...С тех потянулись передо мной глухие, окольные тропы... Вот и у Максима с недавних пор появилось ощущение что где-то, в какой-то пространственно-временной точке он свернул с прямого пути и теперь петляет по кривым тропкам. Натыкается на глухие заборы, и не пытается не то что перелезть через них, но даже боится заглянуть за преграду. Просто сворачивает и бредет дальше. И не как он не мог найти его, этот ключевой момент, и мучается от этого. Скорее всего - это были отзвуки чужой жизни. Жизни маленькой девочки Инны. Она еще прорывалась в его реальность, чаще всего в предрассветные часы всплывали в памяти строчки стихов:
Этот мир туманный,
Мокрый от дождей
Странная преграда
Для любви людей...
И еще приходили потерявшие былую яркость обрывки чужих воспоминаний.
В отличие от других, для Максима, что бы найти человека, требовалось стать им. В буквальном смысле слова натянуть на себя чужую шкуру. Впитать в себя радость и разочарования, желания, надежды и мечты человека. Его чувства, эмоции, боль и конечно страхи.
Первым всегда был страх, ведь именно по тому чего боится человек можно понять каков он в действительности. Чего он хочет, а чего нет. Что ждет, на что надеется и во что верит.
Это было мучительно - сбрасывать свою плоть и обрастать новой - чужой. Заново рождаться, жить и умирать. А потом расплачиваться за это, жуткими головными болями и по частям с мясом и кровью вырывать из себя все то, что составляет суть человеческого бытия.
Прошла неделя с памятного погружения, жизнь вроде бы вошла в привычную колею. Но сумрачно было на душе у Максима, какое-то неприятное чувство угнетало его, словно не досказал что-то важное или не завершил дело, которое нужно, обязательно нужно, довести до конца.
Он не признавался себе, что ждет когда, увидит Крюкова и получит ответы на свои вопросы. Чем больше он думал о происшедшем, тем больше и больше вопросов копилось у него в голе. Вопросов, на которые он хотел услышать ответы. И он его увидел, но совсем не так как ему бы хотелось.
Как-то, вечером, возвращаясь после очередной пробежки домой, он купил местную газету. За чем? Он не мог ответить. Газет он не читал принципиально, телевизора, как и компьютера у него не было. А тут, словно кто толкнул его под руку, он даже сбился с шага и свернул к газетному киоску.
С последней страницы, между кроссвордом и колонкой объявлений, на него смотрел странно не узнаваемый, какой-то чужой - официальный, Крюков.
Нет не Крюков, а Иванов Иван Петрович в форме и фуражке с офицерским крабом на тулье.
И какие-то казенные, суконные слова, слова сожаления и скорби о трагически ушедшем из жизни майоре медицинской (почему медицинской?) службы, выполнявшим свой долг и погибшем при исполнении служебных обязанностей.
Очень похоже на подставу - заметка эта дурацкая, зачем писать о Крюкове, точнее Иванове, да и не Иванов он, скорее всего. Если покойный, какое мерзкое слово (оставляющее после себя неприятный привкус во рту), работал на "контору" то ни кто не стал бы писать заметку в газете о его гибели. Если только Крюков (Максим не мог назвать человека который мог бы стать ему другом - покойником, а фамилия Иванов не ассоциировалась у него с Иваном свет Петровичем) действительно не работал на медицинскую службу, и его исчезновение не могло остаться незамеченным. Вопросы множились, а ответов на них не предвиделось, если только..., но Максим отбросил от себя эту мысль, пока отбросил.
Увидел его, а вечером и поговорил с ним в последний раз. Точнее он слушал, а Иван говорил с ним со страниц письма, выуженного со дна покрытого паутиной почтового ящика.
Листок голубоватой бумаги, видимо вырванный из обычной школьной тетради выпал ему на колени когда он аккуратно, по самому краешку разорвал конверт. Максим смотрел на строчки, написанные мелким очень четким почерком с забавными завитушками в хвостике буквы "у".
"Если, ты, Максим, читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых. Выпей же за упокой души честного служаки и не перебивай..."
Он прочитал письмо. Отложил его в сторону. Зажег свечу и привычно опустился перед ней на пятки.
Сначала пришла тьма, за ней голос, бесконечно усталый - не живой голос.
"Если, ты, Максим, читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых. Выпей же за упокой души честного служаки и не перебивай меня. Я тебя обманул, прости, твоя разработка была большей частью моей личной инициативой, но все что я тебе рассказал, это правда, от начала и до конца. Прости, пишу сумбурно, нет времени расписывать, но суть ты поймешь. Причин моего обмана я раскрывать не буду. Мое обещание остается в силе, если все пойдет по плану тебя больше не побеспокоят, но если к тебе придут значит, все пошло в разнос, так вот если тебе нанесут визит мои коллеги, то бросай все и уходи, времени у тебя будет примерно сутки, что бы залечь на дно. Еще раз прости за сумбур. Теперь перехожу к главному. Мы разыскиваем девушку, Одна очень маленькая, но умная девочка попала в большую беду, и это было бы полбеды, но эта девочка обладает большим талантом. Как ты знаешь настоящие провидцы, пророки - называй, как хочешь, не предвидят будущее, а формируют его, делают невозможное возможным. Ты понял, к чему я клоню? Такая вот - "Кассандры" попала к очень не хорошим людям, в секту "Последнего прихода". В ней подобралось значительное количество сильных магов и самое главное они проникли не только в "верха" но и в силовые ведомства, я подозреваю, что и в ту "контору" где служу я. Все было более или менее в норме, пока у них не было своих сильных прорицателей способных формировать будущее. Девочка очень сильный провидец, им как раз такого не хватало для воплощения в жизнь своих замыслов. Каких даже и не спрашивай. Ты хочешь спросить, как она к ним попала? Мы банально проморгали. Она была не инициирована. За ней приглядывали, так - время от времени. До инициации было еще время. Сейчас уже нет. Все, прощай."
Голос замолк, Максим вышел из транса. Улица Ленина, дом 3, значит. Повертел в руках, тонкий тетрадный лист, посмотрел сквозь него на свечу, поднес его к подрагивающему пламени. Желтое перышко лизнуло бумагу, ниже темных почти фиолетовых чернил, проступила бледная надпись, написанная размашистым почерком, явно второпях. Всего несколько строк, Максим внимательно смотрел в них. Прочитал их раз, другой, крепко вбивая в память. Теперь у него появились ответы, пускай не на все, но хотя бы на некоторые вопросы. Снова поднес лист к пламени, бумага медленно, словно нехотя загорелась. Растерев пепел в пыль, он вымыл руки и взялся за штангу. Когда запредельные нагрузки вытеснили все мысли, и в голове образовалась гулкая пустота, он пошел в ванную. Если не знаешь что делать, делай шаг вперед.
Через час Максим положил в карман джинсовой куртки картонный прямоугольник билета, еще через четверть часа он дремал на деревянной скамье, в такт покачивающемся на стыках рельс, полупустом вагоне. Поначалу он пытаясь бороться с дремотой, он все же сдался и начал погружался в болезненно тяжелый сон пропитанный кошмарами. Сквозь мутные видения, которые несли в себе важную информацию, но которую, ни как не мог понять, Максим шестым чувством ощущал, как пустеет вагон. Когда последний человек - сгорбленная старушка в синем, усыпанном крупным горохом платке, вышла на затерянном в поле полустанке Максим очнулся. Мучительно не хотелось двигаться и, тело, такое послушное тренированное тело, сопротивлялось сознанию и мучительно до спазмов в мышцах не хотело двигаться, оно хотело уехать, убежать, улететь, уползти, исчезнуть из поезда и не ехать туда, куда он направлялся. С трудом скинув с себя вязкое ощущение беспомощности Максим, поднялся с деревянной скамьи и вышел в тамбур. В тесном сумрачном закутке, вертел в пальцах сигарету стриженый почти под "ноль" парень, Максим его в вагоне не видел. Тот стрельнул в его сторону злыми серыми глазами.
Сразу вспомнились 90, точно такими голосами, растягивая гласные, одетые в спортивные костюмы украшенные трилистником и белыми полосами, парни у рынков и железнодорожных вокзалов трясли "лохов".
Максим молча, кинул ему коробок. Тот неловко поймал его, выронил, но сумел подхватить подрагивающими руками.
- О, русское "Зиппо" - усмехнулся парень, и, спрятав огонек в ладонях - прикурил. По тамбуру поплыл сизый дымок, и запахло дрянным табаком (этакая смесь жженых тряпок и соломы).
"Без фильтра, "Примина" или что там еще", - машинально отметил Максим, разглядывая стоявшего в пол оборота к нему парня. Невысокий, но крепкий и жилистый, из под закатанных рукавов клетчатой рубашки выглядывали толстые, перевитые мышцами запястья. Широкий затылок и крепкая шея. Грубые штаны, именно штаны, а не брюки (так как на стрелки не было даже намека), рабочие ботинки на стоптанной подошве.
"Комитетские, или кто другие? Да нет, не похоже или похоже?"
Он машинально, продул "Беломорину", и сквозь крепкий дым продолжил изучать попутчика. Припомнил его руки, как прикуривал, широкие словно лопаты ладони, пальцы с черной - "рабочей" каймой под ногтями, шелушащуюся кожу. "Нет, не похоже" - работяга какой-нибудь, шофер или слесарь.
Не добив свою вонючку даже до половины, парень плюнул в жестянку прикрепленную к грязному окну и воткнул в плевок бычок, закрутив его в замысловатую спираль. Потом передернув плечами, сказал в пространство между ними, - Похолодало что-то, а с утра жара была, к чему бы это?
Максим ни чего на это не ответил, известно, если люди говорят о погоде, значит поговорить им больше не о чем, и лишь глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону "водилы", как он мысленно его назвал. Он всегда давал "клички" незнакомым людям, если ему доводилось с ними общаться. Хотя, действительно похолодало - под тонкой джинсой, по плечам пробежали мурашки.
Чуть приоткрыл щиты и потянулся к попутчику, неприятно, но проверить надо.
Ни чего не обычного, он для себя не открыл. Все та же смесь из злости, разочарования и агрессии пополам с тоской, и еще тонкая нотка горчинки, которую Максим не разобрал. "Ну и ладненько", - решил для себя Максим. Одной проблемой меньше. Он опять прикрылся.
- Ты в Светловоздвиженск едешь? - продолжил разговор, попутчик, он повернулся всем телом к Максиму, под расстегнутым воротом рубашки сверкнуло серебро тонкой цепочки.
Максим кивнул, продолжая, молча пускать дым.
- В гости или по делам? - ни как не мог угомониться "водила".
"Сказать что в гости - спросит к кому, город скорее всего маленький - все друг друга знают. Сказать по делам - спросит по каким, действительно какие в их "дыре" дела могут быть?" - прокачивал ситуацию Максим. Ответил нейтрально.
- Проездом.
- Правильно, что в нашем Мухосранске делать, - словно прочитал его мысли парень, и отвернулся.
"Да он с похмела мается", Максим чуть не рассмеялся, вот откуда эта горечь и тоска. "Собутыльника ищет, да еще, скорее всего, что бы спонсировал на ганджибас".
"Может правда раздавить с ним бутылочку, да разузнать что тут да как, последние новости, может, что про Крюкова слышал, хотя вряд ли, но чем черт не шутит?".
- А я тут понимаешь, загулял, неделю дома не был, эх жена и ругаться будет, - снова повернулся к нему парень.
- А ты разведись, и гуляй сколько хочешь, слова ни кто не скажет - бросил Максим. С этим все ясно - "дохлый номер".
- Да ты что, - "водила" аж замахал руками, - дети у нас, да и люблю я ее.
- Ну тогда терпи.
- Ага, - парень поник плечами.
До самой станции они больше не проронили ни слова.
Станция не понравилась Максиму. Темная коробка вокзала, пустой перрон, даже вездесущих бабок торгующих семечками и сигаретами не оказалось. Заполненные до отказа мусорные баки и пыльный милицейский "бобик", при виде которого его попутчик нырнул под платформу, тоже не добавляли оптимизма в местный пейзаж.
Максим повернулся спиной к станции и посмотрел на город, раскинувшийся по другую сторону двух параллельных, порядком проржавевших прямых.
Городок был под стать станции - мрачный, какой-то неприятно холодный, словно припорошенный пеплом. Даже не опуская "щитов" было ясно, что в нем царит безнадега и еще что-то..., что-то такое неуловимое и одновременно с этим опасное. Максим втянул ноздрями воздух - пахло тленом и еще чем-то смутно знакомым, но чем он, ни как не мог понять. Плохим, темным, в общем пахло.
"Да, неприятное местечко. Словно мертвое и не похороненное".
Еще не услышав стука захлопнувшихся автомобильных дверей, Максим почувствовал опасность - слабую и отдаленную, но вместе с тем неотвратимую. Даже не оборачиваясь, он "видел" как синхронно распахнулись дверцы милицейского "козлика" и на пыльный асфальт ступили пыльные "берцы", в которые были заправлены такие же пыльные "мышастые" ментовские брюки. Пыльные мундиры, были перетянуты в поясе пыльными кожаными портупеями, а над пыльными лицами возвышались пыльные, украшенные овальными кокардами (тоже пыльными) серые фуражки.
Ему не надо было глядеть приближающимся к нему "ментам" в лицо, что бы с уверенностью сказать, что и глаза у них пыльные. Этакие мутные лужицы, припорошенные сверху тонкой, серой пленочкой. И от этого обилия пыли неприятно сжался желудок, словно пропустил жесткий удар под дых.
"Дети пыли" - всплыло в памяти и два коротких слова заставили его плечи передернуться словно в ознобе. "Откуда это?" - мелькнуло в сознании и пропало.
- Гражданин, - с ленцой раздалось сзади.
Максим медленно повернулся. Он не хотел глядеть стражам порядка в глаза. Но не глядеть нельзя, ибо они, как хищные звери, чувствовали любую слабость, малейший страх в человеке. Этот страх гасил волю, делал их хозяевами, а его рабом. Он ослаблял волю и заставлял подчиняться.
Максим на секунду прикрыл глаза, гася в зародыше мутную волну паники. Он давно уже отвык чувствовать страх, научился подчинять его и заменять другими чувствами. Он чуть качнулся к стоящим от него на расстоянии вытянутой руки мышастым "полицаям". Привычный "якорь" сработал, как всегда - без сбоев и почти мгновенно.
Голова наполнилась гневом, но не бесконтрольным, а строго подчиненным тренированному разуму. Он позволил ему скользнуть в живот, а оттуда - в руки и ноги, оставляя голову ясной. Конечности вновь стали легкими и воздушными, из мышц пропала тупая немота, появившаяся после хозяйского окрика. Максим потушил в глазах огонь чувств, заставил его, нет, не погаснуть, но тлеть под пеплом в готовности вспыхнуть, стоит лишь подбросить в него сухих дров эмоций. Широко улыбнулся и глядя в глаза стоявшим напротив него людям сказал: - Я что-то нарушил, офицер?
Милиционер к которому он обращался, был на удивление крепок. "Мышца" играла под мундиром, ни какого намека на "пивное" брюхо, так характерное для отечественных стражей законности. Все остальное было именно таким, каким его "видел" Максим.
Все пыльное и скорее не на физическом, а на ментальном плане, хоть и в реальности пыли хватало.
Крепкие пальцы старлея чуть дрогнули на цевье укороченного калаша.
- Вы, случаем не заблудились? - достаточно вежливо спросил его милиционер.
Максим смотрел в его изрезанное морщинами, а может просто складками, лицо, серые посыпанные сверху серым, глаза (где-то он уже видел похожие глаза, но вот где - вспомнить не мог). И думал - "Сколько ему? Не меньше сорока, староват для старшего лейтенанта или в провинции это максимум до чего он может дослужиться, не столица ведь. Да, вроде в патрулях офицеров не наблюдается, или они тоже патрулируют? Черт, его знает". Он был слабо знаком с милицейскими буднями.
Надо было что-то отвечать, пауза затягивалась.
- Нет, а что, похоже?
- Вы, тут в первый раз, - не спрашивал - утверждал старлей.
Максим кивнул, - А разве это возбраняется, быть где-то в первый раз?
- Нет, но таким как Вы, у нас не место.
"Что-то он слишком вежлив для милиционера, обычно стражи порядка не церемонились - тыкали на право и на лево, не взирая на возраст".
- Таким, как я? - Максим прикинулся удивленным.
- Столичным штучкам, - кивнул милиционер.
- Я не из столицы, - Максим покачал головой, - я турист. И тут же понял, что сморозил глупость.
- Ага, без вещей, - заржал напарник старлея - длинная и сухая "жердина".
Старший дернул складчатой щекой, словно сгонял муху и "длинный" тут же замолчал.
- Документики у Вас, разумеется в порядке.
Максим кивнул, не сделав попытки потянуться за оными.
- Ну, ну. - Старлей козырнул и не торопясь развернувшись направился к патрульной машине.
Его напарник потоптался немного и рысцой отправился за старшим. Глаза у него были карими и веселыми.
"Не ласково встречают здесь гостей, не ласково. С намеком вроде как - убирайся, откуда пришел".
Максим, в который раз за утро передернул плечами, воздух становился все холоднее. "Надо найти гостиницу, если она здесь вообще есть, пришельцев тут как видимо не любят".
Именно пришельцем, а не приезжим чувствовал себя Максим. Чужаком, которому ни кто не рад и от которого все хотят избавиться. Хоть кто все? Кроме "ментов" и "водилы" он пока ни кого не встретил. Но своим чувствам он привык доверять, а все в нем буквально кричало - дело будет гораздо сложнее, чем он думал. Сложнее и опаснее.
Адреналин, между тем, уже бурлил в крови заставляя действовать. "Нет, это не дело, так и дров наломать можно. Надо успокоиться, оглядеться и все хорошенько обдумать. Первым делом - гостиница".
Глава 2.
Гостиница отыскалась быстро, просто на удивление быстро. Буквально через пару домов от здания вокзала. Этакий "Дом колхозника" - трехэтажный бетонный прямоугольник, с темным пятном сбитого серпасто-молоткастого герба над входом. С пыльными (куда ж без этого) окнами и вытертой ковровой дорожкой, когда-то бордовой а теперь серо-коричневой, с лысой проплешиной вытертого ворса по центру. С облупившейся стойкой регистратуры, по-нынешнему ресепшеном и пергидрольной дамой, бальзаковского возраста, за ней. Декольте женщины открывало белесую (бледную) (и это в такое знойное лето?) усыпанную веснушками пышную - в былые годы красивую, грудь.
"Барышня" за стойкой окинула его воловьим взглядом. Облизнула накрашенные алой (о Боже, одни штампы) помадой узкие губы и попыталась улыбнуться. Именно за улыбку, Максим принял то, что она попыталась изобразить на лице.
- Да-а-а, - протянула женщина, скользя по нему взглядом.
- Мне бы комнату, - с робостью в голосе произнес Максим.
- Вы местный или приезжий? - с некоторой негой в голосе спросила женщина.
- А что, это имеет значение?
- Конечно, если Вы местный то одна цена за койко-место, если приезжий - другая.
- Для кого больше?
- Для приезжего, конечно дороже, - удивленно разъяснила блондинка.
- И на сколько? - продолжал допытываться Максим, его забавляла эта, прямо скажем сюрреалистическая ситуация.
- А ну, Вас, - махнула на него рукой регистраторша, или кем тут она была, - номер брать будете?
- Какие же у вас номера есть, люкс, полу-люкс?
- 2-х местные, 3-х, 4-х и 6-ти местные - вздохнула Лариса Викторовна, он, наконец, прочитал имя, напечатанное на пожелтевшем листе бумаги, который был вставлен в рамку из поцарапанного оргстекла.
- Так запишите меня как местного, со скидкой, - насел Максим на Ларису.
- А то по тебе, "щегол" не видно, что ты пташка залетная - неожиданно рассмеялась дама. - Как прилетел, так и улетишь, - и добавила, еле слышно, - если сможешь.
Другой бы не расслышал, женщина сказала последние слова, громко шурша журналом регистрации (толстенной амбарной книгой, разлинованной явно вручную - ручкой и линейкой), но Максим расслышал - слух у него был хорошим.
"Ну-ну, миссис или кто Вы там - большая грудь, это мы еще посмотрим, кто сможет, а кто нет - разнесу ваш пыльный клоповник по бревнышку".
- Фамилия, имя, отчество - уже официальным тоном сказала женщина.
- Я так понимаю паспорта предъявлять не надо?
- Не при советах живем, а в капитализме - не отрывая взгляда от журнала, и как то слишком пафосно, произнесла Лариса.
- Вот как? Тогда записывай - Тарланор Петрович Пуздой.
Женщина невозмутимо записала эту белиберду и подняла на него подведенные перламутром глаза и иронично промолвила: - С каких это пор мы с тобой на ты, милок? Чай на брудершафт не пили.
- Чай не пили, а шампанского еще статься мне успеем, не вечер еще, а? - Максим подмигнул ей.
- Хваткий ты я вижу парниша, да только прошли мои годы, когда с такими как ты, шампанское хлебать. Ищи себе, зазноб, помоложе, - и добавила уже безо всякой игринки в голосе, - тебе какой номер 2-х местный или поболе?
"Ну вот опять - "таким как ты", сначала мент, теперь эта кокетка, каким "таким как я?". Что во мне не так? Чуют что-то во мне? Но как, откуда?"
- Двойной в самый раз будет, и просьба - ни кого не подселять, если надо я доплачу.
Женщина хмыкнула, обвела взглядом пустой холл и кинула ему ключ от номера.
Он подхватил небрежно брошенный ключ с брелоком в виде деревянной груши и выжженной на торце цифрой "6".
- Первый этаж? Не плохо.
- Третий, у нас нумерация сверху идет.
- Первый раз о таком слышу, ну да ладно. Удобства, я так понимаю на этаже.
- Нет, номер люкс, тебе выписала, - захохотала Лариса, отворачиваясь от него, давая понять, что разговор окончен.
Максим некоторое время постоял, ожидая вопроса об оплате, и не дождавшись, зашагал к широкой лестнице, водруженной прямо посреди холла. Отметив про себя еще одну странность.
- Милок, надолго к нам - насколько записывать? - окликнула его регистраторша.
- Насколько получится, - ответил Максим не оборачиваясь, - не понравиться быстро съеду, понравиться - поживу еще.
- Ну, тогда на день запишу, если захочешь - потом продлишь, а за расчетом вечером зайду.
- Заходи, я шампанского куплю, - он обернулся и подмигнул ей.
- Смотри не подавись шампанским-то, - последовал ответ.
- Да уж Вашими молитвами, как-нибудь, - от него не укрылось, как при слове молитва, женщина вздрогнула и побледнела.
"Дела тут, похоже, не важнецкие - думал Максим, поднимаясь к себе в номер, - во что это я влип?"
Номер не разочаровал его - неожиданно 2-х комнатный и светлый, он понимал, что надолго в нем не задержится, если вообще когда-нибудь придет в него вновь. В дальней - две кровати, две тумбочки и пара стульев. В ближней - телевизор на потрескавшейся советской (как в прочем и все в номере) тумбочке, два продавленных кресла и журнальный столик из окрашенного под дерево ДСП.
Действительно - люкс (три раза ха), разлюбезная Лариса Викторовна не обманула, вот только душ и туалет общие - в конце коридора.
Максим сел в кресло, оно было на удивление удобным, и задумался. Крепко задумался.
То, что он попал в переделку - к бабке не ходи. То, что он влип в куда более серьезную историю - то же яснее ясного. Он-то думал, что разрулит все лихим кавалерийским наскоком - ан нет, не тут-то было. Да и вообще, когда он сорвался с места - не думал, а подчинялся первому порыву, который, как известно самый верный. А "жопа" оказалась не просто ей - родимой, а аж с двумя жирными П, что по русски значит - "Пиз...ц полный".
И перед ним вставал извечный вопрос - "Что делать?", тот самый, что задавался классиком еще в прошлом тысячелетии.
Что-то внутри (интуиция, шестое чувство, опыт?) подсказывало действовать незамедлительно, пока не затянуло, пока не обложили и не взяли в кольцо, хотя кто его должен был взять в кольцо - он пока не понимал, вот именно что - пока.
А разум - извечный антагонист интуиции, твердил - погоди, не гони коней, осмотрись - пойми кто, что и зачем.
Когда Максим спустился вниз, стойка регистратуры была пуста. Он вышел на широкое крыльцо гостиницы. Стало еще холоднее. Пожалуй - градусов 16 не больше.
Вокруг гостиницы возвышались местные небоскребы - 3-х этажные кирпичные дома. Типичные многоквартирные дома поселков городского типа. Похоже, это был "центр" - вон и памятник "вечно живому" среди чахлых елочек. Скорее всего, это была площадь Ленина, точнее узнать не представлялось возможным, таблички с названием улицы и номерами домов отсутствовали.
Максим свернул в ближайшую улочку, странно они были расположены - расходились, загибающимися влево лучами из центра, что вроде было не характерно для советского градостроительства. Хотя Максим был, мягко говоря, не силен в архитектуре. Да и неизвестно, что здесь было до того как поставили гипсовый памятник вождю мирового пролетариата.
"Да и названице у городка - Светловоздвиженск, надо же такое придумать. Странное название. Все-таки не прав он был, что так без предварительной подготовки рванул в этот город. Но, то, что в народе называют шестым чувством, а Дед попросту - чуйкой, заставляло торопиться, действовать быстро, чтобы не дать этому чему-то, чему у Максима не было пока названия, раскачаться, раскрутить свои маховики. Это что-то было опасным, очень опасным и шанс у Максима на удачу, был только в том случае, если он будет действовать не просто быстро - молниеносно, не оглядываясь и не останавливаясь.
Хотелось Максиму приоткрыться - пустить "щуп" в город, "потрогать" его жителей, "пощупать" атмосферу вокруг. Нельзя, он чувствовал, нет не чувствовал, у него была железобетонная уверенность - нельзя, нельзя раскрываться. Опуская "щиты" он не только проникал в окружающее пространство, но и впускал его в себя, в свое сознание, в душу, в самую суть себя. И поэтому он просто иногда останавливался в понравившемся или наоборот не понравившемся ему месте - закрывал глаза, втягивал в себя воздух, вслушивался в окружающее пространство не только ушами, а всем телом - каждой клеточкой, всей своей тренированной интуицией, отбросив разум, оставив лишь голые инстинкты.
И то, что было вокруг, было не просто темным, было изгаженным, если так можно выразиться "с ног до головы", гнилым настолько, что обычные мегаполисы казались всего лишь розовыми попками младенцев в испачканных пеленках. Ох, как ему хотелось посоветоваться с Дедом, жаль, что это возможно только в мыслях.
Максим все дальше удалялся от центра, вокруг него возвышались обычные деревенские дома, временами кирпичные, но больше - деревянные.
Удивляло то, что не было ставших привычными - "дворцов" выходцев из горных районов некогда необъятной Родины. Было видно - все вокруг "исконно" русское. Он шел, с любопытством оглядываясь - все вроде было, так как и должно быть в таких маленьких городках - побрехивали собаки, гуляли копающиеся в придорожной пыли куры и расхаживали горделивые петухи. Один раз дорогу перебежала стайка гусей. Максим неторопливо гулял по городу, и он все меньше и меньше ему нравился.
Почти после часа блужданий Максим вышел на площадь перед гостиницей, но уже с другой стороны. В гостиницу не пошел - свернул в заросшую малиной узенькую улочку и присел на едва не развалившуюся под его весом лавочку.
Он сидел, мял в руках не зажженную папиросу и подытоживал все увиденное.
Во-первых, на удивление мало людей. Почти не видно стариков, которые должны были сидеть на завалинках перед домами. Дома - почти все окружены глухими заборами в рост человека, хотя по нынешним, весьма неспокойным, временам это конечно не удивительно. И лавочки! Лавочек, которых, в таком маленьком сельском городке должно быть, по крайней мере, по паре на каждой улочке, было мало, да что там мало - их просто не было. Та, на которой он сидел, была единственная, да и она видимо давно не использовалась по своему прямому назначению (ни кожуры от семечек вокруг, ни бычков) - готова была вот-вот развалиться от старости. Ни гуляющих подростков, ни играющих детей за время своей прогулки он не видел - что в разгар лета было более чем странно.
Во-вторых - он не увидел церкви. Не то что бы он специально ее искал, но смотрел внимательно - ни каких следов, что для маленького российского городка не характерно. Не было часовенок, над единственным родником, который он нашел в густых зарослях черемухи, не было построено даже элементарного навеса - а место было хорошее, не изгаженное плохими человеческими эмоциями, без злобы и вражды. Видимо поэтому его и забросили.
В-третьих - магазины, уж магазины то должны были быть - старые еще советские "Продукты" и новые ларьки, торгующие сигаретами и разной мелочевкой, но их не было. Такого по идее просто не могло быть, должны же люди покупать если не продукты, то хотя бы одежду и прочие необходимые в хозяйстве мелочи. Не могли же они полностью сами себя обеспечивать. Конечно, он бродил по окраинам, не заходя в центр. Но все равно все было не так. Странность ехала на странности и странностью погоняла.
Да и сама атмосфера - гнетущая, давящая, будто бы обволакивающая в вату и затрудняющая дыхание. Словно солнце забыло сюда дорогу. Он давно привыкший не замечать ни жары, ни холода, мерз в этом проклятом городе. Зябкий озноб охватывал его, словно в далеком детстве, когда он - наевшись мороженного, валялся с температурой под сорок и с охваченным пожаром горлом, и ни что не могло согреть его.
Единственное место, где он вздохнул свободно, был тот самый, обнаруженный им родничок, окруженный густыми зарослями, и заваленный мусором. Там он отдышался и умывшись прохладной водой - собрал в кучу разбредшиеся мысли. Около родника он спешно нарастил "щиты" и смог прогнал вялую хмарь окутавшую его.
И намеки, намеки, намеки. От "ментов" у вокзала, от Ларисы свет Викторовны. Они были единственные люди, с которыми он говорил, если не считать "водилы" (более или менее вменяемого человека встреченного на пути), да и вообще жителей города он видел не более десятка, причем издали. У него возникло ощущение, что и милиционеры и администратор (или кто там она) в гостинице специально подставленные для него марионетки, и их выпустили на сцену с одним лишь смыслом посмотреть на его реакцию, "пощупать" его - кто он и зачем он.
Надо найти кладбище - там будет ясно, хоть что ясно? В этом городе ни чего ясно не может быть - это точно.
Так и не прикурив, он спрятал папиросу за ухо и поднялся с жалобно застонавшей лавочки. В другом месте он бы без труда нашел последнее место упокоения, пустил бы "щуп" и все дела, от кладбищ всегда веяло тишиной и покоем - мертвые ни куда не торопятся и ни о чем не беспокоятся. Но не здесь и не сейчас. Внутренние "щиты" теперь больше напоминали черепаший панцирь, чем окна, отгораживающие его внутренний мир от внешнего воздействия. Придется искать по старинке - путем проб и ошибок, вот только время поджимало.
Максим принялся кружить по городу словно в насмешку пустого. Лишь гомон живности да изредка, мелькавшие в дали спины редких прохожих (даже дороги спросить не у кого). Один раз краем глаза заметил вручную намалеванную вывеску - "Бакалея" и гостеприимно распахнутые двери. Поставил галочку в уме - магазины все-таки были.
Кладбища все не было. Отчаяние, скользкой змеей, шевельнувшееся в груди - они здесь бессмертные что ли? Но о том, что бы бросить все и укатить домой он не думал - только вперед.
Он резко тормознул и, развернувшись, быстро пошел туда, где видел магазин. Вошел в окрашенные, потрескавшейся коричневой краской, фанерные двери. За стеклянной витриной холодильника стояла, облокотившись на прилавок дородная женщина. Синий форменный халат распирала мощная грудь, что там ниже Максим рассмотреть не мог, мешала стойка, но не сомневался - нижняя часть была не менее монументальна, чем верхняя. Везет ему сегодня на пышных.
При виде посетителя дама за прилавком не пошевелилась, лишь сонно моргнула.
- Извините, мадам, не подскажете, как мне пройти к кладбищу? - взял быка за рога Максим.
На довольно красивом, хоть и одутловатом лице продавщицы не проскользнуло, ни тени мысли. Она все так же бездумно смотрела на него. Максим подождал.
- Девушка, я извиняюсь, что так с наскока начал, но не будете ли Вы так любезны, подсказать мне, где у вас находится кладбище.
- А тебе зачем? - ленивый взмах слипшихся ресниц.
- У меня там бабушка лежит, - сказал он явную ложь, - хочу навестить могилу.
- Ну, так навести.
- Я не знаю, где оно находится.
- Сам же говорил - бабушка.
Максим решил не обращать на явно хамский тон продавщицы.
- Милая, - он облокотился на прилавок, приблизив свое лицо вплотную к лицу женщины (да какой к черту женщины, с близкого расстояния он видел, что этой девчонке не больше двадцати), - помоги мне, пожалуйста, очень надо.
Она вздохнула, поглядела ему в глаза серыми озерами, медленно вытянула из-за его уха папиросу (он едва сдержался, чтобы не взять ее руку в захват) щелкнула извлеченной из кармана зажигалкой. Умело выпустила две струйки густого дыма из тонких ноздрей и неожиданно сдалась:
- Купи чего-нибудь - скажу.
Он обвел взглядом прилавок - селедка, хлеб, какая-то мелочь из жвачек, сухариков и прочей ерунды, за стеклом холодильника ассорти из колбас, сосисок и мясных полуфабрикатов. Машинально отметил, что часть продуктов явно несвежие. За спиной продавщицы - батарея разнокалиберных бутылок, покрытых пылью (либо покупатели данное заведение не баловали, либо очередная бутафория для приезжих).
- Хорошо. Бутылку водки, полторашку воды и соль, - зачем ему соль он сказать не мог, хоть водка и вода ему тоже были не нужны, - и сложите все в пакет.
Не спросив какая водка с водой ему нужны, девушка молча, сложила первые попавшиеся под руку бутылки (словно понимая всю ненужность своих действий) в пакет, выбила кассовый чек и наконец, сказала:
- От площади Ленина, вниз по улице Ленина до конца.
Протянула ему пакет, смахнула деньги в кассу и отвернулась, так что он мог обозревать ее внушительный зад, обтянутый ситцем.
- Где у вас, тут улица Ленина - табличек нет.
Она обернулась к нему, качнув похожим на две астраханские дыни бюстом. В ее глазах мелькнула насмешка, разбавленная... да, ему не показалось - каплей сочувствия.
- Памятник прямо на нее рукой указывает.
- Спасибо, сладкая, скажи, будь любезна, где дом 3 на этой улице? - Максим решил воспользоваться ситуацией и получить максимум информации.
Взгляд продавщицы сразу потускнел. Она процедила сквозь зубы, - Последний дом в конце. И вообще уходи, я закрываюсь. Обед у меня.
Он вышел из магазинчика, сжимая в руке пластиковый пакет с бесполезными покупками, и рванул к гостинице.
Гипсовый вождь указывал широкой дланью на прямую, словно нарисованную по линейке улицу. Как же он не заметил ее сразу, вот в чем вопрос. Максим повертел головой, теперь понятно, от гостиницы улицу загораживал памятник и ели, росшие вокруг него, а от скамейки, где он сидел, она была сильно левее, и от лавочки ее не было видно.
Проходя мимо скамейки, он зашвырнул бесполезный пакет в кусты малины, росшие рядом со скамейкой. Что ж цель все ближе, пожалуй, кладбище ему теперь без надобности, пора нанести визит в дом под номером 3, времени, он знал - почти не оставалось.
Он чувствовал азарт, как обычно бывало перед боем. Время блужданий и раздумий кончилось - пришло время действовать.