Алмазная Анна: другие произведения.

Его выбор

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фанфиков на Фикомании
Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Его любовь спасает всех: холодного мальчишку-оборотня, обиженного на людей сына бога, безумного вождя Виссавии. Но путь к спасению тернист, болезнен и выдержит его далеко не каждый. Тем более, что невольный спаситель слишком юн и сам ищет дорогу в жестоком мире. Первый роман из серии. Если вам не нравится про детей, читайте начиная со второго, он должен быть самостоятельным))

    Полный текст романа есть тут: https://lit-era.com/book/ego-vybor-b9203


Его выбор

Преддверие бури

Пролог

Гениальные люди -- это метеоры,

призванные сгореть,

чтобы озарить свой век.

Наполеон Бонапарт

 

   Ждать было тяжело. Все раздражало, в особенности осень, что в этом году затянулась невыносимо. Завязла как муха в меду, разбросала по двору листья и душила горьким ароматом пижмы. Ненавистная школа белела меж каштанов, ветер гонял по двору колкий песок.
   Арман ждал. Сгорал от нетерпения и ждал. Лежал на верху широкой стены, окружающей двор, старался слиться с каменной кладкой, и молился, чтобы учителя не нашли его раньше времени. Он слышал, как шептался с библиотекарем управляющий, что сегодня в школу тайно прибудет сам телохранитель повелителя! А как же ему прибыть, как не через задний двор... если тайно.
   Арман не любил магов, но увидеть кого-нибудь из телохранителей мечтал давно. Почувствовать "знаменитую" силу, что, говорят, даже сильных ставила на колени, вызвать на поединок. Что толку вызывать каких-то сопливых мальчишек? Вот телохранителя повелителя, это да! И пусть Арману только одиннадцать, пусть его сразу победят, но попытка того стоит! И удовольствие от настоящей драки того стоит!
   -- Что же ты натворил! -- раздался злой шепот со стороны школы. -- Ты хоть понимаешь, сволочь, что ты натворил?
   Арман сильнее вжался в шершавую кладку, сразу узнав учителя верховой езды, Зена. Этот хоть и был роста мелкого, зато нраву крутого -- и по шее заедет, мало не покажется. А потом еще и к лошадям в течение луны подходить запретит, что для Армана хуже смерти. Лошадей он любил... может, чуть меньше, чем большеглазого братишку.
   -- Чего орешь-то? -- ответил второй, Бор, худой и вечно озлобленный. -- Мне сказали делать его сильнее, я и делал. Я виноват, что мальчик хлипким оказался?
   Армана этот "учитель" еще не учил, но приятели со старших классов про это "хомяка" много чего рассказывали. И ничего хорошего. И что учеников унижал, и что учил плохо, и что пороть отправлял регулярно... а еще, что сладу с ним не было никакого... младший сынок одного из советников.
   -- Делал? -- закричал Зен. -- Из-за тебя, дурака, школу могут закрыть! Ну скажи, зачем было лезть к высшему магу со своими наказаниями? Не мог сдержаться?
   -- А ты меня не учи! -- прохрипел Бор, и от этого хрипа Арману стало еще больше не по себе. -- Сопляков надо держать крепко и наказывать почаще! Разбаловал бы мага, что тогда? С огромной силой и капризный, как архана?
   Арман сжался еще сильнее. Если теперь его обнаружат, хомяк ведь не простит... и следующий год в школе станет трагедией... впрочем, с таким учителем и так станет. Сидеть тихо и быть послушным Арман никогда не умел и учиться не собирался.
   -- Не учить? Мальчонка с свихнулся, а тебя не учить? Высшего мага -- в тюрьму к насильникам и убийцам? Ошалел? Или зависть в башку ударила? И теперь что? Мальчик с ума сошел, телохранитель его убьет, чтобы не мучился, а ты -- не учи?
   Арман похолодел, вмиг забыв о мстительности учителя. Вот почему Даар приезжает в школу. Убивать.
   -- Не неси чуши... я и завидовать этим...
   -- У "этих" дар поболе твоего. И носиться с ними всю жизнь будут, если выживут... у нас осталось только пять высших -- близко к ним больше не подойдешь! И если каким-то чудом еще хоть один из них из-за тебя сойдет с ума, я сам постараюсь, чтобы тебя вышвырнули из школы, несмотря на твоего папашу в совете. Была бы моя воля, ты уже бы вылетел.
   -- Угрожаешь? Помни, с кем говоришь... мне сам повелитель не указ.
   -- Предупреждаю! Не думай, что ты нам жизнь испоганишь, а потом в замке папашки отсидишься. И за мальчонку ты мне еще ответишь, и не только мне!
   Разговор умолк, Арман подождал, пока стихнет скрип песка под ногами учителей и, спрыгнув со стены, прокрался в коридор, прошмыгнул в класс. Он более не хотел видеть телохранителя. Не хотел думать о том, зачем Даар приехал в школу... Арман судорожно сглотнул.
   Его братишка тоже был высшим магом. Эрр, Эрри, большеглазый глупыш, которого всегда хотелось защищать. Как хрупкую, но прекрасную статуэтку. И впервые Арман поблагодарил всех богов, которых знал, что Эрра не отдали в эту проклятую школу. Наказать? Эрра? Ярко "чувствующего" к насильникам?
   Арман сжал перо так сильно, что оно хрустнуло под пальцами. Никогда этого не будет!

1. Рэми. Страх

Сущность маниакального бреда

состоит в непрерывно вибрирующей

чувствительности.

Поль Мишель Фуко

    
   Стоять на шпиле было дико неудобно. Где-то далеко внизу солнце лило румянец на спавший в рассветной дымке Арленар, столицу Кассии. Огромные клены сыпали золотые листья на темно-красные крыши, грохотала по мостовой телега, мчался по лабиринту улиц, распугивая прохожих, гонец в золоченых одеждах Южного рода. Откуда-то донесся плач ребенка, разлился по крышам колокольный звон. Внезапный порыв ветра расправил плащ за спиной, как крылья, чуть было не швырнув Рэми на запорошенные кленовыми листьями крыши храма.
   "Спокойнее, мальчик мой, -- легким ветерком прошелестел где-то рядом голос учителя. -- Выбрось из головы все мысли... не бойся, я не дам тебе упасть".
   Рэми закрыл глаза, улыбнувшись. Все более крепчавший ветер гладил плечи, бока, бедра, широко раскинутые руки, перебирал волосы, и стоявшему на шпиле храма шестилетнему магу казалось, что он летит. Что все вокруг становится далеким, неважным: Арленар, недавно оглушавший звуками, суетящиеся внизу люди. Теперь город заливала темнота, а люди были похожи на вечно движущиеся неугомонные огоньки. Некоторые ослепляли, если на них смотреть слишком долго. Некоторые отливали медовым блеском, другие -- бередили душу красной злостью или черной тоской.
   Подчиняясь воле учителя, падали один за другим щиты, врывались в душу неожиданно яркие чувства. Злость. Зависть. Ненависть. А вот и радость... любовь...
   Рэми широко раскрыл глаза, почувствовав оглушающую волну страсти, и вновь расслабился, окутанный нежностью. Он пробовал чужие чувства на вкус и не мог насытиться. Вместе с девушкой у храма радовался улыбке молодого архана, вместе c поваренком забился под стул, опасаясь порки за разлитые кошкой сливки. С толпой на рынке он смеялся над ужимками скомороха, растекался по бедным кварталам черным отчаянием. Танцевал с дебютанткой на балу, плакал, с надеждой всматривался в лики богов рядом с хрупкой бледной женщиной. Искрился яростью вместе с избивающим слугу арханом и вместе с богатой дурнушкой завидовал красавице цветочнице. Он потерял себя, слившись с городом. Он был всеми и был никем.
   Рэми, вернись...
   Зов был тихим. Раздражающим. Возвращаться не хотелось. Ничего не хотелось, только бы растворяться в темной вязи, пробовать на вкус незнакомые чувства. Одно за другим. Горько, сладко, нежно, с легкой кислинкой, остро, обжигающе... как же много. Как же хорошо!
   Вернись!
   Приказ обжег, зов потянул за собой, разорвав волшебство. Огоньки чужих душ отдалились, собственную -- вновь окружили щиты. Стало хорошо и спокойно, показалось, что все вокруг замерло в ожидании и вот-вот пустится в пляс. Опустошенный и чуть ошеломленный, Рэми открыл глаза, счастливо засмеявшись, и город под ногами вновь вспыхнул осенними красками.
   Солнце было везде, щедро лило на улицы благословение Радона, и уже казалось совсем невозможным, что кто-то внизу плачет, кто-то завидует, а кто-то ненавидит. Разве можно завидовать? Боги милостивы ко всем, всем дарят солнечный свет. И бедным, и богатым, и красивым, и уродливым.
   -- Рэми! -- позвал Ир.
   Рэми обернулся и счастливо улыбнулся до самых глаз закутанному в тонкую золотистую ткань виссавийцу. Чуть взмыв в воздух, мальчик плавно, как его учили, опустился на балкон рядом с учителем и почти вбежал в распахнутую дверь.
   -- Рэми, не так быстро!
   Винтовая лестница, тщательно начищенная, чуть поскрипывала под ногами. Поклонился, улыбнулся мальчику одетый в синий хитон седовласый жрец. Рэми улыбнулся в ответ -- один из трех его учителей тоже был жрецом Радона. Он все расхваливал своего господина и повторял, что такие высшие маги, как Рэми, в Кассии редкость. А еще, что они -- благословение Радона. И что Рэми должен гордиться своим даром.
   Рэми не понимал, как это -- гордиться. Он просто радовался жизни, обожал открывать душу волнам силы, когда татуировки на запястьях вспыхивали синим и жгли до боли. А еще любил, когда учителя, как сейчас, разрешали ему снять щиты и почувствовать других. Это было так здорово! Так интересно, что дух захватывало, почти так же интересно, как изучать новое заклятие. Люди такие разные, такие... такие... яркие. Знакомые и незнакомые. Понятные и непонятные.
   Но до сих пор ему позволяли открываться лишь в их городском доме, в зале, отрезанном от всего мира щитом встроенных в стены амулетов. И "слушать" разрешали лишь одного-двух. Один раз это был малыш, что еще только-только научился стоять на ножках, другой -- странная девчушка с зелеными, как пронзенная солнцем листва липы, глазами. Потом испуганный служка, завистливая, но вовсе не плохая, толстая повариха. И залитый кровью, только что вернувшийся с предела воин, от которого шарахались даже взрослые учителя-виссавийцы.
   Рэми выдержал всех, и сегодня его ожидал подарок. Магу позволили ощутить весь город. Хоть на миг, хоть город и радостный, ласковый, в преддверии праздника урожая, а позволили! И Рэми не оглох от чужих переживаний, как предсказывали и опасались учителя. Ему даже понравилось!
   И дар ему нравился, если бы только не эти частые сны... скользкая от крови, наклонная каменная стена, на которой никак не удержаться. И льется в спину закатный свет, и опрокидывается ярко-алое небо, и сдираются в кровь пальцы, пытаясь удержаться на краю. Каждый раз соскальзывая в пронзенную алым светом пропасть, с криком на губах Рэми просыпался в объятиях брата. Долго плакал, долго дрожал, прижимаясь к сорочке Ара, долго вслушивался в тихий ласковый голос и вновь забывался тяжелым сном, на этот раз лишенным сновидений. Каждая ночь как проклятие.
   Но ночь была далеко, с ней далекими казались и страхи, а душу распирали восторг и любопытство, попробовавшее лишь кусочек лакомства. Солнечный свет расчерчивал пол галереи глубокими тенями, билась о стекло запоздавшая бабочка. Скрипнула боковая дверь, вывела в моленный зал. Рэми, как и полагалось, опустился на колени перед статуей Радона, склонил голову, украдкой рассматривая тени, бегающие по синей с черными прожилками плитке пола. Полагалось благодарить и шептать молитвы, но голова была пустой, а сила Радона, густая, ярко-синяя, опьяняла и манила. Учителя говорили, что чувствуют ее не все, оттого не все верят в богов... как можно не чувствовать?
   Чуть потрескивали факелы, горевшие по обе стороны от статуи. Чадил синий огонь, пахнущий ладаном дым стелился по полу и кутал, скрывал в дымке высокие стены и потолок. Взлетали вверх тонкие колонны. Рядом что-то шептала, плакала, уткнувшись в пол лбом, старая женщина, руки ее дрожали, пальцы сжимали подношение -- букет огромных ярко-алых георгинов.
   Рэми вдруг вспомнил острый вкус ее отчаяния, смешанный с несбыточно шальной надеждой -- маленькую капельку эмоций в море других. Чуть скосив глаза, не обращая внимания на горевший гневом взгляд Ира -- чужеземец не склонялся пред кассийскими богами -- Рэми осторожно вслушался в шепот женщины:
   -- Никого не осталось... только я и она. Девочка же еще совсем... И эта лавка. Ну, дура я, что те ткани купила, не заметила... а они попорчены оказались. Прости. Куда же нам теперь идти, когда лавку продадим? Я же ничего больше не умею, ничего не знаю. На что я внучку подниму?
   Золото. Почему взрослые думают только о золоте? Стало вдруг горько, еще недавно оглушающая радость куда-то отхлынула. Рэми, стянув с запястья широкий золотой браслет, бросил его на георгины, поднялся и, стараясь не смотреть на женщину, направился к выходу.
   -- Подарок вождя? -- выдохнул виссавиец. -- Заговоренный... ты с ума сошел!
   Рэми не слушал -- зло сжав кулаки, он шел к широко распахнутым дверям. Ну почему учитель молит женщину продать этот проклятый браслет? Это всего лишь золото и крупный рубин в обрамлении рун. А дядя еще подарит, и не один, и не два, сколько угодно. Ар говорил, что браслет дорогой, но Рэми не надо. А этой женщине...
   Рэми сбежал по ступенькам, даже не заметил, как встрепенулись ожидавшие на храмовой площади дозорные.
   -- Мой архан! -- окликнули за спиной, но Рэми уже слился с толпой и, мысленно прося людей расступиться, бросился к выходу с площади.
   Люди слышали. Сами не понимая почему, давали дорогу, даже не оглядываясь на юного мага, и Рэми побежал к узким улочкам, по которым двигались к замку груженные овощами телеги.
   -- Дорогу! -- кричали за спиной его дозорные.
   Брат будет ругаться, учителя мягко выговаривать, но Рэми было все равно. Он не понимал. Ни страха учителя, ни боли женщины, ни окружающей его ненависти. Он так мечтал увидеть настоящий город... и был так разочарован.
   Женщина в лохмотьях одарила отчаянным взглядом. Ударил слугу высокий архан, опалила душу волна чужой боли. Рэми в ужасе шагнул на дорогу, и тотчас же огнем полоснула по спине плетка кучера, вместе с криком:
   -- Прочь!
   Упали под ноги, покатились краснощекие яблоки, взвизгнула собака, получив от толстого мужчины пинка -- другой, незнакомый мир изумлял и оглушал.
   -- Не трогай меня! -- закричал Рэми, когда жесткие пальцы впились в плечо.
   Впервые ему не повиновались -- пальцы не разжались, мага грубо толкнули в подворотню, и кто-то схватил его за подбородок, заставив повернуть голову:
   -- Какой милый мальчик...
   А в безумных зрачках незнакомца бился собственный страх. И не двинуться же, не пошевелиться. И тело стало будто чужим, непослушным и тяжелым, а по позвоночнику пробежала капля холодного пота. Дышать... как же сложно дышать!
   Чужие пальцы откинули упавшие на лицо волосы, провели по щеке, скрипящий голос продолжал:
   -- Смотри-ка... благородная кровь. Либо родители золота отвалят, либо продам тебя в дом забвения. Там таких хорошеньких любят...
   Хотелось закричать, но грязная ладонь закрыла рот. Рэми вырвался и в тот же миг получил по лицу, кубарем прокатившись по грязной, залитой нечистотами земле. Новый удар пришелся по животу, от боли и страха вывернуло. А потом он уже ничего не помнил. Сила, сдерживаемая внутри аккуратно поставленными щитами, вдруг вырвалась наружу, тугой волной хлестнула по стенам. Зазвенели стекла, противно хрустнуло за спиной. Обернувшись, Рэми увидел, как толстый мужчина медленно сползает по стене, оставляя на кирпичах влажный, матовый след. Кровь?
   Стало совсем тихо. Улица, по которой недавно катились телеги, вдруг замерла, люди упали на колени, в грязь, там, где стояли. Женщина в лохмотьях противно вскрикнула от страха.
   -- Высший маг, -- шептали вокруг, и слово "высший", казалось, отражалось от стен улицы непонятным проклятием.
   Рэми не знал, что делать: все прятали взгляды, все чего-то ждали. Не с восторгом, нет, не с гордостью, как учителя, с ужасом и страхом, который выедал душу. Вот она... настоящая столица. Та самая, в которую Рэми мечтал выйти. Рэми... ненавидят?
   Шатаясь, мальчик вышел на мостовую и закричал:
   -- Не трогай! -- когда к нему подбежал дозорный.
   -- Отойди! -- приказал дозорному знавший Рэми с пеленок старшой. -- Оставь молодого архана учителям. Он же высший, если опять напугаешь, костей не соберешь.
   -- И ты меня боишься? -- засмеялся Рэми. -- Ты...
   Старшой побледнел, но ближе не подошел:
   -- Эррэмиэль, мой архан, я прошу вас, успокойтесь. Я не хочу вас снова напугать или разозлить. Вы еще слабо контролируете силу... прошу, дождитесь учителей, не вредите ни другим, ни себе.
   "Не вредите?" Рэми слабо улыбнулся, опустил голову, чувствуя, как навалилась на плечи тяжкая ноша. Вокруг, казалось, потемнело. Медленно покатилось по мостовой яблоко. Пискнул на руках женщины и умолк младенец, скрипнула ось телеги, ветер принес к ногам горсть листьев. Как и на вершине храма все вдруг исчезло, растворилось во мраке, остались лишь серые, безжизненные огоньки душ, охваченных ужасом. Целое море серых огоньков, будто в людях и не осталось ни других мыслей, ни других чувств, ничего не осталось, кроме страха, будто одно то, что Рэми стоял на этой улице, все уничтожило...
   ...этого быть не может.
   Рэми всегда говорили, что высшими магами в Кассии гордятся, что их любят, что на них почти молятся. Так почему?
   -- Мой мальчик, твое лицо... -- продрался через серый туман голос Ира и тотчас раздалось раздраженное: -- Чего стоите! Увозите его отсюда. И не вздрагивай ты, идиот, ничего он тебе не сделает.
   Ничего он тебе не сделает...
   Боги, смилостивьтесь!
    
   Всю обратную дорогу говорить не хотелось. Лошади шли неспешно. Болела спина, жжением в животе отдавалось каждое движение. Рэми касался языком внутренней поверхности распухавшей щеки, жался к спине старшого, опустил взгляд в мостовую и уже не пытался, как утром, подарить каждому улыбку или коснуться радостной мыслью. И в магические щиты кутался, как в теплый плед, защищаясь и от столицы, залитой солнечным светом, и от людей, жмущихся в обочине.
   Окружившие их воины тоже молчали, а не сыпали, как обычно, непонятными Рэми шутками, и на охраняемого мага косились украдкой, будто он сделал что-то плохое. Может, действительно, сделал?
   Учитель ехал рядом, пару раз пытался что-то сказать, старался мыслью проникнуть через щиты ученика, но Рэми не пускал. Ему было больно и тоскливо. И очень сильно хотелось побыть одному. Забиться в какой-нибудь угол и не вылезать как можно дольше.
   Во дворе дома было невыносимо спокойно. Желтели по обе стороны подъездной дороги клены. Журчала вода, лилась из кувшина на коленях каменной русалки в фонтане. И было так тихо... Так... хорошо, а из дома мягкими волнами расходилась пронзительно-яркая сила.
   Там ждало спасение -- Рэми чувствовал.
   И душа отозвалась на чужую силу, всколыхнулась радостью, забыв недавнее. И даже щека не болела так сильно, ведь там, внутри, его ждали, любили и никогда не боялись. Там все объяснят, окружат заботой, убаюкают мягким голосом.
   Не слушая оклика учителя, Рэми соскочил с лошади и вбежал по ступенькам главного входа. Пролетев через зеркальную залу, он ворвался в тихий увешанный белоснежными гобеленами гардероб и, распахнув двери в библиотеку, не останавливаясь, бросился в объятия укутанной в белое фигуры.
   Жизнь вновь заиграла красками, яркими, радостными. Солнце лило через высокие окна счастливое золото, вокруг приятно пахло бумагой и кожей переплетов, и стеллажи, густо уставленные книгами, казались замершими в ожидании телохранителями. И город с непонятными людьми остался позади, ведь здесь тонкий аромат жасмина будоражил ноздри, здесь был тот, кто всегда любил и понимал, кто был магом еще более одаренным, чем Рэми. Вождь Виссавии. Брат мамы.
   -- Ирехам лерде, Нериан, ирехам доре... ("Расти быстрее, Нериан, расти счастливым..." (висс.)) -- сказал знакомый до боли голос, и Рэми радостно зарылся носом в одежды дяди.

2. Элизар. Безумие

Помраченный разум обращает

свои глаза к солнцу --

и не видит ничего,

т. е. не видит вообще.

Поль Мишель Фуко

 

   Тот день начался с грозы. Элизару было всего одиннадцать, он стоял у огромного, во всю стену, окна в предоставленных семье виссавийского вождя покоях и смотрел, как тугие струи дождя стегают липы, растущие под стенами замка. Он и сам не заметил, как шагнул к тонкому, едва заметному стеклу, как приказал ему исчезнуть и замер, вдыхая влетевший в комнату сладкий запах, с наслаждением подставляя лицо влажному воздуху.
   Он и не знал, что липы пахнут так сладко, что обычный дождь может сделать воздух столь пленительным. Он смотрел на солнце, прошившее лучами тяжелые тучи, и впервые начинал понимать... как красива может быть непогода. И как ошеломляюще ярко могут сверкать капли дождя в солнечном свете. И какой потрясающий глубоко-изумрудный оттенок у мокрой листвы. Оказывается и боль, и печаль, все может быть красивым...
   Ведь в родной Виссавии, защищенной куполом магии, всегда погоже. Дожди там теплы, ласковы, скоротечны и проносятся лишь ночами. Цветы там огромны, взрываются ароматами и красками, и, сказать по правде, младший сын виссавийского вождя раньше и не знал... что даже с первого взгляда нечто столь скромное, как цветущие ветви липы, может быть столь прекрасным. Что не множество ароматов, переплетшихся тесно друг с другом, а один... может так волновать душу.
   -- Красиво? -- рука отца сжала плечо. -- Когда-нибудь мы приедем сюда зимой, когда Кассия укутается в снег.
   -- Снег -- это, наверное, холодно, -- содрогнулся Элизар.
   -- Да, и опасно. В Виссавии тебе не надо беспокоиться об одежде, о тепле в доме, о том, чтобы укрыться от непогоды. Здесь, увы, все иначе, и, хоть и красиво, а приходится быть осторожным... Элизар, ты дрожишь. Не стой так, простынешь.
   -- Целители вылечат...
   -- К чему беспокоить целителей без причины? Ты слишком привык к заботе.
   Отец приказал окну вернуться на место, и сразу же стало тихо и душно. Солнце, будто всполошившись, проскользнуло через ветви лип, пустило по полу зайчиков: позолотило инкрустацию на стенах, оживило лицо кассийской богини на потолке, скользнуло по темным бархатным драпировкам. Отец опустился в кресло и, взяв Элизара за руку, заставил встать между своими коленями:
   -- Помнишь, что я тебе говорил? -- тихо спросил он, заглядывая в глаза. -- Безумие будет приходить очень медленно...
   -- ...и однажды поглотит меня полностью, -- сглотнул Элизар. -- Помню. Но мне не страшно. У меня есть ты...
   Отец как-то странно улыбнулся, и в душе всколыхнулась невесть откуда взявшаяся горечь. Элизар вдруг понял, что все это не просто так. И мягкая забота в родных глазах, и легкое беспокойство, столь незнакомое и странное, и внезапный, едва слышный всхлип, когда отец обнял за плечи и привлек к груди. Как будто...
   Элизар сглотнул, отгоняя тяжелые мысли. Неправда все это. И завтра, когда празднества закончатся, они вместе вернутся домой. И вновь поддразнит старший брат, и мама придет утром в спальню и распахнет окно, впуская свежий, полный цветочных ароматов, ветер. А не будет, как прошлой ночью, сидеть у кровати, украдкой, как воришка, что-то шептать и плакать... А Элизар не будет бояться открыть глаза, потому что страшно это, когда взрослые плачут. Еще страшнее, когда всемогущий отец скрывает за улыбкой сожаление и... беспомощность.
   Элизару все это кажется. Не может не казаться. Жаль только, что ради кассийцев отец приглушил силу, и не понять, что творится у него внутри. В Виссавии было иначе. В Виссавии лился холодный дождь, когда вождю было плохо, и проносилась буря, когда он гневался... говорили, но Элизар никогда не видел ни такого холодного дождя, ни безжалостной бури. Лишь недавно, через сон, показалось ему, что в окна забился ветер. Но опять же... приснилось, показалось. Мало ли что приснится... тем более перед тем, как уехать из-под защиты милостивой богини.
   -- Ты должен быть сильным, -- сказал отец, и пальцы его вплелись в волосы сына. -- И ты об этом знаешь...
   -- Мне не стать вождем, почему я должен быть сильным? -- не понял Элизар. -- Пусть мой брат... твой наследник.
   -- Твой брат... Мой наследник...
   Вождь мягко оттолкнул сына, заглянул ему в глаза и властно поправил капюшон его одеяния. Щелкнули миниатюрные застежки, и ткань скрыла лицо до самых глаз под мягкими складками. Элизар вздрогнул. Он не понимал, почему они должны прятаться за тонкой, белоснежной тканью, как за маской, но не возражал. И когда отец застегнул на его запястьях усыпанные алмазами браслеты -- тоже не возражал. Не привык возражать, да и зачем? Если отец, вождь Виссавии, говорит, что так надо, значит, надо. Он никогда не ошибается. Никогда ведь, правда?
   Тихо скрипнула дверь, сквозняк лизнул бархат балдахина за спиной отца.
   -- Опять грустишь, младший братишка? -- в голосе Алиара послышалась легкая усмешка.
   И хранитель вести, вошедший за братом, почтительно сказал:
   -- Нам пора.
   Так же как и другие виссавийцы, он скрывал лицо за мягкой тканью. Только цвет одеяний его был не белым, как у семьи вождя, а глубоко-синим. И хранителей вести, послов в полумраке коридора ожидало аж пятеро. Много... слишком много... и сердце вдруг начало колотиться, и захотелось отступить поближе к брату, и взгляд вдруг сам встретился со взглядом притаившегося среди свиты человека в черных одеждах.
   -- Что здесь делает хранитель смерти? -- тихо спросил Элизар.
   -- Идем, -- приказал отец. -- И помни, все в этом мире имеет свой смысл... пусть даже временами мы этого смысла не видим.
   И от его слов стало не просто страшно, жутко. Но брат обнял вдруг за плечи, а страх ушел. Чего бояться, если отец, хранители и брат рядом?
   Послы расступились, из-за их спин вышла тонкая фигурка, закутанная в белые одежды. Обняли Элизара материнские руки, коснулись на миг лба мягкие губы, дохнул знакомый запах белых роз, и показалось, что в родных глазах мелькнули слезы. Показалось? К чему маме плакать? К чему брату, всегда сильному, быть столь испуганным? К чему суровому обычно отцу мимолетным жестом класть на плечо наследника руку, как бы успокаивая?
   -- Идем.
   -- Позволь мне... -- попросила вдруг мать, шагнув к Элизару.
   -- И так сложно, -- мягко ответил вождь. -- Не надо, родная. Ты же все понимаешь... Ему не будет легче. Верь мне, не будет.
   Элизар открыл рот, чтобы спросить, но отец посмотрел сурово, и спрашивать вмиг расхотелось, хоть и показалось, что стало нечем дышать.
   Они прошли по затемненным коридорам, спустились по широкой уложенной ярко-алым ковром лестнице в огромный, заполненный людьми зал. На миг перехватило дыхание. Элизар удивлялся обилию цветов в вазах -- зачем приносить в дом умирающие растения? Он дивился увешанным драгоценностями кассийцам, их причудливым ярким нарядам. Их светловолосым людям, а не темноволосым, как большинство в Виссавии, их светлой коже, которая казалась белой как снег, их подведенным синей краской глазам, холодным, как лед, и расписанным рунами лицам.
   Он шел за родителями, и толпа кассийцев расступалась, куталась в полумрак, развеваемый синими всполохами магии, и Элизар все не мог понять, почему чужаки закрывают души щитами. Виссавийцы все были магами и не прятались никогда. Здесь магами, большей частью слабыми, были лишь арханы, высокорожденные, и окутывались щитами, будто боялись показать, какие они на самом деле.
   А так хотелось узнать, заглянуть в душу, понять, насколько они отличаются от виссавийцев, знакомых до последнего дуновения души. Элизар даже попробовал, даже наметил себе жертву -- хорошенькую светловолосую девочку его лет, только в сознание вторгся чуть насмешливый голос старшего брата: "Хочешь вызвать дипломатический скандал? Это будет весело, но отец, боюсь, не одобрит. Он столько времени потратил на подписание договора. Не испорть".
   Элизар прикусил губу, бросив на смешливого брата колкий взгляд, не понимая. Кассийцы глупы и невежественны, они бы даже не заметили... Уж эта девчонка с пустым глупым взглядом -- тем более. Но пробовать проникнуть под чьи-то щиты больше даже не думал, хотя до конца и не понимал, зачем им этот мирный договор?
   "Не вздумай когда-нибудь разрушить дружбу между нашими народами, -- голос отца, звучавший в голове, был неожиданно строг и холоден. -- Обещай мне, что этого не сделаешь".
   "Но..." -- смутился Элизар.
   "Обещай!"
   "Да, отец".
   Элизар с облегчением почувствовал на плече отцовскую руку и льющуюся через ладонь вождя успокаивающую силу.
   "Все будет хорошо", -- уверил отец, но Элизар почему-то не поверил.
   Тем временем они прошли по столь же ярко-алой дорожке к возвышению, где стояло три одинаково высоких трона. Глубоко-синий бархат обивки у трона в центре -- цвет повелителя Кассии. Ослепительно белый на троне справа -- это для отца. Старое золото на троне слева -- брат говорил, что это цвет короля Ларии.
   С трона в центре поднялся, пошел навстречу гостям высокий, широкоплечий повелитель Кассии. Встал с левого трона, низко поклонился вождю золотоволосый король Ларии. Элизар не помнил, что они говорили, сказать по правде, он и не слушал. Когда приветствия закончились, он за матерью и братом поднялся на возвышение и, дивясь, застыл за троном отца. Говорили, что повелитель Кассии очень могущественный маг, но в человеке, сидящем на троне, Элизар не чувствовал силы.
   "Не обманывай себя, -- вновь пояснил отец. -- Он сдерживает силу ради нас и ради ларийцев. Лучше посмотри внимательно за трон".
   Элизар обернулся и вздрогнул -- из темноты смотрели на него немигающие желтые глаза. Тронный змей повелителя Кассии, вспомнил Элизар рассказы брата. Рождается в момент вхождения на трон повелителя и вместе с ним умирает... огромное, бесконечно прекрасное чудовище, чье изображение было вышито на гербе кассийского повелителя. И так хотелось рассмотреть его получше, но змей притушил ради гостей сотканные из огня кольца и теперь был едва различим в полумраке, как и телохранители, замершие за спинами повелителя и его наследника.
   С трудом отвернувшись, чувствуя на спине взгляд немигающих глаз, Элизар посмотрел в зал. Отсюда он был как на ладони: две шеренги переговаривающихся придворных по обе стороны от ковровой дорожки, то и дело появляющиеся из дверей послы от самых знатных родов Кассии, что оставляли у подножий тронов дорогие подарки.
   Подарки Элизара не интересовали. Он быстро устал от шума, непривычного обилия людей, запаха умирающих цветов и благовоний, от пустых слов и пустых выражений на раскрашенных синими рунами лицах. Он мечтал вернуться домой, в спокойную безлюдную Виссавию и вздрогнул, когда один из послов сказал, обращаясь к отцу:
   -- Для младшего сына вождя Виссавии. Надеюсь, подарок подойдет, ведь, браслет сам выбирает хозяина.
   Брат толкнул Элизара в бок и, поняв наконец-то, чего от него ждут, младший сын вождя медленно спустился по ступенькам, подошел к коленопреклоненному светловолосому кассийцу в густо-синем плаще и, взяв с бархатной подушки тонкий серебренный ободок браслета, посмотрел удивленно на дарителя.
   -- Говорят, этот браслет принадлежал когда-то целителю судеб...
   -- Целителю судеб? Сыну вашего бога Радона? -- повторил Элизар, чувствуя, как льется через пальцы незримая сила. Чужая. И пугающая.
   "Возьми, сын, -- услышал Элизар голос отца. -- Браслет поможет тебе справиться с безумием. Если он тебя выберет..."
   Он никогда раньше не видел вещей, окутанных силой. В Виссавии, где все являлось магией, в них не было необходимости. Как и в украшениях, если не считать церемониального одеяния, в которое теперь облачили Элизара. Но браслет притягивал... манил... просился на запястье. И сын вождя, сам не заметив когда, исполнил немую просьбу странной вещицы.
   Мир мигнул вокруг. Стало вдруг хорошо и спокойно, хотя воздух накалился до предела. Не в силах оторвать взгляда от сузившейся на запястье полоски метала, Элизар отшагнул назад, чуть было не распластавшись на широких ступенях.
   -- Осторожнее!
   Кассиец схватил за запястье, помогая обрести равновесие. От прикосновения чужих пальцев на миг стало неприятно -- к Элизару никогда никто не прикасался помимо семьи. Но в то же время перехватило дыхание, и почти физически он почувствовал, как закрутился виток судьбы, разорвался на мелкие красные нити... Он видел, как бежали нити к родным, держали их у грани, натягиваясь до звона, а потом вдруг лопались... одна за другой... с оглушительным щелчком. Страшно...
   -- Уведи его! -- закричал повелитель.
   Схватили за талию чужие руки и, оглянувшись, Элизар увидел вспыхнувшую на лбу кассийца синюю руну. Телохранитель. Если не повелителя Кассии, то его наследника. Но удивляться было некогда -- вскипела вдруг огнем ковровая дорожка, метнулся к потолку столб пламени. Глазам было больно, но Элизар продолжал смотреть. Жадно, безумно.
   -- Даже не вздумай сопротивляться! -- крикнул телохранитель, оттаскивая к колонне.
   Элизар не мог сопротивляться, даже если бы хотел. Сила повелителя Кассии смешалась с силой отца, прижала к полу, и, подобно безвольной кукле, Элизара оттащили в тень и передали в руки... хранителя смерти.
   -- Пусти, -- огромным усилием воли проталкиваясь через ставший густым, как вода, воздух, крикнул Элизар. Поступь богини смерти отдавалась в ушах гулом крови, ужас сжал горло жесткой хваткой, упали в беспамятстве на колени стоявшие вокруг трона вождя послы-виссавийцы, и только взгляд хранителя смерти, чуть поблескивающий в отблесках огня, был трезвым и спокойным. Лишь по лицу его катились крупные капли пота.
   "Черные единственные служат не нашей богине, не другим богам, а смерти", -- вспомнил Элизар слова учителя, и задохнулся в ставших вдруг жесткими объятиях мужчины.
   -- Мой вождь... тише.
   Столб огня выплюнул высокую, столь похожую на человеческую, фигуру, пламя лизнуло жгуты мышц под натянутой алой кожей, осветило изгибающиеся назад длинные рога, раскосые полные тьмы глаза.
   -- Пусти! -- выдохнул Элизар и рука в черной перчатке закрыла ему рот, молча прося не шуметь. Элизар хотел шуметь. Хотел кричать, рвать и метать, только бы не случилось того, что случиться было должно!
   Хранитель медленно, аккуратно уносил его во тьму, а сын вождя смотрел на тронное возвышение и не верил...
   Медленно, слишком медленно. Отец поднимается с трона, перед повелителем Кассии бросаются телохранители. Медленно! И слезы застилают глаза, и понимаешь вдруг, что все тщетно. И брат улыбается, в последний раз, и отец заслоняет мать, толкает наследника за трон. И демон распахивает резко руки, толстые губы его растягиваются в улыбке, а с ладоней с длинными ногтями льется огонь.
   -- Нет! -- кричит Элизар, из последних сил вырываясь из рук хранителя смерти.
   Как факелы. Они вспыхивают все в одно мгновение, как факелы, напоенные черной водой... И уже не хочется никуда рваться, а хранитель не удерживает, прижимает к себе, пытается прикрыть ладонью глаза:
   -- Не смотри!
   А потом тихий шепот хранителя смерти, черная ткань укутывающих одеяний, тьма арки перехода и содрогающаяся от рыданий, бесконечно родная Виссавия.
   -- Мой вождь, -- зовет кто-то, и хочется рвать и метать, кричать и биться в истерике. Богиня, милостивая богиня, он не хочет быть вождем!
   -- Они знали... -- прохрипел Элизар, падая коленями в желтеющую на глазах траву. -- Они все знали! Как ты... почему?
   -- Они знали, -- спокойно подтвердил хранитель смерти.
   Элизару пытались объяснить. И что в том огне погибли не только его родители и старший брат, но и повелитель Кассии, его жена, его наследник, и королевская чета Ларии. Что, убивая их, демон ослабел настолько, что его и самого можно было одолеть. Что не было бы этих смертей, демон Шерен погубил бы все светлые страны -- и Кассию, и Ларию, и даже Виссавию. Что принести дорогую для белых стран жертву было необходимо... Много чего говорили... Элизар не слушал.
   Он не ел, не спал. Он подобно тени ходил по опустевшему внезапно замку, отказываясь подпускать к себе целителей душ. Он не хотел забывать ни своей скорби, ни своей боли, он погрузился в воспоминания, где брат и родители были еще живы, не желая возвращаться ни в поблекший замок, ни к придворным с потухшими глазами. Ему всего одиннадцать, какой он вождь? Почему?
   Вот на этой башне отец стоял с Элизаром в последний раз и смотрел на восходящее над Виссавией солнце. Теперь Элизар был тут один, и солнца не было видно за разорванными в клочья тучами. И ветер гонял вокруг осколки ветвей, и ревел, и вихрился, не осмеливаясь коснуться белоснежных одежд вождя. А потом ворвался в окна, разбивая их блестящим веером осколков.
   Но окна зарастали стеклами вновь, осколки исчезали с пола, а молодой вождь все так же бродил по коридорам, погрузившись в воспоминания. Вот тут во время игры брат толкнул слишком сильно и побледнел как смерть, когда ему в последний миг удалось поймать Элизара за руку. А потом объяснял, что целители не могут вернуть из-за грани и долгое время был предельно заботлив, а в глазах его суетился страх.
   Неправда. Элизар забирался на вершину башни, бросался вниз, но Виссавия не давала ему разбиться -- ветром бережно подхватывала у земли, ставила на ноги и укутывала на миг нежным вихрем, приглаживая одежду и волосы... И Элизар вновь бездумно бродил по замку.
   Вот в этой зале еще затаился едва ощутимый запах роз. Запах мамы. Она частенько зажигала на мраморном жертвеннике огонь в честь Виссавии. А теперь жертвенник был пуст и огонь на нем давно погас. Элизар не хотел молиться Виссавии. Он ненавидел богиню за то, что дала его семье пожертвовать собой, за то, что не позволила уйти с ними. Всех ненавидел. И в то же время ему было так хорошо и так спокойно в темноте, окутавшей его душу.
   Он бы, наверное, и не вернулся из этой темноты, если бы однажды, бредя по длинному окутанному полумраком коридору, не увидел мальчика лет трех, бегущего ему навстречу.
   -- Дядя! -- закричал ребенок и без колебаний бросился к Элизару.
   Серый мир вокруг вдруг вспыхнул красками, одурманил запахами. Сила Эррэмиэля, мягкая, ласковая, заструилась по жилам, вливая желание жить, и не было сил оттолкнуть, запретить исцелять, как запрещал Элизар своим целителям. Этому этому ребенку он не может ничего запретить. И не хотел.
   -- Мой мальчик, -- прошептал он, почувствовав вдруг себя бесконечно старым, в свои-то одиннадцать.
   Рэми был так похож на родителей, на умершего брата, на самого вождя: те же цвета плодородной земли выразительные глаза и черные тонкие волосы. Та же спокойная, уверенная сила и растекающееся по груди тепло: ведь перед тобой стоит не очередной преклоненный советник, не виссавиец, что испытывает к тебе болезненную, навязанную богиней любовь, а кто-то, кому ты на самом деле дорог. Просто так дорог, таким, какой ты есть, а не потому что ты получил власть, которой не просил.
   -- Не плачь... -- сказал Эррэмиэль.
   Не плачь? Элизар вздрогнул, поняв -- он и на самом деле стоит на коленях, сжимает в объятиях хрупкое мальчишеское тело и впервые со дня смерти родителей, впервые на своей памяти... плачет. И расходятся тучи, много дней закрывавшие небо, и льется через высокие окна, отражается от каменной плитки пола, серебрит стены, лунный свет, а по душе растекается покой, равного которому вождь не знал никогда.
   Как же странно заботиться, а не когда о тебе заботятся, беспокоиться за кого-то, а не чувствовать чужое беспокойство. Как странно смотреть в глаза, похожие на твои, и с растекающейся по душе гордостью вдруг понимать: у твоего племянника дар исцелять, более сильный, чем у твоих виссавийцев-целителей. Бескомпромиссный, бессознательный и оглушающий. Как жаль этот дар отдавать Кассии. Кассия не оценит. Кассия опять сожрет, опять заберет, опять возьмет кровавую жертву.
   Зашелестели по полу коридора юбки, отразились лунные лучи от браслетов на тонких руках, и на миг Элизару показалось, что перед ним стоит мать. Только более молодая, более красивая, с более жестким, уверенным взглядом. И в кассийских, слишком роскошных одеждах, с собранными в высокую прическу волосами и даже подведенными синей краской глазами. Старшая сестра, что вышла замуж за приехавшего в Кассию ларийца, быстро ставшего главой очень сильного кассийского рода.
   После смерти мужа год назад сестра перестала приезжать в Виссавию. Говорили, что она родила еще дочь, что роды были очень сложными и виссавийские целители с трудом оттащили ее от грани, куда она так рвалась вслед за горячо любимым мужем. Еще говорили, что после смерти Алана Астрид приняла на себя всю тяжесть власти над северным родом, которая перешла ее пасынку, старшему сыну Алана от его первого брака.
   -- Астрид? -- шагнул к сестре Элизар.
   -- Элизар, мне очень жаль, -- с тихим шепотом ответила Астрид, обняв брата за плечи.
   А потом они долго сидели прямо на полу в коридоре, а Эррэмиэль свернулся клубочком на коленях матери. Восходящее за окном солнце румянило белый мрамор стен, тонких арок и пола, Виссавия вновь расцветала красками, запахами и шорохами, купались в прозрачном небе пегасы.
   -- Вернись ко мне, -- попросил вождь. -- Прошу, вернись... И сына своего верни...
   -- Мои дети принадлежат стране, которую выбрал для них их отец. И я... не могу оставить сына Алана.
   -- Что мне за дело до Армана? -- чуть не со слезами на глазах воскликнул Элизар, -- ты нужна мне здесь! Эррэмиэль нужен мне здесь. Не понимаешь?
   -- Понимаю. -- Голос Астрид был мягким и едва слышным. -- Ты справишься, брат. У тебя есть виссавийцы, любовь которых к вождю безгранична... а у Армана никого кроме меня нет. Если я ему не помогу... никто не поможет... и...
   Она мечтательно улыбнулась и посмотрела в высокие окна, коснувшись затылком стены:
   -- Я никогда не любила Виссавии. Здесь хорошо... но я была здесь как птица в клетке. Кассия иная. Жесткая, беспощадная, но настоящая... там люди живут, а тут...
   -- Там они умирают! -- простонал вождь. -- Там я не могу вас защитить... его защитить!
   -- Себя защити, -- мягко сказала сестра, и ее слова укололи отравленной стрелой в сердце. -- Ты что устроил, братишка? Что сделал с Виссавией? Думаешь, отец был бы доволен?
   -- Отец ушел... бросил... -- ответил Элизар, опуская голову.
   -- Эл... -- рука сестры скользнула по щеке, смахивая слезу, мягкие губы коснулись лба, а волосы щекотнули подбородок. -- Глупый Эл... никто тебя не бросил. Ты сам себя бросил...
   -- Твой сын -- целитель, -- упрямо сказал вождь, сжимая ладони в кулак. -- Дар целителя в Кассии редок, он принадлежит Виссавии!
   -- Эррэмиэль больше чем целитель, -- улыбнулась Астрид. -- Он высший маг. Жрецы храма Радона были в восторге от его дара, говорили, что подобного ему нет во всей Кассии. И учить его должны кассийские, не виссавийские учителя. Пойми, Эррэмиэль принадлежит не Виссавии, а Кассии. Не веришь мне?
   Астрид разбудила сына, и мальчик открыл глаза, с удивлением оглядевшись. Увидев Элизара, он широко улыбнулся, протянул к дяде еще пухловатые детские ручонки, и из черных глаз его полился мягкий свет. Вождь вздрогнул, с сожалением отвернувшись: глубоко-синий свет, не белый, как у семьи вождя Виссавии. Сестра права. Цвет не виссавийских, кассийских магов.
   -- Красивый, -- прошептал Эррэмиэль, проводя пальцами по тонкому браслету на запястье Элизара.
   -- Я тебе сделаю другой, -- пообещал вождь.
   Браслет разочарованно кольнул запястье, но отдать вещицу Элизар не мог... не этот браслет, что помогал ему справиться с давним проклятием. В последний раз обняв сестру и племянника, Элизар отпустил их в ненавистную Кассию.
    
   Но это не мешало вождю Виссавии раз в луну тайно, как вору, входить в арку перехода, чтобы выйти в замке своей сестры. И каждый раз Эррэмиэль чувствовал приход дяди, выбегал навстречу, кидался в его объятия и долго сидел рядом, рассказывая, чему успел научиться, как опьяняет, как много радости приносит ему сила... И о том, как сильно любит он Кассию: как пахнут на рассвете гиацинты, как красиво ложатся на землю осенние листья, как горит в свете фонарей снег и рассыпаются по небу звезды.
   Три года пролетели, как одно мгновение, а Элизар так и не понимал: Виссавия, погруженная в вечное лето, не знала других времен года, а тут, в Кассии, часто было так холодно, что не спасало даже тепло каминов. И снег за окнами, который Эррэмиэль с восхищением показывал дяде, скорее не радовал, а пугал. Холодный. Бездушный. Похожий на укутанный в саван сон смерти. А осень, которой так радовался племянник, напоминала прощальную, полную грусти улыбку умирающего. И весна, тяжелая, шумная, вздыхала дождями, с трудом возвращая жизнь истерзанной зимой земле. Как можно этим восхищаться? Как это можно любить? И как можно рассказать о своем недоумении восторженному Эррэмиэлю, заражающего радостью и безумной любовью к Кассии?
   Элизар в свою очередь пытался рассказать племяннику о Виссавии, заразить мальчика любовью к клану и к богине, но Эррэмиэль лишь качал головой и упрямо молчал. Он тихо шептал, что не хочет никуда уезжать, что здесь его брат, его мать, ставшие почти родными слуги. Все, чего он не хочет бросать. А Элизар понимал вдруг, что у него нет сил убедить племянника... он и сам давно разочаровался в Виссавии, но лучшего не знал. Потому и хотел забрать Эррэмиэля с собой.
    
   Этот проклятый день поздней осени, увы, был другим, и даже льющаяся через мальчика радость не помогала. Оглушил гнев, когда Элизар мягко оттолкнул от себя племянника и заставил Эррэмиэля посмотреть себе в глаза:
   -- Кто посмел? -- тихо прошептал он, глядя на расплывающийся по щеке мальчика синяк. -- Кто посмел?
   В Виссавии бы его никто и пальцем не тронул. В Виссавии знали, что бить мага -- просить на свою голову погибель, потому что слабый пока еще неконтролирующий свою силу маг -- это шаг к катастрофе. Почему здесь, ради богини, этого никто не понимал!
   -- Дядя... -- Эррэмиэль вдруг сжался, глаза его наполнились страхом, и Элизар сглотнул, давя в себе отголоски гнева:
   -- Не понимаешь, душа моя, что ты сокровище? Сокровище, которое в этой глупой Кассии не способны оценить?
   -- Но я люблю Кассию, -- в очередной раз поднял на него чистый взгляд Эррэмиэль. -- Я люблю тебя, но в Виссавию не хочу. Пойми...
   Гнев в один миг отхлынул -- глядя в широко раскрытые почти лишенные белка глаза мальчика, Элизар не мог гневаться. Это всего лишь дитя, глупое дитя, он многого еще не понимает.
   Вождь мягко провел рукой по лицу племянника, позволяя политься с пальцев белоснежному свету. Эррэмиэль глубоко вздохнул, в глазах его появился восторг: мальчик всегда был жаден до любых проявлений силы. Шаловливым котенком он приластился к ладони вождя, глаза его зажглись магическим огнем. Синим. Кассийским.
   Исцелив щеку мальчика, вождь скользнул пальцами племяннику под подбородок, заставив поднять голову. Какой прямой, дерзкий взгляд. Какая ошеломляющая глубина глаз, в которых волновалось синее пламя. Огромный дар чужих богов.
   -- Кто? -- как можно мягче повторил вождь.
   Эррэмиэль не ответил, впрочем, Элизар и не нуждался в ответе: мальчик пока не умел и не хотел закрываться. Мягкий и послушный, он раскрыл вождю душу, разрешив прочитать воспоминания о сегодняшнем дне -- и дикий восторг, когда почувствовал всю глубину чужих, не всегда чистых, эмоций, и страх, когда понял их низость, и смятение, когда увидел чужой страх. Эррэмиэль сглотнул, Элизар опустил руку и отвернулся к окну. Мальчик, к счастью или к сожалению, еще не до конца понимал чувств кассийцев, Элизар, увы, понимал, слишком хорошо.
   "Ир!" -- мысленно позвал он, глядя, как гниют ярко-красные яблоки в коричневых листьях. Вся эта Кассия гниет, и просто удивительно, почему никто, кроме Элизара, этого не видит.
   Хранитель дара, учитель Эррэмиэля, на зов явился немедленно -- наверное ждал. И наказания, что должно было последовать, тоже ждал -- обернувшись на скрип двери, Элизар увидел, как виссавиец в золотых одеждах упал на колени, и, коснувшись лбом пола, прошептал:
   -- Прости, не досмотрел.
   -- Дядя, он не виноват! -- вскричал Эррэмиэль.
   -- Помолчи! -- одернул его Элизар.
   Он не собирался быть милосердным -- мальчик должен знать, что за собственную глупость приходится расплачиваться. Всегда. Ир расплатится своей болью, Эррэмиэль -- чужой. Еще неизвестно, что для целителя хуже.
   Чувствуя, как нарастает внутри гнев, вождь приказал учителю выпрямиться, мягким жестом взял его под подбородок, поймав уверенный, темно-карий взгляд. Виссавиец не боялся, он ждал наказания и возможности сбросить тяжесть вины. Виссавийцы все такие... если их вовремя не накажет вождь, советники или учителя, они накажут себя сами. А до чего может дойти виссавийский маг во власти раскаяния, лучше не думать.
   Мягким всплеском магии вождь вызволил силу. Ир не отвел взгляда, хотя лоб его и покрылся бисером пота, а на переносице появилась страдальческая морщинка.
   -- Дядя! -- закричал Эррэмиэль.
   Элизар, не обращая внимания на племянника, сосредоточился на хранителе дара. Наказание жесткое, но не должно навредить. Мага сломать, довести до сумасшествия легче, чем обычного человека. Он слишком открыт миру, слишком, как ни странно, хрупок.
   Уже дрожит. И взгляд не столь уверен, и по щекам бежит пот вместе с бессильными слезами -- боль должна нарастать, постепенно отнимая разум.
   Нарастала. Элизар чувствовал ее отблески, вел хранителя дара по узкой дорожке на краю пропасти и не давал упасть в спасительные объятия забытья и сумасшествия. Мягче... каждый неосторожный шаг...
   -- Дядя! -- зов Эррэмиэля был уже где-то далеко, и губы сами выплюнули приказ:
   -- Не мешай!
   Элизар не мог отпустить Ира... не сейчас.
   -- Прекрати! -- кричал Эррэмиэль.
   Раздраженно оттолкнув мальчишку, Элизар на миг замер, поняв, что-то все же не так... и плавно, стараясь не навредить разуму Ира, выскользнул из магического забытья.
   Мир взорвался запахами и звуками. От яркого солнца глазам стало больно. Где-то вдалеке хрустнуло, тяжело посыпались на пол книги. Еще не понимая до конца, что натворил, Элизар рывком выдернул Ира из объятий боли, и когда хранитель дара упал у его ног, медленно повернулся к Эррэмиэлю. Полуоглушенный племянник сломанной куклой лежал под сыпавшимися на него книгами, шкаф постанывал, наклоняясь все ниже.
   Элизар дернулся к мальчику, но очнувшийся Ир был быстрее -- он поднялся на ноги и молнией вынес ребенка с опасного места. Упал стеллаж, поднимая туман пыли, стало вдруг совсем тихо... Ир аккуратно опустил Рэми в кресло, вновь встал на колени, на этот раз от слабости, с уголка рта его побежала дорожка крови, пачкая золотые одежды.
   -- Мой архан, -- успокаивающе прошептал он, стараясь не прикасаться к набухавшему кровью рукаву Рэми. -- Постарайся не двигаться, я позову целителей.
   -- Эррэмиэль! -- очнулся наконец-то Элизар.
   -- Не подходи! -- закричал мальчик.
   -- Пойми, я...
   -- Ему было больно! Мне больно!
   -- Я прошу тебя!
   -- Не подходи! -- кричал мальчик, и глаза его вспыхнули синим пламенем.
   Ударила по стенам волна магии, взлетели вверх и посыпались на пол книги, загорелись фиолетовым огнем густо исписанные страницы. Поняв, что обезумевший от боли ребенок уничтожит и библиотеку, и себя вместе с ней, Элизар в прыжке подлетел к племяннику и, прижав к себе мальчика, бросился к окну.
   Вспыхнули брызгами разбитые стекла, стало холодно. Осень, которой так восхищался Эррэмиэль, ударила в нос горьким ароматом свежесброшенных листьев и сладковатым -- гниющих плодов. Мягко покачнулись ветви яблонь, поднявшийся вихрь крутанул по дорожкам ворохи листьев и ветвей.
   -- Пусти меня! -- закричал Эррэмиэль. -- Больно, пусти!
   Ковер листьев, в который опустился Элизар, оказался необычно мягким, золотой нитью блеснула в воздухе паутина. И все же это в какой-то степени красиво... И спокойно как-то...
   Осторожно посадив ребенка на землю, вождь одним усилием воли погасил новую волну, летящую от мальчика, в очередной раз удивившись дару племянника. И все же жаль его оставлять Кассии, тем более, что Кассия, как оказалось, сама не понимает сокровища, которым обладает. Столь огромная сила, столь чистая душа, а ей отвечают... страхом? В Виссавии все было бы иначе.
   -- Дай, я исцелю твою руку, -- как можно мягче сказал вождь, опускаясь перед безвольно сидящим на листьях мальчиком на корточки. -- Перестань противиться, знаешь же, что я все равно сильнее.
   -- Так ли?
   Вокруг потемнело, стихли вдруг звуки, вошла в сердце неведомая ранее тоска: взгляд мальчика в одно мгновение стал серьезным, взрослым. Элизар вздрогнул: из темного омута глаз Эррэмиэля смотрела сама судьба, смотрела с издевкой, осуждающе, одурманивая немыслимыми высотами власти. Мало что в этом взгляде осталось от шестилетнего мальчика, гораздо больше -- неведомой Элизару вековой мудрости... и горечи разочарования. И нагрелся внезапно, до одуряющего жара, тонкий серебряный браслет на руке, и поднялась в душе волна тревоги.
   -- Боишься?
   Голос мальчишеский, тон -- обиженного жизнью старца. Столь знакомо... И мальчишеские пальцы проходят по серебру браслета целителя судеб, и дорогая, не отзывающаяся со дня смерти родителей, вещичка сама падает с запястья, мелькает в пальцах Эррэмиэля и застывает на его тонкой руке.
   -- Прости, но это мое, -- темный омут глаз Эррэмиэля притягивает, взгляд горит синим огнем, на пухлых губах блуждает издевательская улыбка.
   -- Хватит! -- Элизар резким движением резанул ладонью около виска племянника, погружая его в тяжелый сон, и с неожиданной горечью понял, что случись ему сойтись с этим другим, взрослым, Эррэмиэлем в открытой схватке -- неизвестно еще, кто бы победил.
   Но оставлять Эррэмиэля в Кассии становится не только невозможным -- опасным. И ждать более Элизар не имеет права:
   -- В Виссавию его, -- приказал он появившемуся советнику и вздрогнул, когда молчаливый мужчина накинул на его плечи плащ -- только сейчас вождь понял, насколько сильно замерз.
   Проклятая Кассия. Проклятый, сбрасывающий последние листья и плоды, сад. Проклятая осень, бессмысленное умирание. И влажной землей пахнет невыносимо, как от свежевырытой могилы. И голова кружится от обилия тяжелых, чужих запахов.
   Советник осторожно поднял Эррэмиэля на руки и остановился, когда по садовой дорожке подбежала к нему женская фигура в темно-красном плаще.
   -- Не тронь его! -- закричала сестра, подлетая к сыну. -- Не смей! Не позволю, слышишь, не позволю забрать Рэми в Виссавию!
   -- Астрид, -- Элизар старался говорить как можно мягче, смотря в суженные, полные гнева глаза сестры.
   А ведь они уже одного роста, хотя Элизару всего четырнадцать, а Астрид на десять лет его старше. И не похожа она совсем сейчас на мать. Скорее на их брата -- та же сталь, та же гордость, которых в достатке и у Эррэмиэля.
   -- Я не могу, -- осторожно сказал вождь, не желая ранить сестру. -- Больше не могу оставить Эррэмиэля в Кассии. Пойми.
   -- Чем ты ему поможешь? -- гордо выпрямилась Астрид.
   -- Астрид, твой сын не только высший маг. Он маг с двумя душами... ты его потеряешь, если та, другая, душа возьмет вверх.
   -- Если ты его сломаешь, я его потеряю скорее!
   -- Я? -- искренне удивился Элизар.
   -- Виссавийские законы, слепое подчинение вождю, строгая система наказаний, бездумность -- это нужно моему сыну? Клетка? Красивая клетка?
   -- Безопасность, -- поправил ее Элизар. -- Рэми должен научиться контролировать свой дар и вторую душу. Ему нужен покой, как ты не понимаешь? Кассия с ее жестокостью, страхом, безумством покоя не даст.
   -- Безумством? Ты говоришь о безумстве Кассии, тогда как сам...
   Сестра запнулась, но было поздно -- она будто землю выбила из-под ног. К горлу подошла тошнота, слова отца, далекие, почти забытые, раскаленной стрелой ударили в сердце: "Безумие будет приходить очень медленно..."
   -- Элизар! -- шагнула к нему сестра и остановилась, опустив голову.
   -- Откуда ты, -- выдохнул Элизар. -- Откуда ты знаешь?
   -- Сны Рэми... они ведь твои? И это ты сводишь его медленно с ума, не так ли?
   Сны? С ума? Эррэмиэля?
   -- Отнеси мальчика в его комнату, -- приказал Элизар советнику и обессилено остановил жестом рванувшуюся к нему Астрид. -- Я понял, не подходи...
   -- Эл... -- прошептала сестра ласково, как в казавшимся таким далеком детстве. -- Прости меня, Эл... Ради Виссавии, прости.
    
   Той ночью вождь долго метался на кровати, боясь засыпать. И вновь пришел этот сон... скольжение в пропасть по покрытому кровью камню, а потом полет... временами короткий, временами похожий на вечность. Дикий страх, когда теряешь себя, и летишь, летишь... охваченный ужасом, и просыпаешься с криком на устах на миг раньше, чем коснешься черного с ярко-алыми прожилками камня.
   -- Мой вождь!
   Элизар медленно открыл глаза. Округлую спальню на вершине башни заливал лунный свет. По стеклу высоких стрельчатых окон стекали, серебрясь, капли недавнего дождя. Мягко поблескивали в полумраке голые стены, гладкий и вечно прохладный каменный пол. Полусферой стекали на круг стен высокие потолки. Приятно холодило разгоряченное тело грубое ложе, с которого так была видна огромная, надкушенная луна, плывущая по усыпанному звездами, бездонному морю неба.
   -- Мой вождь. Ты вернулся...
   Чужой голос был едва слышным и казался занозой, которую никак не удавалось вытащить из пальца. Элизар медленно сел на ложе и удивился, что на нем была не привычная туника до колен, перевязанная широким поясом, а белоснежный, тонкий шелк одеяний, в которые он облачался, выходя из Виссавии.
   -- Вернулся? -- тихонько переспросил вождь. -- Разве я выходил?
   Советник, седовласый уже старший хранитель смерти, упал на колени и тихо прохрипел:
   -- Значит, целители были правы, ты не помнишь...
   -- Не помню чего?
   Вождь отстегнул миниатюрные застежки, собирающие у висков тонкий плат, позволил мягкой ткани упасть на колени.
   -- Временами... ночами ты уходишь в лес... И...
   Поняв, что советник не осмеливается продолжать, вождь приказал:
   -- Подойди!
   Седовласый советник повиновался и вновь опустился перед вождем на колени. Тревога расползлась по душе дурным предчувствием, но дрожащие пальцы сами потянулись к вискам коленопреклоненного хранителя смерти. Элизар боялся и хотел знать правду. Глубоко вздохнув, поборов стягивающую горло тошноту, он мягким всплеском магии, стараясь не ранить открытую перед ним душу, ласковой поступью вошел в чужие воспоминания.
    
   Закатное небо, затянутое тучами, отражает вспыхнувший в одно мгновение кустарник. Стелется по земле дым, яркое пламя высвечивает тень вставшего на дыбы пегаса. Ржание режет по натянутым нервам, крылья отчаянно бьют воздух, тонко поет щелкнувший по огню кнут. Горящий кустарник швыряет в воздух фонтан искр, пегас вновь вскидывается на дыбы, но веревка, стягивающая его шею, тянет обратно. А вождь, держащий другой конец веревки, смеется дико, безумно, в ответ на испуганное ржание, и следующим щелчком кнут вспарывает кожу на гибкой, выгнувшейся спине, потом бьет по крыльям, подняв вокруг ворох окровавленных перьев. И вновь смех. И вновь пение кнута. И вновь полное боли ржание...
    
   -- Мой вождь, -- отшатнулся советник, разрывая нить воспоминаний.
   Элизар поднялся с ложа и подошел к окну, до крови кусая губы. Ему не нужны были больше чужие воспоминания, свои нахлынули волной, разбередили душу открытой раной и придавили плечи тяжестью вины. Он каждую ночь вставал со своего ложа и уходил из замка. Его безумие проносилось по Виссавии бурями, рвало деревья из земли, хлестало леса дождями, шквальным ветром прилизывало кустарники и травы. Он ловил не успевших улететь священных животных, пегасов, и до рассвета хлестал их кнутом, упиваясь их болью и страхом, а также запахом крови. А потом возвращался на свое ложе и просыпался утром, уставший и разбитый, в облегчении забвения.
   Вспомнил он и последнюю ночь, вернее, часть ее. Полумрак, крик сестры за спиной, глухой звук удара и отлетающего к стене Рэми. Элизар что-то кричал, сам не помнил что, кажется, приказывал племяннику одеться и немедленно идти за ним. Рэми плакал, дрожал под ударами, сестра пыталась оторвать сына от брата и сама отлетела к стене. А Элизар продолжал бить, шепча при этом:
   -- Разбалованный щенок! Я скорее убью тебя, чем оставлю в Кассии!
   -- Милостивая богиня... -- прохрипел вождь, выныривая из собственного кошмара. -- Я сейчас же пойду к Астрид... хотя бы попытаюсь объяснить...
   -- Астрид забрала детей и увезла их из Арленара.
   -- Куда?
   -- Мы не знаем... -- советник мелко дрожал, опустив голову, но продолжал говорить горькие слова: -- Они тебе больше не верят...
   -- Без учителей? -- прохрипел Элизар. -- Она увезла высшего мага без учителей?
   -- Да, мой вождь. И она не позволила подойти к мальчику целителям душ... Его тело исцелили, его страх перед тобой... остался.
   -- Он ненавидит меня? -- тихо спросил Элизар и вздрогнул от ответа:
   -- Он еще не умеет ненавидеть.
   Хранитель ушел, а Элизар просидел до самого рассвета, опустив голову на руки и вслушиваясь в шелестевший за окном дождь. Еще вчера он обещал Рэми безопасность в Виссавии, а сегодня напугал его и сестру более, чем когда либо пугали кассийцы. Да и мог ли он после всего этого кому-то обещать безопасность? Сестра спрятала от него Рэми и правильно сделала... если мальчик будет рядом, вождь сам, своими руками, сведет его с ума. Много ли надо шестилетнему высшему магу?
   -- Богиня, пусть меня кто-то остановит... -- прошептал Элизар, -- хоть кто-нибудь...
   Он не спал три дня, заставлял себя не спать. А вечером четвертого, скатываясь в пропасть сна, приказал приковать себя к кровати. Он сам чертил руны на кандалах, надеясь, что это поможет.
   Не помогло. Он вскочил на закате, опустошенный после выплеска магии, схватился за страшно болевшую голову и с ужасом посмотрел на лежавшие на полу изрезанные рунами полоски метала и на свои кровоточащие запястья. Он был свободен, а над Виссавией несся протяжный стон.
   -- Я убил... Рэми? -- тихо спросил он у хранителя смерти.
   Советник не ответил, опустив голову. И Элизар на этот раз не осмелился заглянуть в его воспоминания. И сам боялся вспоминать.
   -- Я не хочу больше слышать о Кассии, -- сказал он, подходя к окну, где прошивали низкое, тяжелое небо яркие молнии. -- Отзови оттуда целителей. Всех... не хочу слышать об этой проклятой стране... Позови целителя душ... пусть эта боль уйдет...
   "Прости, отец, но не я не могу исполнить своего обещания..."
   Но надо как-то жить дальше. Другого вождя у Виссавии нет. И не будет.

3. Рэми. Маленький маг

Ненависть может быть унаследована,

любовь -- никогда.

Ауэрбах

    
   Отсюда, с обрыва, укутанное в бархат сосен поместье походило на игрушечный домик. Сестренке такой луну назад подарили, на трехлетие: белоснежные стены, завитушки лепнины, острые башенки по углам.
   Но настоящий домик, погруженный в закатное марево, был гораздо забавнее игрушечного: фигурки в нем двигались сами, то появляясь в окнах, то исчезая. Каждая была по-своему интересна. Внутри каждой бурлила своя смесь: любви, ненависти, смеха, зависти. Многих Рэми еще не понимал до конца, но всегда был рад попробовать, запоминая неповторимый привкус: то легкая горечь, то приторная сладость, то капелька кислинки. Так много всего. Так трудно запомнить. И нет рядом учителя, который может подсказать...
   ...запретить. Нельзя играть с "фигурками". Нельзя "подавлять чужую волю". А если охота?
   Изнывая от грызущего изнутри страха, Рэми-таки сорвался. Заставил круглолицую служанку улыбнуться, вспоминая давний зимний вечер и тихий голос матери, рассказывающей сказку. Заставил голодного прислужку заглянуть за портьеру, туда, где Рэми припрятал вкусный пирожок. Заставил конюшего, на глазах Рэми пнувшего собаку, зайтись черным, удушливым страхом... Это было так легко. Так забавно. И помогало преодолеть холодной змей свернувшийся внутри страх... Рэми не хотел думать о той ночи. И про дядю вспоминать не хотел. И про обжигающую боль, и про тихую силу целителя, и про бешенную скачку в ночь. Не хотел.
   -- Хей! -- требовательно потянула за рукав сестренка.
   И как только тут оказалась? Рэми хотел обернуться, но застыл как вкопанный. Так и не смог оторвать взгляда от сгустившихся вокруг дома облаков цвета запекшейся крови. Кровь... почти черная в полумраке. Бледная служанка оттирала ее тряпкой, пока Рэми бился в руках целителей, а браслет на руке нагрелся так, что выдержать было невозможно. Нельзя вспоминать о той ночи! Мама говорила, что нельзя!
   Страх вновь вгрызся в душу, нахлынула тяжелая тревога. И не к кому с этим пойти. Учителей больше нет, брат и мать не понимают. Почему?
   Почему Элизар оказался таким? Почему не пришел как прежде, не улыбнулся, не прошептал: "Ирехам лерде, Нериан, ирехам доре..." ("Расти быстрее, Нериан, расти счастливым..." (висс.))
   -- Ирехам лерде, Лия, ирехам доре...-- прошептал Рэми, прижимая к себе сестру.
   Забавная она. Плаксивая и нежная. В глупом, похожем на взбитые сливки, пышном платье, а все равно забавная. Всего на три года младше, а, кажется, что на целую вечность. Вечность -- это долго, говорил учитель. А еще говорил, что однажды сестра вырастет и станет лучшим другом, как станет другом Рэми для Ара. Жаль, что пока он Ару только мешает.
   -- Рэми, -- заныла малышка, обнимая его за талию. -- Пойдем...
   -- Нет, я еще останусь.
   -- Рэ-э-эми! -- надула губки сестренка. -- Пойдем!
   Рэми покачал головой. Он не хотел никуда идти. Здесь, в теряющем последние листья буковом лесу, было хорошо. А в поместье его боялись. От чужого страха мутило больше, чем от собственного, и только там, где не было людей, Рэми мог вздохнуть свободно. Учителя предупреждали. Учителя говорили, что ему еще рано открываться миру. Рэми не верил... еще недавно не верил.
   Он закрыл глаза, вздохнув. В столице его всегда прикрывали магическими щитами, и чужие эмоции были едва ощутимыми, как запах пыли в солнечный день. Оттого и не знал Рэми, что его так ненавидят.
   Здесь мир взорвался чужой болью. Ненависть. Шепот по углам: "Отродье, высший маг". Кошмары ночами, тихие всхлипы в подушку и неожиданно теплые руки брата, прижимающие к груди. Ар, Лия, мама и няня были единственными, кто не боялся. И в то же время все равно не понимали. Мама только отмахивалась от попыток Рэми объяснить, говорила, что сына разбаловали, слишком долго держали под щитами, что он мужчина и должен справляться сам. Только Рэми совсем не знал как.
   А Ар не мог помочь: он был старше и жил иначе. Рэми хотел жить как брат, но пока не умел. И чувствовал, что частенько мешает Ару, что брат раздражается, хоть и не подает вида. Что брату сложно быть с Рэми слишком долго. Это сильно ранило.
   Элизар был другим, он понимал. Он гладил волосы Рэми и, улыбаясь, стирал со щек племянника слезы обиды: "Ты как луч солнца во мраке, невозможно тебя остановить. Другие люди всегда будут тебе завидовать, бояться. Ты научишься с этим жить. Мой черноглазый мальчик... Нериан. Ирехам доре..."
   -- Зерхэ, Элизар? (Почему, Элизар? (висс.))
   -- Я же просила забыть о моем брате, -- всполошил Рэми голос матери. -- Вытри слезы, сын. Мужчине даже в шесть не пристало плакать.
   Рэми поспешно отпустил сестру и поднялся, всеми силами пытаясь улыбнуться. Он никогда не знал, что чувствовала мать: она не позволяла заглянуть за окружающие душу щиты. "Ледяная архана" -- называли ее украдкой слуги. Но Рэми все равно не видел в ней ничего холодного и ледяного. Разве может быть холодным цвет ее волос? Мягкий, теплый, как нагретая солнцем земля. И глаза у нее теплые. И кожа будто теплом изнутри светится. И руки ласковые, украшенные на запястьях вязью синих татуировок.
   У Рэми такие же, как и у каждого высокорожденного, архана. Сложный ажур бесконечно меняющегося узора, за которым так интересно наблюдать, вслушиваться в едва слышимый шепот силы. Магия татуировки выдавала слабости хозяина, жаловалась на его плохое настроение или на излишнюю злость к миру. Она была и предателем, и верным слугой, как объяснял учитель, она защищала и в то же время карала... она была даром богов и их проклятием.
   Татуировки простых людей, рожан, не светились магией так ярко, да и цвета они были другого -- от грязно-желтого до чисто-золотистого. Нити спали на запястьях, двигались медленно, лениво, редко просыпались в полную силу. Их магия не шептала, не пыталась разговаривать, да и не было ее почти. Рожане не были магами, может, потому и боялись? Ир говорил, что так часто бывает -- люди боятся того, чего не могут понять.
   Может, потому?
   -- Рэми! -- вновь окликнула мать. -- Ты слышишь меня?
   Мальчик обернулся и растворился в ласковой улыбке, забыв о страхе. Мать была красива. Рэми мог днями любоваться ее чистой, прозрачной кожей и огромными глазами, опушенными длинными ресницами. Ни у кого больше не было таких глаз, как два теплых озера, в которые было приятно окунуться с головой, когда она улыбалась. Но улыбалась она так редко.
   -- Идем, сын, -- протянула мама руку. На тонком запястье звякнул, тревожа нити татуировок, золотой браслет.
   -- Я хочу посмотреть, -- упрямо уставился в рыжую траву Рэми.
   -- Посмотреть на что?
   Рэми вновь обернулся к поместью.
   -- На охранные камни. Ар говорил...
   -- ...что они поют на закате? -- голос матери ощутимо потеплел. -- Так и знала, что тебя здесь найду. Давай вместе посмотрим. Вернее, послушаем. Жаль, что только ты сможешь услышать, мой маленький маг. Но ты же потом расскажешь, правда?
   Она расправила ладонями длинную юбку и опустилась на траву, усадив на колени испуганно молчавшую Лию.
   -- Ну же, -- мама похлопала рядом с собой. -- Иди ко мне.
   Рэми почувствовал, как разливается по душе тепло. Давно они не сидели вот так, близко друг к другу. Давно уже Лия не мурлыкала едва слышно, перебирая пальчиками волосы матери. И даже поющие камни не были столь интересны, хотя сегодняшнего заката Рэми ждал с нетерпением.
   -- Откуда ты узнал о "поющих камнях"? -- тихо спросила мама.
   -- Ар сказал...
    
   Ар единственный утром заметил, что Рэми скрутило от страха, хотя он всеми силами старался этого не показывать. Мама не велела. Мама сказала, что он должен быть сильным и не вспоминать о дяде. Но у Рэми не получалось -- алое пламя, окружавшее приезжего коваля, жгло душу неудержимой яростью и злобой. Такой же, как и у Элизара. И этого, как всегда, никто не заметил. А Рэми застыл на балконе и взгляда не мог оторвать от низкого мужчины, что зачищал копыто Искорке.
   -- Рэми!
   Услышав голос брата, Рэми не выдержал. Знал, что Ар этого не любит, но бросился к брату в объятия, забыв в сильных руках и о ковале, и о дяде. Всего на миг. Но этого было достаточно, чтобы вновь научиться дышать...
   -- Ты дрожишь, -- тихо сказал Ар, внезапно отвечая на объятия. -- Идем!
   Они почти бегом спустились по винтовой лестнице и вышли в растущий за домом сад, где давно уже скинули листья одичавшие яблони. Ар свернул с неровной тропинки, вошел в высокий, густо разросшийся полынник и, обернувшись, неожиданно тепло улыбнулся:
   -- Ну же, идем!
   Поспевать за братом было нелегко. Жесткая, подгнившая за осень трава яростно цеплялась за одежду, будто останавливала. Полынник был настолько высоким, что видно было лишь стены зарослей по обе стороны тропинки да тонкую, извилистую ленту дорожки, на которой Рэми то и дело спотыкался. Мелькали в зарослях желтые звездочки цветов земляной груши, проглядывала уже уставшая к осени жечь крапива, вяли плети вьюнков и бешеного огурца.
   Полынник сменился густым ежевичником. Сорвав пару чудом доживших до осени ягод, Рэми посмотрел на возвышавшуюся над ними немного влажную, увитую виноградником, стену дома. Ни одного окна... ни единого.
   А вот виноградник был красив: кроваво-красный, с иссиня-черными гроздьями ягод. Но гораздо более красивым оказался не он: на расстоянии вытянутой руки стремилось острием в небо нечто высокое, похожее на увитую плющом огромную иглу.
   Ар достал из-за пояса подаренный когда-то отцом кинжал и ловко срезал несколько плетей плюща, открывая гладкий черный камень.
   -- Видишь? -- тихо спросил он.
   -- Что?
   -- Это ты у нас высший маг, а охранных камней не разглядел. Стыдно. Это один из них... дотронься.
   Рэми зачарованно посмотрел на отражающий солнечный свет камень и приложил к нему ладонь. Браслет дяди отозвался на чужую магию мягким теплом, и на миг Рэми стало тревожно. Камень казался бархатистым на ощупь. Рэми вздрогнул. Почудилось вдруг, что он прикоснулся к чему-то живому, крепко спящему под стенами поместья.
   Стучала в такт крови чужая сила, вливая мягкое, радостное тепло, сжалось сердце от вспыхнувшего золотом счастья. Камня или Рэми, было не понять, да уже и не важно. Он закрыл глаза, позволив себе покачаться на невидимых волнах чужой магии, согреться чужим теплом, чужим восторгом...
   -- Хватит! -- вырвал его из объятий чужой силы Ар. -- Вижу, нас действительно не обманули. И камни активны.
   -- Что? -- не понимающе спросил Рэми, пытаясь справиться с головокружением.
   -- Если кто захочет нам навредить, камни нас защитят. Потому можешь не шарахаться от ковалей, которые как мелкие собаки... брешут, да не кусают. Тебя никто не тронет. А еще говорят, на закате они поют... о... вижу по твоей заинтересованной мордашке, сегодня из дома ты не сбежишь.
   Рэми горько усмехнулся. Ар ошибался. Рэми боялся вовсе не коваля, а от вождя Виссавии никакие камни не спасут. Он слишком силен. А еще Рэми знал, что камни лучше слушать не в поместье, а над обрывом. Потому что они не только поют. Как жаль, что брат этого не видит и не слышит. Как жаль, что только Рэми родился высшим магом и с остальными нельзя поделиться волшебством настоящей, природной силы.
   Но в то же время Рэми впервые обрадовался, что учителей рядом не было. Теперь он мог сам, без позволения, пробовать магию на вкус, любую. И пусть она была иногда горькой, неприятной, временами даже опасной, но всегда интересной, новой и неожиданной.
   Мир, открывшийся Рэми после отъезда из столицы, начинал ему нравиться. Думая об охранных камнях, ожидая с нетерпением заката, Рэми перестал думать о дяде. О его безумных глазах, о глухих ударах и разливающейся по плечам боли. Надо просто ждать. Не помнить о страхе. Раствориться в настоящем, как его учили, забыть обо всем мире, глядя, как кутают кровавые облака белое поместье.
    
   Закат разлил алую волну у горизонта. Браслет то становился холодным, как лед, то лил по запястью жаром.
   Мама не мешала ждать. Она сидела рядом и сжимала Рэми, одаривая мягким, ласковым теплом. Лия дремала, ее личико слегка покраснело, губки открылись. По подбородку стекла ниточка слюны, которую мать осторожно стерла кружевным платком.
   Рэми отвел от нее взгляд. Ар... Ар был другим. Ар был не похож на них -- темноволосых тонких и гибких. Волосы его были почти белые, кожа светлее и тоньше. И у Ара остались только Рэми и Лия... мама, хоть и любила по-своему пасынка, все же так и не смогла до конца его понять и принять. Рэми это чувствовал. Ар, наверное, тоже чувствовал... Рэми не знал, не осмеливался заглянуть за щиты, всегда закрывающие душу брата. Ар сказал, что это некрасиво, а еще сказал, что своим надо верить. Рэми верил... дяде вот тоже верил...
   Браслет ожег холодом так резко, что Рэми выскользнул из задумчивости. Солнце все старательнее пряталось за деревья, над поместьем сгущались тяжелые тучи. Рэми затаил дыхание и закрыл глаза. Он торопил время, молил богов, чтобы все началось как можно быстрее. И тут камни запели.
   Песня сторожевых камней была похожа на едва слышный шепот. Шепот то становился громче, то утихал, то тревожил душу обидой, то расплывался по груди мягкой радостью. Рэми улыбнулся, отдавшись во власть ласковой мелодии и медленно открыл глаза.
   Как он и ожидал, камни не только пели. Они плели вокруг дома золотистую сетку, окружая поместье ажуром охранной магии. Прикусив от восторга губу до крови, Рэми узнал в золотом узоре руны. Вон ту еще седмицу назад заставлял рисовать учитель. Альгиз. Защита. Вон той, Иер, научил один из виссавийцев, а вот этой Рэми не помнил... Когда-нибудь он будет знать их все. Когда-нибудь сам сможет создавать сеть охранных камней. Когда-нибудь станет великим магом и докажет всем, что магии не надо бояться! Что она может не только ранить. Но и дарить спасение. А еще, может, ему удастся помочь дяде...
   -- Рэми! -- тихонько позвала мама.
   Облака, еще мгновение назад плотные, как набитое овечьей шерстью одеяло, вдруг расступились. Из них полился ярко-синий свет. Это было одновременно волшебно и жутко. Рэми, желая поделиться волшебством, оглянулся на мать. Она не видит?
   Она видела. Глаза ее расширились и заблестели от ужаса. Испуг матери передался и Рэми, проскользнув по позвоночнику ледяной змейкой. Сеть охранных камней вдруг ярко вспыхнула, присоединяя к синему свечению золотое, целительное, и только сейчас Рэми сообразил, что этот странный столб света опасен, что защитная магия всеми силами пытается охранить дом... но охранит ли? Рэми уже знал, что нет.
   -- О боги... это... убивает! -- прошептала мать.
   Рэми передернуло: волшебный, сказочно-красивый столб света с легкостью разорвал охранную сеть и заставил их поместье плавиться подобно свече на надгробии отца. И... убивать?
   Он вскочил на ноги. Они умрут? И старый волкодав, что едва переставляя лапы ходил за их дворецким? И шаловливая горничная, что часто и глупо смеялась, сплетничая о подружках из деревни? И даже коваль, что остался у них ночевать... Все умрут? Всех сожрет проклятый свет? Даже Ара?
   Ар! В безумии Рэми бросился с обрыва, и упал, когда руки матери обхватили его за плечи у самой кромки срывающейся вниз земли и рванули назад. Она прижала его к себе, горячо зашептала на ухо:
   -- Прошу... не надо... не иди туда.
   -- Там мой брат! -- плакал Рэми. -- Не брошу Ара!
   Мать не ответила. Она все сильнее прижимала Рэми и молча отказывалась отпускать. Где-то рядом пищала от страха Лия. Откуда-то издалека доносились неслышимые крики. Там умирали. Там уходили за грань. И Рэми должен был помочь. Не мог иначе.
   -- Пусти, мама, -- выдохнул он. -- Прошу, пусти.
   -- Ты такой маленький -- и такой взрослый... сынок.
   Все так же отчаянно цепляясь за сына, она вдруг опустила закрывающие ее душу щиты. Рэми задохнулся от хлынувшей в лицо алой волны страха. Он понял, что чувствовала мать. Он понял, как сильно она боится. Еще сильнее чем он боится.
   -- Там уже никого не спасти... -- хрипло шептала она.
   Отчаянный крик застыл на губах, по щекам побежали горячие слезы. Боль, острая, обжигающая, вдруг выжрала душу до последней крошки. Не хотелось верить. Не хотелось дышать. Думать не хотелось. Хотелось просто замереть, упасть на траву и никогда более не вставать. Его магия... беспомощна... как и он сам!
   -- Мама... -- зарыдал Рэми. -- Ар не ушел. Скажи, что он не ушел за отцом! Скажи, что я его еще увижу!!! Скажи!!!
   -- Не могу...
   Рэми задыхаясь упал на колени. Он больше не хотел смотреть на поместье. Он проклинал и обманувшие защитные камни, и того мага, что их уничтожил, и даже брата, что ушел так рано и так внезапно. Он и себя проклинал, потому что не остановил, потому что так слаб. Мал и ничтожен. Высший маг... смешно. Просто мальчишка. Беспомощный, плачущий ребенок.
   -- Беги! -- прошептала мать, подхватывая на руки притихшую Лию.
   -- Мама... я не хочу...
   Рэми не договорил, чего он не хочет. Кровь молоточком била в виски. Перед глазами вдруг потемнело, мир потух в мгновение, лишившись красок. Стало все неважно, все глупо, все бесполезно. И двигаться бесполезно, и дышать бесполезно, и жить... бесполезно.
   -- Живи, сынок... -- мягко прошептала мать. -- Ради всех богов, беги!
   -- Не могу...
   -- Не уйдешь, -- прошелестел над ними тихий шепот.
   Вновь обжег браслет на запястье, будто разозлившись. В кроваво-красных, пронзенных синими лучами, облаках промелькнуло лицо, перекошенное ненавистью. Рэми не различил черт, но узнал наконец-то привкус силы... Виссавия... дядя, безумие. Ужас, горький, лишивший разума, опалил огнем душу. Уже не понимая, что делает, Рэми вскочил и рванул к лесу.
   Не сбежишь...
   -- Беги! -- в голосе матери послышались нотки безумия.
   Бежать! Ноги скользят по листве, бьют в лицо ветви, но они бегут. Утопают ступни в листьях, гонит хлыстом страх. И сгущается вокруг тьма. Только бы не потерять маму! Только бы не поскользнуться о какой-нибудь корень, не упасть на мягкую землю и не остаться в лесу одному. Только бы не поддаться усталости и схватить ртом чуточку больше воздуха! Как же тяжело дышать... Ар, где же ты, Ар? Почему?
   Земля резко скользнула вниз, тьма сгустилась. Под ногами зачавкало. Рэми несколько раз поскользнулся на грязи, ноги его вымокли насквозь, ступни оледенели. Жутко от заживо гниющего леса! Домой бы! К Ару!
   Рэми уже думал, что не выдержит, но мать пошла медленнее. Она тяжело дышала, прижимая к себе испуганную, тихо плачущую сестренку, но даже теперь Рэми поспевал за ней с трудом. Хотелось пить. Еще больше -- увидеть брата. Ар всегда был рядом. Ар всегда защищал. Ар всегда знал лучше... Ар ушел...
   Под ногами чмокало подсохшее за жаркое лето болото. Темнела на кочках клюква, нестерпимо горько пах багульник. Глухо сыпались на землю высохшие ягоды с потревоженных кустов голубики. Ноги стали неподъемными, как закованные в железо, каждый новый шаг давался тяжелее, чем предыдущий, хотя казалось, что тяжелее уже некуда. Что еще чуть-чуть, и он упадет.
   -- Остановимся.
   Рэми так долго ждал этих слов! Он сполз на землю, жадно глотая ртом воздух. От листьев шел прелый, влажный аромат. Мгновенно намок под Рэми плащ, тихонько запищала рядом испуганная сестра. Мать грубо вырвала его из вороха гниющих листьев, заставив сесть на кочку повыше и прислониться спиной к влажной, поблескивающей в полумраке березе.
   Сестра вдруг встрепенулась и кинулась в объятия Рэми, заплакав:
   -- Ар. Хочу к Ару!
   -- Забудь об Аре, -- зло ответила мать. -- Ара больше нет. И той жизни больше нет. Нет! Слышишь!
   Рэми хотел возразить, выкрикнуть, что брат жив, что это все неправда и так быть не может, но мать схватила сына за плечи, глубоко заглядывая ему в глаза. Она ничего не говорила, да вот только во взгляде ее черным туманом клубился страх. Боится. За себя боится, еще сильнее -- за него и сестру. И хочет попросить о чем-то, только не знает как.
   Ар... имя всколыхнуло боль. Ар говорил, что у Рэми дар, очень редкий. Что он многое может, если захочет. До этих пор не хотел. Но теперь, глядя в отчаявшиеся глаза матери, он понял, что больше всего на свете жаждет, чтобы на родных губах вновь появилась улыбка.
   Она ничего не сказала и, опустившись на соседнюю кочку, замерла. Пошел вдруг снег. Лицо матери, бледное, чужое, расплывалось в белоснежных всполохах, земля быстро покрывалась белым. Все вокруг укутала снежная тишина и стало вдруг светлее и понятнее.
   -- Это дядя, да? -- спросил Рэми, уже зная ответ на свой вопрос. Мама едва видно кивнула, Лия пискнула, пряча лицо на ее груди.
   -- Он всегда найдет тебя, покуда ты...
   -- ...останусь магом? -- сам не зная почему спросил Рэми, уже зная ответ. Найдет и заберет маму и Лию, как забрал Ара.
   В Рэми вдруг что-то надломилось, и вместо боли, непонимания, страха, разлилось по груди спокойствие. Где-то в глубине души он понимал, что поступает неправильно, что предает нечто ему очень дорогое, но пока утихало внутри сомнение, губы уже улыбались матери. Он показал свои запястья, на которых медленно потухала непривычно-золотистая татуировка, и спросил:
   -- Этого ты хочешь?
   Мать затравленно кивнула. Вновь до боли нагрелся браслет и чужой голос что-то успокаивающе зашептал на ухо, а невидимые ладони погладили по волосам. Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, успокаивал этот голос. И говорил, что поможет, и руками Рэми обнимал сильнее сестру, и его губами шептал незнакомые заклинания, и увеличивал его силу, растекающуюся по груди ласковой волной.
   -- Больно, -- простонала малышка.
   -- Прости... -- шептал Рэми, прижимая ее сильнее.
   Сила струилась сквозь кожу, окутывая Лию ласковым, теплым коконом. Рэми стал с Лией единым целым, принял на себя огонь ее боли. Где-то вдалеке его собственное тело судорожно всхлипнуло, сжало зубы и ответило на льющуюся в вены муку горькими беспомощными слезами.
   Лия заснула. Окружающее ее пламя погасло. Рэми, только сейчас поняв, что мелко дрожит от напряжения, бросил взгляд на увитые золотыми завитушками запястья сестры и попросил мать:
   -- Дай мне руку.
   Он с грустью смотрел на синюю вязь татуировки на материнских запястьях. Ар говорил, что своим высоким родом надо гордиться, гордиться синими знаками, что на всю жизнь были вшиты в магию татуировки. А мать хотела чего-то иного. Хотела изменить синий на желтый, и Рэми смирился. Никогда ему не стать высшим магом. Никогда не доказать старшему брату, что и высшим магам можно доверять. Брата больше нет. И магии Рэми скоро не будет...
   Когда все закончилось, он почувствовал себя страшно уставшим. Изменить их одежду на более скромную и дешевую далось гораздо легче. Работать с неживым умел каждый маг, даже не высший. А вот переписать нити татуировки, наверное, не удалось бы даже учителю. Рэми должен был бы собой гордиться... но не мог, сил не хватало. А когда он наконец-то закончил, где-то глубоко внутри запечаталась тяжелая дверь, увитая серебристыми рунами. За той дверью осталось что-то очень важное. Что-то, о чем Рэми не хотел вспоминать. Кажется, ему недавно было больно... только он уже не помнил.
    
   На следующий день, едва переставляя ноги по налитому водой снегу, он брел куда-то за матерью. Почему-то чувствовал себя оглохшим и ослепшим, совершенно беспомощным. И шарахался от каждого шороха, пока тело не отупело от усталости, и ему не стало все равно. Мать успокаивала шепотом, мол, немного осталось, когда спавшая на ее руках Лия вдруг встрепенулась и сонно сказала:
   -- Хочу домой... в замок.
   -- В замок? -- раздраженно ответила мать. -- Ты всего лишь рожанка, дочь моя, в замках живут принцессы и арханы, а мы не такие.
   -- Хочу к Ару...
   -- Кто такой Ар? -- удивленно спросил Рэми.
   -- Ты можешь, ты высший маг, -- плакала сестренка.
   -- Я? -- удивился Рэми. -- Я не знаю, что такое магия.
   Рид вздрогнула, внимательно посмотрела на сына и пробурчала себе под нос:
   -- Может, оно и к лучшему?
   Рэми где-то в глубине души знал, что далеко не к лучшему, что так быть не должно, но тут на лице матери появилось незнакомое ему спокойствие, и на душе стало гораздо теплее. Взрослые всегда знают лучше. Он даже и не заметил, как обернулось медью серебро браслета на его руке и магическая игрушка затаила дыхание, надеясь, что хозяин о ней и дальше не вспомнит. А где-то в глубине души вздохнул кто-то чужой, ожидая сладостной свободы.
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Чумной мор"(ЛитРПГ) А.Светлый "Сфера 5: Башня Видящих"(Уся (Wuxia)) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) В.Коломеец "Колонизация"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"