такое терранское животное - свинья. Так вот, будто бы не столовая, а жилище этого животного, славившегося своей нечистоплотностью. Некоторые члены команды считают почему-то нужным всюду разбрасывать отвертки, детали двигателя, какие-то платы (и паять их прямо на обеденном столе). Другие - вышивать в свободное время самые слащавые картиночки и всё необходимое для вышивки тоже оставлять в столовой. Наконец, никто почему-то не стремится вовремя убирать испачканную посуду в посудомоечную машину. Магрит не то чтобы устала бороться. Она сознательно оставила столовую единственным местом на корабле, где каждый может поступать в меру своей природной лени и неаккуратности. Она где-то прочла, что это будто бы должно снизить уровень общего напряжения.
  Но есть на корабле святая душа - Стэйси. Он раз в неделю совершает героическое действо по уборке свинарника. Делается несколько лучше. И сама Магрит по старой казарменной привычке иной раз берёт в руки щётку...
  Но теперь у них на корабле пассажир. Теперь столовая общими усилиями вычищена до блеска.
  Теперь Магрит выходит для завтрака в столовую и ещё в коридоре слышит смех.
  Смех на их корабле не то чтобы совсем уж невероятный гость... И они не так уж мрачны. Они просто сосредоточены на этом монотонном корабельном быте внутри вязкого и кружащего на месте корабельного времени. Иной раз, бывает, раздобудут нелицензионных кремнепластинок с фильмами и тогда вместе их смотрят: но тоже сосредоточенно.
  За пределами корабля есть Вселенная, но в долгих перелётах об этом забываешь.
  А теперь - смех.
  Она входит в столовую. Раскрасневшийся от возбуждения новый пассажир размахивает руками и продолжает что-то рассказывать.
  
  
  Глава 7. Условие, без которого не
  
  Вовсе не значило, что всё разом сделалось хорошо. Оставалось ещё двенадцать часов путешествия по раскаленной пустыне, и Харди то думал, что умрёт, то - что умрёт Джона. А вероятнее всего: умрут они оба, и Гарри придется ещё возиться с их бездыханными телами. Ну, или так бросит. Аборигены центрального континента планеты Т-пхао оставляют своих мертвых в пустыне, чтобы тех склевали птицы и сглодали падальщики - для полного посмертного единения с природой.
  Джона с его полупрозрачной тонкой кожей вообще менее всего был приспособлен к этому бесконечному палящему аду. Но кто к нему вообще был приспособлен? Впрочем, Харди глядел на Гарри и видел, что тот по-прежнему не потеет.
  Жара, жара, бескрайняя рыжина: изъеденное ржавчиной небо небо над головой и ржавый, безысходный песок под ногами и - до самого горизонта.
  Длилось это двенадцать часов.
  И Харди даже переставлял ноги. И снова переставлял. И крепко держал Джону под руку, а под другую его держал несгибаемый Гарри Лефорт, отцовский телохранитель. Иногда совал под нос фляжку с невкусной, медно-несвежей водой.
  Но адом быть не переставало.
  А потом распахнулась шлюзоподобная, массивная дверь, и Харди ввалился в прохладу и полумрак. В руку ему сунули бутылку с самой вкусной, самой холодной водой во Вселенной. За такую воду Харди бы, может, даже кого и убил...
  - А вы молодцом, - хлопнул по плечу Гарри Лефорт, и этот хлопок стал последней соломинкой.
  
  ***
  Микаэль сердито прищёлкнул пальцами.
  В Президиуме Совета грядёт голосование за включение в Содружество звездной системы с непроизносимым нормальным человеком названием, а попросту - из созвездия Водовоза.
  Населяют эту звездную систему порядка восьми миллиардов гуманоидов, на вид вполне себе приятных, даже скорее красивых - хрупких, маленьких, стройных, радостно радужных (и кто-то из голосующих обязательно подумает о том, как эти прелестные создания пополнят собой ряды работников космических борделей). И религию-то они исповедую на редкость миролюбивую, какую-то помесь древнего терранского джайнизма и эльтузианской разновидности христианства - что-то с многочисленными мессиями и непротивлением злу. И ископаемые-то полезные у них есть. Уровень технического развития, правда, довольно низок, вопреки даже тому, что рубикон межпланетных полётов они успешно преодолели...
  Войдут, конечно, в Содружество. Сперва - на условиях эмбарго на всё, кроме оговоренной группы товаров. Потом, постепенно, пообтешутся, получат себе университеты и школы единого образца, нормальную медицину, а там, глядишь, дойдёт дело до разработки ресурсов...
  Микаэль снова - и яростно - протер глаза.
  "Краткая справка по вопросу" на каких-то семьсот тысяч знаков никак не хотела кратко и талантливо объяснить Микаэлю, почему переговоры встали намертво и так стоят. Она хотела сожрать ещё три или четыре часа его времени, которое он мог посвятить, скажем, чтению следующей 'краткой записки'... А ему ведь завтра предстоит аргументированное голосование. С него будут брать пример, на него будут равняться.
  Микаэль раздраженно захлопнул папку. Оттуда вывалился бумажный лоскуток и упал под стол. Такой странно старомодный и тревожный. Микаэль поднял записку и прочёл: "Будет тендер на концессию и ресурсную разведку планетарной системы К28 в созвездии М67, более известном как "Созвездие Рака". Жду от вас поддержки."
  Микаэль нахмурился.
  - Сэр! - закричал Стэн, вваливаясь в кабинет. - Сэр!..
  И принялся падать лицом в паркет. Над его головой водорослями шевелились щупальца Лойс, но слабо и неловко.
  Кабинет стал наполняться белым сладковатым дымом. Микаэль успел ещё подскочить к окну и пару раз ударить по стеклу тяжелым креслом с литыми бронзовыми ножками.
  Но стекло-то было пуленепробиваемое.
  Падая, он видел перед собой тот бумажный лоскуток. На другой его стороне, оказалось, тоже было нацарапано. "Считайте право на концессию компенсацией имущественного ущерба, причиненного мне вашим братом. И - это первое предупреждение."
  
  ***
  Окончательно пришёл в себя Харди уже на корабле. Корабль этот, насколько помнил через полубред теплового удара, оказался стар, даже дряхл. И тёмен, и очень мелок. И в коридоре, ведущем в жилой отсек, были расставлены ящики, остро пахнущие то ли рыбой, то ли водорослями.
  Сев на кровати, Харди теперь уже хорошо осмотрелся и убедился: корабль именно таков, каким его запомнил. Стар, мал и вряд ли соответствует тому высокому статусу Харди, про который ему рассказывает всяк, кому не лень.
  Впрочем, Харди как-то довелось лететь на корабле, на котором натурально водились крысы - размером с ладонь, и наглые. Они сожрали его ботинки, и он тогда ещё удивлялся - почему это только ботинки.
  Так что нынешний корабль был вполне ещё ничего: не гудел, не трясся, и никто не планировал его, Харди, тыкать в спину фазером и продавать, как какую-нибудь деликатесную терранскую осетрину.
  На койке рядом спал Джона, и во сне смотрелся более или менее здоровым и невредимым.
  А на стуле сидел несгибаемый и жаропрочный капитан Гарри Лефорт и на колене держал дешёвый информационный планшет, но в него не глядел, а глядел на Харди - и так внимательно, что складывалось впечатление, будто наблюдает он вот так все часы, что тот спал.
  - Неплохо бы и вам отдохнуть, - прокаркал Харди, клокоча от обиды на вселенскую несправедливость: подредактированный человеческий геном вовсе не обеспечивает Харди жаропрочностью и хладостойкостью, умением бегать по пустыне сутками и драться в джунглях с преступниками, как какая-нибудь телохранитель Лэни, а совершенно, по всей видимости, нередактированный геном капитана Гарри Лефорта позволяет тому даже не потеть, а спокойно переться через пекло, и ещё потом сидеть и наблюдать.
  - Моя работа, - пожал плечами Гарри, - предполагает круглосуточное наблюдение. Но у меня новости. От вашего брата. Он велит срочно и нигде не останавливаясь, не дожидаясь более приличного судна, лететь к нему на Бутангу. Политическая ситуация не из лучших. На вашего брата совершено покушение.
  - Чёрт. Чёрт-чёрт...
  - Он жив и здоров.
  Харди сжал кулаки и стал их разглядывать. Руки как руки, только неухоженные, с обломанными ногтями, мозолистые и загорелые. Руки его вполне устраивали, только представил: на них этак бросит взгляд леди Эдит. Эта старая леди всех во Вселенной переживёт и будет созерцать гибель миров, неодобрительно поджав губы. Ужасная женщина.
  А человеческая жизнь такая хрупкая, даже если у тебя в мозгах шунт виртуальной реальности, а в желудок встроен фильтр для защиты от любых ядов.
  - Как это произошло?
  - Мне тоже любопытно. - Отозвался Гарри. - Очень любопытно.
  И выражение его лица сделалось волчьим: на широком, простоватом лице это выражение смотрелось только слегка неуместно, а больше - жутко.
  Но потом кивнул и как ни в чём не бывало добавил:
  - Впрочем, сейчас моё задание связано с вашей безопасностью, а не с безопасностью вашего брата. Я полагаю, через двенадцать часов мы прибудем на Перигор, там нас ждёт более надёжный и скоростной транспорт. Через двадцать четыре часа, полагаю, мы окажемся на Бутанге. А сейчас, возможно, вам следовало бы продолжить отдых.
  И с самым незаинтересованным видом уткнулся в свой планшет. По всей видимости, никуда уходить он теперь намерен не был. Харди пожал плечами и лёг обратно: что ему ещё оставалось.
  
  ***
  Газ оказался обычным седативным из тех, с помощью которых прекращают вооруженные конфликты на планетах Фронтира. Но Микаэль чувствовал теперь себя ослом, и уязвленная его гордость твердила ему, что, де, стоит Акеле промахнуться раз, на другой его уже скидывают со скалы.
  Микаэль опустился в кресло и с благодарностью пригубил приготовленный заботливым Стэном чай.
  Лойс, собранная и, как всегда, эффективная, уточнила, выкладывая на стол перед ним ещё одну гору бумаг:
  - Пока служба безопасности разбирается с инцидентом, планируете ли вы оказать данному субъекту поддержку, к которой он вас так активно склоняет, сэр?
  - Переговоры? Переговоры с бандитом?
  Микаэль сжал кулаки и вдруг вспомнил, что у Харди такая привычка лет с трёх - сжимать кулаки. Тогда, в три года, кулачки его были размером с грецкий орех или около того. Но он их сжимал и стискивал зубы. И упрямо глядел из-под насупленных бровей. И тогда уж его было не переспорить и с места не сдвинуть, хоть мир рухни.
  - С бандитами, Лойс, переговоры вести - себе дороже. Понимаете ли, в современном обществе любой, кто желает что-либо получить, должен уметь договариваться. Мы живём в мире, где уже нельзя помахать дубинкой и тут же всё получить. На дубинку всегда найдется дубинка помощнее, а на ту - еще более мощная. В конце концов размахивание дубинками оказывается напрасной тратой ресурсов. Прискорбно, некоторые этого не понимают.
  - Разумеется, сэр. В таком случае, полагаю, я должна отдать распоряжение привлечь к вашей охране резервную группу, - сухо отозвалась Лойс. Она теперь жаловалась на неточности в своих кодировках и каскадные ошибки восприятия. Стэн же был мрачен и раздражён и пил уже десятую, кажется, кружку кофе.
  Микаэль ему искренне сочувствовал и предлагал взять выходной, но тот сурово буркнул что-то вроде "если сэр не берёт, то и Стэн не возьмёт." И принялся поглощать кофе в чудовищных объёмах.
  Микаэль посмотрел на него, на слабый нимб Лойс у него над головой - и сделалось чуть легче.
  
  ***
  Харди снится сон, и он очень хорошо понимает, что это - ему снится. Ему даже не нужно себя щипать (как известно, во сне это ни у кого не выходит).
  Он сидит на берегу какой-то реки (она бурая, густая и очень неторопливая). Держит в руках глиняную табличку, а на табличке клинописью (вообще-то Харди клинопись не знает и не умеет читать - ни в какой из тысяч разновидностей):
  "Всё, что есть, и всё, что будет, и всё, что было перед тем - суть одно. Но это одно никому неведомо, поэтому всякий печален жить, ничего не понимая. Пойми и живи счастливо - или, не понимая, смирись и живи, по крайней мере не печалясь без нужды."
  Харди хмурится - он-то как раз в этой жизни ничего не понимает, и во сне это непонимание его настолько тревожит, что в конце концов он усилием воли просыпается.
  Он по-прежнему на скверном кораблике, медленно ползущем мимо сияющих звезд, и кораблик такой маленький. А Харди и того меньше.
  Джона садится на своей койке и сонно сообщает:
  - Рой нужен, чтобы из маленького стать большим. И нам нужно взять Гарри в Рой. Потому что три - больше двух.
  Логично.
  
  ***
  Микаэль не успевает выспаться, потому что у него две "пояснительные записки" на миллион знаков в общей сложности, но к утру делается ясно: бедные маленькие радужные гуманоиды. Для их же блага в Содружество им пока вступать не следует. Это не означает, впрочем, что Микаэль будет голосовать против.
  У него болит голова. Такого вообще-то быть не должно, но Вселенная непознаваема.
  Он не опаздывает на заседание Президиума и даже вежлив (впрочем, вежливостью здесь никого не удивишь, даже старая подколодная змея леди Эдит вежлива настолько, что если и подсыплет яд в чей-то бокал, то потом обязательно принесёт извинения - не то чтобы прежде она была замечена в подсыпании яда в чужие бокалы; известно к тому же, что сама она как раз и принимает различные яды по утрам, чтобы сделаться... концентрированней; тем не менее - она обладательница права отлагательного вето, об этом не следует забывать; улыбаться ей - и как можно более дружелюбно!).
  Микаэль здоровается, здоровается и здоровается, а потом его аккуратно - и вежливо - берут под локоть и отводят в сторонку.
  Он не сразу даже соображает, что это Реджинальд, граф Суррей. А ведь с Реджи они еженедельно встречаются на поле для кибергольфа.
  Микаэль надавливает на переносицу и вежливо улыбается.
  Реджинальд улыбается в ответ и тихо, но с достаточной долей беспокойства в голосе (уж что-что, а проявлять достаточную долю беспокойства в голосе все здесь умеют), говорит:
  - Слышал, было покушение.
  Микаэль кивает - смысла отрицать он не видит. Все равно уже ходят слухи, и каменное молчание начальника охраны только утверждает всех во мнении. Мнение, правда, у каждого своё, но некоторые считают, что это у Микаэля конфликт с любовницей. Они психи. Они полагают, будто бы у Микаэля есть время на любовниц. Говорят, тиран прошлого, Наполеон, уделял своей жене три минуты в неделю - бедняжка едва успевала задрать юбку. Ну, на то они и тираны, чтобы всё успевать.
  А у нас демократия и парламентаризм. Мы не успеваем.
  - Но теперь всё в порядке? - уточняет старина Реджи, явно опечаленный отсутствием подробностей.
  - Расследование продолжается, - самым туманным образом отвечает Микаэль.
  Любопытство не то чтобы грех, скорее - первая добродетель политика, что вовсе не означает, будто становиться его объектом хоть кому-то приятно.
  Реджи отходит, вовсе не удовлетворенный. На Микаэля вежливо, аккуратно пялятся, и ему кажется, что кое-кто пялится слишком уж любопытно. Он делает заметку: приглядывать за леди Дианой, а насчёт сэра Танаки навести справки.
  Когда приходит время голосования, Микаэль голосует.
  Правда, в этот раз он, кажется, не слишком убедителен. Тем не менее, первый тур голосования за вступление в Содружество успешно пройден.
  
  ***
  Пока они шли по бескрайней посадочной полосе от одного корабля до другого, Гарри держался за левым плечом и был настолько сосредоточен, что, наверно, мог бы резать взглядом титановые обшивки лайнеров.
  Корабль, который "достоин и подобает", оказался роскошен до того, что Харди уже давно от такого отвык и ему сделалось неприятно.
  Это была не та роскошь, что на "Гиганте" - помпёзная и вычурная, на самой грани между приличием и безвкусицей. Нет, здесь у декораторов явно имелся вкус, тончайший, и всё вокруг было до того простым и приятным и радовало глаз, что Харди представлял себе многозначные цифры в счетах и огромные гонорары. Тут было даже настоящее дерево.
  Харди вежливо, коротко, без подобострастия поклонились и попросили проследовать в каюту. Джона шёл следом, и относительно Джоны были, вероятно, какие-то указания, но он замотал головой и вцепился в полу потрепанной куртки Харди. И пришлось кивнуть:
  - Он со мной.
  Гарри куда-то подевался, но перед тем, как исчезнуть, шепнул, что всё чисто. Харди надеялся, что тот отправился отдыхать.
  Харди же провели в большую, светлую гостиную, предложили чая и легкий ужин, "весь спектр услуг" и "приятных дам для бесед." Знал Харди те беседы.
  Корабль принадлежал Федерации перевозчиков Шестого сектора, а Шестой сектор в основном заселен митани, в языке которых "беседа " и "секс" - это одно слово. Они даже деловые переговоры примерно так и ведут, как у них принято "беседовать."
  Харди не был готов сегодня вечером беседовать. Тем более с теми, кому за это заплатят. У него есть принцип - никогда не покупать секс (ему самому, было дело, за секс заплатили, но он был тогда совсем молод, практически зелен, и жутко голоден). Он хотел спать. Он опустился в кресло, обитое натуральным шелком, а легкий ужин состоял, разумеется, из двенадцати блюд основной части и еще скольких-то десятков закусок.
  Однажды, к слову, ему пришлось варить свои кожаные ботинки, чтобы не умереть с голоду.
  Так что пять десятков маленьких мисочек и тарелочек уже не сокрушали его воображение.
  А, на приёмах Королевы он бывал тоже - там обычно от двухсот до трёхсот блюд.
  Харди по-прежнему чертовски хотел спать. Он, кстати, подозревал, что спать на самом деле хочет Джона.
  
  ***
  Микаэль решил, что перед сном ещё успеет прочитать докладную записку Лойс относительно ситуации в Пятнадцатом квадранте, потому что поступили новости, и новости были тревожны.
  Будто бы Нарьери и Нетоба хотят выйти из Содружества, но это было бы печально, поскольку именно там располагаются крупнейшие запасы палладия.
  И, разумеется, будут те, кто предложит применить меры принуждения...
  В дверь постучали, что означало - посетитель прошел через все посты охраны и был признан безобидным.
  Микаэль открыл дверь, на всякий случай всё же держа папку с докладом наперевес - умело примененная папка иной раз эффект производит поразительный.
  Впрочем, применять её не пришлось.
  На пороге стояла маленькая радужная женщина поразительной красоты - и Микаэль узнал в ней посла от той планеты в созвездии Водовоза. Той, что с непроизносимым названием. Фотография в ознакомительном профайле вовсе не давала представления о том, насколько она хороша на самом деле.
  - Здравствуй, - сказала она на правильном, формальном стандарте, изящно склонив маленькую головку.
  Микаэль кивнул, про себя особенно жалея, что, конечно, войдут в Содружество. А они такие маленькие и такие чертовски красивые.
  - Войдите, пожалуйста, присаживайтесь.
  Она была, верно, совершенно невесомая, потому что двигалась легко и беззвучно, будто вовсе не касаясь земли, только её многослойное, скромно-серое платье мягко прошелестело, когда опустилась в кресло.
  - Вы, - сказала, - брат того господина, который однажды приезжал изучать нашу культуру. По крайней мере, мне так было сообщено. Надеюсь, я не была введена в заблуждение?
  Микаэль, откровенно говоря, не был в курсе того, где во Вселенной успел за последние десять лет вытоптать свои следы братец. Он, господи боже, заботился о его благополучии, а не о том, с кем ещё он переспит. И уж тем более не понимал, причём здесь сейчас Харди.
  - Если вы имеете ввиду Алехандро Гарсиа, виконта Соммерсета, известного также как Харди Квинс, то да. Это мой брат.
  - Харди Квинс, - повторила женщина. - Да, он так себя называл. Могу я с ним поговорить?
  Микаэль заново и внимательно оглядел женщину:
  - Можно ли узнать, зачем?
  Женщина явственно засмущалась, сделавшись ещё более радужной.
  - Мне непонятна ваша культура. Я ехала сюда с намерением заключить дружественное соглашение, но... Я должна заботиться о своём народе. И теперь я вовсе не уверена, что соглашение принесёт нам пользу, а не вред. А ваш брат... он честный человек. Он поможет мне разобраться.
  Микаэль подумал, что Харди, верно, и с нею успел переспать.
  Тяжело вздохнул и кивнул:
  - Его нет сейчас на планете, но он прибудет через стандартные сутки. Я думаю, вашу встречу можно организовать.
  
  ***
  Харди возвращается домой - хотя теперь уже вовсе не ощущает Бутангу домом - рано утром по местному времени - и, стоя у окна в зале ожидания космодрома, видит бледное нежное небо, какое бывает здесь после дождя или снега. Ещё на взлетной полосе он успел вдохнуть воздуха Бутанги - того самого, который запах родины и вроде как должен быть слаще мёда и крепче виски.
  Но у Харди голова вовсе не закружилась. Когда-то давно Бутанга казалась ему огромной и непознаваемой, и он мечтал о том, что вот бы побывать на другом континенте или там слетать на какую-нибудь из лун, а о большем и не помышлял. Теперь Харди чувствовал, будто бы родная планета стесняет его, сдавливает, пытается втиснуть обратно в себя, хотя он не успел даже ещё добраться до фамильного особняка.
  Он подумал: там ведь старый штат прислуги уже давно сменился, а новых он никого не знает. И будут называть сэром, и будут подавать пальто.
  И нужно привести себя в порядок и что-нибудь сделать с руками, удалить мозоли - а ведь это заслуженные, натруженные мозоли, и ногти он в последние годы или срезал под мясо, или даже иной раз обгрызал.
  Ему теперь не нравится Бутанга и не нравится дом его детства, и он бы, может, забронировал номер в гостинице, но - все эти покушения, да и не поймут. И пойдут опять слухи о том, что он не ладит с родным братом, что у них конфликт из-за наследства - ну и прочая дребедень.
  Деньги, конечно, штука хорошая, и у Харди их достаточно осталось от матери и кое-что из гарантированной отцовской доли. Обделен он только титулами. Но собачиться из-за приставки к имени? Они с ума здесь посходили.
  Харди понял: он не хочет ни на день возвращаться в эту тяжелую, усталую атмосферу медленного, плетущего козни, застарелого сумасшествия.
  Тяжелый воздух политики, старых денег, очень старых родов под благосклонным взглядом почти восьмисотлетней Королевы...
  Харди терпеть не мог дом и всё, что с ним связано.
  Но он встряхнулся, старательно улыбнулся и сказал то ли насупленному Джоне, то ли настороженному Гарри:
  - Будет весело.
  И Гарри буркнул что-то вроде "знаю я ваше местное "весело".
  
  ***
  Энненили возвратилась в свои покои.
  Устало сняла формальные тяжёлые, оттягивающие мочки ушей серьги. Сбросила предписанное вечерним церемониалом платье.
  Опустилась в приготовленную ванну, пахнущую сладкими и пряными местными маслами.
  Почему-то никто здесь не может ни запомнить, ни выговорить её имени.
  Будто бы ей легко было заучивать "Ми-каэ-ли граф Ан-г-лси, герцог Сол-с-бери"
  Будто бы ей здесь вообще легко.
  Когда она отправлялась в эту поездку, она думала: знаешь одного терранца - знаешь всех. И тот терранец, которого она знала, ей нравился. Имя у него было простое - "Хар-ди Квинс." И сам он был простой, но приятный, и совсем не давящий и не искусственный, как здешние терранцы. С Харди Квинсом она подписала бы любой договор.
  Она смотрела его руку, и по руке было понятно, что он честный человек, пусть и инопланетник. У него ладони были большие, намного больше ладоней мужчин её планеты, и шершавые, грубые, какие бывают у крестьян, но гораздо более бережные. Этими руками Харди Квинс очень нежно её гладил, и Энненили его хорошо тогда поняла, искренне.
  И вот теперь она оказалась в этом чужом мире, среди людей, руки которых при пожатии оказывались слишком гладкими, слишком ровными, часто - холодными и небрежными. Её отправили на эту далекую планету потому, что она вроде бы лучше всех должна была понять терранцев, поскольку как-то ей случилось полюбить одного из них. И вот она прилетела - и не понимала совершенно, никого. В них всех не было ни капли любви. Или она её не чувствовала.
  У них ведь красивая планета.
  Так почему же они так мало смотрят по сторонам и так мало чувствуют?
  
  ***
  Прибавилось народу - взяли в плотное кольцо и так, обступив со всех сторон, провели к кару, и все сурово зыркали по сторонам, и слишком уж ждали, когда наконец Харди придут убивать. Им, очевидно, было скучно и хотелось развлечений.
  Но особняк, вот удивительно, был совершенно прежним, его, кажется, даже не белили ни разу со времен, когда Харди его покинул. Это было старое здание, тридцатых годов позапрошлого века, этакое надменное родовое гнездо. Два века назад строили так, будто бы внезапно случится большая война или хотя бы революция - и потому окна были прорезаны совсем узкие и только на верхних этажах, а сами стены - толстые и со свинцовой сердцевиной на случай атомной атаки. А под особняком, знал Харди, почти сто пятьдесят метров темноты освинцованного саркофага, чтобы в случае чего там, внизу, пережидать ужасы, в которые два века назад все, кажется, верили как во что-то, чьё явление - только лишь вопрос времени: будто бы они уже буквально на пороге. В детстве, лежа ночами, Харди представлял, как однажды дом придёт в движением, заскрипит, загремит, завздыхает и плавно опустится в чёрную непроглядную глубину.
  Харди вошёл - и стало мрачно, но надёжно. Он покосился на охрану за спиной - на лице у женщины средних лет, суровой, словно бы ни разу в жизни не улыбавшейся, отразилось облегчение. Им, конечно, тут должно нравится. Тихо и безопасно, как в склепе.
  - Дом, - сказал он, - Милый дом.
  - Добро пожаловать, мистер Харди, - отозвался дом голосом мэтра Джимса, и старик показался из коридора.
  - О, - только и ответил Харди, прежде чем его крепко обняли.
  А он-то думал, что мэтр уже давно ушёл на покой. Он казался Харди необычайно старым еще в те времена, когда Харди только-только учился писать и читать (но, поскольку совести у Харди тогда ещё не было ни капли, старость мэтра Джимса вовсе не спасала того от лягушек в кастрюлях и дождевых червей в чайных чашках).
  И вот же.
  Харди бы, может, даже прослезился, но в спину пялился суровый Гарри, и еще эта суровая женщина, и Джоне здесь явственно не нравилось.
  - Комнаты для вас и вашего спутника уже ожидают. Вам я велел приготовить ваши бывшие, а молодой господин может занять гостевые на втором этаже. Господин Микаэль велел передать, что будет к вечеру. А пока что позвольте вашу куртку и... Завтрак я велел подавать в малой столовой.
  Джимс продолжал говорить, как он рад, и что персонал нынче уже не тот, но повар превосходен, и как Харди возмужал, и как здорово, что он жив, как Джимс о нём думал и волновался... Харди толком не вслушивался. Харди всё вспоминал о дождевых червях в чайных чашках и лягушках в кастрюлях.
  - Я вовсе не рад вернуться и надеюсь, что долго не задержусь, - сказал он Джимсу, перебивая на полуслове. - Но рад, что ты ещё здесь.
  - Разумеется, мистер Харди, - отозвался Джимс. - Никому не нравится жить среди освинцованных стен. А птенцы из гнёзд или вылетают, или умирают от голода. Так?
  Тут Джона громко хмыкнул. Дескать, про завтрак разговаривать было бы куда интересней.
  
  ***
  Микаэль выкроил (Лойс ему выкроила) в своем плотном расписании целых два часа. Решительно отодвинул в сторону бумажные папки и кучу кремнедисков и велел Стэну на все запросы отвечать, что занят и вне зоны доступа. Он не любил особняк и в последние годы редко там бывал. Но вот что - особняк был безопасен. Особняк был этакой крепостью в самом средневековом смысле слова, а состояли на службе там люди проверенные - прежде всего временем. Хотели бы предать - сделали бы это давным-давно.
  Но это не значило, что самому Микаэлю особняк нравился хоть сколько-то.
  В нём, в конце концов, умерла мать. Родился Харди, но мать - умерла. И, в отличие от Харди, Микаэль мать помнил.
  И вот теперь он смотрел на младшего брата, а тот - на него. И Микаэль видел, что Харди видит: Микаэль устал и выглядит не лучшим образом, и весь выпитый в последние пять лет кофе был лишним. Но сам Микаэль видел: Харди переменился. Читать отчеты о его похождениях - одно. А другое - пять лет ведь не виделись. В последний раз, пять лет назад, у Харди была еще в лице миловидная детская округлость, пусть и уже едва заметным намёком, почти исчезнувшая. Остались острые углы, а сам он вроде бы сделался слегка шире в плечах, но по-прежнему оставался довольно худым, только теперь в этой худобе было больше жилистости и крепости, и, конечно, упрямства.
  Микаэль растерянно улыбнулся и распахнул объятия. В конце концов, с возрастом люди перестают быть остолопами, хотя бы отчасти.
  - Ну, привет, - сказал.
  За плечом у Харди обнаружился белесый, бледный мальчишка лет, может, пятнадцати или шестнадцати, и Микаэль догадался, что вот он, знаменитый многократно упомянутый в отчетах и неизвестно откуда взявшийся телепат.
  - Ты нас с твоим новым другом познакомишь?..
  Спросил, но, видимо, новый друг братца насчёт вежливости и умения производить первое впечатление осведомлен был мало: Микаэль успел почувствовать, как в него беззастенчиво вламываются, но сказать больше ничего не успел. Дальше он начал видеть себя чужими глазами - и как на ладони. Не сказать, чтобы это было приятно. Никому не приятно самого себя видеть вот так вот честно и откровенно, совершенно без симпатии.
  Микаэль сколько угодно мог себе говорить, что, де, не образец добродетели, но от него, к счастью, никто и не требует. А вот взяли - перед ним самим его самого и перетрясли.
  Мда. Неприятно.
  А потом отпустили, хмыкнули, развернулись и ушли.
  - Занимательный взгляд, - пересохшими голосом пробормотал Микаэль.
  Харди непонимающе поднял бровь.
  - На меня самого, - пояснил Микаэль. - Интересного друга ты себе нашёл.
  Что ж.
  - И, кстати, тебе привет от посла системы планет из созвездия Водолея. Насколько я понимаю, ты имел с ней довольно плотное знакомство года приблизительно четыре назад.
  Харди нахмурился. Микаэль смотрел на него со значением, но Харди, по всей видимости, в упор не понимал. Иногда он был поразительным тугодумом.
  - Ты очень легко относишься к сексу, - сжалился наконец Микаэль.
  - Это потому что я всем нравлюсь. А секс - это всего лишь секс.
  - Кроме тех, кто пытается тебя убить, да, всем нравишься. Только не всегда те, с кем ты спишь, относятся к сексу так же легко, как и ты.
  - И я никогда никому ничего не обещал. Никого не просил себя любить.
  - О. Если бы для возникновения... всякого рода чувств нужны были просьбы.
  
  ***
  Когда бог создавал людей, он создавал их с любовью.
  Энненили верит в бога, разумеется, и верит тому, что написано в священных текстах, но обрядов она не соблюдает - ни утренней молитвы, ни вечернего возжигания огня. И только одно она делает регулярно, каждую ночь перед тем, как отойти ко сну - благодарит. Она, верит, тоже была создана с любовью, как и все другие люди, но вот в последнее время ей очень сложно говорить богу спасибо, потому что, по всей видимости, она улетела так далеко, что со своим богом потеряла связь, а чужих богов не знает.
  Она укладывается в кровать - здесь они непривычные, слишком высокие, и это кажется ей своеобразной гордыней: её народ спит как можно ближе к земле, потому что земля объединяет и уравнивает всех: все в неё уходят в конце концов. А здесь вроде как ты не на земле, теряешь её под собой, и слишком близок край.
  Она легла и попробовала найти в голове то искреннее место, которое было в ней отведено для благодарности. И долго лежала. Потом пискнул местный прибор связи, и отвлеклась. Прочла: "Завтра до полудня встреча, о которой вы просили, может состояться. Укажите только точное время и место."
  Она замерла, задержала дыхание, а потом смело написала: "Как можно раньше в рамках ваших традиционных приличий, в моих апартаментах, если это не противоречит установленному протоколу."
  И долго ждала ответа.
  Ответ пришёл: "Замечательно. В таком случае, в районе десяти часов утра по стандартному времени."
  Она по-прежнему не знала, как ей сегодня благодарить бога - и за что, хотя бога благодарят не 'за что', а просто потому, что он есть и готов продолжать быть рядом всегда.
  
  ***
  Через два часа Микаэль возвращается к работе в своём функциональном и приятном во всех смыслах кабинете (в котором он бы и умер, если бы тот газ был не седативным, а отравляющим).
  Его встречает Стэн, и вид у него почти ликующий.
  - Новости от службы охраны, сэр, - сообщает он. - Вам направлено письмо.
  Микаэль читает: "Спешим сообщить, что преступная группировка, ответственная за совершенное в отношении Вас противоправное деяние, установлена и обезврежена, к ней применены меры уголовной ответственности. Несмотря на то, что заказчик на настоящий момент находится вне зоны компетенции Службы охраны правопорядка, имеются основания полагать, что непосредственная угроза Вашей жизни на настоящий момент отсутствует. С уважением..."
  Микаэль задумчиво закрывает письмо и хочет с облегчением выдохнуть, но не выдыхает. Никаких переговоров с бандитами, разумеется, вестись не может, а тендер, в котором этот конкретный бандит планировал принять участие через подставных лиц, уже должен был начаться.
  Поглядел на часы: и завершиться, кстати, тоже.
  Микаэль решает, что все-таки выдохнет с некоторым облегчением, но без охраны братца, конечно, не оставит. Лефорт хорошо себя показал. Впрочем, этот человек показывает себя хорошо вот уже тридцать лет.
  
  ***
  Вечером явился капитан Лефорт, деликатно постучал в кабинет - старый кабинет Харди, который, как и все остальные комнаты в особняке, он уже не ощущал своим.
  Выглядел Гарри отдохнувшим и до зависти полным сил. Может, он на самом деле киборг?
  - Прошу прощения, - сказал. - Я имел разговор с вашим братом.
  Я тоже, хотел было ответить Харди, но лишь поднял бровь.
  - Он желает продлить мой контракт в качестве вашего личного телохранителя.
  Харди не то чтобы удивился. Но... может, стал самую малость раздражён. Мик назойлив, как...
  - Я решил уточнить у вас, желаете ли вы, чтобы контракт был продлён.
  О, ну хоть кто-то догадался спросить.
  - Я скоро покину планету. Отправлюсь на какие-нибудь задворки. Это вам будет совершенно неинтересно и, наверно, отвратительно скажется на карьере. К тому же не могу обещать, что смогу соблюдать ваши трудовые права. Ну, знаете, есть же всякие там кодексы и нормативы по охране труда.
  Гарри усмехнулся.
  - Вы мне понравились. Думаю, с вами было бы интересно работать. К тому же немного устал от столицы и соблюдения моих трудовых прав, знаете ли. И потом, вы ведь не видели, какая сумма прописана в контракте.
  Харди ещё подумал:
  - Я десять лет обходился без телохранителей. Ну, почти.
  Гарри терпеливо ждал.
  - И что, сумма значительна?
  - Весьма.
  - У вас есть семья? Может, дети? Кто-то, ради кого вы готовы за эту сумму работать?
  Гарри покачал головой.
  - Не довелось пока завести. Впрочем, я не отчаиваюсь.
  Харди ещё подумал: Гарри ему нравился. Гарри нравился Джоне (в отличие от Мика, который Джоне совершенно не понравился, ха!).
  - Ладно.
  На том и порешили.
  Гарри, прищёлкнув каблуками, кабинет покинул, а Харди остался, отчаянно жалея, что потерял джиппер со всеми несохраненными в виртуальных хранилищах заметками за последние месяцы. И думая о женщине, с которой ему довелось повстречаться четыре года назад. Он вспомнил её и без фотографии в справочном файле. Спасибо, конечно, Мику за заботу, но он пока ещё в своём уме и достаточной твёрдой памяти.
  
  ***
  Она надевает утреннее платье. Оно яркое, солнечное, воздушное, и жизнерадостное, и многослойное - и сама себе напоминает себе фрукт леммо, который обернут тысячей лепестков. Это фрукт не столько сладкий, сколько терпкий.
  Она зачёсывает волосы высоко, как требует традиция утренних бесед, а из украшений в такое время суток позволительны только тонкие медные браслеты. Они позвякивают, пока она нетерпеливо прогуливается по покоям, от скуки снова разглядывая все эти иноземные безделушки, трогая некоторые, чтобы лучше понять, зачем они и для чего.
  Всё равно не понимает. Она с досадой поглядывает на часы, но гость пунктуален - он входит ровно в десять, ни минутой раньше или позже.
  Сперва она смотрит на Харди Квинса, едва выдавив "здравствуй", а потом только замечает его спутника, которого вообще-то трудно не замечать. Он огромен. Огромнее Харди, который и так-то на голову выше любого из известных Энненили мужчин. Спутник Харди вообще больше напоминает какое-то дикое лесное животное, настолько он кажется Энненили страшным.
  - Здравствуй, - отвечает Харди. - Это Гарри, он вроде как мой телохранитель. Извини. Нужно было предупредить.
  Она слабой рукой указывает на кресло - их всего два, она ведь только одного гостя ждала, и ей ужасно неловко. Нужно ли попросить ещё одно?
  Но чудовищных размеров телохранитель молча кивает и отступает в дальний угол.
  И тут Эннениле вовсе не знает, что сказать дальше. Харди Квинс осторожно усаживается в кресло и говорит:
  - Мне приятно видеть тебя снова. Рад, что у тебя всё хорошо. Но и удивлён. Не ожидал.
  Эннениле не говорит ему, что она как раз ожидала. Она старается не сделаться слишком уж разноцветной от стыда: теперь чувствует себя глупой маленькой девочкой, совершенно глупой и совсем маленькой, а ведь прошло семь лет по планетарному времени, и за эти семь лет она ни мужа себе не нашла, ни удалилась в монастырь, ни...
  - Я хотела посоветоваться, - говорит она. У нее дрожит нижняя губа, но она старается держаться. Когда она волнуется, то покрывается неприятными желтыми пятнами, а это некрасиво.
  Харди поднимает брови - у терранцев такие смешные волосатые брови. И они их не сбривают. Но Харди идёт.
  - Посоветоваться?
  Он, понимает, тоже ощущает неловкость. И её заново обдает горячий стыд.
  - Мы подали заявку на вступление наших планет в Межгалактическое Содружество. А теперь я... Я сомневаюсь. Очевидно, я ошибалась. Я была отправлена нашим Советом для того, чтобы принять верное решение, составить мнение... Очевидно, я исходила из ложных предпосылок.
  В тебе, думает, я видела любовь, пусть, например, это была очень короткая любовь ко мне, зато в целом ты в любви понимаешь. А любовь ведь - это условие, без которого нельзя ничего хорошего построить. Она думала, это все во Вселенной знают.
  - И ты думала: знаешь одного - знаешь всех, - очень понятливо отвечает Харди. - Ты прилетела, а тебе здесь не нравится.
  Она выдыхает. Хоть один нормальный человек, пусть и терранец.
  - Ты жил в нашей культуре, - кивает головой. - Ты знаешь, что она тёплая. А тут всё холодное.
  - И давит.
  - Да.
  Приносят чай. Эннениле берет в руки тонкую, изящную чашечку и вдыхает аромат. Местный чай странный, и пахнет чуть кисловато, немножко неживым, но это всё ещё чай.
  - Мне тут тоже не нравится.
  - Не знаю, - говорит Эннениле, - что мне делать. Хочется просто уехать.
  Харди прикусывает губу. Смотрит на чашку, но в руки не берёт.
  - Однажды, относительно недавно, при других совсем обстоятельствах я уже говорил... Но вот: нельзя закрыться от мира. О вас уже узнали, вы уже заявили о себе. Можно, конечно, пробоваться отгородиться и сделать вид, что мира за стеной не существует. Но однажды все стены все равно будут разрушены. И это будет неприятно для всех. А можно этот мир принимать - постепенно и на своих условиях. Есть же специальные процедуры, договоры об ограниченном сотрудничестве... Но это не ко мне, это к моему брату. Ты с ним уже знакома. Он хороший человек, хотя и выглядит полной задницей. Я его попрошу...
  Он тоже берёт в руки чашку и вдыхает. Эннениле делает первый глоток - чай очень крепкий, очень горький, и она удивляется, как терранцы могут пить такую гадость. Наверно, у неё что-то с лицом, потому что телохранитель Гарри делает шаг из своего угла и начинает что-то говорить. Двигается он очень быстро, и как-то получается, что обе чашки разбиты, а сама она лежит на полу, и в комнате с каждым мгновением всё темнее...
  
  ***
  - Вот что оказалось у меня на столе сегодня утром, - сказал Мик, сунув Харди в руку бумажку. - Стэн не в курсе, как оно там оказалось
  'По всей видимости, плодотворного сотрудничества у нас не вышло,' - было написано на бумажке.
  - Отношения с планетами созвездия Водолея у нас теперь не очень, - продолжил Мик. - Но девочка не умерла, и то хорошо. Не успела выпить достаточно.
  - Она не девочка, - буркнул Харди.
  - Твоими стараниям, ага.
  Харди был зол. И тосклив, и отчаян. И вовсе не его стараниями, это взрослая, хорошая, умная женщина. И будет жить, вот что главное.
  - Ты пошлишь. А служба безопасности утверждала, что разобралась в ситуации. Что всё в порядке.
  - Очевидно, они ошиблись.
  Они с Миком сидели за столом в его кабинете и смотрели, смотрели друг другу в глаза, и оба были одинаково тоскливы.
  - Чёртова планета, - в конце концов буркнул Харди, а Мик поджал губы - согласился.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com О.Бард "Разрушитель Небес и Миров-2. Легион"(ЛитРПГ) Kerry "Копейка"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 4. Священная война"(Боевое фэнтези) Hisuiiro "Птица счастья завтрашнего дня"(Киберпанк) Ю.Гусейнов "Дейдрим"(Антиутопия) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) Ч.Маар "Его сладкая кровь"(Любовное фэнтези) В.Соколов "Мажор 2: Обезбашенный спецназ "(Боевик) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"