Антипов Александр Иванович: другие произведения.

Интерференция тьмы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
Оценка: 7.73*11  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    КНИГА НАПИСАНА. (Выложен отрывок 1-8 главы). Общий файл.

  
  
  
  Интерференция тьмы.
  
  Глава I. Первые признаки чертовщины.
  
  Шёл 1991 год.
  Егор Самоваров очнулся от сильного внезапного удара о косяк. За его спиной жутко спружинила тяжёлая дверь. Он стоял на школьном крыльце, а перед самым носом валил хлопьями густой мартовский снег. Егор стоял и о чём-то усиленно соображал.
  Если он сейчас выступит из-под козырька над школьным крыльцом, то непременно промокнет до нитки. Мокрый снег хлопьями падал и разваливался, превращаясь на глазах, в лужицы. Но чтобы предотвратить всё это, у него нет с собой ничего, даже зонтика или капюшона на демисезонной куртке. На голове только насквозь промокаемая вязаная шерстяная шапка. Проверено. Дохлый номер.
  Вот школа! Она для него уже закончилась навсегда. Вместе с теми учебниками по истории и литературе, которые он сдал только что в школьную библиотеку. Грустно! Печально!
  - А вот если бы были учебники, то можно было бы закрыть голову ими,- рассуждал он лениво, глядя на падающий снег. Плевать, что намокнут. Просушу на батарее дома.
  Егор тут же вспомнил, что вообще здесь теперь делает? Куда ему следует идти без учебников? В какую сторону? После всего того, что с ним здесь происходило в течение десятилетия. Дорога провокационно на все четыре стороны открыта. Когда такое бывало?
  
  Пожалуй, на всём необъятном протяжении многострадальной родины на все огромные просторы всего Советского Союза не найти в эту минуту молодого человека, так сильно сокрушавшегося о минувших навсегда его школьных годах, что даже не хотел ступить и шагу домой.
  Как будто предчувствовал уже что-то недоброе с наступлением этой памятной даты, символизирующей чёртову дюжину или день весеннего равноденствия.
  Как будто оставил там, в школьном здании, частичку души или чего-то ещё большего, чем душа.
  Что-то было не так со всем этим. Что-то было не так с ним самим. Что-то непонятное преследовало его и витало в воздухе невесомой массой, вроде тёмной материи в чёрной дыре.
  
  Егор смотрел перед собой, а затем загадочно на свои руки. Руки как руки. Нерешительно боязливо сделал первый шаг со школьного крыльца в пелену падающего хлопьями белого снега. Так это вышло неудачно, что едва не поскользнулся на первой же ступеньке. Опасно.
  А если бы сейчас сильно клюнул носом в бетонный поребрик? - поневоле подумал Егор, балансируя на второй ступеньке, как акробат под куполом цирка. Интересно, чтобы тогда со мной случилось? Вероятнее всего, потерял бы сознание от сотрясения мозгов или истёк кровью из сломанного носа, но идти мне всё равно бы пришлось, хотя можно было бы идти в другую сторону и вернуться хотя бы в школьный медпункт, если не в класс, для того чтобы мне вправили сломанный нос. По крайней мере, это повод.
  Предшествующий мартовский день выдался ночью необычайно морозным. С утра морозец ещё был, а ближе к обеду совсем отпустило и потеплело до плюсовой температуры, с чем сейчас образовались лужи на подтаявшем слое скользкого ледка. Как-то даже не допускалось, что вновь может стать холодно и морозно.
  
  Стоит сказать, что одной из немногочисленных достопримечательностей маленького городка, расположенного в устье мелководной речки с одноимённым названием, впадающей в Белое море, где как раз закончил обучение десятилетки Егор, являлась местная церквушка имени святого Лазаря.
  Нет, не подумайте, он не был все эти годы учеником церковно-приходской школы, он был самым обыкновенным учеником общеобразовательной средней.
  Сосновый бор, окружал со всех сторон это маленькое каменное строение прошлых веков и даже укрывал от взгляда любопытных путников со стороны. Невысокий деревянный заборчик бережно охранял пространство и владения местной церкви от шпаны и собак. Скромная церквушка Лазаря пряталась за высокими раскидистыми соснами, практически образовавшими живой купол своими изогнутыми кривыми стволами над её покосившемся шпилем башенки и крестом. Чуть поодаль от церкви вниз по тропинке помещалась маленькая сторожка с польцами и мелкими хозяйскими постройками, вроде сарайчиков для всяких садово-огородных целей, а также хранения рабочего инвентаря.
  У самой церквушки кучно размещались старинные высокие надгробия, кое-где окружённые высокими металлическими массивными литыми оградками усопших купцов. На них значились, как и полагается в таких случаях полные имена и даты рождения и смерти.
  Что-то было выбито ещё, скорее знаменитые цитаты из великих произведений или любимые поговорки. С годами уже невозможно было прочитать текст. На половину, а где и совсем надписи стёрлись от времени. Чёрный мрамор от плиты откололся и крошился, а с ними имена и годы безвозвратно умерших утрачивались. Так уходят из памяти и сами эти люди навсегда.
  В этот день главная калитка, то ли нарочно, то ли специально, была открыта перед ним. Егор, не понимая себя почему, пошёл ни как обычно своим известным путём домой вокруг церковного забора, а наперерез через церквушку Лазаря. Если бы его даже спросили об этом, объяснить ничего вразумительного по этому поводу он всё равно бы тогда не нашёлся. Возможно, это и была его роковая ошибка, но Егор об этом даже не подозревал. Что-то влекло его туда и тянуло в этот момент необычайно. Он сам не понимал, что он хотел там увидеть, кроме запустения и уединения. Надгробия навевали депрессивные мысли и засасывали, как пылесос в пылесборник грязь.
  Сердце Егора ёкнуло дважды, когда он проходил мимо одного из надгробий, где текст отсутствовал вовсе. Возможно, плита была перевёрнута. Какое-то недоброе предчувствие вновь заскреблось у него внутри, как кошка острыми коготками, перебирая словно струны, натянутые нервы.
  Миновать сосновый бор довольно быстро. Проделать это можно в течение каких-нибудь пяти минут или чуть более, если обходить надгробия и нигде не останавливаться. Выйти можно было легко через заднюю калитку.
  Егор пытался отогнать от себя недоброе чувство, но чувство продолжало расти, увеличиваться в размерах, разливаться и заполнять постепенно всю его мыслящую субстанцию. А если о чём-то долго думать, как вы понимаете, то это чаще всего и происходит.
  Ага, - смекнул Егор про заднюю калитку. Сегодня прямо день открытых дверей! Лучше бы была закрыта, чесслово, я бы вернулся и пошёл своим обычным путём.
   Задняя калитка стояла также, как главная, распахнута настежь.
  Егор осмотрелся по сторонам и аккуратно прикрыл калитку за собой.
  Снег, казалось, перестал валить хлопьями, но пришлось стряхивать с мокрой головы и за одно с шапки и куртки на рукавах.
  Вышел на совхозное поле. По протоптанной тропинке, перейдя полосу, очутился примерно в двух шагах от угла местной метеостанции. Участок земли метеорологов закрыт металлической сеткой рабицей практически со всех сторон. За этим нехитрым ограждением выстроен деревянный одноэтажный домик, а на пустом довольно обширном участке перед домом выставлены высокие на длинных металлических ногах, как у цапли, компактные ящички с антеннами. В огороде и за огородом над картофельным полем возвышаются также несколько вертящихся флюгеров.
  
  Предчувствие его не обманывало.
  Какое-то чёрное облачко тотчас спустилось с небес в этом месте вместо снега и накрыло его на несколько секунд как чёрной вуалью, затем растворилось в воздухе и распалось. Рассеялось словно сигаретный дым, будто и не бывало.
  Началось, - подумал Егор с тоской. Этого и следовало ожидать.
  С такими мыслями Егор завернул за угол. Кто-то окрикнул.
  Полагая, что его напрямую не касается, не оборачиваясь, прибавил ходу. Авось пронесёт! Пускай минует меня сия чаша!
  Почти тут же услышал вблизи под правым ухом тот же самый окрик и тот же самый противный скрипучий и писклявый голосок.
   - Постойте! Постойте! Постойте!- требовал громко незнакомец и приближался. С каждым окриком требование всё громче и громче.
  
   Прежде, чем Егор остановился, незнакомцу пришлось трижды повторить и даже решительно зайти лоб в лоб. Иначе, у него определённо ничего бы из этой странной затеи не вышло, так как Егор продолжал прибавлять шагу, ни смотря ни на что.
  
  Только с третьего раза Егор снял с глаз пелену по собственной воле и увидел прямо перед собой странное зрелище, не уступающее ничуть ему в резвости и бойкости, окончательно утвердившись в полной невозможности уйти незаметно или избежать, наверняка, самого неприятного разговора с незнакомцем за весь день.
  
  Неохотно замедлив шаг, Егор шумно выдохнул и, наконец, повернул голову в сторону кричавшего, чтобы разглядеть получше.
  
   Что случилось? - хотел он возмутиться, но не успел. Незнакомец опередил.
   - Постойте! Молодой человек! - произнёс запыхавшийся странник.
  Перед ним стоял худой низкорослый пожилой мужчина с высохшей морщинистой физиономией, но при этом очень тщательно и с гладко выбритым подбородком. С виду старикашка обычный лет семидесяти или восьмидесяти. Никак не моложе. Беззубый, маленький, но ещё бойкий и живой.
  Впрочем, подобных людей можно встретить, где угодно и когда угодно, но, смущало другое. Смущало главным образом то, во что этот старичок был одет. Наряд, а вернее верхняя одежда вызывала отдельное изумление. Я сказал бы больше, даже взывало к некоторой исторической памяти и справедливости, а точнее к самым лучшим золотым временам эпохи государства Российского.
  Перед ним, пять минут как бывшим школьником, находился ополченец тысяча восемьсот двенадцатого года. Ни больше ни меньше, участник партизанского движения тех лет.
  С первого мгновения Егор лишился дара речи. Сказать ему уже было нечего.
  Высокая казачья шапка с кокардой точь-в-точь, как на картинках учебника по истории, возвышалась горой на маленькой седой голове старика. Долгополая шинель, застёгнутая на крупные царские с двуглавым орлом пуговицами. Пуговицы - каждая вычищена до блеска, как на парад.
  Кроме того, в левой руке старикашка крепко сжимал длинную рукоять древнего фигурного топорика с серебрящимся лезвием. Не иначе, чекан. Отточен на совесть и представляет нешуточную угрозу для остолбеневшего юноши.
  Суровый взгляд только подтверждает. Ополченец явно смотрит с полным осуждением во взгляде.
  Первой мыслью Егора стала следующая.
  Наверняка, какой-то сумасшедший сбежал налегке из психбольницы и обобрал по пути музей для того, чтобы так вырядиться. Однако, на сколько помнится, поблизости в несколько сотен километров никаких музеев войны 1812 года и в помине не числится. Да! Точно! французы сюда не дошли бы! Правда, был один музей! Но таких экспонатов там уж точно никогда не валялось. Самые старые датировались концом девятнадцатого века или времён Гражданской войны начала двадцатого. Сам проверял.
  Второй мыслью стало: Немедленно бежать! Как можно быстрее!
  Но старичок вдруг поспешно ожил и снова заговорил писклявым голосом.
   - Не бойтесь меня, ваше сиятельство! Я не по вашу душу! Меня больше антересуют тела умерших! Я уже час, как вас жду. Холодно тут. А всё потому, что я здесь лишь для того, чтобы передать..- ополченец заткнул топорик с правой стороны за шитый кушак на поясе и вытащил с левой свои шикарные рукавицы, затем надел их на обе руки.
  Егор всё ещё никак не мог прийти в себя. Вокруг, казалось, поменялась погода. Вместо мокрых хлопьев снега и дождя появился холодный ветер и морозец. Лужи покрылись тонким слоем льда.
   - Недаром Наполиён замёрз со своим войском... Энто когда Московию оставлял... Помните, небось? А ежели б он с таким успехом в Архангельск сунулся, чтоб с ним тогда? Ежели он даже под Московией замёрз! И вы замёрзнете, граф, если стоять на одном месте будете. Пойдёмте! Нам с вами по пути будет,- старикан завладел ситуацией полностью, даже приобняв сзади за спину бережно повёл покорного Егора, как Авраам агнца на заклание.
   - Вот вить как!- болтал добродушно старичок.
  Егор нерешительно сделал несколько шагов и остановился. Вдруг остановился и взглянул резко старику в лицо, воскликнул. - Наполеон давно умер!
   - Помер! - тотчас согласился старичок. Нисколько не удивившись реакции, закивал головой, как баран. Очень бережно по-отцовски погладил по спине юношу и повёл дальше. - Как сейчас помню! Лежит этот антихрист! Синий весь! Сто-о-о-о-нет. И от воды отказался. А дух-то посидел-посидел да и вон вылетел. Вот вить как!
   - Кто вылетел? - удивлённо повёл бровью Егор.
   -Дух, батюшка! Он самый! Дух бестелесный! Дух бесплотный! - охотно подмигивая правым глазом, отвечал ополченец, ни мало не смущаясь.
   - Как так?
  Старичок остановился, громко вздохнул.
   - А вот так, батюшка! Вылетел и всё! - всплеснул руками.
   - А почему я батюшка? А почему вы меня батюшкой называете?- строго попытался уточнить Егор и снова решительно остановился, пытаясь сбросить руку старичка со своей спины. - Я моложе вас!
   Старичок тотчас убрал и тут же положил руку вновь на прежнее место возле поясницы юноши, увлекая Егора вперёд силой, как будто ничего не заметил. Рука незнакомца была ледяной. Ужасно холодной.
   - Это потому, что вы наш кормилец! Вы светлейший граф Егор Александрович!- отчетливо произнес старичок, криво ухмыльнувшись в бороду.
   -Послушайте! Какой я граф? Какой я батюшка? - грубо оборвал Егор.- Вы чего ко мне привязались, а? Ты кто такой сам? Тебе чего вообще от меня надо старый?
  В этом случае Егора поразило и взбесило, что этот незнакомый человек, которого он встретил на улице и увидел впервые в жизни, знал откуда-то его имя и даже отчество. Своего имени Егор ему не называл, как и отчества. Ведь не мог же этот сумасшедший угадать с одного взгляда, как его зовут. Значит, он наводил перед этим справки и ждал его не случайно здесь.
   - Я же и говорю, Егор Александрович Самоваров! Дело есть! Передать надо, - обиделся старичок и сморщил недовольное лицо.
  После этого Егор вновь замолчал на несколько минут. старичок также молча ожидал вопросов.
   - А какое дело у вас ко мне? Откуда вы знаете, как меня зовут? Я же вам ничего не говорю!
   - Правильно! - подтвердил ополченец, как кот Матроскин. - Всё правильно!
   - Что правильно-то? Ничего не правильно! Вы сами-то кто? И почему на вас такая одежда? Вы что музей обокрали?
   - Извините меня, ваше сиятельство Егор Александрович! Говорить об этом нельзя-с. После! Всё после сами узнаете. Прежде всего, дело. Будь оно неладно!
   - Какое дело? Говорите скорее!
  Егор всё-таки скинул руку старичка со своей спины и сразу вздохнул с облегчением.
   - Сегодня Вам назначена аудиенция! -нисколько не смутившись такому обороту продолжил ополченец, хотя и заметно обиделся. - Я хотел по-хорошему с вами, граф Самоваров!
   - Какая ещё аудиенция?
   - Встреча, тоись. Да вы не спешите так! А то ведь успеете! Я не сказал самого главного!
  Егор Самоваров стоял на месте, не спуская глаз со странного старика с заткнутым за кушаком чеканом. Ополченец молчал. видимо наслаждаясь произведённым эффектом.
  Тогда Егор ещё раз заглянул ему в глаза.
   Глазки старичка бегали. Имели неприятный противный грязноватый оттенок.
  Егор постоял с минуту и затем, как будто ничего не было, никакого разговора, прежде, направился, как ни в чём не бывало домой, уверенно широко шагая. Старичок тотчас засеменил рядом с правого бока. Скоро догнал.
  - Так вы не хотите знать, какая это встреча? Вас это, граф, не интересует?
   - Какая встреча? Толком говорите! С кем встреча? У меня времени нет! - бросил на ходу Егор, заметив старания старика. Становилось интересно, откуда этот незнакомый старик знает его имя. Есть несколько способов. Проследил, что ли или у кого-нибудь выспросил из соседей или бывших одноклассников? Всё возможно.
   - С тем, кто ведает все помыслы человеческие! - услышал он писклявый голос за спиной.
  Незнакомец продолжал говорить витиевато. - Кому известны все дела, аки на земле, так и на небе.
   - Что за загадки говорите? Может вы с ума как-нибудь сошли? Извините меня, если что не так. Библии начитались?
   - Нет, граф, нет! Я в полном рассудке! Хоть и стар, но из ума не вышел. Мне три тысячи девятьсот сорок лет!
   Егору стало даже смешно.
   - Сколько-сколько? Три тысячи? Я не ослышался? На сколько я знаю, люди столько не живут! Точно Библию читали!
  - В том то и дело, Егор Александрович, что вы ничего не знаете! Совсем ничего не знаете! Абсолютно ничего!
  - Я в школе учился! Десять классов общеобразовательной школы закончил! У меня аттестат имеется! А вы говорите, я ничего не знаю! Кстати, вы так мне и не представились, любезный? Как ваше имя? Моё вы знаете!
   - Зачем вам моё имя?
   - Вот видите, страшно стало!
   - Мне-то совсем не страшно! Это вам страшно будет! Скоро! Очень страшно!
   - Вы мне угрожаете? Что вы всем этим хотите мне доказать? Я отправлюсь к богу?- Егор внезапно остановился, сам подивившись своей решительности, взял много левее и занял оборонительную позицию, выставив кулаки, как боксёр. - Хватит! Идите-ка отсюда!
   Казалось, старичок очень обиделся такому повороту и вздохнул.
   -Ах, Егор Александрович! Почто вы так-то? Если бы знали, как изболелась моя душа? Тот, кто меня к вам послал и тот, кто всех нас бережет - великий сердцевед, уж поверьте мне! Только он один обо всей вселенной волен исполнить ваше любое пожелание.
   - Как же его имя? Этого вашего сердцеведа? Раз своё имя вы мне говорить наотрез не желаете! - Егор опустил кулаки.
   - Нет! Не не желаю я, а просто не достоен быть вами узнан! Зато охотно с превеликим удовольствие доложу второе имя! Это августейший государь и величайший амператор Тэ-у! Узурпатор знаний и чувств человеческих! Обладатель покорившихся душ! Владеющий науками и имеющий ключ от ворот ада! Имеющий доступ к эликсиру бессмертия и молодости!
   - Бред! Какой-то китайский видать у вас император!- Егор был непреклонен.- Вы говорите какими-то загадками. Но всё, что вы говорите, полный бред. Таких людей нет! И не может быть! Даже среди ясновидящих! Я никогда не слышал! Такого императора и государя нет! Ничего подобного ни в древней истории, ни в средние века, ни в новой ни в истории отечественной нет. Такого императора просто не существовало на земле. И поэтому, всё, что вы сейчас говорите мне, любезный, это ваша больная выдумка и не более того. Странная и глупая фантазия! Вот и всё! Оставьте меня в покое! Идите своей дорогой! Колите дрова!
   Старик загрустил. Не того он ожидал от молодого человека.- Может быть...Может быть...Кто знает? Но ваша светлость так уже предначертано свыше! Отменить это невозможно! Вам остаётся, граф, лишь покориться судьбе. До встречи на небесах!
   С этими словами старичок извлёк одним махом топорик из-за кушака и подозрительно остановился за спиной. Уж не размахнутся ли, решил?
  Егор втянул голову в плечи, прибавил шагу, виляя как ползущая змея, чуть не побежал, боясь обернуться. Краем глаза, на бегу, впрочем, слегка уловил, что ополченец с отчаянной силой, стоя на том же месте, вонзил лезвие топорика в ближайший, с довольно плотным верхним слоем образовавшейся наледи, сугроб. Затем начал пританцовывать на одной ноге.
   Теперь Егор остановился сам в двадцати метрах. Открыл рот, с минуту наблюдая за этой картиной. Что будет делать странный старик дальше? Ополченец как будто окаменел. Затем Егор потряс головой, отвернулся и вновь зашагал. Нечего тут смотреть!
  Когда через ещё какое-то время повернулся, кроме, воткнутого по центру занесённой дорожки, топора, у сугроба никого не обнаружилось. Ополченец странным образом исчез, как и появился. Испарился. Хотя, как всё это может произойти? Ни вперёд ни назад с поля зрения далеко уйти не возможно. Пространство открыто и свободно от деревьев. Через сугробы же он не пошёл, а если пошёл, то зарыться бы всё равно никак не успел.
   Прямая тропинка вела к дому. Хорошо просматривалась со всех четырёх направлений. Спрятаться старик мог, но только глубоко закопавшись в снег. Чтобы упасть и основательно закопаться у него естественно времени нет. К тому же один проделать такую операцию за такое короткое время явно не в состоянии. Чертовщина какая-то! При чём полная!
  В этот момент на подходе к противоположному концу тропы, Егор догнал и разглядел видимо опередившую его раньше женскую фигуру. Во всём чёрном. Ни единой души до этого момента он поблизости не замечал или всего лишь был так увлечён разговором со старцем, что не заметил прохожую.
  Поравнявшись, Егор хотел вежливо обойти, но низенькая женщина в чёрном платке внезапно остановилась и обернулась сама, выказав своё отвратительное старческое в морщинах лицо.
  Егор увидел глаза с дьявольским блеском. Крючковатый длинный нос. Ему стало, мягко говоря, не по себе.
  Прозвучал голос.
   - Как вы думаете,- спросила негромко медоточивым спокойным голоском молоденькой девушки, пожилая женщина, не смотря на то, что всё лицо её изъязвлено сплошь и рядом глубокими морщинами, рот и глаза провалились внутрь черепа.
   - Как вы думаете, люди на кладбище, что закопаны в землю, могут быть ещё живыми? Вы верите в это?
  Не найдя что ответить, Егор комично замотал и закивал головой, как телёнок. Хватило доли секунды, чтобы рвануть очень быстро с места.
  Подальше! Бегом! Прочь от страшной старушенции с дурацкими вопросами!
  Ноги унесли от неё на пару десятков шагов, тогда отчётливо послышался хохот.
  Надо сказать, что вот уже на протяжении семнадцати неполных лет Егор жил исключительно с родителями в пятиэтажном панельном доме. В его биографии ничего мистического и потустороннего быть не могло, чтобы прямо указывать на какие-нибудь хотя бы косвенные связи с сектами, на признаки одержимости бесом или вступления в сношения его родителей или его самого с дьяволом.
  Тропа вела на широкую автомобильную дорогу, примыкающую к парку Победы с реденькими и хрупкими относительно недавно посаженными берёзками.
  Погода как-будто вернулась к теплу. Эти необычайные перемены в течение одного часа не укладывались в голове. Что-то творилось с ним непонятное!
   Самоваров никак не мог прийти в себя после неожиданных бесед, чтобы собраться с мыслями. Что всё это было? Что всё это с ним значит?
   Бронзовый высокий монолитный памятник. Как древняя статуя какого-то неведомого божества, на которое он смотрит сейчас с великим изумлением и не узнаёт. Хотя все десять лет, что он проучился в школе, он день за днём ходил мимо этого постамента неизвестным героям и, казалось бы, мог изучить досконально каждую его трещинку, ямку, изъян.
  Складывалось такое ощущение, что Егор здесь никогда не был, как и в этом месте, как и в этом городе. Именно сейчас он видел этот памятник впервые в жизни. Возможно, это какая-то другая реальность. Он что попал в другое измерение? Но как? Ведь всё время чувствовал, что-то недоброе! И вот, пожалуйста!
  
  К счастью от памятника до родного подъезда оставалось совсем чуть-чуть. Через парк прямо. Рукой подать.
  
  Пятью минутами позже Егор уже резво бежал перепрыгивая через ступеньку на четвёртый этаж. Приостановился лишь для того, чтобы достать из левого кармана брюк ключ от квартиры. Ключа в кармане почему-то не оказалось. Это ещё больше сбило Егора с толку. Как это так? Ключ всегда был в кармане. Сходя с подъезда школы, он специально его ощупывал. Ключ был там. Восстанавливая по дороге участившееся сердцебиение и налаживая кое-как сбитое дыхание, таким образом, спокойно поднялся два последних пролёта на четвёртый.
  Перешагнув через последнюю ступеньку на свою площадку, Егор для верности похлопал руками по двум карманам ещё раз. На всякий пожарный! А вдруг! Мало ли что? Оба кармана были совершенно пусты.
  Куда же ключ запропастился? Я его ни разу не доставал. Выронить не мог! Услышал бы!
  Не успели еще все мысли и догадки относительно загадочных встреч осесть в голове, а затем улетучиться, Егор, как полоумный, остановился напротив дверей в собственную квартиру. Подниматься больше никуда не требовалось.
  Это всё он! - подумал неожиданно Егор. Это старик! Старик украл ключ! Отвлекал разговором, чтобы незаметно украсть. Вот и обнимал за талию! А сам шарил по карманам! Вот паразит!
  В окончательном замешательстве Егор некоторое время стоял на площадке у дверей и разводил в беспомощности руками. Никого в коридоре не было.
  В голове полная каша. В мозговых извилинах юноши застревали обрывки всяких второстепенных мыслей, от которых теперь он никак не мог освободиться полностью. Всплыл сам собой вопрос старухи, заданный не по существу. Окрики ополченца ни к селу ни к городу у метеостанции. Странный вид старика. Начищенные до блеска пуговицы. Острый чекан. Чтобы всё это могло значить?
  А вы верите, что они могут быть ещё живыми? Кто? Те, кто умер, что ли? Постойте! Постойте, молодой человек! Постойте! Вы совсем ничего не знаете!
  Обрывки фраз крутятся, как на пластинке, в ломанном патефоне, не отпускают воображение ни на секунду, увлекая в опасную круговерть образов, снова и снова. Погружая в депрессию и мрак, как наркомана без дозы.
  А что же всё-таки случилось с памятником? Его кто-то переделал? За то время пока я отсутствовал в школе. Зачем? Это не реально! Вместо привычного профиля неизвестного солдата в каске, на постаменте он явно разглядел черты страшно знакомого лица. Какого-то несуществующего персонажа из древнегреческих сказок. Ба! Да это же был фас самой медузы Горгоны! Змеи вместо волос, как будто бы приходили в движение, каждый раз как только он поднимал глаза на эту Горгону. А ведь всё могло закончиться гораздо плачевнее! Егор мог окаменеть навеки от одного взгляда на неё, если верить легендам. От этой догадки, как будто прозвучал выстрел над самым его ухом. В какой же страшной опасности он тогда находился!
  Волосы на голове зашевелились. Руки задрожали. Коленки также. Егору сразу стало не по себе. Внутри внизу живота что-то попыталось, толкнувшись, вырваться наружу, сопровождаемое странным ужасным бульканьем и глубоким урчащим звуком, как вой волка или младенец в утробе у роженицы. Началось с рвотных позывов.
  Приближалось ужасное. Из него должен был выйти чужой или какой-нибудь урод!
  Как бы мне тут на площадку не вывернуться! - пробубнил себе под нос Егор, прикрывая правой ладонью рот. Со страхом ощупывая грудную клетку.
  Несколько толчков в горло. Рвота резко просилась наружу. Егор не мог себе такое позволить и стиснул зубы. Затем стукнул по животу кулаком. Громко икнул и закашлялся.
  Может быть, старик меня чем-нибудь заразил? Например, какой-нибудь африканский вирус, передающийся воздушно-капельным путём. Что со мной?
  Только теперь юноша понял, что потерял ключ совсем и в квартиру ему больше не попасть.
  Провозившись со всеми своими карманами минут десять, Егор с облегчением неожиданно сумел извлечь какой-то странный ключ, но из нагрудного кармана, а не из брюк. Это был явно какой-то совершенно другой ключ или даже дубликат ключа не из этого мира. Гораздо, больших размеров, чем современные аналоги. Скорее, старинный массивный ключ от шкатулок или комодов девятнадцатого века. Этот ключ едва умещался в кармане и на ладони.
  Егор ничего не понял. Такого ключа он никогда не носил с собой. Мало того, он никогда его не видел. На ключе на ушке, заметно вставлены, словно в оправу, разноцветные драгоценные камешки. Скорее бриллианты.
  Попасть этим невероятным ключом в скажину меньших размеров настоящее наказание, да ещё после всего того, что Егор испытал на улице по дороге домой.
  Даже без всяких попыток здоровому человеку понятно, окончательно и бесповоротно, ключ этот невозможно вставить в такую маленькую скважину, как во внутреннем замке на входных дверях в квартиру. Он явно не от сюда. Этот ключ не подходит к замку. Он много крупнее и массивнее. Это не ключ от квартиры. Тогда откуда он взялся?
  С каждой секундой вопросов только прибавлялось. Голова начала пухнуть.
  Егор хотел бросить чудной ключ на пол, но не успел. Поднял глаза на дверь, куда безрезультатно пытался попасть вот уже битых минут двадцать и окаменел.
  Представьте себе, какого же было его удивление, когда Самоваров перевёл взгляд прямо перед собой на уровне глаз от дверной ручки много выше.
  Дверь обычная. Необычно другое. Надпись.
  Номер квартиры и глазок полностью перекрыла белая бумажица, вставленная между ниток, скрепленных декоративными гвоздиками в виде ромбиков. Ещё одно напоминание. Бумажка с размашисто витиеватой надписью чёрными жирными чернилами в стиле готики с переплетающимися стебельками цветов и растений, смыкающихся над каждой буковкой странным шатром. Видимо таким шрифтом писали старинные книги или представляли титры в фильмах про графа Дракулу. Что-то общее определённо есть!
  Единственная строка послания гласила: 'Вход строго воспрещён!'.
  Ниже значится издевательская приписка в том же духе. Нечистая сила.
  Лаконично, просто и понятно. Просят не входить. Вот и всё! А кто просит? Нечистая сила. Вот её подпись.
  Как же я, черт возьми, сразу эту проклятую бумажку не заметил? Ведь я здесь стою с час, а заметил только сейчас. Не порядок! Чтобы от этого изменилось, если бы я вдруг заметил раньше эти слова? Ничего! Хорошо! Пусть я её увидел. И что? Кто её написал? Я не знаю! Зачем написал? Тоже, не знаю. Чтобы меня напугать?
  Плохо соображая на тот счёт, каких ещё следует ожидать сюрпризов. Егор опёрся о дверь локтем левой руки, а правой попытался выдернуть бумажку за торчащий край из-под нитей. И ему это удалось. Почти. Бумажка поддалась, но с нею и дверь.
  Дверь в квартиру оказалась не запертой.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Глава II. Гибель письмоносца.
  
  Закатное багровое солнце скатывалось гигантской каплей крови к горизонту.
  Гордый иноходец несся по пыльной дороге. Всадник еле держался на спине вспотевшей и взопревшей лошади. Полон желания достичь во что бы то ни стало той несбыточной цели, что впереди.
  Каждая новая миля человеку и коню даётся всё тяжелее. Это стоит напряжения не только физического, но и морального и волевого усилия. Заставить себя очень трудно превозмочь естественные потребности измученного бесконечной тряской организма, но и даже физические страдания и жуткую регулярную боль за последние несколько часов без сна и еды, помимо нечеловеческой усталости, что всадник испытал в дороге. Следует сказать, что тот, кто был сейчас верхом на иноходце, пока прекрасно с этим справлялся.
  Грузно опускаются отяжелевшие копыта, поднимают за собой столбы пыли.
  Всадник посвятил жизнь божественной благодати. Он должен передать известие, которого многие ждут. От того сколько времени займёт эта дорога зависят жизни многих и многих других людей. Среди них весьма уважаемых и влиятельных в своём кругу.
  Письмоносец крепко сжимал в руке древко копья. Затёкшие мышцы практически превратили руку в крюк. Довольно одного взгляда, чтобы понять очевидную вещь. Римлянину никто не в силах помешать.
  Труден переход. Конь грязен. Взмокшая гладкая спина говорит сама за себя. Из раздувающихся ноздрей валит пар. Удила в пене. Длинный пышный аккуратно расчёсанный хвост, теперь треплется и спускается до земли мочалкой.
   - Мой бог! - стонет всадник, едва не теряя сознание, через силу вглядываясь запорошёнными песком очами на далёкие ориентиры впереди дороги и не может... не может этого сделать. Глаза его почти ослепли, забитые в уголках пылью и мелкими камушками. Всё сливается в единую сплошную красноватую массу. Всадник как будто пытается разглядеть через грязную мутную воду дно.
  Важное поручение не даёт покоя. Вот уже третьи сутки всадник не слезает с коня, лишь на короткое время, останавливался, чтобы дать отдых коню, но не себе. Сейчас воин чувствует смертельную усталость троекратно увеличившуюся. Цель не далека, но те капли сил, что у него ещё присутствовали, теперь иссякли.
   - Прости, я служил и отдаю жизнь у тебя на службе! Да продлятся дни твои до вечности! Да пошлёшь ты мне успокоение в душе и вечный покой на этой и на той земле, что зовётся обетованной!
  Богатырский конь замирает по приказанию всадника. Хотя минуту-другую назад римлянин с готовностью применил бы копьё и поразил бы того, кто посмеет остановить его иноходца или встать на его пути. Человек сам по своей воле отдал приказ стоять. Поднятие руки и гортанный крик охрипшим и сухим ртом, как положено в когорте Смелых по всем правилам военного устава, должны были стать сигналом для вымуштрованного коня.
  Когда крепкая фигура Керлага Мантигорийского, ибо всадник именовался так, соскользнула с мокрой спины иноходца, обросшего мохнатой гривой и длинным пышным хвостом, на спине лошади проглянуло римское покрывало, сбившееся на бок. Стало понятнее принадлежность и статус воина. Расшитое золото на чёрном. Ранее вовсе незамеченное никем, покрывало с крупными символическими знаками и узорами. В другой обстановке попона могла бы привлечь своей необыкновенной красотой исполнения всеобщие взгляды нищей толпы, но не теперь.
  Сам Керлаг цветущий двадцатилетний юноша превратился после длинной дороги почти в гремучего сгорбленного старика. Стало заметно, как он похудел в лице, в теле, в руках и ногах.
  Он тяжело дышал, как после долгого бега марафонец.
  На Керлаге под коротким чёрным плащом видны щитки обшитые кожей и крепко пригнанные к бедрам. На голых коленях металлические наколенники с изображением дракона, раскрывшего пасть. Всадник не имел права их снимать. Колени жутко покраснели, зудели. Опухшие красные заметно протёртые до кровяных подтёков.
  Присутствует крупный нагрудной знак. Эмблема Римской империи. Выпячивается в виде двуглавого орла символа земной власти.
  Красное солнце, сейчас сравнявшееся с горизонтом, отсвечивает от шлема прямо во лбу. Строгое, исполосованное шрамами, лицо с уставшими глазами выражает какое-то чувство бессилия, беспомощности, но смешанное с ненавистью.
  Нога в сандалии переступает через лежащий и загнивший ствол дерева. Солнце уже на половину опустилось за горизонт и не далеки те часы, когда леса погрузятся в мрачную темноту.
  Брошенная лошадь громко недовольно пофыркивает. Быстроногий друг также стремится к воде вслед за хозяином. Топчется нерешительно на одном месте, не отваживаясь переступить низкое препятствие сбитыми копытами.
  Раздвигая ветки древком копья, Керлаг, осторожно спускается в низину, что ужасно обросла мохнатыми папоротниками весьма внушительных размеров. В уши вливается веселящая торопливая перекличка вечерних птиц, стремительно скрывающихся из виду в тени деревьев.
  Всё располагает воина к удивительному умиротворению души и блаженнейшему отдыху для тела. На самом дне низины всадник замечает бьющий из-под земли родничок.
  Тугой пояс зверски стягивает талию Керлага, но он проходит ещё несколько шагов, прежде чем ослабить.
  И только после этого, шагнув за рощу непомерных папоротников, нога в сандалии погружается по горячую косточку в грязную липкую водянистую тину. Болезненно причитают местные лягушки.
   - Прости, господин мой... - шепчет Керлаг, в то время как другая нога погружается в болотину. Мокрые ноги быстро слабеют, после раскалённого солнца и пыльной дороги, римлянин ощущает невероятное блаженство. От его тела и ног идёт вверх необыкновенный пар, как после бань.
  Пройдя ещё три шага вперёд, спешенный всадник останавливается. Кажется, что ржёт его лошадь. Он ещё раз прислушивается, но кроме лягушачьих причитаний ничего не слышно вокруг. Показалось.
   - Ручей! - произносят засохшие губы Керлага. Обессилевший он наконец-то падает на оба колена прямо в воду перед родником. Опухшие колени под наколенниками при этом дико саднят и чешутся. Глаза слезятся. Пока потоки слёз льются из глаз, нагретое лезвие наконечника копья омывается чистыми водами ручья.
  В следующее мгновение пересохшие губы римлянина припадают к почти стелящемуся по земле ручейку с прозрачной необыкновенно холодной водой.
  В эту минуту Керлагу хочется умереть. Он и так уже готов перейти в мир иной. Желание лишь напиться и отдать душу в призрачный мир для беззаботных прогулок в райском саду пересиливает всё на свете, но в безмолвной тишине испустить свой дух по собственной воле он не успевает, ведь послание ещё не передано.
  Мысли всадника опережают другие явления в реальном мире. Невдалеке крепко придавленные к земле сучья и ветки внезапно трещат под кем-то необыкновенно тяжёлым.
  Мужественный взор Керлага замедленно устремляется в ту сторону, откуда он ловит ухом опасность, словно гончая. Поднявшись мгновенным прыжком, как в своей когорте 'Смелых' перед новой атакой или смертельным поединком, старательно сжимает в правой ладони древко копья, которое нёс с собой от самой дороги.
  Живительная вода в какой-то мере дарует часть утраченных за время долгого перехода сил, но лишь на короткое мгновение.
  Придавлены сухие ветки или скорее ствол гнилого дерева, лежащего на земле, что с хрустом теперь переламывается. По неосторожности либо нарочно, выдаётся этот сигнал или звук, Керлаг не знает.
  Нервы всадника натянуты, как тетива. Он делает шаг навстречу неизвестности ближе к твёрдой почве.
  Напуганные лягушки бросаются врассыпную.
  Склонившиеся папоротники под могучей ногой выдают на белый свет странного гиганта, с наглухо скрытым лицом под шлемом с широким забралом и крепким мускулистым телосложением под рыцарскими доспехами. Ростом не менее, чем в четыре фута.
  Таких воинов письмоносцу ещё никогда не приходилось видеть.
  Быстро крестясь и нашёптывая короткие фразы из спасительных молитв, Керлаг трясёт головой, хватается двумя руками за длинное копьё, наводит оружие наконечником на металлическую грудь противника. Кто бы он не был в эту минуту, но он может быть ему опасен.
  Их разделяет расстояние не более десяти шагов.
  Обнаруженный враг издаёт крик медведя и кидает квадратный щит с ярким ядовито-красным гербом в трясину, при этом извлекает одним махом смертоносное оружие. Обнажается широченный двуручный меч невероятных размеров.
  Листья летят с вековых дубов на громовой крик исполина. Небо темнеет. Начинается бой.
  Смелый Керлаг раскрывает рот, едва смочив губы прохладой ручья и с боевым кличем бросается на гиганта из последних сил. Главное, сделать умело первый удар и нанести этим ударом наибольший урон. Сомнений нет, великан хочет его убить. Он желает его смерти или плена.
  Не смотря на то, что римлянин впервые видит перед собой такого противника, он не сомневается ни мгновения в том, что ему следует делать.
  Рыцарь Самортэл ордена Криворогих неожиданно с лёгкостью делает шаг назад. Вместо того, чтобы лезвие копья всадника вонзилось в широкую атлетическую грудь, оно неуклюже скользит по панцирю, пронзает железные пластины на руке противника.
  Керлаг серьёзно переживает свою неудачу, видя промах, ведь на второй удар у него уже вряд ли хватит сил. Выдернуть с завидной поспешностью правой рукой древко копья, ему удаётся не сразу. Однако успеть с третьей попытки, пока древко не перерублено гигантом, удаётся. Копьё вонзилось достаточно глубоко и болезненно.
  Между тем, римлянин видит, как из ровной дырки потоком хлещет багровая дымящаяся кровь врага, поливая листья папоротника.
  Гигант сконфужен, но не повержен.
  Без единого звука и крика, рыцарь, не смотря на ранение, взмахивает широким двуручным мечом и ловко раскручивает его над головой. Да так, что сотрясается земля под ногами. Болотная тина над водой приходит в движение. Даже ручей на мгновение перестаёт течь. Грохот доспехов ещё раз потрясает лес.
  В следующий миг вслед за грохотом доспехов лес оглашается диким криком, да так, что ложатся стебли папоротников и лопаются раздутые до формы шара старые серые жабы.
  Лицо мужественного Керлага становится абсолютно красным, но не от крови, а от прощального закатного солнца. Он готовится к новому нападению, что обязательно должно стать последним и роковым для врага. Откуда-то появляются силы для продолжения этого неравного боя. Первое ранение должно было умерить прыть и замедлить движения врага. И он знает, очи римлянина знают и сам он чувствует, что убьёт этого гиганта одним мощным уколом копья в сердце и скорее всего так бы и случилось. В этом сомнений нет.
  Если бы за спиной всадника не взметнулось лезвие тонко отточенного топора с багровеющей каёмочкой от заходящего над лесом солнца. При этом известный уже нам топорик лёг аккурат на тугую спину римлянина. Без особых надрывов длинная глубокая рана режется траншеей по всей спине параллельно позвоночнику и спинным позвонкам навсегда.
  Керлаг падает лицом в грязную трясину.
  Отброшенное рефлекторно копьё с плеском скрывается в мутной грязной воде в двух футах от него. Приподняв тут же голову, быстро дыша и захлёбываясь в луже собственной крови, расплывающейся в разные стороны по поверхности воды, Керлаг ещё осознаёт себя в этом мире какое-то короткое время.
  Всадник устремляет назад в последнем усилии свои глаза умирающего, налитые кровью, с почти вылезающими из орбит зрачками.
  Да! Там стоит совсем малорослый старик с растрёпанными вокруг головы во все стороны клочками седых волос и с отросшей длинной предлинной взъерошенной клочковатой бородой. На нём неумело накинут не по размеру длинный хитон. Ухмыляясь, он садится, как ни в чём не бывало, на корточки, чтобы непосредственно обмыть лезвие чекана, сослужившего ему отличную службу. Глаза убивца, при этом, лучатся невероятной добротой. Он видит, что умирающий его ещё слышит и пискляво отчетливо произносит каждое слово.
   - Вы имеете честь быть сражённым от руки верных слуг могущественнейшего императора Тэ-У.
  Глаза туманятся. В мозг вонзается молния. Режет полушария пополам. Изгибаясь от агонии, римлянин давит тяжестью тела ватные руки, на которых чуть держится, клонит голову вниз в воду, для того чтобы умереть.
  Замученный длинным переходом верный конь Керлага убит ещё раньше. Верный быстроногий друг более не тревожит своим присутствием и испуганным ржанием здешних птиц и зверей.
  Так заканчивает свою жизнь письмоносец-римлянин, именовавшийся некогда славным именем Керлаг Фларвий Мантигорийский из легендарного легиона 'Непобедимых' из отдельной избранной когорты Смелых, при исполнении последнего божественного поручения. Не завершив успешно начатое до конца, лишь в связи с внезапной смертью самого носителя письма.
  При этом Керлаг много чего не успевает увидеть. В частности, что сквозная рана на руке гиганта затянулась сама собой спустя каких-нибудь минут пять. Оба убийцы бросают его в тине. Многие детали уходят из поля зрения. Ибо весь окружающий мир уже не столь сильно может волновать того, кто его покинул.
  Но перед самой смертью лучшему письмоносцу при дворе, из без малого тысячного штата 'Непобедимого', почти удалось уловить краем глаза два белых пятна внезапно опустившихся на толстую ветвь над головой склонённого дерева. Для Керлага они всего лишь так и остались навеки только пятнами. Ведь ему суждено прожить ещё пару мгновений.
  На самом деле эти пятна мгновенно материализовались в двух седых воронов. Один за другим, раскинув во всю ширь крылья, те пристроились дружно на ветку бок о бок, слегка соприкасаясь друг с другом.
  Как только вороны удачно уселись на ветку векового дерева сверху, чуть поодаль от места описываемых событий, они незамедлительно между собой начали в своём роде любопытнейший разговор.
  Со стороны это выглядело так.
   - Ка-а-аррррр!!! Ка-а-аррррр!!! - говорит один.
   - Карррр... Карррр... - отвечает другой.
   - Ка-а-аррррр!
  Обменявшись такими приветствиями, вороны принимаются зорко со всем знанием дела, как коршуны, разглядывать остывающий под ними труп.
  Теперь же приведём тот вороний разговор, но с переводом на человеческий.
  Ворон с перебитой левой ногой, прижимая её к телу, пытаясь устоять на правой, наконец, произносит.- Ка-а-аррррр!!! Ка-а-аррррр, Горррик!!! Как думаешь? Этот много сговорррчивей пррежнего оказался?
   -Да, Йорррик! Карррр...Карррр...-отвечал ему другой ворон, весьма беспокойно вертя головой и вздрагивая верхом крыла от телодвижений теряющего устойчивость своего родственника первого ворона,-Тот из Спарррты, помнится, наделал мно-о-ого шума. Я р-р-р-рад, что так всё для него закончилось!
   - И я р-р-рад, Горррик! Ка-аррр!
   - Как думаешь, Йорррик, что было в его послании? Наверное, что-то важное?
   - Не знаю, Горррик!
   - Надо подождать пару дней, пока конина не станет давать основательно запашок.
   - Верррно, Горррик! Вернёмся сюда потом, через пару деньков.
   - Что не съедят волки, сожрут орлы, Йорррик!
   - И это верно, Горррик! К тому времени, когда мясо завоняет добычи уже не останется вовсе. Очень скоррро узнают и налетят орррлы. Они падки на свежатину.
   - Как ты думаешь? Йорррик! Удастся нам попробовать нежных косточек этого молодого ррримлянина, что лежит в воде?
   - Не знаю, Горррик! Если рримлянина не закопают, то лакомые кусочки раздерррбанят волки, а если всё-таки закопают, то достаточно глубоко. Нам, точно, не достанет.
   -Жаль только, что лежит он в воде лицом вниз. На животе. Я с удовольствием выклевал ему хотя бы глаза, Горррик!!
   - Я отведал бы печенку, Йорррик! Не беспокойся! Глаза ему высосут за тебя рыбы и змеи.
   - Бедные Йорррик и Горррик!
   - И вечно голодные, Йорррик! Карррр...Карррр...
   В следующий миг оба ворона унеслись прочь.
  Солнце окончательно скрылось за лесом, давая возможность покорно ожидать всем присутствующим внизу на земле в этой низкой местности наступления мёртвой тишины, густо перепутанной с холодным мраком.
  
  
  
  
  
  Глава 3. Профессор Стравинский прав. Шизофрения в ярко выраженной форме.
  
  
  
  Аккуратно приоткрыв дверь полностью, чтобы войти, Егор перешагнул осторожно через порог прихожей и очутился внутри.
  В узком коридоре на трюмо под зеркалом Егор заметил ещё одну, но уже изрядно помятую записку. Прислушался. В квартире тишина. Ограблением и не пахнет, как и кражей.
  Освободившись от странного громоздкого ключа, подхватил мимоходом записку с трюмо, стараясь не шуметь, прошёл через прихожую, не раздеваясь и не разуваясь, в большую комнату.
  Как будто все вещи и мебель стояли на своих прежних местах. Ничто не указывало на присутствие посторонних лиц или даже на то, что здесь кто-то был. Следов разбойничьего присутствия нет.
  Осмотрелся и уже затем перевёл взгляд на текст записки, что держал всё это время в руке.
  Не волнуйтесь! - гласило в ней. - Дорогой граф Шмесверкальер! Ваше имущество не тронуто! Извините за доставленное беспокойство!
  Под текстом второпях чиркнуто тем же вороньим пером явно тем же почерком, что и на дверях и даже теми же чёрными жирными чернилами: Верные слуги до гробовой доски владыки и отца земного Ту.
  - Снова этот богомерзкий Ту! Меньше всего на свете, я желал бы знать кто это такой!
   Вполне удовлетворившись внешним осмотром помещения и убедившись, что в квартире никого нет, Егор вернулся в прихожую, чтобы снять верхнюю одежду и обувь.
  Внезапно его взяла злость.
  - Да что такое, черт возьми, творится? То старик! То записка! Плиты какие-то надгробные пустые! Старухи! Вокруг меня нечистые! Всюду нечисть! Всюду нечистая сила! Чем я провинился?
  К нему пришла мысль, срочно позвонить в милицию. Родителей дома нет и это не случайно.
  Сбросив наскоро куртку, Егор снял трубку телефона и приложил к уху, но довести пальцем до конца даже одну цифру на диске не сумел. В трубке что-то треснуло. Неприятный шум пресекся. Чей-то грубый простуженный басовитый голос лениво промямлил. - Перестаньте шутки шутить, граф! Неужели не ясно, что мы никого не боимся! Если вы примите сейчас себе в соображение нас игнорировать, то очень быстро в скором времени грозитесь попасть в сумасшедший дом. Думаю, что вас такая мрачная перспектива не устроит. Ну, вот. Потрудитесь в таком случае выполнять все мои поручения безотлагательно и в строго предписанной вам форме. Ах, да! Советую настоятельнейшим образом... Никому! Слышите? Никому об этом нашем разговоре не рас-с-ка-зы-ва-ть! Иначе это может закончиться ещё хуже. Как вы уже догадались с вами беседует некто иной, как посланник уже известного вам императора Ту!
  Не успел Егор ничего спросить, как короткие гудки оборвали грубоватый голос неизвестного.
  Текст на отложенной записке сам собой вдруг стёрся и начертался прямо на глазах новый, как будто бы буквы сами собой перемешались и сложились в другом порядке.
  Егор встряхнул головой и протёр глаза.
  - Ещё один подарочек, - злобно скрипнув сжатыми зубами, Самоваров опустил трубку на рычаг и поспешно взял лежащую на тумбочке новую записку.
  - Все вещи на месте! Ничего не тронуто! - гласило в этой второй записке, - ' Ваше сиятельство, дорогой граф Самоваров, мы вот давече вас обозвали иностранным именем и совершенно незаслуженно! Вы не имеете к нему никакого отношения! Ваше имущество под нашим контролем! И извините нас за беспокойство! Все неудобства на сегодняшнюю ночь будут нами компенсированы сторицей. Вы сами не понимаете, какое удовольствие мы вам доставим. Желаю мерзостей и наслаждений со сладострастными удовольствиями!'.
  Под надписью. Слуги нечистой силы и императора Ту.
  - И снова! Не-е-ет! Тут уж нечистый дух в телефоне завёлся! И дозвониться до милиции не получиться. Бежать к соседям! Сочтут за дурака! Кто поверит? Буду ждать вечера, не смотря ни на что! Вечер уже близко! Не за горами!
  Совершенно поражённый Егор смотрел на своё испуганное отражение в зеркале и ничего не понимал. День обычный, он обычный, а вокруг всё необычное. Кажется, на всём протяжении дороги от школы до самого подъезда он не встретил ни одной живой души, кроме старухи и ополченца. Точно также как и двор был пуст и на лестнице никого. Но ведь в школе он распрощался с библиотекарем и живые люди там были.
  - Что это? Как же это может всё со мной быть? Разве я сошёл с ума или ещё не до конца, а только потихонечку едет крыша? - рассуждал Егор, снимая обувь и шапку.
  В его голове никак не укладывались события, что успели за сегодняшний день с ним произойти. События зашкаливали. Но по всем вероятностям это ему не померещилось, а происходит в известный момент времени в совершенно определённом месте и длится до сих пор на протяжении нескольких часов. Похоже на болезнь. Постоянно слишком навязчивые мысли это предпосылки к шизофрении. Егор неоднократно вспоминал старика-ополченца и Наполеона Бонапарта, с которым имел честь встречаться, как говорит этот старик, если не врёт.
  Так же не стёрлись из памяти и некоторые детали относительно того, как и когда. Сначала было морозно. Затем отпустило и стало тепло и жарко. Шёл мокрый снег. Затем опять стало жутко холодно и морозно. В течение пары часов. С погодой явно кто-то там наверху переборщил.
  - Пурга началась именно после того, как чекан старика упал, - размышлял Егор, совершенно поражённый и сбитый с толку своей неожиданной догадкой и пережёвывал её снова и снова, как кусок какого-нибудь ужасно жёсткого мяса, не в силах достичь истины, лишь глядя тупо на своё отражение в зеркале. - Но может - здесь нет никакой связи? Топор упал сам по себе, пурга началась сама по себе, а ополченец исчез сам по себе. Нет! Всё равно не понятно!
  Внутренний голос подсказывал, что где-то есть самое главное для раскрытия этой престранной личности. Просто требуется хорошо вспомнить весь день до мелочей.
  Следует заметить, что после телефонного разговора и угрожающего тона незнакомца, Самоваров твёрдо решил никому ни о чём не говорить. И не то, чтобы он был трус по природе, но во всём этом сквозило какой-то мистической чертовщиной в высшем понятии этого слова, а поскольку наш покорный слуга верил в судьбу, то решил всецело отдаться течению этих неземных тайн бытия, а не упираться как баран в то, чего не понимает. С этим, как он рассуждал, не шутят. В сверхъестественные силы приходилось верить. Вечером же, когда придут мать и отец нужно изложить им всё от начала до конца, да так чтобы не создавать паники. Ушли к кому-то в гости и знать ничего не желают. Лучше все эти мелкие подробности записать, чтоб не забыть. В этом заключалась его грубая ошибка. Родители средних лет. Им едва-едва дошло до сорока. Скорее помочь ему абсолютно ничем не могли. Но, совершая эту самую безобидную ошибку в своей жизни, Егор не знал, с кем имеет дело, а если бы даже он сделал всё как нужно, ничего бы не изменилось.
  В этот момент впервые за его спиной в зеркале появились странные существа из мифов. Сатиры. Вернее их маленькие копии в фарфоровых статуэтках. Как только он поворачивал голову по направлению большой комнаты, где на полу стояли расставленные в ряд фигурки, бородатые сатиры пропадали. Получалось так, что они невидимы. Их можно видеть лишь через зеркало, как вампира или ведьму.
  В ушах появился какой-то странный болотный шум. Затем сменился гулом и тихим едва уловимым блеяньем.
  Егор вспомнил о ключе, что оставил на поверхности трюмо.
  Куда ключ пропал? Я хотел сохранить его себе на память. Ключ дорогой! К тому же с драгоценными камнями.
  С досады скомкал бумагу в кулаке и развернул, а текст сам собой поменялся.
  Не решаясь прочесть новый текст, Егор вновь заглянул в зеркало на то, что творится за его спиной и обомлел. Статуэтки сатиров вдруг ожили, задвигались и начали прыгать на козлиных ногах.
  Егор повернулся на сто восемьдесят градусов. В большой комнате на том месте, где стояли статуэтки сатиров, лежал ковёр и больше ничего. Пусто. Что же тогда он видит в зеркале?
  В следующий раз Егор посмотрел себе за спину через зеркало и испугался ещё больше. Фарфоровые статуэтки сатиров начали увеличиваться до тех пор, пока не обрели свою натуральную величину в рост человека. Затем один сатир с козлиной бородой увидел Егора и начал к нему приближаться, протягивая копыта вперёд, безуспешно пытаясь просунуть рогатую голову через невысокий дверной проём.
  Егор бросился к входным дверям, выронив скомканную записку, с которой так и не соизволил ознакомиться, ухватился двумя руками за ручку. В следующий миг металлическая ручка хрустнула и отвалилась, а дверь больше не поддавалась. Казалось, сравнялась со стеной и перестала быть дверью, составляя один монолитный блок в виде бетонной плиты.
  - Что-то сухо во рту? Мне как-то даже поплохело. Всё это только кажется или на самом деле? Пойду на кухню и попью чаю. Меня, во всяком случае, сатиры никоим образом не касаются и тем более не умышляют никакого зла, - подумал неуверенно Самоваров, однако сильно сомневаясь во втором, но делать нечего. На всякий случай, закрыл за собой кухонную дверь, зашел на кухню и расположился за столом на своём законном месте, чтобы перевести дух.
  Через минуту на газовой плите расцвёл синий цветок. На газ был поставлен полупустой чайник с водой.
  Так. Начнём всё по порядку. Я не сумасшедший! Я пришёл домой. Где эта чёртова записка? Почему я должен её искать?
  Егор начала шарить по столу и по карманам брюк.
  Записка осталась в коридоре, на полу прихожей.
  А если ещё раз посмотреть в большую комнату или в зеркало напротив? Что там?
  Егор нерешительно вышел из кухни, пока там греется чайник. В большой комнате тишина. Сатиры пропали или угомонились. С опаской заглянул в зеркало.
  
  Егор видел рогатых сатиров обросших шерстью. Один из этих персонажей нагло пристроился сзади к козе и начал совершать половой акт с животным. Коза упиралась, но затем открыла рот и отвратительно заблеяла, высовывая язык. Другой сатир, что ниже ростом, принялся отчаянно мастурбировать, при этом пытаясь вставить свой возбуждённый член бедной козе в рот между нижней губой и языком.
  Более мерзкой картины Егор ещё никогда не видел в своей жизни.
  
  
  Кухня и коридор закачались, как внутри каюты океанского лайнера или на его верхней палубе во время большого шторма. Егору вспомнилась забавная картинка детства из диафильма Гулливер в стране великанов, где злобный карлик, подняв игрушечный домик внутри которого в это время находился маленький Гулливер, размером не больше майского жука, пытался таким зверским образом, вытряхнуть несчастного минилилипута наружу, чтобы отомстить за незаслуженную любовь и внимание. Кажется, Гулливер тогда был низвергнут в чашку с молоком.
  Всё пришло, именно, точно также в движение, но каким-то невероятным непостижимым способом вещи оставались при этом все на прежних местах. Казалось, пол с потолком сейчас легко поменялись местами и вернулись обратно.
  Но нет! Какое-то время странная встряска продолжалась, затем прекратилась.
  Егор успел проделать несколько шагов, придерживаясь в узком коридоре за стенки рукой. Затем не в состоянии удержать равновесие, сел между кухней и большой комнатой на пятую точку.
  Включенное радио выдавало в этот час протяжный длинный чистый эфир. Если не считать иногда резкое пощёлкивание через равные отрезки времени. Егор сидел на полу в поисках скомканной записки и пытался забыть сатиров.
  
  
  - Я схожу с ума!
  В голове никак не укладывались последние события, что успели за сегодняшний день свалиться целой грудой. Все эти события были теперь так ярки, что сомнений в том, что они происходят с ним, в известный момент времени, не было никаких. Просто никакого повода к отступлению.
  
  То ему начинали казаться за спиной какие-то неестественно быстрые телодвижения. Набегали тени. Вот уже представлялось, что у него на голове растут рога. Сам он уже почти сатир.
  Вся темнота в виде чёрных пятен собралась вдруг в комок под дверьми, а собравшись в сгусток в виде человеческой тени бросилась на спину Самоварову. Раздался душераздирающий крик.
  Сумерки рассеялись. Держась за голову, Егор открыл сначала один глаз, а затем второй. Рядом никого. Но ведь кто-то же мохнатый коснулся его спины? Где он этот кто-то?
  Встал на ноги. Осмотрелся. Заглянул в комнату. Тишина. Заглянул в зеркало. Никого нет.
  Теперь Егор спешно проверил скинутую с плеч верхнюю одежду на вешалке. На лосиных рогах ощупал шапку. Осмотрел обувь на полу.
  Прислушался. Никого. Спешить никуда не надо. Прошёл по большой комнате. Выглянул на балкон. Вышел. Никого. Прыгать с четвёртого этажа высоковато! А может спуститься на руках на третий этаж по балкону? Постоял, подумал, вернулся в комнату. Прикрыл дверь на балкон на нижний шпингалет.
  
  Может быть, чекан упал без всякой внешней связи? Но что-то толкало Егора к другому выводу и утверждало прямо противоположное.
  А почему именно топор? Зачем топор?
  Нашёл скомканную бумагу на полу рядом с носком ноги. Развернул.
  'Ждите! К вам придут! Уже скоро! Слуги владыки Ту.'
  Кто придёт? Кого ждать?
  Егор покусывал нервно губы и щёлкал пальцами до тех пор, пока неожиданно не забулькала в чайнике кипячёная вода. Он ставил чайник? Свисток на железном носике сообщал о полной готовности.
  
  Егор с этим соглашался. Внутренний голос, приобретая всё большую силу, подсказывал ему, что это самое главное без чего не будет разгадки всем этим странным событиям с ним.
  Известно, что Самоваров принял твёрдое решение больше никому не звонить и чётко выполнять предписанный ему свод действий. Опираясь опять же исключительно на здравый смысл и взывая к милосердию и справедливости. Не то, чтобы он был трус до мозга костей, но во всём этом сквозило какой-то мистической сверхъестественной начинкой, чтоб не поверить во всё это или же отрицать - нужна была основа, которой нет. И придумать было просто невозможно. А поскольку наш покорный слуга верил в судьбу и во всяческие предопределения оной судьбы же, то и решил отдаться течению буйной реки под названием тайны за семью печатями.
  Шутки шутить он и не помышлял.
  Вечером того же дня ожидая прихода маменьки с папенькой, дабы изложить им всё с ним случившееся, дабы не поднимать паники, от начала и до конца разобраться в себе и в своём состоянии. В этом и состояла трагическая ошибка.
  Совершая ошибку, он всё таки не знал с кем имеет дело, а если бы и знал, то ничего бы ровным счётом не изменилось.
  
  Комната до некоторого времени была пуста. Егор с опаской нерешительно переступил порог из коридора в зал. Сам себя успокаивая, произнёс.
  - Ну, вот же! Никого нет! Чего я испугался? Померещится же такое!
  В тот же миг через стекло серванта в стенке выпал маленький фарфоровый сатир, утверждая обратное. Самоваров склонился над ним и не взял в руки, а попытался рассмотреть с высоты своего роста, как будто боялся обжечься.
  Сатир лежал на спине и перебирал копытами. Егор остолбенел, а затем, когда сатир ожил, кинулся обратно на кухню. Соображая, что вот-вот этот упавший - начнёт увеличиваться на глазах. Вместе с тем из зеркала в серванте посыпались и другие статуэтки. Числом около десяти. Скоро сатиры закружились под тоненький звук пастушьей дудочки и звон маленьких колокольчиков в отвратительном танце вокруг белой козы. В какой-то миг сатиры сбились плотной кучкой и стали заниматься всякими непотребствами уже известными Егору.
  Егор долго не мог рассмотреть, что они там делают. Какое-то время действо его притягивало. Достаточно долго приглядывался. Но когда рассмотрел, то обомлел.
  Сатиры больше не были фарфоровыми. Они стали вдруг живыми и самыми натуральными.
  Копыта и рога их вытянулись и увеличились вместе с телами, как и их большие в полтела мохнатые козлиные головы с вытянутым носом, ртом и ушами. Уродцы блеяли, изворачивались и показывали длинные змеиные языки, а также пучили налитые кровью круглые звериные глаза. По их жиденьким бородёнкам текли в три ручья вязкие сопли и слюни, спускающиеся до самого пола.
  Новые попытки пройти через узкий и низкий проём дверей не увенчались успехом.
  Метровые рога каждый раз ударялись в дерево, упирались в косяк и никак не лезли.
  Первый же удар о косяк пробудил Егора. Он убежал на кухню и закрыл за собой дверь, отгородившись от ужасного окружения. Сел на пол и дрожал от страха.
  Наконец шум в большой комнате стих. Замолкли странные колокольчики и пастушьи рожки с дудочками. Топот копыт и прыжки странных существ прекратились. Наступила вновь гробовая тишина. За окном как-то разом вдруг быстро стемнело.
  Егор стучал зубами, включил дрожащей рукой свет и повернул конфорку, тем самым прекратив подачу газа, отключил почти полностью выкипевший чайник. Стенки чайника почернели.
  Странно ему не очень хотелось пить.
  Маленькие мерзкие уродцы! - думал Егор. А что если их взять из серванта и разбить вдребезги? Молотком! Эти фарфоровые статуэтки! Или сбросить с балкона на бетонку, пока они не превратятся в больших.
  
  Егор терял ощущение времени.
  Записка на столе. 'Не бойтесь наших друзей! Они расшалились! Мы знаем, как их успокоить.
  Слуги императора Ту.'
  
  Егор посмотрел. Там кружились едва слышно пастушки в лёгких прозрачных коротеньких платьицах. Их причёски и головы светились, как и тела, ноги и руки. Их соблазнительные юные тела выгибались, позируя и кокетничая.
  Совершив несколько оборотов, пастушки пропали.
  Набравшись смелости, Егор негромко спросил. - Кто здесь?
  Ответ последовал незамедлительно, но только в виде вопроса. Вопросом на вопрос.
  - А ты кто?
  - Кто здесь?- Ещё раз спросил Егор.
  - А ты кто? - Снова ответил некто.
  И тогда Егор попытался ответить сам. - Я здесь живу! Я дома! Я пришёл домой!
  - И я дома! Я здесь живу! Я пришла домой! Я часть твоего тела и души! Я твоя тень!
  - Тень?- удивился Егор. - Но тень не разговаривает?
  - Я разговариваю!
  - А почему твой голос напоминает мне женский? Я не женщина?
  - Потому что я тень, а тень она! Я - она!
  - А почему я не слышал тебя раньше? Почему ты не говорила со мной раньше?
  - Но ведь ты сам виноват! Ты никогда меня не спрашивал и не пытался со мной заговорить, а заговорил только сейчас! О чём бы мы не думали, все наши мысли, поверь, материализуются и остаются в космосе, как в памяти компьютера навечно и их можно на протяжении жизни время от времени оттуда доставать. Как и мысли, все твои поступки, я дублирую в других измерениях и помню всё, что с тобой происходило от самого рождения. Я создана из твоих сомнений. Я создание из твоих мечт. Я это ты. Я всем похожа на тебя и думаю как ты. Вслед за тобой. О чём бы ты не подумал, я пытаюсь продолжить твою мысль.
  - скажи, тень, в чём моя вина? Ты всё знаешь обо мне! В чём я провинился, что со мной происходит все эти вещи теперь? Какие я сделал ошибки? Что не так?
  - твоя главная и единственная ошибка заключается в том, что ты сюда вошёл! Ведь тебя предупреждали! Предупреждали?
  - Да! Предупреждали!
  - И зачем же ты вошёл в квартиру?
  - А куда мне идти? Куда я пойду ещё? Здесь мой дом! Здесь я живу!
  Ни вопроса ни ответа не последовало.
  - эй, тень! Где ты? Я хочу поговорить с тобой ещё!
  Никого.
  Кроме зала были и другие комнаты. Боковые, но не проходные.
  Егор некоторое время ждал ответа, но тень молчала. Он постоял по центру комнаты. В квартире никого. Проверил ещё раз. В шкафах также никто не спрятался. В антресолях? Остановился, взявшись за табурет. Нет.
  В прихожей на трюмо под телефоном белеет бумажка. Входил - не было. Чертовщина чистой воды. Когда брал трубку телефона, не заметить не мог. Вертел телефон, как мог. Записка не могла ни откуда выпасть. Появилась из воздуха. Но где-то здесь другая записка. Мятая.
  И только сейчас он заметил, что подкова над самой дверью вдруг перевернулась буквой П, а не U.
  
  Ему мерещились, взявшись за руки, танцующие молодые обнажённые пастушки и даже услышал удаляющийся их задорный смех.
  Ни в его судьбе, ни в судьбе его приснопамятных дедов и отцов подобных вещей не замечено.
  Егор освежил лицо холодной водой из-под крана на кухне, насухо вытер махровым полотенцем. Независимо от того, что было проделано в этот промежуток времени, прошёл уже час.
  Горячий кипяток налил, но пить не стал.
  Может быть, проделывая все эти действия, молодой человек не отпускал из своей головы странные думы, мешая их со своими соображениями.
  Нет! Видимо, сегодняшняя ночь будет для меня особенной тяжкой, - заключил Егор, упав на табурет в задумчивости.
  Выпив маленькими глотками налитый гранёный стакан кипятка, Егор почувствовал, что это нечто более крепкое, чем просто кипячёная вода. Водица отдавала спиртным. Имела вкус водки.
  Из головы никак не хотели выходить посторонние мысли. Казалось, что ещё ничего не было обдумано. И чем более думал, тем больше соображений пред ним являлось, тем становилось сложнее и запутаннее всё это очевидное дело. Мысли путались, а голова тяжелела. Хотелось спать.
  Так что совершенно не было никакой возможности утвердиться в чём либо и успокоиться окончательно и бесповоротно. Однако же что-нибудь да надо же было тут делать. Или бежать, сломя голову или оставаться, но поскольку сил не осталось никаких, Егор уронил голову на руки согнутые в локтях, а локти положил на стол.
  Прошла, казалось, целая прорва времени. Целая вечность. А мысли оставались всё такими же инертными безвольными вялыми.
  Я попал в дурацкую игру. Кто мне поверит. Засмеют. Такой чертовщины ещё никогда не случалось, чтоб как сегодня. Бац... и всё!
  Записка пропала бесследно. Чем больше случалось загадок, тем меньше Егор обращал на них внимания. Верно куда-нибудь завалилась. Хотя трюмо на виду. Всё здесь. Записки нет.
  Егор присвистнул.
  С того момента как он вошёл в квартиру, на улице за окном было светло, а сейчас посерело.
  Время течёт, как вода сквозь решето. Окна замело на четверть снегом.
  Ощущалась близость перелома в природе. Воздух в открытой форточке то морозный, то тёплый влажный.
  Весна. Чувствовалось приближение весны. Начало темнеть. На антенну дома напротив подозрительно уселись сразу три вороны. Одна из ворон вальяжно похаживала между двумя другими и казалось за что-то их отсчитывала. Забавно.
  
  Бобины на отключенном от сети магнитофоне 'Весна 3' вдруг сами собой завертелись, и он услышал громкий горловой утробный голос, словно из преисподнии.
  - Ваше сиятельство! Вы верно очень удивлены всем обстоятельствам, свалившимся внезапно на вашу бедную голову, но без них не бывать этому очень важному разговору. Мне поручили подготовить, ваше сиятельство, к предстоящему делу. Пользуясь, извините, допотопной техникой, я нашёл для себя такой исключительный момент. Ведь именно сегодня, как только стемнеет, к вам пожалуют гости оттуда. Кто они? Не задавайте себе этих вопросов. Во-первых, будьте готовы. Во-вторых, не поднимайте шума. В третьих, сохраняйте спокойствие и присутствие духа. В четвёртых, возьмите анальгин, как единственное средство от головы. Ад, знаете, такое место, где без скрежета зубовного и головной боли никак не обойтись!
  - Господи! - возопил Егор. Прости и помоги мне! Ведь ты всесилен? Собери всю свою мощь во мне и обрати её против антихриста непокорного!
  Сам не понимая, что он делает, Егор впервые запросил о помощи Господа. До этого времени он старался во всём быть атеистом и обходить эту скользкую тему и лишь в глубине души допускал его существование, лишь на краткий миг мог позволить думать себе о чём-то возвышенном. Поняв на этот раз, что дело имеет связь с нечистыми силами, он стал креститься. Не помня себя, молол себе под нос всякую чушь, имея на тот момент самое отдалённое понятие о том, что такое есть молитва. И даже видом не способный стать похожим на молельщика.
  Между тем за окном сгущались сумерки. Накатил тёмный вечер.
  Егор так позволил себе увлечься этим, что закрыв наглухо шторами окно, трясущимися руками налил остатки кипятка в стакан и молился ещё больше, представляя перед собой икону, которой здесь не имелось и в помине.
  Внезапно гранёный стакан с кипятком превратился в стопку с водкой.
  Он так позволил себе увлечься этим, что очень скоро в глазах потускнело и в полутьме как будто обозначились два маслянистых пятнышка несуществующих свеч.
  Комната раздвинулась и стала в три раза шире. Стены ушли в разные стороны. Квартира обрела размеры футбольного поля.
  Во время молитвы Егору представлялось, что он видит себя как бы со стороны и переживает как-то в двух состояниях реальность. В двух лицах и в двух телах. Человека со стороны и в своём собственном. Такое дикое раздвоение не могло его не обеспокоить, тем более, раньше такого он за собой не замечал. Сам себе Егор представлялся каким-то горбатым низким маленьким, нервно вздрагивающим.
  Он смотрел в зеркало и не узнавал себя. На него смотрел кто-то другой.
  - Господи! - трепетал голос. - Пошли великую кару тому, кто покусился на мой тихий уютный мирок и покой! Помоги одолеть враждебную силу! Завтра я обязуюсь исполнять заповеди святой пятницы! Как только захочешь ты! Только помоги мне сейчас! Избавь от напасти!
  Из глаз Егора брызнули вон слёзы. Заглатывая холодную водку, он ещё долго продолжал что-то бормотать себе под нос, не в силах успокоиться, пока не заснул.
  С темнотой ужас охватывал беспокойное сердце всё ощутимее и болезненнее. Сон быстро навалился, но также быстро и отпустил.
  В животе засопело и забуркало неведомым зверьком. Вскоре стало сосать изнутри.
  - Господи, прости прегрешения! - торопливо перекрестился Егор, оглядывая в темноте стены вокруг и не узнавая кухни. Благо нащупал подоконник. Окно было рядом.
  Отдёрнул край занавески. Выглянул на улицу. Темень хоть глаз выколи.
  Тьму несёт с запада. Затягивает огромными чёрными амёбообразными облаками посеревший небосвод. Ни одной звёздочки.
  - Боже! Где же мои? - Егор сменился в лице. Почему задерживаются? Куда подевались?
  Под окном в кромешной темноте лился слабый электрический свет из под единственного во дворе фонарного столба. В пятне прошмыгнул чёрный кот, ощетинился, выбросил хвост трубой и растворился во тьме.
  У помойных ящиков рылся голодный отощавший вонючий пёс и выхватывал какие-то недоеденные чёрствые куски поспешно проглатывая.
  Только теперь Егор заметил растущую луну.
  И кто-то радовался, что наступали часы сна и сладко дремал в мягкой постельке, а кто-то сидел беспокойно в тёмной квартире и лил слёзы. Ждал чего-то неминуемого.
  Неминуемое между тем долго не проявлялось.
  Самый важный фрагмент увертюры в том, что поднялся сильный ветер. От ветра задребезжали стёкла в рамах, готовые вывалиться наружу.
  По стене многоквартирного дома забрякали обрывки водосточной трубы. Одно колено трубы на уровне второго этажа вырвало и страшно грохнуло о бетон.
  Сколько же страха натерпелся в этот миг наш герой?
  
  С ветром вся посуда в шкафу подпрыгнула.
  Как-только рванул ветер, кастрюли и крышки, эмалированные кружки, тарелки, блюда и тазики задребезжали. Самоваров обернулся, он, как будто выйдя из-за бытия, увидел, что находится в тёмной кухне. Включил свет. Свет мгновенно ослепил глаза. Самопроизвольно полилась вода из крана. Вода неприятно бьёт барабанной дробью по раковине. Раздражает слух. Возбуждает натянутые до предела нервы.
  В одну секунду смолкло забормотавшее радио. Погас свет. И вдруг во всём этом хаосе со стуком бряком дребезгом по раковине отчётливо отозвалось в квартире звонком телефона. Где-то глубоко внутри в нём в Егоре между стенок пищевода что-то оторвалось.
  Самоваров на мгновение обмер. Затем схватил наощупь в темноте трубку, услышал молчание и сигналы отбоя, чертыхнулся и вернулся в комнаты.
  Ощущение чудовищно мерзкое, как будто его подставили, предали или оставили на растерзание вандалам или растоптали в прах и в пепел.
  На маленьком письменном столике сбоку притулилась неизвестно откуда появившаяся здесь свечка из воска. На стене скромно висел, как тут и был, шедевр эпохи Возрождения. Бесценная необыкновенная картина работы величайшего мастера Леонардо да Винчи. Нашли место! Но кто мог найти? Не понятно. Перед Самоваровым предстала неразгаданная загадка многих веков вплоть по настоящее время. В зрачках потемнело от средневекового блеска великого и бессмертного полотна. Во всём своём величии небесного ореола во тьме комнаты блистал незабвенный лик таинственной Джоконды. Списанный Леонардо то ли с женщины, то ли с юноши, то ли с любовницы, то ли с госпожи, то ли со служанки, то ли с самого себя, то ли с матери.
  Прежде Егор мог видеть этот лик разве только на иллюстрациях каких-нибудь высокоинтеллектуальных журналов, да и то, наверняка, снятых не с подлинника, а только лишь с копии. Тут же вдруг то самое, по которому водил рукой сам да Винчи. То, что он увидел это у себя в комнате, не могло не поразить юношу до глубин души.
  Джоконда улыбалась. Взгляд её настороженных и доверчивых глаз лежал на окаменевшем лице Самоварова, поражённом картиной, как прозрение, осознание своего положения, озарение. И от этого проникающего в самое сердце взгляда, волосы на голове приходили в движение. Зашевелились даже кончики ушей. Егор прикрыл глаза руками и осторожно взглянул вновь на то, что ему открылось здесь.
  Живые глаза женщины, не отрываясь, чуть удивляясь странному окружению и тому, чего он так перепугался глупыш, смотрели прямо на него. В его лицо обезображенное страхом перед неведомым явлением.
  На секунду ему помстилось осквернение картины.
  Егор задрожал, затем сорвался с места и бросился, как-будто вспомнил что-то важное, к аптечке, скрытой в бардачке внутри электрокамина. Что-то мелькнуло в сознании, и он это вспомнил.
  При свете тусклой свечи стал разбрасывать по полу скрученные свёртки таблеток, флаконы, пузырьки, пластинки пастилок, блестящие упаковки и обёртки, разноцветные капсулы, пакетики с желеобразным содержимым, разноцветные обёртки, одноразовые запаянные упаковки со шприцами, бутылочки от 1мл до 3, 5 мл, ватные тампоны, рулоны бинта, перцовые пластыри, капли в нос. И ещё что-то жидковатое в герметичной упаковке и текучее, как ртуть.
  Судорожные дрожащие пальцы схватили, наконец-то, что искали. Подушечки пальцев почувствовали исходящее тепло. Это была какая-то упаковка с таблетками.
  Егор даже не потрудился разглядывать, что это за таблетки попали ему вдруг в руку. А если это не те таблетки? Не важно.
  Сжал их в руке в комок, затем расправил, разорвав упаковку из десяти таблеток на две половинки. Плевать что одна половинка была меньше на две таблетки, принялся выдавливать из одной белые кружочки на ладонь. Не оглядываясь, вбежал в кухню. Вторую половинку упаковки выронил.
  На кухне уже не было темно. Составленный из свеч тройник на причудливом старинном канделябре плакал воском и воском же пачкал белоснежную скатерть, куда скатывались расплавленные капельки одна за другой, давая совсем тусклый свет в виде горящих мотыльков от слабого пенькового фитилька.
  - Боже...- шептал Самоваров.
  Это уже был не тот человек, что переступил порог школы и обрёл настоящую свободу - путёвку во взрослую жизнь. Это был уже умопомрачённый субъект в полном смысле этого слова, выражающий своим поведением принадлежность к мрачному миру призраков.
  О раковину ударяли капельки воды, громко отдаваясь в замкнутом пространстве.
  Ни о чём не думая, он припал сухими губами к струе воды из открытого крана. На мгновение полегчало.
  Вода напомнила Егору о том, что надо наполнить стакан холодной воды и запить таблетки.
  Надорвав уже мятую упаковку, он высыпал на ладонь остатки сломанных таблеток. Остатки и обломки. Не глядя всю кучку из шести таблеток в раскрытый рот.
  Горечь образовавшуюся во рту запил одним залпом воды из гранённого стакана.
  Тройник слабо освещал кухню, когда в голову тяжело стукнуло. Егор забыл обо всём на свете, зашатался, выронил из рук стакан, упал на пол.
  Какое-то мгновение в его сознании появился чёрный человек. Этот невидимый противник налёг на него. Лежа навзничь, Егор безрезультатно пытался освободиться из под пут. Чёрный человек сделал искусственное дыхание нажатиями на грудную клетку.
  Затем Самоваров потерял сознание.
  Невольно дёрнулся и раскрыл глаза. Самоваров почувствовал, что его тело ломит. Суставы рук выкручивает. В висках стучит. Глаза воспалены.
  В головах на кухонном столике плавятся остатки трёх свеч. Практически огрызки.
  Сколько же времени он пребывал в беспамятстве?
  Что с ним? И сколько длилось забытье? Самоваров не мог себе ответить.
  Над ним хлопнула форточка. Холодный морозный воздух обдал всё тело.
  Подняв зрачки больных глаз к верху, Самоваров увидел, как ветер ворвался с улицы, чёрным бесформенным комком поднял к потолку лёгкую кружевную занавеску.
  Егору померещилось что-то живое. Промелькнуло перед глазами и коснулось лба. То ли крылом, то ли рукой, то ли шёлком.
  Некоторое время в кухне продолжалось странное кружение и урчание. Кружение образовало белёсую серебрящуюся воронку, зависшую по центру крохотного помещения, как мини ураган.
  Привстав, Егор ещё больше ощутил морозный холод, обдающий тело, врывающийся через окно. Прикрытый едва хлопчатобумажной рубашкой, Самоваров сжался от холода.
  Он пытался поднять правую руку ко лбу. Нащупал странную повязку. Повязка подвязана на лбу сзади крепким узлом. Самоваров с усилием снял своеобразную бандану с головы.
  Затем поднялся в полный рост, прикрыл форточку и сел на табурет, приблизив развёрнутую чёрную повязку к свечам, чтобы осмотреть находку получше.
  Губы начали произносить написанное белыми буквами.
  ' Отче наш! Иже еси на небеси. Да святится имя твоё да приидёт царствие твоё яко на небеси так и на земле'.
  Одна из главных христианских православных молитв.
  Дыхание пресеклось. Задохнувшись воздухом, Самоваров склонил голову на стол и замер без движения. Что-то не то? Кто-то дал ему тайный знак свыше. Дал защиту. Оградил от ужасов. Снабдил силами.
  Но к чему? Кто-то хотел спасти? Отчего-то уберечь? Этого Егор не знал. Он вспомнил всё. Вспомнил и побледнел. На память почему то пришли странные слова, когда-то и где-то им прочитанные.
  'И он опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней...'
  И далее.
  'И вышел умерший обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами и лицо его обвязано было платком'.
  Лазарь!
  Егор ощупал снятую повязку и бросил на стол.
  Бежать! - Пронеслось мыслью. Только бежать! Бежать во чтобы то ни стало! Бежать прямо сейчас! Бежать через окно! Бежать через балкон! Через дверь!
  Егор схватил со стола нож и кинулся в коридор.
  Огромная тень расплылась в коридоре от свечей во всю стену.
  - Ещё есть время! Пока не пожаловали черти! Потом будет поздно. Пока нет двенадцати часов!
  Он ринулся к двери в темноте, позабыв что ручки давно нет, попытался схватить и как ни странно нащупал оторванную ручку приросшую вновь, теперь дёрнул за ручку с такой зверской силой, что металлическая ручка опять хрустнула и обломившись осталась в его правой руке, левая держала нож.
  Егор отбросил обломок, стукнул кулаком, срезал ножом часть кожаной обшивки и попятился в комнаты.
  - Проклятые! Заперли! Замуровали! - Егор пятился задом в комнаты. Пока странный свет, что лил сзади, не привёл его в чувство, не обратил внимание на себя.
  Егор оборотился, как ошпаренный.
  Глаза Мона Лизы устремились на него с новой божественной силой. Как перед образом под картиной горели странные длинные свечи, но казалось и сама картина излучает небесный свет. Огоньки горят в глазах женщины, написанной в натуральную величину с натуры.
  Вздрогнув от прилива внезапного страха, Егор обмахнулся крестным знамением, как на несуществующую икону.
  Ему даже показался образ великана в виде средневекового рыцаря, закованного в латы, что стоит сзади и замахивается длинным двуручным мечом.
  Тень заслонила полкомнаты.
  - Аааааааааа!!!! - закричал Егор. Первым движением его стало схватить Мону Лизу и унести с собой.
  Острое лезвие ножа случайно распороло с треском полотно в том месте, где у улыбающейся незнакомки на картине располагалась белоснежная лебединая шея. Глаза Мона Лизы оставались грустными и жалкими. Теперь они потускнели.
  Егор не соображая, что делает, вместо того, чтобы взять картину в руки, снова занёс нож и ударил лезвием в полотно, отделив голову девушки полностью от тела.
  Свечи вздрогнули и затрепетали, как будто по картине полилась кровь тоненькими чёрными ручейками.
  Егор мог поклясться, что слышит стоны.
  Ему даже помстились охи и вздохи убиенной.
  Однако характерный звук распарываемых старых тряпок привёл Егора в чувство и произвёл отрезвляющее действие на всё его помутнённое сознание.
  Картина лежала у ног. Зарезана смертельными ударами и погибшая от ран.
  Уже не было ни улыбки, ни лица, ни головы. Была лишь жалкая рамка и торчащие обрезки, покрытые маслянно-ядовитой краской. Жалкое подобие того, что он видел за минуту до исступления.
  - Возьми мою жизнь! - закричал вдруг не своим голосом Самоваров, упал на колени перед исчезнувшим навсегда шедевром да Винчи.
  Ослабшие пальцы разжались. Нож упал на пол. Егор освободился от преступного орудия убийства, заставившего умереть бессмертное полотно на его глазах.
  Закрыл глаза и услышал, как затрясся панельный дом на бетонных сваях, завыл ветер, прогремел по крышам, силясь смести с лица Земли или превратить в прах всё живое.
  - Перестань! - сказал тихо-тихо юноша, скорее прошептал. Открыл глаза, стоя на коленях. Бушующий ветер вдруг как-то сразу затих успокоенный таким поворотом событий.
  Луна смотрела в окна, но окна скрытые глухо занавесками и шторами безмолвствовали. Тусклый свет свечей терялся в глубине квартиры.
  И в этой обстановке Егор впервые в жизни услышал стихи тронувшие его до глубины души. Кажется, сам Осип Мандельштам несмело нашёптывал, а голос с каждой строчкой креп.
  Прямо здесь в этот животрепещущий момент, Егор уловил такие слова.
  'Есть у нас паутинка
  шотландского старого пледа,
  Ты меня им укроешь,
  Как флагом военным,
  когда я умру...'
  Голос стал срываться, задрожал и уже охрипнув, продолжал предсмертное, всецело овладев существом.
  И Самоварову стало страшно. Так страшно, как не было ещё никогда.
  
  'О, как же я хочу,
  Не чуемый никем,
  Лететь во след лучу,
  Где нет меня совсем.
  
  А ты в кругу лучись-
  Другого счастья нет-
  И у звезды учись
  Тому, что значит свет.
  
  Он только тем и луч,
  Он только тем и свет,
  Что шёпотом могуч
  И лепетом согрет.
  
  И я тебе хочу...'
  Наконец голос смолк, как будто стихопевец сражённый пулей пал замертво. Наступила пустота ощущений. Без жизни и событий. Безвременье всех эпох.
  За что?
  До слуха Самоварова вдруг донесся звон разбившегося стекла. Затем сильно хлопнула форточка. Времени думать у Егора не было.
  
  - На кухне! - вскочил он на ноги и побежал на шум.
  Перемахнув через порог кухни тут же остолбенел. Прямо в распахнутую настежь форточку устремились с улицы чёрные пары вороних и воронов. Их было очень много. Изрядное количество. Они вылетали из мрака ночи. Так плотно, что нельзя счесть. Вороны неторопливо вползали в узкое пространство раскрытой форточки, изгибаясь точно змеи длинным змееголовым змеевидным потоком.
  Невозможность остановить и сдержать пугала.
  Вороны подняли гам.
  Егор в страхе вынужден был ретироваться из кухни в зал, закрываясь руками от клювов диких птиц.
  Между тем вороньё наглело всё больше и больше, перемещаясь вслед за Самоваровым.
  Некоторые из особо ретивых птиц с диким карканьем прорывались в большую комнату из коридора.
  Прижавшись к стене спиной, Егор сполз на пол и заплакал. Прикрыл лицо руками. Над его головой хлопали крыльями и носились чёрные жирные наглые отвратительные падальщики.
  Становилось жутко от их доминирующего присутствия здесь в маленькой квартире в центре города.
  Началось! - удар по вискам отрезвил Самоварова случайной догадкой.
  Вороны слетались в зал.
  Некоторые уселись на спинках двух кресел возле письменного столика. Часть облюбовала диван. Когда угомонились, до слуха Егора стали доходить человеческие голоса.
  - Какой же вам ещё подар-р-р-р-рррок, злодей? Йоррррик, ко мне!!! - ужасно картавил один.
  Самоваров поднял голову от удивления и заглянул в большую комнату.
  Вокруг совершенно седого, как лунь, ворона склонили жирные клювы и уселись другие, но уже только с мелкими полосками и проседью, а то и абсолютно молодые чёрные, как смоль представители семейства вороньих.
  - Мне!!! Мне-е-е-е-е-е-е!!!- истошно запричитал и заволновался, взмахивая беспорядочно крыльями, седой ворон.
  -Вон! Во-о-о-о-он!
  Вдруг вспорхнул над другими. Шустро спикировал вертикально над освободившимся в миг креслом. Странно улыбнулся широким неестественным клювом и уселся, как ни в чём не бывало, в свободное кресло мужчиной средних лет. Высокого и худого, очень странно, однако, при этом одетого человека, поправляющего длинные фалды чёрного сюртука.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Глава IV.
  БИТВА ПРИ ТИЛКАНЕ.
  
  Вождь союза восточных племён, победитель и завоеватель северных царств, последний избранный на второй год царь Санкал погружённый в думы, нервно поглядывал на слуг, что без конца заполняли стол всё новыми и новыми яствами, хотя трапеза давно закончилась. Слуги носили на подносах высокие кувшины и широкие фигурные чаши, испещрённые божественными рисунками. Из них дополняли слегка пригубленные кубки, укрытые и украшенные по краям зеленью и кисточками спелого чёрного винограда, что размещались прямо перед повелителем, боясь перепутать и смешать разнообразные тонкие вина разной крепости и выдержки между собой. Эта непростительная ошибка могла стоить любому слуге жизни.
  Суровое лицо вождя на этот раз поморщилось.
  Он ловко выдернул из рук молодого нерасторопного слуги поднос со столетним вином и облил всю его скудную одежду красноватой жидкостью, гневно запустил подносом в спину.
  -Пусть тебя разберёт на части, вшивая собака! - раздался гром со стороны вождя.
  Униженный слуга поспешно устремился к выходу.
  - Вон! Все вон! - раздалось сзади. Грязная рука вождя в золотых перстнях опустилась в широкую серебряную чашу, чтобы извлечь оттуда жирную куриную ногу из бульонной гущи и успеть швырнуть её в слугу.
  Причина плохого настроения вождя известна. Второй срок его царствования медленно, но верно подходил к концу.
  Перед царём длинный стол накрыт большими греческими скатертями с квадратными узорами. На нём же располагаются на блюдах островки жаренных молочных поросят, усыпанных зелёным луком и чесноком. Яств не менее, чем на пятьдесят персон. К сему около ста всяческих чаш с винами, которых вполне хватит для того, чтобы споить добрую центурии, если не две.
  Однако почтенный человек ел весьма мало, но спешу заметить весьма по животному.
  Мягчайшие восточные ковры застилают половину шатра. Проходя по ним, без труда заметно, как глубоко утопает нога в этих драгоценных и скорей всего бесценных коврах с крупным ворсом.
  Невзирая на предупреждения, у входа зашаркали чьи-то нетерпеливые сандалии. И когда штора откинулась, в пространство заскочил вспотевший, с испуганной физиономией, гонец из обедневших благородных. Очень преклонного возраста. С худым и сухим лицом, как высохшая груша.
  Увидев повелителя, он, задыхаясь, упал ему в ноги.
  Глаза вождя блеснули. Хорошие вести такие люди не приносят. Он нахмурил брови. Римский нос раздулся и превратился в бычий с раздувающимися ноздрями. Вождь в миг соскочил с ложа и подошёл к лежащему.
  - О-о-о, великий повелитель! Дважды избранный царь великой столицы! Сила сильных! Отец земли! Сокрушитель северных царств! Победитель чужих древних богов! Вождь всех восточных племён! - почти нашептывая, запричитал старик-вельможа.
  Тот походил на человека, мучимого зубами, что стонет от боли.
  Вождь нахмурился, аккуратно прислушиваясь к привычной скороговорке, а вдруг гость промолвит что-то ещё или ошибётся в титулах. Такое уже бывало. Тагр назначал ему наказание в виде кнута.
  - Прости, великий царь! Тилкан не взят,- тихо едва долетело до ушей повелителя. Старик опустил голову в землю, не осмеливаясь поднять глаза.
  - Что-о-о? - заревел по-медвежьи вождь, ухватив со стенки шатра висящий на тесёмках в чехле лёгкий боевой топорик.
  В следующее мгновение топорик лёг на череп лысой головы старика. Однако, тупой стороной. Старик тут же скончался.
  Разъярённый вождь повернул топор, ударил мощно лезвием по шее старика. Тот не охая, распластался на полу с глубокой рубленой раной на шее, пуская от себя кровяные ручьи. Кровь била усиливающимся фонтаном со страшной силой из прорубленной артерии.
  Обагрив топор, кровь измарала тонкую тунику вождя, обрызгала весь ковёр багряными густыми пятнами и желеобразными сгустками мозгов и сукровицы, впитавшись вглубь ворса.
  Легко отшвырнув орудие убийства в сторону, вождь подошёл к своему прежнему ложу и уселся.
  Лицо приняло брезгливое выражение.
  - Унесите труп! - крикнул он.
  Ни на миг вождь не усомнился в том, что старик мёртв.
  Несколько слуг вынырнуло из углов шатра, мгновенно исполнили приказание.
  Один из слуг ползая на четвереньках, как собачонка, принялся вытирать лужи крови и остатки мозгов собственной одеждой.
  Вождь снова нервно оглядел всех присутствующих, и казалось, в любой момент мог броситься и любому нанести смертельный удар, вздумай они промедлить с исполнением своих прямых обязанностей.
  - Если эта последняя битва не окончится моей победой, то вас всех отправят в клетки к диким зверям в виде корма, и всех оставшихся в живых из моего войска подвергнут пыткам страшных палачей, дабы никто не смог вернуться назад. Сто дней будет длиться траур. Будет царствовать чёрный порядок. Палачам же будет наказание помягче. Но если только выполнят, как следует свою работу. Их вышлют из Санкал навечно всех до единого. Если нет, то они сгорят на медленном огне. Да и я, вернувшись в Санкалы, не предстану пред очами великого громовержца и ясновидца в своём обычном одеянии победителя в храме, я приму чашу смертельного вина, как повелит мне сделать совет старейшин. Яд моё спасение, ибо не видеть того позора, которому я подвергнусь после поражения. Я великий и истинный вождь санкалиец! Я умею побеждать, как и проигрывать! - кричали сумасшедшие губы.
  Полотно дёрнулось. У входа тяжело затопали и грузно зашагали по песчаной земле сандалии. Когда в шатёр вошло сразу шесть человек и вежливо поклонились, повелитель узнал в них военачальников. Они пришли с речью. Весть о зарубленном гонце не могла до них не дойти.
  Старший генерал Атмал заговорил первым:
  - Великий царь и вождь, мы пришли объявить тебе о том, что Тилкан не взят голодом, также как и жаждой. Должно быть, об этом уже сообщили! Вины в том нашей нет! Я готов прямо сейчас снять знаки отличия перед легионерами и встать с ними в один строй простым солдатом, если это изменит положение вещей. Пусть командует достойный! Боги тилканцев помогают им и оберегают их дома. В осаждённой со всех сторон крепости ещё не перевелись сильные, смелые и храбрые воины. Надо это признать. В Тилкане их более пятидесяти тысяч, не считая женщин и детей, а также стариков, что вполне себе ещё могут держать в руках оружие, как мы убедились. Атаки трёх легионов у ворот заглохли.
  Царь нахмурил брови.
  - Мы сделали всё, что могли! Чтобы напасть нам нужны остальные резервы армии и вся гвардия Санкал. Потому как нет больше свежих сил. Окружить мы смогли. Но мы не можем сосредоточить силы у одних ворот, тем временем не подвергая другие фланги войска опасности и не открывая подходы для нападения врага со стороны города из-за стен. Штурмующие соединения будут чувствовать себя увереннее, когда за ними будут стоять другие легионы и свежие силы. Любые передвижения по пустыне заметны врагу. А они будьте уверены, великий царь, следят за каждым нашим шагом со стен и будут рады зажать в тиски небольшие соединения.
  Тагр понял, к чему клонит генерал Такмес.
  Третий генерал Аполей продолжал: ' Мы уверены. Город можно взять штурмом. В течение двух дней использовать и вводить силы всех резервов сразу на все основные опорные пункты. На все ворота. Атаковать без отдыха и покоя, как главные ворота, так и остальные второстепенные. Тогда у нас будет время и место для манёвра'.
  - Я ничего не понимаю. Ведь решающий бой не за горами. Какой штурм? Вы же, в конце концов, подожгли город, - схватившись за голову, бурчал вождь. Жители должны были его покинуть!
  - Город не сгорел, - последовал смелый возглас. Никто из жителей не покинул стен города.
  - Сделан подкоп под стенами! Стены должны быть разрушены!
  - Подкоп только начат, но не доведён до конца.
  - Я даю вам два дня для того, чтобы штурмом овладеть Тилканом. В штурме пусть участвуют три легиона Железного клинка, пять Смертельного клинка и два отборных Санкальского. Делайте с ними, что хотите, но возьмите город. Гвардия останется при мне. Это лучшие воины. Я уверен эти легионы ветеранов, справятся с задачей, если ими умело руководить, а не как трусливые шакалы! - прикинул вождь.
  Он увидел гримасы военачальников.
  -Это всё, что я могу вам дать! Ступайте! Это почти всё моё войско. С такими силами можно взять любую столицу мира!
  - Но не Тилкан! - Атмал был неумолим.
  Царь возмутился.
   - Но я же просто обязан оставить резерв! Не будет гвардии, наши наёмники побегут первыми или нападут на нас самих!
   - Легионам нужна полная победа! Наёмники пойдут второй линией, если будут знать, что гвардия идёт за ними! Легионы ждут приказа, чтобы умереть. Есть только два выхода. Атаковать или ждать. Если гвардия не будет приведена в боевую готовность и введена в штурм, я отрекусь от золотого меча Зевса и разорвав себе рот, брошусь со скалы богинь, - смело выкрикнул старший, давая знать, что ни перед чем не остановиться.
  - Тем, кто отречётся и покинет лагерь, я объявлю дезертиром, поймаю и искалечу в камерах пыток. Он никогда не вернётся на родину! - вне себя завопил вождь.
  - Я и собравшиеся генералы готовы сложить с себя звания военачальников и встать в строй солдатами! Царь, тебе не в чем будет нас упрекнуть! Тем более в трусости! Мы честны перед солдатами!
  - Решайся, повелитель! - объявили каменные лица. Вытащив боевые божественные мечи военачальников, по обычаю воткнули их у ложа повелителя, давая время для раздумья и для принятия решения.
  Вождь погрузился в думу. Шатёр покинули все. Рабы, слуги, телохранители, военачальники. Напоминая тем о серьёзности предприятия, которое обдумывается. Вождь остался один. Ни что не напоминало об убитом старике.
  Между тем время шло.
  Покровитель долго раздумывал. В шатре при свете горящих факелов стало заметнее в этот момент изумлённое и жалкое лицо царя, каким его никто никогда не видел. Печаль заковала сердце, ибо в легионах оставленных в резерве находились в простых воинах- легионерах три его сына. Военачальники знали об этом.
  Три наследника, которые должны продолжать воинскую службу и исполнять свой долг ни смотря ни на что, как это полагается у санкалийцев до того времени, когда смертному будут назначены принадлежащие по наследству и родству почести и всенародная слава, но не раньше, чем они докажут своё мужество на поле боя.
  Все сыны невероятно сильны, смелы и талантливы. Потерять их для царя огромная утрата. Тагру не в чем себя упрекнуть, что не правильно воспитал. Никогда в лобовой атаке сыновья во время тренировок, не натыкались спинами на калёное железо палачей, тем больше чести. Они атаковали всегда первыми и отступали последними. Отец мог по праву ими гордиться. Новая проверка в бою, должна подтвердить эту догадку, что они стоят своего отца.
  Сейчас в нём соперничали два чувства. Чувство отцовства и чувство воина.
  
  Вождь думал, не в силах решить эту задачу. Предотвратить предначертанного богами не под силу смертному, пусть даже царю, но всё-таки отдался мечте выбрать самого смелого и сильного из сыновей. В крайнем случае, вывести его с поля боя любой ценой под любым предлогом, если дела будут слишком плохи. Выбор краток, ибо он упал на сына из отборного легиона 'Санкальского клинка'. Старший сын был лучшим воином, но пока не получил звания десятника. Какую-то минуту в голове блуждала животная радость. Но скоро вождь понял, что нельзя выйти из плотного забора шести мечей военачальников, не решив окончательно.
  Вождь не мог ничего сделать для своих сыновей, какой бы огромной властью он не был наделён сейчас в военном походе. Сыны должны нести службу в легионах десять лет. Вытащить кого-то явно, чтобы оставить наследников до конца своего царствования, грубое нарушение. Таковы жестокие неписанные правила Санкал. Лишить себя полномочий раньше времени, но тогда не будет следующего срока никогда. Служба, которую несут, назначена не им, а законами Санкал, которым надо слепо подчиняться. Царь понимал, что любое своеволие или отход от религии своего народа, стоит ему жизни.
  Надо отказаться от всех сыновей, так как вопрос стоял или всё или позор и смерть. И он решился, тем более выбора нет. Боги должны защитить его сыновей в бою. Тагр довольно много приносил к их жертвенникам добычи.
  Тагр боялся потерять своих сыновей, но еще больше он боялся потерять царскую власть и доверие совета старейшин Санкал.
  Полгода назад Тагр сам вызвался завоевать или подчинить Тилкан, дабы увеличить шансы на новое царствование. Третье. О чём уже пожалел десятки раз.
  Несколько племён пастухов вышли из восточного союза, как только поход на Тилкан начался. Пастухи перешли в открытую на сторону защитников древнего города. Городу помогали могущественные соседи. Торговля им была выгодна с богатым городом, а деспотизм и тирания Санкал мешали развитию и росту их торговых отношений. У города были свои неиссякаемые источники воды и запасы продовольствия внутри. Могли держать осаду, зная, что скоро царствование Тагра закончится и войска уйдут. Придёт новый царь и с ним можно будет поладить. Прошёл почти месяц с начала похода. Несколько стычек возле города и неудачная попытка ворваться в город мобилизовали и сплотили жителей против Тагра. За это время никаких результатов, кроме того, что город окружён и в осаде.
  Тилкан мог держаться долго, а правление царя могло скоро закончиться, если его не свергнут раньше недовольные походом солдаты и наёмники, не получая жалованья и добычи. Если же Тагр захватит Тилкан в самые короткие сроки. За две недели. Что уже маловероятно. Расклад может измениться. Эти две будущие недели могли решить всё. Тагр спешил с захватом города. Ждать больше нельзя.
  Было ещё одно но. В гвардии при Тагре были его сыновья. В третьем, четвёртом и седьмом легионе. Лишится гвардии даже на короткий срок, всё равно, что лишиться власти, что в условиях похода смертельно опасно. Его могли тут же свергнуть или устроить бунт сами солдаты. Наёмники сбегут, а это половина армии, что сделает штурм невозможным. Потому надо торопиться.
  Трудно удержать дисциплину особо среди наёмных воинов. Если сейчас не получат добычу - награбленного в городе, то начнут грабить продовольственные обозы Тагра и убивать своих. Они воюют, когда знают, что за их спинами маячит личная гвардия Тагра и сила Санкал. Если её не будет, неизвестно как поведут себя эти варвары. Их почти половина армии. Пятьдесят тысяч регулярного войска против сорока тысяч наёмников.
  Сейчас это звучало, как издевательство, когда Тагр узнал, что три самых многочисленных племени пастухов переметнулись к старейшинам города Тилкана и хотят начать действовать совместно.
  Два года истекли. Два срока. Совет дал дополнительный месяц для захвата и присоединения к Санкалам города Тилкана до избрания нового царя. Это становилось условием для избрания на новый срок. И вот осталось всего две недели.
  
  Санкалы столица царства санкалийцев и всех присоединённых завоёванных территорий. Старейшины давали широкие возможности для самого Тагра, но не для его детей, что вполне могли стать наследниками царя Санкал после его смерти или претендовать на царствование на законных основаниях с хорошей родословной.
  Отец их берёг и хотел оставить в городе, но боялся, что жителей Санкал и совет старейшин возмутит этот поступок и настроит против него. Ему этого никогда не простят отцы и матери, отправившие своих сыновей. Особо в случае поражения. А ещё далеко на востоке появился свободолюбивый пастух. Он объединил вокруг себя племена скотоводов и бросил вызов тирании Санкал. Если верить слухам объединение собрало под свои знамёна более ста тысяч воинов. Существовала серьёзная нешуточная угроза Санкалам. Тагр смог на время утихомирить, объяснить и убедить совет старейшин в том, что поход быстро закончиться полной победой. Затем он приготовиться защищать столицу, если это потребуется, от вздорных пастухов и их безумного лидера и вождя.
  Сейчас Санкалы на западе. Путь к ним открыт. Основные силы собраны и мобилизованы здесь у древнего города. Тилкан единственный оплот, что сопротивляется на юге. Тагр объединил весь восток. Почти. Это ему удалось, конечно же, с помощью силы. Царь уверен, как только с Тилканом будет покончено, он развернет войско на восток и уничтожит этого зарвавшегося пастуха, объявившего себя сыном бога. Тем самым дважды подтвердит своё могущество и силу царя.
  Так будет обеспечено спокойствие и покой. Поднят престиж всей имеющейся царской власти в Санкалах, а также достигнута безопасность для элиты и всех жителей столицы на восточных рубежах и за её пределами.
  Легионы ушли на юг и вели войну. Оставшиеся пограничные отряды на востоке слишком малы, чтобы противостоять самостоятельно скотоводам. Царь знал, что появился другой вождь. Имя ему Бейбур.
  В прошлом Тагр быстро завоевал северные царства, что дало ему надежду на второй срок.
  Теперь Санкалам остаётся угроза и на западе, хоть и не такая ужасная, как с востока. Не смотря на исход на юге, поход должен завершиться точно в сроки. И тогда всё будет решено относительно и самого царя Тагра.
  
  Вскоре слуги, рабы, телохранители и шесть военачальников увидели, как материя дёрнулась. Из шатра вышла тёмная широкоплечая приземистая фигура, укрытая длинной чёрной мантией. Это был царь.
  - Я решился! - пробормотал он. Слуги, напрягши слух, уловили отчётливо два слова.
  - На что? Смерть? Позор? Гибель или победа? Честь! Могущество! - спросил старший генерал Атмал, как, будто бросал жребий.
  - Все легионы в ваших руках! - громко подтвердил повелитель и, расставив руки, глядя в небо, уверенным голосом продолжил: 'Действуйте! Войско в вашей власти! Я передаю и вручаю вам личную гвардию, как и ваши жизни богам! Вот знак власти! Только возьмите Тилкан. Мой Тилкан! '
  Шестеро, взяв свои мечи вонзённые в царственном шатре, поспешили к войску, чтобы не терять ни секунды драгоценного времени. Отныне всё решают они.
  Лишь звёзды мерцали в небе и никуда не двигались. Только их не касалась мелкая людская суета внизу.
  Властный царь снова сидел на своём ложе. Он печально дожёвывал остатки чёрного винограда, лежавшего на высокой вазе прямо перед ним и безразлично пил уже пригубленное вино. На какое-то мгновение перед ним промелькнуло лицо убитого старика-вельможи. Тагр быстро с этим справился, хлопнув ладонями.
  По его приказу явились молодые красивые улыбающиеся танцовщицы. Под звуки дудочек, крепких кожаных барабанов, тимпанов и цимбал закружили в диком танце на том месте, где недавно истекал кровью старый и верный вельможа за то, что в последние минуты своей жизни произнёс слова правды. Здесь осталась кровяная густая дымящаяся багровая дорожка и пятна. Никакого сожаления или угрызений совести по поводу чужой смерти по его желанию сейчас вождь не испытывал. Так угодно богам.
  - Прости меня ясновидец! - поднял лишь однажды за всю ночь совсем пьяный вождь руки к небу, но ясновидец спал, предчувствуя на завтрашний день великую и страшную панику.
  И паника свершилась.
  С рассветом царь Санкал и вождь союза восточных племён вновь вышел из шатра бодрым. С помощью слуг облачился в панцирь, в наколенники, в налокотники. Надел железный шлем, прихватил меч и вскочил на белого коня, оттолкнувшись от спины слуги. С кучкой телохранителей поскакал к Тилкану, где вокруг крепости уже стояли легионы в полной боевой готовности. Крепость держалась. Огромные двери центральных ворот по-прежнему не пускали санкалийцев.
  Вождь остановился в окружении собственной свиты из телохранителей и слуг за сотню вавилонских стадий от легионов и за несколько миль от крепости.
  Тут он увидел, как от ровных прямоугольников и квадратов, построенных коробками легионов отделилось шесть человек верхом и несутся сломя голову к нему наперерез. Ясно, как божий день, это те, кому он доверил накануне личную гвардию. Это вчерашние военачальники.
  -Сегодня выдалось хмурое утро! Не ровен час, как пойдёт дождь - начал спокойно повелитель. После вялого приветствия, царь поднял глаза к небу. Солнце на небе сменили тучи.
  -Да, великий царь Санкал, избранный дважды! Боги в помощь! Тилканцам будет не легче, - отвечал старший генерал Атмал.
  -В дождь стынет железо! Об этом должно быть всем известно.
  Военачальники и легаты поняли намёк царя и вождя. Они могут быть уверены в одном. Битвы не будет. Но и завтра сражение не предвидится. По простой причине. Ведь завтра день Божественного откровения. Как же все они могли об этом позабыть!
  
  Не доезжая до войска в небольшом отдалении Тагр слез самостоятельно с коня и спешился. Ему хотелось ещё раз увидеть своих солдат, а возможно и сыновей.
  Но его вскоре заметила гвардия и горячо приветствовала, а вслед за ней и все остальные легионы. Тагру ничего не оставалось делать, как взобраться на коня с помощью слуг вновь и пофланировать между стройными рядами под громовые крики приветствий.
  Наконец, потратив с час, Тагр, так и не смог разглядеть сыновей, поднял обе руки и прокричал несколько раз. - Слава победителям! Слава победителям! Слава победителям!
  Гвардия и легионы услышали царя и троекратно ответили и приветствовали до тех пор, пока он не скрылся из виду. Генералы, командиры крупных соединений и легаты сопровождали следом.
  
  Суровое постаревшее лицо повелителя обвело взглядом ряд своих подчинённых. На лицах верных воинов и солдат читалось отчаянье. Бросив клочок взгляда на виднеющуюся крепость, правитель хлестнул по бокам своего величественно, крепкого и сильного коня, круто развернувшись, крикнул военачальникам: 'Да! Боги всемогущи! Им ничего не стоит устроить нам праздник перед великим праздником Откровения! Так пусть же они помогают нам в сегодняшней битве! Ал-ла!'
  Его небольшая кентурия ординарцев, как сумасшедшая ринулась за ним вскачь.
  На равнине остались лишь военачальники. Перекинувшись несколькими фразами, они рванули к легионам, чтобы сообщить готовность к штурму.
  Бой неизменно станет чрезвычайно жестоким театром. Тилканцы, наконец, сломятся под натиском мечей санкалийцев.
  Легионы это огромная сила, способная превращать города в руины, крепости в развалины, сады в пустыни, реки в ручьи, способная побеждать и преодолевать любые преграды, созданные на пути руками человека.
  Крепость ещё стояла. Повелитель знал, что скоро она утонет в потоках крови. Только ему и никому больше нельзя сидеть на великой скамье в храме Великих.
  Правильно организованная толпа становится стихией. Ни одно царство, ни один народ не может противостоять армиям избранного тирана Санкал! Самого Тагра! Великого царя!
  
  Что же делалось и творилось в этот день за стенами Тилкана? Как предполагали защищать древний город? О чём его смелые военачальники и главнокомандующий говорили в этот тяжёлый и последний для жителей день?
  А говорили они о...
  И он опять прошёл к другому концу сарая на солнечную и жаркую сторону. Когда повернулся, глаза главнокомандующего встретились с глазами старшего военачальника.
  - Сколько же можно ждать? Может быть, это была мерзкая ложь?
  - Нет. Бейбур не позволит себе солгать. Он помощь слабым! Помеха сильным! - ответил военачальник, опустив руку на массивную рукоятку широкого меча, висящего на серебряной портупее с львиными головами.
  - Кто должен был передать пергамент? - снова спросил главнокомандующий, лёгким и быстрым шагом подойдя к тучной фигуре военачальника.
  Тот устало взглянул.
  - Это должен был сделать смелый и мужественный письмоносец по имени Керлаг. Он не мог просто так сдаться.
  Глазам военачальника вновь открылась крепкая и мускулистая спина главнокомандующего. Он прошагал к потокам солнца.
  Потом прищурился и, остановившись по середине сарая, зычно потребовал: 'Воды!'
  Брови его сдвинулись, он стал хмур, но со своим гигантским ростом, с чёткими чертами лица, всё в нём выдавало смелого и отчаянного человека.
  Одноглазый, худой слуга, в рваной тоге выскочил к полководцу и подал кувшин полный воды.
  Сильная рука опрокинула кувшин над головой. Он сполоснул лоб, волосы на макушке, затылок, затем главнокомандующий припал ртом к кувшину и сделал несколько глотательных движений, осушив почти до дна. Потом молча подал кувшин обратно, обтер губы, спросил: 'Сколько осталось на центральных воротах?'
  Старый вояка отвечал: 'Три когорты Отважного, как и велели приказывать'.
  Главнокомандующий небрежно мотнул головой и военачальник, прогромыхав, вышел из-под крыши сарая на жгучее солнце.
  - Полудамент! - скомандовал полководец. Когда на его могучие плечи лёг плащ, уверенной походкой гордо вышел к своему коню.
  Минутой позже жители города видели, как по улицам Тилкана передвигался на быстрых рысях, на высоком коне, полководец. В полном одиночестве и без охраны.
  
  По улицам катили здоровенные бочки с водой и прогуливались облачённые в панцири и шлемы с мечами наперевес и при полном параде, легионеры. Из некоторых таверн неслись песни и пьяные возгласы инвалидов и стариков. Преимущественно тех, чьей помощью пренебрегли.
  Город жил, но последним мирным днём.
  У центральных ворот шла напряжённая монотонная работа. Солдаты копали ров глубиной под двадцать футов. Другие выгребали из образовавшихся ям лопатами, скребками, мешками и ивовыми плетёными корзинами песок с мелкими камнями. Иногда требовалось на верёвках поднимать и извлекать целые обломки известняковых плит. Несколько раз копатели менялись под лучами жаркого невыносимого солнца.
  За рвом расположились около десятка замаскированных метательных машин с грудой камней, нанесённых специально для стрельбы. У машин толпились легионеры и подтягивали какие-то механизмы нехитрыми рычагами. Смазывали и проверяли. Там и сям торчали перевёрнутые телеги, небольшие навесы и палатки. Все готовились к предстоящему бою.
  Огромное количество всадников по указанию легатов и командиров передислоцировалось с крайних противоположных районов вглубь города, поднимая облака пыли из-под копыт.
  Миновав кучу всяких заграждений, одинокий и гордый всадник, наконец, встал около ближайшего навеса, установленного на длинных шестах, с крышей укрытой толстой запылённой и рваной материей.
  Под маленьким навесом на деревянном стуле сидел старый толстоватый командующий пехотным манипулом с деревянной правой ногой. Толстяк в присутствии двух слуг, стоящих за его спиной, с видимым удовольствием, доедал белое мясо большой и жирной рыбы, от которой сейчас остались лишь облизанные и объеденные кости.
  Во всё время трапезы, старик с седой головой полностью промок от пота. Заглотив последний кусок, он с удовольствием облизывал свои толстые пальцы. Увидев между тем подходящего человека высокого роста в плаще полководца, командующий манипулом с трудом поднялся на ноги, поклонился и снова грузно сел.
  - Я хочу видеть Кантаду! -громко сказал полководец, держа на поводу лошадь.
  -Легат 'Отважного' Кантада, только что отъехал для осмотра укреплений. Сейчас он должен быть около конца рва, - отвечал старик, потерявший всяческие старческие ужимки, кои он проявлял перед подчинёнными и теперь чеканил каждое слово, как и полагается солдату на службе.
  - Где ваши люди?
  - Они со всеми. Роют ров.
  -Дайте мне своих ординарцев! - потребовал главнокомандующий и, схватившись крепкой рукой за нижнюю часть гривы, оттолкнувшись от горячего песка пружинистой ногой, вмиг очутился верхом на чёрном гордом скакуне, украшенном золочёными полосами, отягощённый с левой стороны колчаном с острыми дротиками под шкурой леопарда.
  Старик отвёл вытянутую руку для того, чтобы два молодых юноши спешили к полководцу и вели его лошадь к концу рва. Всё это время полководец оставался верхом, увлекал коня шагом и зорко оглядывал позиции.
  Минутой позже лошадь полководца уже стояла у глубокого рва. Сам полководец легко вбежал на городскую стену с крутыми каменными ступеньками. Там на самом верху аккурат над центральными воротами стояла кучка людей, смотрящих в даль.
  Старик-легионер с коротким мечом и квадратным щитом мгновенно без задержки пропустил человека в плаще полководца.
  В кучке мелких начальников сразу образовалась заметная брешь. Прежде всего, выдавались несколько центурионов, как на подбор, в начищенных до блеска железных панцирях. Около десяти оптионов и других десятников с жезлами в руках. Высокий лысый со шрамом на черепе и с мускулистыми руками у пояса, был командующим первой когорты 'Отважного'.
  Центурион маленького роста вдруг повернулся, прищурив близоруко глаза, увидел приближающегося главнокомандующего. Центурион вежливо поклонился, приложил левую руку к правой груди. За ним увидел другой и тоже поклонился.
  Когда полководец был за два фута от кучки начальников, то центурионы, их оптионы, два командующих раздвинули для него дорогу и поклонились. В самой сердцевине военного сборища стоял очень молодой юноша с русыми волосами со знаками отличия на груди. Легат.
  Он смотрел на линию горизонта и не видел подошедшего.
  - Кантада! - позвал полководец.
  Молодой легат 'Отважного' повернулся и, увидев перед собой высокого главнокомандующего, поклонился.
  Он также строг, молод, силён, широкоплеч, высок. Смелое лицо и шрамы, выдавали саму отвагу. Зоркие глаза упрямо силились разглядеть вражеское войско на горизонте.
  Короткая густая бородка украшала лицо двадцатитрёхлетнего легата. Правая бровь рассечена клинком. Левая щека налита кровью, а жила на шее отметилась столь чётко, что её мог обнаружить и совершенно слепой человек, едва коснувшись поверхности кожи в этом месте.
  Поверх туники на нём одет особенный, укрепленный ремнями, круглый железный панцирь, ниже в портупею с головой дракона и причудливыми диковинными растениями вложен длинный сверкающим лезвием и наборной рукояткой меч. Маленький и лёгкий в бою щит. Повреждённое колено с запёкшейся кровью и запылённое стенной пылью. По щиколотку ноги скрывали длинные предохраняющие щитки, украшенные фигурками слонов сандалии на широких ремешках. С правой стороны на бедре пастушья длинная сумка, в которой размещалось с пяток дротиков.
  Душа центральных ворот был теперь, как на тарелке, перед главнокомандующим.
   Однако первым заговорил Кантада. Указав рукой на временный лагерь врага, расположившийся перед стенами Тилкана, он сказал:
   - Клянусь Юпитером, только сейчас я видел, как от легионов врага отделились несколько всадников. Вон там они съехались вместе!
   От напряжения лицо главнокомандующего покрылось краской.
   - Что привлекло их к тому месту? -спросил полководец, вглядываясь по направлению, указанному легатом.
   - Туда со стороны стана войск Тагра прибыли несколько гонцов. Всё это происходило так далеко, что более я не могу ничего сообщить. Видимо, они принесли какие-нибудь важные сведения! - развёл руками молодой Кантада. Наша разведка ничего не смогла доложить.
  - Они ещё не один раз пожалеют о том, что пришли сюда!
   - Надеюсь! - подтвердил командующий легионом Отважный.
   - Мы ждем каких-нибудь сведений от вождя Бейбура! Возможно, это случилось на наших глазах!
  - Среди нас есть его люди! Я также жду этих сведений, как избавления от грабителей Санкал!
  - Хорошо! - сказал ещё раз, вглядываясь по направлению лагеря врага, главнокомандующий. В его голове пробежали мысли о спасении. Письмоносец Керлаг смог достичь стана царя и вручить заветный пергамент с угрозой в виде ультиматума, если Тагр соизволит напасть на Тилкан ещё раз, то будет уничтожен многочисленной конницей с бесстрашным Иегусламом под предводительством мудрых старцев, жрецов, старейшин древних родов, стратегов и тактиков, а также под покровительством самого вождя Бейбура сына бога.
   Но видно этому не суждено было осуществиться, так как кровь Керлага поила ненасытную землю.
   - Сейчас будет собран военный совет. В храме Великих! - начал склонив голову Гай, ибо так именовали главнокомандующего: 'Ты можешь не присутствовать на нём. По всей вероятности центр и главные ворота, если это всё-таки случится, будут атакованы врагом одними из первых. Поэтому план действий я изложу здесь. В любое время можно ожидать нападения. Но сначала, Кантада, твои личные соображения на счёт боя?'
   - Мой план действий прост! Завлечь врага словно дикого зверя в ловушку. Оттянуть основные силы врага. Они ринутся к центру. Начнут штурмовать лестницами, при убеждении, что силы превосходят наши во много-много раз. Сдать без потерь ворота и сделать беспрепятственным вход слишком просто. Я постараюсь сделать это хитрее. Что дальше? Дальше наши враги попадают не без боя внутрь, если на это их хватит. Я обещаю доставить им массу неудобств, прежде чем это произойдёт. За стенами им становится доступен небольшой пятачок, где враги провалятся в ров. Здесь они моментально будут обстреляны из пристрелянных катапульт и баллист. Здесь у меня расставлены главные силы. Таким образом, я буду держаться дотемна и заполню ров и проход в главные ворота трупами. Башни на стенах будут укреплены дополнительными отрядами. Если враг сможет захватить городскую стену, на которую я хочу расположить центурию лучших воинов с самострелами, то в этом случае я не уверен, что смогу долго сдержать натиск. И тогда... И тогда я буду просить подкрепление или отступать к центру города по главной улице, чтобы умереть или не допустить врага во внутренний город и внутренние ворота. Блокирую телами убитых длинные проходы к другим воротам.
  - Держаться насмерть!- почему-то вскрикнул Гай и, пройдя на расстояние пики, добавил: 'Ваш план мне нравиться! Только не прослывите за трусов! Сердце города это его центр. Главные ворота главная аорта. Центральные ворота это моя цитадель надежды. Держитесь! Именно на вас, Кантада, я надеюсь! Именно от вас зависит успех сегодняшнего боя!'
   Он сбежал по ступенькам. Внизу главнокомандующего ждали приехавшие ординарцы. Один из них держал скакуна Гая за уздечку. Полководец вскочил верхом на коня, ударил пятками в его бока и исчез в занавесе пыли.
  
  В храме Великих, который возвышался над всем Тилканом и отсвечивал солнечные лучи серебрящимся куполом, собрали военный совет.
  За длинным столом около главнокомандующего восседали десять видных опытных военачальников. Здесь присутствовали также девять легатов, начальник пятитысячной конницы, несколько жрецов авгуров, десяток вельмож, пять государственных сановников, несколько послов и около пятидесяти знатных любопытных горожан не имеющих права голоса на совете военных, но имеющих толстые кошельки, со вниманием слушающих, как будут защищать родной город Тилкан и непосредственно снабжающих защитников города и их дома, а также всю армию всем необходимым.
  - У них железная дисциплина! Вы видели их палачей, что возят телеги с печами?- сказал старый вояка.
  - Это не помешает нам обратить их в бегство!- усмехнувшись, ответил Гай.
  - Ваши распоряжения и планы? Как мне быть с конницей? Где сосредоточить? У каких ворот? - спрашивал тучный начальник.
  - Вы будете в резерве, - ответил полководец и, встав начал излагать вкратце план: 'В городе имеется десять больших ворот. На каждых воротах расставлено по одной когорте. На центральных - целых три когорты. Эти ворота будут держаться дотемна. Наша задача с пятью легионами командующих Балтого и Регезенты выйти через задние ворота и незамеченными подойти к тылу врага, расположившегося перед стенами. Остальные пять будут стоять у внутренних стен города и защищать их, если враг зайдёт слишком глубоко на нашу территорию. Всё дальнейшее зависит от исполнительности и храбрости воинов. Есть правда маленькая надежда на то, что сведения от вождя Бейбура уже переданы царю Санкал и штурма не будет!'
  План продуман основательно до мелочей, но для того, чтобы разбить врага, что превосходит не только численностью, но и оснащённостью и мобильностью. До предметов амуниции каждого отдельно взятого воина. План защиты города должен быть безупречным. Данный план вызывал у скептиков большие сомнения в своём успешном завершении и потому выглядел не совсем удачным. Можно было понести и тяжёлое поражение. Другого, однако, на сегодняшний день выработано не было.
  
  Ближе к полудню, когда ров был вырыт и скрыт от глаз, от вражеского лагеря отсоединился легион 'Смертельного клинка' и начал движение в сторону города. Потом последовала небольшая часть конницы, влекомая за длинным и худым гиппархом.
  Легата Кантаду охватило волнение. Наблюдая со стены за продвижением войск, он увидел, что все они устремились к крайним воротам. Там ощутимо затрубили тяжёлый сигнал к бою.
  - Что ж это такое? - повторил несколько раз легат, всё ещё слыша дерзкие слова главнокомандующего, тронувшие всё существо смелого Кантады. В глубине души он чувствовал себя уже в бою. Он ощущал, как лопаются ремни панциря. Широкая грудь выдыхает раскалённый воздух. Солнце багровеет. Меч описывает в воздухе над головой полные круги, обрушиваясь на головы врагов.
  - Гордый легат 'Отважного', дайте мне манипул, и я завлеку их в ловушку!- просил отчаянный молодой центурион.
  - Нет! Теперь рано! Рано ещё! - в волнении отвечал легат.
  Минуту спустя до них долетели удары мечей и крики столкнувшихся с первым препятствием вражеских солдат. Волна прошла. У крайних ворот шла отчаянная резня. Когорта, которая поставлена на тех воротах, мужественно отражала первые удары. Сброшены десятки лестниц.
  - Может быть, мне послать им в помощь временно от своего отряда когорту? - спрашивал легат у молчаливых центурионов.
  - Твоя воля! Решай! Пока они справляются своими силами!- сказал один из старейших центурионов. Все другие молчали.
  - Ведь, если прорвутся сквозь крайние укрепления, нам не продержаться здесь и часу, - продолжал рассуждать сам с собой Кантада.
  Однако взгляд Кантады вновь устремился на продвижения врага в радиусе двух милей перед стеной. Кантада преобразился.
  - Началось! - крикнул он: 'Сюда следует не менее пяти когорт от легиона и тысячная конница. У них стенобитные орудия. Очень хорошо! Мы встретим их достойно! К бою!'
  Спешно сходя со стены, Кантада оставил на ней центурию и приказал, чтобы они ни в коем случае не вступали в бой до тех пор, пока враг сам не пожелает овладеть верхушкой ворот и стеной. Центурион поклялся исполнить. Больше гордого легата на стене не видели.
  Воздух разрезали рожки, объявлявшие о приближении врага.
  Первый звук со стороны врага раздался позже. Это грохотал таран. Слышались крики: 'А, ну! Раз-два! Раз-два! Раз-два!'
   После сорок пятого по счёту мощного удара ворота затрещали. Одна из кованых дверей сорвалась с петель и рухнула в сторону чуть далее искусно накрытого материей и слегка присыпанного на поверхности песком и землёй рва.
  Одна половина ворот была тут же растоптана ринувшейся в бой конницей, а за ней пехотой, устремившейся следом сквозь прореху.
  Не успели санкалийцы, приблизиться к тилканцам, как земля под ними заходила. Кавалерийская ала и два пехотных манипула не понимая, что с ними происходит, оказались погребены в широком и глубоком рву.
  Изо рва раздались проклятия трёхсот провалившихся туда всадников Санкал. Перепуганные лошади, сбросившие своих седоков, прыгая, пытались вырваться из ямы и затаптывали раненных. Остальные при виде ловушки попятились за ворота. По ним готовы были по первому приказу легата плотно отработать скрытые стрелки на стенах. Около сотни меченосцев и семидесяти всадникам всё-таки удалось прорваться через ров. На другой стороне враги были встречены превосходящими силами. Им не суждено приблизиться к баррикадам под дождём дротиков и копий.
  Манипул тилканцев врубился в центр этой кучки. Посеял беспорядок в её рядах. Взял шестьдесят пленных и двадцать сильных и здоровых лошадей у врага. Те же кто не пожелал сдаться пали замертво. Всё это было первыми трофеями, предвестниками победы и удачи. Лошади защитникам города нужны.
  Легат видел, как при виде провалившихся, войска направленные к воротам едва не устремились в бегство. Первая линия замешкалась и сбилась. Верхняя центурия молчала, как и было приказано.
  Через короткий промежуток времени санкалийцы организовали ещё один удар. Удар планировался с помощью лестниц, то есть одна часть стремилась овладевать верхом, другая перебросить лестницы через ров и с многочисленной пехотой вступить в бой для того, чтобы пропустить следом тяжёлую конницу.
  Однако обе части быстро отбиты. Ибо, ту часть, которая по лестницам бойко принялась взбираться на городскую стену, встретил сильный ответный удар центурии. Все лестницы штурмовиков оказались сброшены вниз.
  Мало того, сотней смелых тилканцев уничтожен целый вражеский полуманипул.
  Вторая часть, которая стремительно начала переход через ров, была приведена в бегство сильным ударом приготовленных катапульт с большим запасом камней. Все попытки помочь выбраться упавшим в ров, спасти их, оказались напрасными и безумными. На поле перед воротами остались сотни убитых градом заострённых камней.
  Враг был остановлен и не решался броситься вновь сломя голову.
  
  Целый час длилась тишина. Войска, собранные из семи когорт выстроились в боевом порядке перед стенами. Планировалась новая сильная атака.
  Подъехало несколько печей на колёсах, где накаливались железные прутья. Около сотни палачей взялись обслуживать атакующих первой и второй линии.
  - Мы победим! Мы, обязательно, победим! Вы видели, как атакующие войска врага обращены в бегство! Это наши заслуги! Давайте же, даже ценой своих жизней выстоим эти ворота! - подбадривал Кантада, обходя свои войска.
  Все воины пребывали в духе, ободрённые двумя беспримерными победами и готовые ещё раз доказать свою отвагу в бою и дать мощный ответный удар по врагу. Потери, которые насчитывали десяток человек и троих раненых, были смехотворны по сравнению с потерями врага, составлявшими целые сотни убитых, двести с лишним раненых воинов на данном этапе. Победа казалась полной и очевидной.
  Крайние ворота, атакованные самыми первыми, тоже молчали. Оттуда прибыл молодой гонец и горячо говорил о том, что им нужна немедленная подмога, командир когорты просил ещё хотя бы две центурии и уверял, что с этими силами остатки от когорты продержатся дотемна.
  Легат Кантада внимательно выслушал говорившего, но парой центурий жертвовать не стал, как будто предчувствовал, что солдаты нужны здесь и главный удар придётся всё равно именно сюда. Дал один манипул и, таким образом, отделался от назойливого гонца, подытожив словами.
  - Держите меня в курсе! Обязательно укрепите стены и башни. Это самые слабые места над ворота. Я буду следить за вашими победами и успехами. Как только ситуация прояснится, я готов направить вам хоть целую когорту!
  Между тем изо рва извлекли около ста пятидесяти пленных. Заставили их расчищать площадку от трупов. Остальных придавленных вытаскивать за ворота. Смертельно раненые выпущены за стены, если могли передвигаться сами или ползти. Что с ними было потом неизвестно.
  
  Часом позже центральные ворота вновь подверглись дикому нападению. Удар врага оказался таким мощным и организованным, что катапульты на этот раз не смогли во время остановить и сдержать его. Враги несли огромные потери. Иной раз от камней падали и палачи, что сдерживали отступающих изо всех сил. У ворот лежала новая гора трупов и стонущих раненых.
  Учитывая, что несколько легионов искали лёгкие пути, чтобы ворваться в город и маршировали вдоль стен, почти половина когорты первой линии врага смогла высадиться за пределами рва. Построившись, организованно и умело стоически отражала все удары тилканцев, обеспечивая своим новым товарищам безопасный переход.
  Однако этому не суждено было сбыться. Сам командующий когорты, ободряя своих воинов, ринулся с мечом на врага. Главная защита это нападение и чем яростнее обрушиться это нападение, тем вернее есть шанс отбить врага.
  Командир Тильверген был невероятно силён, вращая меч, сразил с налёту сразу трёх легионеров врага, стоящих плотно плечом к плечу, пробив их блоки.
  Ободрённые воины благодаря смелости командующего врубились за ним вновь в центр и беспощадно истребляли свежие силы противника. Рассекли когорту на две ещё меньших половины, а те в свою очередь ещё на две доли. Над головами сражающихся летели камни. Каменные снаряды осыпали врага, который стремился тщетно перейти через ров. В дело пошли даже куски известняка.
  Легат пребывал в невероятном волнении. Иной раз в порыве самоотверженности вставал в полный рост на баррикадах, хватаясь за рукоятку меча. Готов был сам ринуться на врага, чтобы рубить.
  Когорта врагов быстро истощилась после нескольких напряжённых минут боя. Оставшийся манипул, бросил оружие, сдался. Более прорваться через горы трупов, дождь камней и ров, никому не удалось.
  Атаки заглохли и прекратились.
  
  Только у крайних ворот неслись нечеловеческие вопли и крики отступающих врагов. Там тоже гибли. Но успех очевиден и обеспечен. Когорты перегруппировались к центральным воротам, схлынув от крайних ворот.
  Небо покрылось тучами. Видимо приближалось время дождя.
  Около двух тысяч воинов потеряли враги у центральных ворот. Тысячи раненных валялись у стен и за стенами. Это были огромные потери. Потери тилканцев у Кантады составляли примерно пехотный манипул и с двадцать раненных. Ни один не попал в плен врага. Пленных санкалийцев оказалось около четырёхсот человек. Неслыханные победы! Воины необычайно воодушевлены этими краткими победами. Легат оставался доволен. После атаки враги вновь дали передышку.
  
  А в это время во вражеском лагере происходили следующие события.
  Царь санкалийцев дважды приезжал на своём гордом коне к военачальникам и с волнением каждый раз ожидал докладов о новых результатах штурма города. Его беспокоили планы Тилкана и любые передвижения войск внутри. Казалось, он предчувствовал дурной исход.
  Всего чего добились, это отважно напасть на все стратегически важные и основные опорные точки города. Самые уязвимые это ворота. Попробовать их, что называется на вкус, цвет и крепость. Главных опорных пунктов подвергнувшихся нападению насчитывалось четыре. Тем самым неслыханно удалось истощить силы двух далеко не последних легионов. Превратить с юга подступы к городу в море крови и трупов. Легионеры гибли каждый миг, будучи или зарублены или сброшены со стен на копья.
  Ворота, однако, оставались неприступны. Ни одни не открыли своих створок. Царь Тагр пребывал в страшном гневе. Военачальники поклялись, что к вечеру всё равно будут любой ценой пировать в храме Великих, пусть даже потеряют половину армии.
  -Крепость падет! - уверял старший генерал: 'Я чувствую, как трещат ворота'.
  И действительно за время передышки были переброшены к стенам ещё два свежих легиона наёмников. Ожидался дождь, но военачальники планировали сильный контрудар по тем же четырём ослабевающем воротам. Больше концентрируя основные силы возле главных ворот. Казалось вот-вот чуть-чуть немного усилий и город будет занят.
  
  То, что запланировано военачальниками Тилкана, уже начинало осуществляться.
  Пять легионов под командой опытного военачальника Полуния двигались к центральным воротам. Так как город огромен, то переход к центру осуществится только спустя три часа с крайних районов. Враг заранее об этом манёвре, конечно, не мог знать и готовился лишь к быстрому штурму или осаде.
  - Осталось слишком мало камней!- сообщил командующий катапультами.
  Кантада тряхнул головой, как бы просыпаясь от сковавшей дремоты. Сказал, чтобы манипул солдат немедля отправлялся на телегах на восточную сторону города к внутренним воротам. там разбирали старые каменные постройки. Да помогут боги, чтобы этот обоз подоспел вовремя с новым каменным запасом.
  Центурион спустился вниз и поведал о делах на вверенном участке. Был один убитый защитник. Стрела врага случайно пронзила его молодой лоб, когда он выглянул из-за каменного зубца.
  Кантада сожалел искренне о каждом погибшем воине и просил, как и прежде, чтобы центурион не вступал в бой.
  - Ваша центурия это мой резерв! - не уставал говорить он: 'Береги воинов!'
  Чуть позже, когда легат сел перекусить с начальниками и центурионами, прибыл помощник легата от крайних ворот.
  - Наша когорта разбита! - возбуждённо произнёс он, запыхавшись: 'Все силы истощены! Если последует новый удар врага - ворота будут сметены и сданы. О, доблестный легат, дай мне когорту, и я буду держаться!'.
  - Сколько воинов у тебя осталось? - спросил между тем Кантада.
  - Один манипул и полцентурии! - отвечал помощник. Я принял командование на себя, так как мой легат погиб сражаясь!
  - Да! Дела плохи! - сочувствовали командующие. Надо помочь!
  - Я дам тебе центурию! Если же дела будут слишком плохи, отошли нового гонца... Я попытаюсь помочь ещё раз. Но помни, мои возможности не безграничны! Может случиться так, что твоя помощь нужна будет здесь!
  Высокий гонец приложил руку к груди и поклонился.
  - Что ты знаешь о других воротах? - спросил легат.
  - Туллурские ворота также подверглись жестокому нападению, но их когорта цела. Две атаки отбиты!
  - Хорошо! Ты можешь идти.
  Минутой позже гонец исчез, увлекая за собой сотню пеших воинов.
  А когда по панцирям и шлемам легионеров забарабанили капли мелкого редкого дождя, трубачи прогремели. Целый легион врагов стекался к главным воротам. Когорты двигались к воротам.
  Ворота были вновь установлены и укреплены на новых петлях, хотя держались не так плотно, как сначала. Если не считать баррикад, мёртвых врагов натащили в одну кучу, таким образом, были обеспечены и организованы такие преграды, как ворота, второй вал мёртвых и до половины забитый трупами ров, который составляло большого труда образовать и поднять наверх на уровень земли, всё, что там накопилось за время атак. Глубина рва сократилась вдвое, а где и на целых десять-пятнадцать футов, но всё-таки ров ещё представлял кое-какую защиту и мог послужить хорошим препятствием.
  Три когорты, поставленные у главных ворот, теперь сократились от пятисот до четыреста, а то и трёхсот человек. С этой силой легат думал продержаться до темноты. Бойцы готовились к бою.
  Враги действовали по известной схеме. В одну минуту треснули и были снесены ворота. Несколько когорт меченосцев ринулись на вал трупов и, овладели им, без особенного труда, продвигаясь вперед по головам убитых товарищей.
  На стены легло около ста пятидесяти лестниц. По ним началось отчаянное движение нескольких манипулов легионеров, вооружённых пиками и копьями. Центурия, находящаяся на верху, вступила в бой. Послышались крики ужаленных стрелами. Раздались удары металла о металл. Сражение разгоралось.
  Когорты, что овладели валом, сразу на некоторое время были остановлены проливным дождём камней. Однако катапульты скоро замолчали, стали редко пускать камни, ставшие вдруг драгоценностью на вес золота.
  Две когорты успешно провели переход и были атакованы двумя когортами тилканцев. Завязалась резня.
  Образовалась ещё одна гора убитых. В одно мгновение пал командующий первой когорты от удара меча, разрубившего шею.
  Пронзены насквозь также три центуриона. Командующий манипулом истекал кровью. Враг хладнокровно с ухмылкой нанёс ему удар в лицо.
  Нельзя сказать о драматической развязке защитников города, если бы Кантада не бросился в ряды сражающихся. Он посчитал, что время для него настало. Меч описывал полные круги над головой. Голос гремел. За полководцем устремились воины последней третьей когорты, что оставалась в резерве, сметая всё на своём пути. Полчища врагов дрогнули. Потом началось в их рядах смятение, а с ним и переросло в бегство.
  - Руби дьяволов! Руби убойный скот!-кричали центурионы.
  Когда когорты врага обратились в бегство, за ними неожиданно выросли другие. Те, что выбегали из ворот, вынуждены развернуться и вновь вступить в бой, так как их ждали там палачи. Приказа отступать не поступало. Бой шёл больше часа. Легат раненный в руку, перенесён в безопасное место. Крики и удары не умолкали ни на секунду. Ряды тилканцев организованно отступали. Огромные количества врагов начали пересекать ров по лестницам и переброшенным мостикам. Легат дал приказ стрелять всем катапультам последними камнями. Неожиданный удар привёл в неописуемый ужас воинов Санкал. Они вновь обратились в бегство. На этот раз палачи не смогли помешать общему отступлению и побежали сами, падая под ноги солдат.
  Последний камень был пущен в тот момент, когда перед рвом не осталось ни одного действующего активно вражеского легионера. Исход для всех был ясен и очевиден.
  
  В это время на стене шло не менее упорное сражение. Сотня воинов схватилась с двумя манипулами врага. Удары были отбиты. Более десяти самых бойких легионеров смогли пленить. Как только атака врагов внизу заглохла и прекратилась, наступило затишье и над воротами.
  Рана легата благополучно перевязана. Он уверенно обходил свои позиции. Больше половины бойцов ранено. Пали три манипула. Двух центурионов и одного командующего не досчитались. Погибли самые смелые. На их места в срочном порядке назначены новые молодые. У катапульт не оказалось ни одного камня. Правда, немного телег камней взято с трупов. Спустившийся вниз центурион представил одиннадцать пленных, передал их оружие и пять своих раненых. Его центурия, состоящая из ста воинов, теперь не превышала семидесяти человек.
  Время клонилось к вечеру. Враги строились у стен для того, чтобы в последний раз атаковать тилканцев. Три легиона стояли перед воротами. Трубачи протрубили сигнал к бою. Легион двинулся к воротам, уже в который раз в этот страшный день.
  Центурион, находившийся на верху, был потрясён и схватился за голову, но не успели враги подойти, как с неизвестного направления врага атаковали легионами Тилкана. На такую неожиданную помощь не рассчитывали. Левый легион увидел перед собой тилканцев и обратился в бегство. Два других ринулись в бой. Завязалась бойня. Наёмники Санкал перемешались с тилканцами. Клещи сомкнулись на горле.
  Целый час шло сражение. Легату сообщили об этом. Он стоял рядом с центурионом и обозревал картину боя под стенами. Горы и горы трупов завалили и залили красную от крови землю.
  Вечерело. Фланги врага были смяты, невзирая на то, что они вмиг растянули линию, дабы не быть окружёнными, отправили спешных гонцов во все стороны.
  Двадцать пять тысяч тилканцев в момент смяли пятнадцать тысяч врагов у главных ворот. Вражеские военачальники оставались потрясены. Никто из них не думал, что защитники могут отважиться выйти из-за стен города и напасть самостоятельно, ведь их в несколько милей на юг и восток охраняла гвардия Тагра.
  Полуний, командовавший легионами, после успешной вылазки вошёл в ворота, встретился с Кантадой. Крепко обнялся и горячо приветствовал его. Разговор шёл недолго. Войска взяли три тысячи пленных, потеряли две своих. Однако войска врага продолжали стекаться к воротам, обеспокоенные неожиданным нападением. Когда военачальники услышали о поражении, они решили всеми силами атаковать Полуния. Четверо ворот, на которые делался особый упор, больше не атаковали. Однако это последнее на сегодняшний день коварное предприятие заглохло само по себе, так и не начавшись. Полуний не принял боя. Благоразумно отступил и укрылся с легионами за стенами.
  На крепость опустилась неожиданная тьма. Тьма спасла Тилкан.
  
  
  
  
  
  
  Глава V.
  ПОСЛАННИК ТЬМЫ.
  
  Ворон улыбнулся и уселся, как ни в чём не бывало, в освободившееся специально для него кресло уже мужчиной средних лет. Высокого, худого, очень престранно, однако, при этом одетого. Обликом никак не вписываясь в окружающую современную постперестроечную эпоху. Некий анахронизм или артефакт.
  Этот человек огляделся, ничего не заметил, поправил не спеша длинные фалды чёрного сюртука.
  Покончив со своим делом, он ещё раз загадочно улыбнулся кому-то в пустоту и попытался усесться в кресло ещё более удобно, полуразвернувшись.
  На его ногах, нельзя не заметить, высоких кожаных сапог с блестящими шпорами. Лицо имеет несколько надменный вид. Подбородок задран вверх. Голубоватые глаза в одно время излучают странный мёртвый блеск и чрезвычайно насмешливы. На нём новый сюртук, с левой стороны коего нацеплена восьмиконечная серебряная звезда, усыпанная бриллиантами, в некотором роде орден, каких в наше время, безусловно, никому не дают, а хранят в музеях за стеклом.
  За воротник заткнут чистый белый бархатный платок.
  Кроме того, в портупее, убранной золотом, торчит эфес настоящей шпаги.
  Волосы, надо полагать не настоящие, всего на всего надет парик, что блестит белизной в искусственных кудряшках, а на затылке собраны в пучок собственные чёрные, как смоль, волосы и зацеплены, таким образом, чёрной же бабочкой. Остальную, а то есть верхнюю часть головы скрывает обшитая густой бахромой треуголка. Всё это придаёт гостю схожесть с бароном Мюнхгаузеном необыкновенную. Странный гость перебрал пальцами правой руки деревянный подлокотник, закинул левую ногу на правую, от чего поколебалось пламя свечи.
  Все эти действия совершены им быстро, точно и непринуждённо, как у себя в кабинете.
  Затаив дыхание, Самоваров ощутил по спине побежавший холодок. Свечи в кухне погасли. Надо полагать, что холод был не только вследствие того, что через открытую форточку завлекался вечерний ветер, а и от страха, который нарастал с каждой минутой внутри юноши. Кровь в жилах бежала быстрей. Сердце стучало, как угорелое и дыхание становилось тяжелей, полновесней и слышней. Борясь со всем этим, Самоваров крепился до невозможности, но ничего не получалось.
  - Всё... Можно и с домом... и с отцом... и с матерью... навсегда проститься. Теперь уже пиши, пропал,- слитно с ним выражало всё его существо и внешний вид в этот момент.
  - Где же хозяин? - между тем спросил этот странный человек в костюме XVII века. - Не может того быть, чтобы я здесь находился в полнейшем одиночестве! Что я вижу? Величайшее творение в растерзанном вандалами виде на полу!
  Голос его прозвучал приятным баритоном. Достаточно плавно. В тоже время послышались тщательно скрываемые железные повелительные не наигранные нотки. Такому человеку всегда легче распоряжаться нежели пресмыкаться.
  - Та-а-а-ам! Та-а-ам! Таам! - в одно горло закаркали противные вороны.
  Совершенно не понимая, что он делает, Самоваров поднялся в полный рост и вышел из своего укрытия, чтобы предстать перед этим гостем.
  Наступила минута тишины. Насмотревшись вдоволь на явление Христа народу, тишину нарушил сам гость.
  - Так-так... Что же вы, Егор Андреич, плохо гостей встречаете?
  Он кашлянул в кулак и, не дождавшись ответа, добавил: По моему разумению, вы были извещены о моём прибытии заранее. Не так ли, любезнейший?
  - Да! - с некоторым усилием подтвердил Самоваров, темнея лицом и держа руки по швам, как провинившийся или нашкодивший гимназист. Тотчас вспомнился текст письма и странные слова бойкого старика возле метеостанции.
  Пламя свечи дрогнуло на лице Егора. Одну половину оттенив, а другую залило красно-малиновым цветом.
  Странный человек вновь кашлянул. Затем достал трубку. Курительная трубка у него была такая знатная. Засунул костлявый палец в отверстие, поковырял, тщательно утрамбовывая табак и поднеся свечку, закурил.
  Дым тотчас распространился по всей большой комнате. Отвратительный дух напоминал запах сжигаемых козлиных рогов.
  Потом дикий смех стал сотрясать всю квартиру. Гость в треуголке откинул голову назад, раскрыл широко рот и пронзительно хохотал, пуская колечки дыма.
  Самоваров ещё более потемнел лицом и перекрестился.
  Странный тип сверкнул глазами на этот жест и, вдруг резко замолчав, стал грызть зубами трубку, как лошадь мундштук, выдыхая маленькими порциями едкий неприятный дым, сплёвывая на пол.
  Молчание тянулось крайне долго и тягостно, пока, наконец, не скрипнул пол под ногами Самоварова, перепуганного насмерть.
  Вороны, облепившие диван и второе кресло, в это время громко закаркали и заговорили между собой.
  - Цыц! - пригрозил их хозяин.
  Гам смолк.
  Тот долго скрипел сидя в кресле, пытаясь принять удобную позу и заговорил, наконец, остановившись взглядом на тёмном окне:
  - Вы имеете честь говорить с первым помощником самого Ту! Тунгусом Перьяславским! Мне было велено встретиться с вами и привести вас к мерзейшему императору нашему Ту. Какая в том надобность, вам будет объявлено только перед входом в сами покои императора. У вас имеются вопросы ко мне?
  Вопроса не последовало.
  Наступило опять тягостное молчание. Он покуривал трубку. Закашлявшись в последний раз, вытряхнул остатки сгоревшего табака с искорками непогасшего огня прямо на ковёр, затоптал ботфортом, засунул выбитую трубку себе в карман сюртука.
  Самоваров не сводил с него взгляда. Вдруг глаза гостя зловеще сверкнули. Он вытянул шею, как жираф, положил руку на эфес шпаги, принюхавшись, совершенно неожиданно встал и скорым порывистым шагом вышел в коридор, скрывшись в темноте.
  Затем гул его шагов раздался в кухне, когда он явился вновь, в его руке находился какой-то скомканный белый лист бумаги.
  При этом электрический свет лился из под люстры во всю мощь.
  - Чем же это вы занимались? Это форменное вредительство! Вы, что, законов не знаете?
  Он злобно поднёс край листа к пламени свечи. Когда пламя захватило за краешек бумажку в руке и поползло к верху, двигаясь по листу, поглощая дюйм за дюймом и начал оставлять после себя лишь черноту и пепел, вполне удовлетворился этим и ехидно заулыбался.
  Самоваров заметил на горящей бумаге печатные буквы. Огонь поглотил весь лист целиком, который тут же бесследно утонул в руке этого типа, как у иллюзиониста кролик в цилиндре.
  - Ну, да ладно - сказал он, хлопнув ладонь о ладонь и вновь сел в кресло.
  Этот незнакомый гость был гораздо выше Самоварова, но по всей вероятности худ. Всё это без труда можно было заключить и приметить, в то время как вырядившийся тип вставал и прогуливался по комнате, как по своему дому. Скорей всего гость нервничал, но сказать это определённо нельзя, возможно это состояние является его нормальным.
  - Присаживайтесь! - тип отбросил по-барски правую руку на всю длину вперёд, делая, таким образом, пригласительный жест.
  'И это в моём собственном доме! Какая наглость!' - успел лишь подумать Самоваров: 'Каков наглец!'
  Вслед за этим жестом неизвестно откуда по центру комнаты образовались из воздуха два глубоких вольтеровских стариннейших кресла, укрытых чёрными чехлами.
  Брови Самоварова взлетели вверх, челюсть отвисла, а молодой гладкий лоб пошёл морщинами от удивления, кончики ушей зашевелились.
  - Прости меня, господи! - проговорил вслух, не заметив этого, Самоваров.
  Слова эти вмиг достигли ушей присутствующего здесь гостя.
  - А вот это... ни при чём! - брезгливо вскрикнул тип, вскочив с кресла, как ужаленный осой и продолжал уже спокойнее, но резко и с расстановкой:
  - Забудьте о нём! Ничего нет благостнее и ужаснее! Это принесёт вам множество несчастий, невзгод, если хотите, разочарований в будущей жизни! Уж поверьте мне, как человеку опытному и многое повидавшему на белом свете! Мной пройден отрезок не в одну сотню лет.
  - Защитник! - продолжал рассуждать сам с собой Тунгус. - Оборони и обереги? А кто Его видел? Никто! Только достойные, избранные, говоришь? Ложь! Если Он всемогущ, Его должен видеть каждый человек хоть раз в жизни! И тогда вера будет повсеместная и обоюдная! Он в людей, а люди в него! Запомни, мальчик! Вся ложь на свете от иконы!
  - Вот и этот у метеостанции... кажется, также говорил! -пробубнил себе под нос Егор.
  Самоваров мгновенно понял, что его услышали, и хотел было оправдать своё поведение. Но от холода застучали зубы. Холодный воздух вечера распространился по всей квартире через открытую форточку и влетел в большую комнату. Голова мучительно заныла.
  - Я-то уж знаю... я знаю, - неслось по квартире голосом странного типа, именуемого Тунгусом.
  - Садитесь! Мы тратим время! Мой летучий экипаж к вашим услугам!- вежливо предложил Тунгус, поигрывая шпагой.
  - Нельзя ли вас попросить... - начал сбиваясь Самоваров, закрывая глаза от боли в черепной коробке, но Тунгус странно улыбнулся, откинул на бок шпагу и совершенно внятно продолжил:
  - Что-нибудь от головной боли? Садитесь в кресло! Вы забудете обо всём на свете! Клянусь! У вас всё пройдёт! Вы в надёжных руках князя!
  Странное признание Тунгуса и это 'клянусь', ни к селу ни к городу, неизвестно зачем добавленное, подействовали.
  Это ничуть не удивило замерзающего на холоде Самоварова с его головной болью. Он, однако, безотлагательно и покорно уселся в чёрное глубокое кресло. Слишком поспешно. Полностью доверяя чёрному спутнику.
  Нужно было знать, прежде всего, что кресло, в которое сел Егор Самоваров, было дьявольское, и садиться в него при любых жизненных обстоятельствах крайне опасно. Этого делать нельзя ни в коем случае! Но на что не решится отчаянный русский человек да ещё в таком молодом возрасте ради того, чтобы заглушить боль.
  Резкая и сквозная боль, как только он сел, улетучилась без всякого остатка.
  - Вот тебе и на! - удивился Самоваров, не веривший ни в психотерапевтов, ни в экстрасенсов, ни в колдовство, потрогав невыносимо явно болевший секунду назад лоб и не мог понять, как это так быстро прошло, а главное сразу, без всяких на то видимых причин.
  - Это всё пустяк! Ловкость рук и никакого обмана, - заверял преспокойно между тем Тунгус и, встав, извлёк, из ножен на боку, свою золочёную шпагу. Затем он не спеша, взялся за острый конец и распахнул шторы у большого окна, что перед балконом, в комнате.
  Потом размахнулся и разом пробил с громом и лязганьем тупым концом в виде эфеса вышеозначенной шпаги хрупкое большое стекло. Оно рассыпалось на мелкие кусочки. Осколки снизу полетели на балкон, а верхние куски стекла покрупнее рухнули, врезавшись в раму, как гильотина.
  - Что же делаете? Ведь этак можно нищими остаться! Вы что же, гражданин, стёкла ломаете? Наши стёкла! Вы их вставляли, чтобы ломать? - заругался, пытаясь встать Самоваров, но было уже слишком поздно, странное кресло ни в какую не отпускало.
  Тунгус не обращая никакого внимания, вновь продолжал рушить ночную тишину, разбивая остальные, уцелевшие стёкла в большом окне. Скоро морозный холодный ветер ворвался в квартиру через эти дыры, поселившись здесь окончательно и навсегда.
  - Злодей! Разбойник! - ещё громче закричал Самоваров, напрягаясь чтобы вскочить с кресла.
  Худой, усмехающийся Тунгус выбил с совершенно спокойным лицом все стёкла большого окна и выдавил рамы наружу. Отчего те полетели вон. Некоторые деревянные обломки на балконный пол.
  Теперь с чувством исполненного долга он дал себе передохнуть. Пот градом лил из-под его белого парика, Тунгус ловко подхватил белый бархатный платок у шеи и обтёрся, отчего пот набух возле и у лба. Белые кудряшки искусственных волос парика намочились.
  Самоваров онемел от ущерба нанесённого этим бессовестнейшим субъектом, появившимся в квартире. Он мог в данный момент лишь разглядывать физиономию наглеца.
  Физиономия не из лучших. Под мокрым париком виднелся помятый, чуть с морщинками лоб, ниже ровные брови, кривоватый длинный нос, а на левой румяной щеке выразительный шрам. Чисто вымытые уши. Хорошо выбритый подбородок, пропитанный даже каким-то пахучим одеколоном. Его голубоватые глаза имели особенность вспыхивать и гореть свечами. Об остальном умолчу, ибо и этого вполне достаточно, чтобы получить представление о том с кем довелось вести беседу Егору Самоварову.
  - Все мы когда-то ошибались, - эти слова гостя долетели до ушей Самоварова. Кажется, они были сказаны вместе с тяжёлым вздохом. Оттого-то дар речи вернулся к молчащему Егору.
  Однако вздыхавший передёрнул худыми плечами и послышался удар шпаги о шпору сапога, он взял серый глиняный горшок с ростком денежного дерева и бойко выбросил его со свистом на улицу.
  Через минуту раздался ощутимый хлопок. Послышалось, как комья земли рассыпались и разлетелись по бетонке и ближайшим кустам.
  Тунгус выглянул в окно, похлопал ладонью о ладонь и сказал: 'Пора! Теперь всё в порядке!'
  Егор хотел этому перечить и попенять, сказать в свою очередь, что как же всё в порядке, если всё в общем-то в беспорядке и ещё что-то о безобразиях.
  - Джек! - вскричал Тунгус, мгновением позже.
  Откуда-то из темноты выскочил маленький карлик с кривыми ногами, облачённый в лакейский камзол. Поклонившись, он вскочил на спинку кресла и заболтал своими короткими ножками.
  Кресла в один миг поднялись в воздух и вылетели на ночную улицу через выбитое окно, задев высокой спинкой верхний край деревянной рамы.
  И вот эдакий престранный экипаж, сопутствуемый стаей чёрных воронов, прорезал крепкий холодный морозный воздух одним из мартовских дней. Вернее ночей.
  Пустое без звёзд небо, печально глядело на уносящуюся жертву.
  Силою интеллектуального ума или же какою-то чёрной магией подвластной только одному ему, Тунгус Перьяславский, блестя глазами, руководил и держал подле себя кресло с перепуганным на смерть в нём Самоваровым на расстоянии менее фута. При этом у юноши шевелились волосы на голове и это далеко не от ветра, а от страха. Самого настоящего. Мало того, его охватил мороз и холод. Казалось ещё немного и он превратится в сосульку. Ведь он не успел одеться, как следует, перед воздушным путешествием над городом. Но то, что он вновь лишился права что-либо говорить и делать, охваченный гипнотическим сном, во время которого всё видел и понимал, говорило само за себя и стало самым страшным для него испытанием сейчас. Это, безусловно, было опять же затеей, всё того же, трижды неладного Перьяславского.
  Не успели они взметнуться на высоту края крыши панельного пятиэтажного дома, как в память врезались ухваченные из поля зрения Самоварова некоторые детали. Врезались и глубоко запали. Это дорога, освещённая наклонившимися телеграфными столбами с фонарями. Ещё побитый горшок, превратившийся в кучку чёрной земли прямо под балконом и возле клумбы, попавшей в слабое освещение около подъезда. В некоторых окнах он приметил горящие яркие электрические огни. И престранно было думать в этот момент, что можно упасть с кресла, ибо оно оставалось без движения, в то время как всё вокруг двигалось, перемещалось, подстраивалось, изгибалось, будто чёрная река текла вокруг множеством разных мелких потоков и ручейков. Нельзя было понять, как они двигаются и как они устроены.
  Внизу промелькнули заснеженные крыши, однако на половину стаявшие и обнажившие свои блестящие участки, крытые шифером, листовым железом, рубероидом, толью, черепицей. Кирпичные трубы гордо торчали над близко установленными антеннами.
  В одно какое-то мгновение кресла оказались уже на достаточно хорошо освещённом главном проспекте имени Ленина, и следовало ожидать, что экипаж отправиться прямиком к реке, но он резко вдруг поднялся вверх и развернувшись, пустился обратно. В обратную сторону.
  На проспекте мелькали слабые огни автомобилей, нёсшихся по чёрной асфальтированной дороге.
  Луна тускло мерцала сверху, превратившись в тонкий и длинный полумесяц.
  Огромная стая ворон, каркавших под самые уши, наконец-то поредела. Основная часть отделилась от экипажа и устремилась в сторону чахлого блёклого парка. Назойливое сопровождение уменьшалось.
  Сильный ветер обдувал неприкрытую голову Самоварова, а мороз щипал щёки.
  Больше Егор Самоваров ничего не видел. Кресло с Тунгусом странно прибавило скорости и скрылось впереди. Но чуть позже оно вновь вынырнуло в двух метрах перед креслом Егора. Он разглядел огромную чёрную спинку вольтеровского кресла, на котором теперь сидела маленькая фигурка карлика Джека и голову накрытую треуголкой с развевающимся за ней шлейфом белым хвостом и черной с блёсткой бабочкой на нём.
  Так продолжалось некоторое время, наконец, Самоваров бросил взгляд вниз и понял, что они находятся над самым старым кладбищем, в противоположной стороне от реки. От могил на этом кладбище шёл фосфорический блеск. Плясали странные неестественные огоньки. Надгробных же плит разглядеть было нельзя. Слишком высоко. Метров пятьдесят, а может к ста.
  Между тем кресло Тунгуса сравнялось с креслом Самоварова.
  - Как вам такая ночная прогулка? Как вам полёт? - усмехнувшись, блеснул глазами Тунгус, повернувшись лицом к испугавшемуся Егору, как будто присел к столу, за которым находился перепуганный юноша, помогая ногами и руками, придвинув поближе кресло, чтобы сесть ближе напротив.
  - А... а... вы... разбойник! - дрогнувшим голосом произнёс отрывисто Егор.
  По еловому и сосновому лесу разнёсся хохот двух весьма престранных лиц. Тунгуса и Джека. Тунгус хохотал громко. Откидывая голову назад, придерживал шпагу. Карлик качал и мотал ногами, тонко заливался весёлым смехом ребёнка, мотая головой, от чего тут же закаркали вороны.
  - Фу, проклятые! - крикнул Тунгус: 'Нигде покоя нет! Брысь!'
  Вороны быстро рассеялись. Поднялись выше в небо. Замахали поспешно чёрными крыльями, удаляясь прочь.
  - Я разбойник? Вы выразились минуту назад именно так, любезный? Я не ослышался? - указывая на себя пальцем, удивлялся, улыбаясь, Тунгус:
  - А знаете ли вы, что сегодня вечером вы лично погубили уникальный предмет? Подлинник! Можно сказать, шедевр! Работу кисти самого Леонардо да Винчи!
  - Неправда! Это была не настоящая картина! Она не настоящая! Откуда ей было взяться в нашем городке? - возмущаясь, бойко заговорил Самоваров, оправдывая свой безумный поступок.
  - А знаете ли вы... - продолжал Тунгус в свойственной одному ему манере: Что было в вашей квартире? Нет? В вашей квартире был обнаружен отрывок из запрещённой книги 'Новый завет'. Не так ли? На ваших глазах он был уничтожен мной, ровно в полночь...
  - В полночь! - повторил детским голосом карлик, как, будто Самоваров мог не услышать этих слов.
  - В полночь... - произнесли губы Самоварова, и он замолчал.
  - Если говорить по существу, то сейчас там абсолютно нет ничего странного. Ваши родители, граф, отдыхают. Никаких свечей, никаких беспорядков с моей стороны, так и с вашей, там не может быть обнаружено. Все стёкла в полной сохранности и на месте. Даже картина, которую вы имели честь превратить в жалкую раму возвращена в музей в целости и неприкосновенности. В парижский Лувр! Далее, у меня есть один вопрос к вам, граф!
  - Почему, вы зовёте меня графом?
  - То есть, как это почему? Вы будущий граф! Который будет иметь не только титул графа, но и некий вес при дворе императора, а также круглое состояние и наследство.
  - А вот это, как раз, неправда! Какой вес и какое наследство? Мои родители совсем не богатые люди. Излишек у нас нет.
  - Что касается правды, то вы обязательно будете графом! Верите вы в это или не верите, это уже определённо не моё дело. Так вот. Вы хорошо слушали свой магнитофон?
  - Да, - с некоторой растерянностью признался Егор, почувствовав приближение подвоха со стороны нечистой силы.
  - И что же? - глаза Тунгуса блеснули в очередной раз, и он по своему обыкновению вытянул шею, ка жирафа и с напряжением ждал ответа.
  Создавалось впечатление, что они сейчас находятся в какой-то тёмной комнате. Можно подняться с кресла и пройти к окну. Стоп! А окна-то и пола-то совсем нет! Под ногами пустота. Ледяной ветер и холод вокруг.
  Ниже, как раз под ними, находится одинокая макушка высоченной и могучей сосны, что так размашисто раскидала свои руки-разветвления с множеством мелких отростков-коготков-веток, что исчезали в лесной тьме.
  Самоваров вытянул шею и опустил глаза вниз, чтобы посмотреть под ноги. Плотно прижался спиной к креслу, что замерло в воздухе без движения и висело, подчиняясь не понятно какому закону физики. А может быть они не на Земле? В какой-то очень похожей параллельной вселенной, но с другими правилами и законами природы. Бр-р-р!
  Вдали у дороги раздалось жужжание. Потом ощутимый грохот и приближение работающего двигателя какого-то большого автомобиля. Полоса сильного ослепительного света резанула по стволам сосен и рядам стоящих вдоль дороги самодельных гаражей, обшитых листами железа. Однако это продолжалось недолго. Мгновенно всё исчезло. Это был проехавший тяжёлый грузовик в сторону противоположную дому Егора.
  - Так что же всё-таки там было сказано? - вновь поинтересовался Тунгус и, засунув руку в карман, извлёк горящую свечку.
  - Я, кажется, что-то упустил. Прослушал.
  Лицо его осветилось, Егор уловил ледяные голубые глаза и запёкшийся шрам.
  Когда тот передал свечу в руки карлика, Самоваров впервые увидел уродливое лицо Джека во всей красе.
  - Мне кажется - начал Самоваров, поглядев на карлика, который послушно двумя руками держал свечку: Что меня просили, вас встретить... Да. И ещё, чтобы я не поднимал паники.
  - Всё это так, - согласился печально Тунгус и положил руку на золоченый клинок в причудливой портупее: 'Но ведь там ещё говорилось...'
  - Анальгин! - подняв указательный палец, детским голосом встрял карлик.
  - Я-а-а... - растянул Егор: 'забыл... Да. Я вспомнил, что там говорилось о таблетках!'
  - Вы не забыли, - заметил вдруг Тунгус: 'Зачем вы их глотали раньше времени?'
  - Что? - удивился Самоваров: 'Как вы об этом узнали? Ведь вас не было тогда? Вы что следили за мной?'
  - Нет. Успокойтесь. Это всё старая привычка. Не даёт покоя, - опустив глаза, произнёс, вздыхая, Тунгус: 'Сколько сейчас время?'
  - Время! - пискнул карлик и быстрым ловким движением выбросил из камзола серебряные карманные часы в виде луковицы на цепочке. Вмиг блеснул светящийся циферблат, Джек торжественно объявил: 'Ровно час, извольте знать'.
  - Так значит, только сейчас начался новый день. Мы ещё успеем... А ну, залётные! - пролетел по лесу звучный, здоровый и громкий голос Тунгуса. И экипаж, состоящий из двух кресел, пустился вскачь, как сумасшедший.
  Свечка в маленьких упрямых жилистых руках карлика потухла. Самоваров уже больше ничего не видел. Кроме, бешено бегущего под ногами и убегающего, чёрт знает куда, города. Со своими сараями, гаражами, складами, кладбищами, парками, памятниками, домами, киосками, скверами, скамейками, улицами, проспектами, прохожими, котами, собаками, переулками и магазинами.
  
  
  
  
  
  
  
  Глава VI.
  ЧТО ПОТОМ.
  
  Ему показалось, что он уснул. Егор открыл глаз только тогда, когда внизу стелился блестящий гладкий чёрный асфальт и горели на всех столбах фонари. Серебряная река тянулась с левой стороны, уходя в море и теряясь где-то далеко за горизонтом.
  - Кажется, тут - пискнул карлик.
  Тунгус ничего не сказал.
  Завернув вправо, странный экипаж из двух кресел очень быстро неестественно устремился по главному проспекту, ухнув как с американской горки, затем миновал ряд стоящих многоэтажек, залетел во двор одного из домов.
  По немому повелительному жесту вольтеровские кресла нырнули в чуть различающиеся сверху густые темные пятна зарослей в виде кустов с высоты крыши и вынырнули у какого-то многоэтажного дома перед самым окном на первом этаже. Спуск с высоты был слишком резким и пугающим. От такого переживания Егор сразу пришёл в себя. Тряхнуло прилично, но из кресла он не выпал, словно был пристёгнут невидимыми ремнями безопасности.
   - Здесь? - спросил Тунгус Егора, сверкая глазами, как кошка в темноте.
   - Что-что? - удивился Самоваров, не понимая, о чём идёт речь. Сжавшись от страха и холода, стучал зубами.
  - Ну, что-что? - передразнил Перьяславский. Это у вас надо спросить, что?
  Остановка была не случайной. Обусловлена тем, что первые полчаса-час нахождения Егора в аду у него будет обязательно зверски трещать голова, как объяснил Тунгус. Требуется морфий или, в крайнем случае, банальный анальгин. Всего десять таблеток анальгина растворённых в стакане с водой в корне исправят ситуацию. Всё как рукой снимет.
  Но не успел Самоваров возмутиться, ведь на это он не договаривался, как Тунгус извлёк шпагу и старым проверенным способом, разбил стекло.
  Егору осталось принять на веру. Несколько попыток спрыгнуть невзначай с кресла не увенчались успехом.
  Одним резким мастерским выпадом проводник в ад угодил остриём холодного оружия в нижнюю часть, сочтя это место почему-то самым слабым в окне, как будто демонстрировал урок фехтования деревенскому недоучке и метился в манекен. Правильный укол прямо в сердце противника удался.
  - Что сейчас будет? - подумал, закрыв глаза Самоваров перед самым ударом, как только Перьяславский отвёл плечо назад.
  - Ничего не будет, - ответил спокойно Тунгус и завершил дело.
  Два кресла висели напротив окна в метре-полтора от земли, касаясь ножками верхушек тесно уснувших на зиму кустов шиповника и розы.
  Большое окно в ответ жалобно звякнуло и рассыпалось, как петарда искрами, на сотни кусков. Ни Тунгус ни Егор не пострадали, что касается Джека - он исчез со спинки. На самом деле ловко переполз со спинки кресла за спину Тунгуса и теперь вполне довольный, устроившись, потирал руки, предвкушая неизбежную экзекуцию шпицрутенами.
  Однако в квартире никто не проснулся, не поднялся крик, которого так боялся наш герой. Странно! Неужели никто не слышал? Там было темно и пусто.
   Тунгус невозмутимо поддел лезвием шпаги, легко выдернул и извлёк своим уникальным способом всю деревянную раму снизу, освобождённую от тяжёлого двойного стекла. Сорвал провода не сработавшей сигнализации и кинул в кусты.
  Теперь сбоку дома зияла пустая чёрная дыра.
  Сейчас же виновник влетел вовнутрь пустого проёма, увлекая и Самоварова.
  Когда помещение резко осветил электрический свет, Самоваров зажмурился. Спустя минуту увидел, что это вовсе не квартира, а магазин. Честно говоря, это была аптека.
  Размещалось аптечное заведение прямо на первом этаже жилого пятиэтажного кирпичного дома. Вход вынесен специально с противоположной стороны отдельным подъездом.
  Кресла Вольтера замерли на самой середине торгового зала. С правого края стояли остеклённые витрины, за стеклом которых находились всякие медицинские препараты и товары. Среди них тюбики. Скальпели различной величины и длины. Футляры для очков. Зубные щётки и ковырялки. Градусники, шприцы, упаковки ампул, рулоны ваты, упаковки с бинтами, разноцветные жгуты. Пустые металлические пробирки, мази в железных коробочках со змеиными ядами и вазелином, картонные коробочки с длинными иностранными названиями. Всевозможные кислоты в пузырьках и составы успокоительных капель. Более всего, бросалась в глаза аскорбиновая кислота в стеклянной баночке. Бутылочки красноватого стекла. Синие с чёрными наклейками. Где имелись, среди всего прочего, жёлтые круглые витаминки. Вкус детства. Там же находился целый ряд всяких очков различных форм, увеличительных стёкол и луп. За прилавком возвышались большие металлические шкафы-холодильники, забитые подобными коробками из-под таблеток, похожие на громоздкие сейфы.
  Свет лился из трёх ламп накрытых невзрачной люстрой в виде шариков.
  - Что вы так смотрите? - непритворно удивился Тунгус, закинув ногу на ногу, усмехнулся и продолжал укоризненно: 'По вашей забывчивости и рассеянности мне пришлось завернуть в первый аптечный пункт, чтобы прибыть к провизору лично. Сейчас он появится'.
   - Какой провизор?
  - Птьфу! Кто из нас учился в школе и, кажется, закончил. С вами, Егор Андреевич, с ума можно сойти. Провизор - аптечный работник-фармацевт высшей квалификации, имеющий высшее фармацевтическое образование, - не без удовольствия пояснил Тунгус.
   В глазах потемнело. Пол павильона провалился. Вновь настала темнота. На белой стене поплыли кадры грандиозного фильма, похоже на какое-то древнее панорамное сражение при взятии и осаде города. Светопреставление. Внезапно галлюцинации, ожившие на полминуты, пропали.
   Самоварова тряхнуло и вернуло. Он увидел перед собой незнакомца.
   Вид его смешон. Сам незнакомец необычайно толст. Лицо более, чем удивлено. Заплывшие глаза округлились, стали как биллиардные шары с едва уловимой чёрной точкой по центру. Над толстой бычьей шеей три подбородка. Поседевшие волосы чуть всклочены и встали дыбом. Рот раскрыт.
  Одет гражданин ещё более смешно. На нём розовые женские кальсоны, толстый отвисший барабаном живот выпирает из-под дырявой в нескольких местах майки. Руки толстые, оплыли жиром, без локтей, с распухшими некрасивыми пальцами в виде сосисок.
  Видимо, Тунгус его вызволил прямо с кровати.
   Непонимающие глаза, между тем, остановились на карлике, который от души заливался детским смехом и выглядывал из-за спины каменного посетителя. Новоприбывший считал не без основания того главным виновником, разыгравшейся здесь трагикомической сцены.
   Тунгус, как военный офицер, вскочил с кресла, вытянулся в струнку, как перед экзекуцией палач, прошагал к незнакомцу, выхватил на ходу тонкую шпагу, приставил её к дёргающемуся кадыку толстяка.
   Толстый незнакомец преобразился в отвратительную животную массу. Стал так мерзопакостно жалок, что кадык, которого едва впервые за всю жизнь коснулся стальной холод, истерически задёргался. Провизор бледный как полотно, стоя босиком на полу, сразу упал на колени.
   - Это как понимать? - гаркнул Тунгус не своим голосом. Он был страшен.
   - Не убивайте! Не убивайте! - захлёбываясь, чуть не плача умолял толстяк, выставляя перед собой руки.
   - Это как понимать? - вновь крикнул Тунгус и, обидно подопнул под пятую точку толстяка ногой, отошёл в сторону.
   - Я умоляю вас! Берите всё! Только не убивайте! - Толстый резво уцепился за сапог Тунгуса. Егор не без отвращения заметил, как тот потом жадно целовал длинное голенище ботфорта. Тунгус с насмешкой у губ упивался своей властью. Наконец, ему это надоело, он стряхнул аптекаря, как комара.
   Самоварову эта сцена была весьма гадка. В своей жизни он впервые видел человека, который так низко пал и другого человека, кто умел так упиваться этим.
   - Молчать! Прекратить визг! - заорал Тунгус.
   Толстяк смолк. Бледнота его побелела, как снег.
   - За такую работу я мог бы подставить твою жирную шею под гильотину! Чуешь, что это такое, паршивец! Ты должен обеспечивать людей лекарствами, так? А не сеять разврат, негодный! Не потерплю!
  Толстяк остолбенел.
   Самоваров очнулся от последней фразы. Ему вдруг совершенно неожиданно вспомнилось из произведения школьной программы по литературе: 'Градоначальник безмолвно обошёл ряды чиновных архистратигов, сверкнул глазами, произнёс: Не потерплю! и скрылся в кабинет. Чиновники остолбенели; за ними остолбенели и обыватели'.
   Ну, полно, благородный читатель. Это была 'История одного города'. Причем, чьи фразы, чей напор логики, мысли, непостижимость, вседозволенность и благородство. Да. Это был 'Органчик', который выплыл наружу из великого гениальнейшего ума Салтыкова-Щедрина Михаила Евграфовича.
   - Не потерплю! - прогремел между тем Тунгус, сверкнув глазами и пройдя к окну. Всем, повторяя старинного градоначальника и ни в чём не желающий ему уступать.
   Самоваров вновь пришёл в себя, от того как точно угадал настроение и предсказал эту минуту. Увидел вновь замершего толстяка с открытым ртом, умоляющего о пощаде.
   - В ваши обязанности входит помогать умирающим и больным, так? И что ж это вы вытворяете? Какое бесстыдство! Какой мрак! А что если человек вот-вот умрёт, а вы, видите ли, хотите утолить свою похоть! Нашёл молодку на тридцать лет моложе и забавляется! Мерзавец! Жалкий-жалкий дон-жуанишка! Негодяй! Пациент скончается от нехватки препаратов навалом наваленных в твоей аптеке! Вина за смерть ляжет на тебя, сукин ты сын! Живо! Принести мне пачку анальгина! Вот оттуда! - приказал Тунгус.
   Толстяк, сбиваясь, бойко побежал к большим картонным коробкам с анальгином. Он несколько раз на глазах у всех споткнулся, упал и растянулся на полу торгового зала, затем встал.
  В высшей мере концерт! Браво! Бесподобно!
  От невероятной натуги розовые кальсоны толстяка, и без того натянутые с усилием, в сильную обтяжку, вдруг лопнули сзади по шву. Белые половинки вывалились наружу. Незнакомец оказался в таком уничижительном положении, что и представить себе нельзя.
  Сбиваясь, тяжёлый провизор притащил полную коробку анальгина, не обращая внимания на порчу кальсон. При этом только стыдливо и притворно улыбаясь.
   Однако другие напротив эти изменения в нижнем белье провизора очень хорошо заметили и разглядели. Спасало только то, что он стоял теперь лицом, а не задом.
   - Нахал! - снова вдруг вскричал Тунгус и легко выбил коробку из дрожащих рук толстяка, нанеся ему пощёчину. Тот, ползая на коленках с порванными кальсонами, хватал пачки и собирал.
   Теперь уже отвернулся Егор. Джек продолжал хихикать, сидя в кресле и болтая ногами, хлопать в ладоши.
   - Я просил одну пачку! Всего одну! Сколько можно повторять!
  - Э-э-э! В-в-в-о-о-от!
   - Что? Ты вдруг разучился говорить! Первобытный болван!
  Толстяк стал издавать неведомые звуки, как будто и не умел никогда говорить, подавая с большой аккуратностью в двух руках одну пачку анальгина за другой, сдув специально и предварительно с неё пыль, обтер бережно рукой, погладил сверху дрожащей ладонью, пока не притронулась идеально чистая и белая рука Тунгуса.
   - Вон! - брезгливо глянул и небрежно выхватил третью по счёту пачку таблеток, крикнул Тунгус. Провизор вздрогнул, но не только от раздражённого крика ночного покупателя, он и не думал о том, чтобы взять с этого господина деньги, а готов был приложить к пачке таблеток весь магазин даром. Толстяк ещё раз улыбнулся и в дырявой майке и лопнувших кальсонах метнулся за спину, встал на подоконник и бойко выпрыгнул из окна, ни сколько не заботясь о своём внешнем виде и приземлении на той стороне. Раздался жуткий треск. Как жирный кабан, беглец бухнул и помял кусты шиповника.
  Замечу, была глухая тёмная морозная ночь. Высыпали звезды на небе. В такую погоду добрый хозяин и собаку на улицу не выгонит.
  Тунгус подошёл к окну. С улицы хорошо заметна худая фигура в свете электричества. Провизор, глядя умильно снизу вверх на появившегося в пустом проёме окна лжепокупателя Тунгуса, принялся истово кланяться, как на языческое божество. Затем выбрался, как зверь, из чахлых кустов примятого шиповника, шумно фыркнул. Ступая широко босыми ногами на мартовский холодный снег, держал голову вверх, не глядя себе под ноги и не обращая внимания ни на что более. Своим видом распугал котов и бродячих собак.
  Даже когда убегал, аптекарь не переставал оглядываться назад. Без остановки кланялся, замечая, что за ним всё ещё смотрят, а возможно ждал какого-то знака или сигнала свыше. Небеса не разверзлись. Толстяк бежал сначала задом, пока не упал, всё быстрее и быстрее. Увеличив разрыв, понял, что бежать так крайне неудобно, повернулся и тогда засверкал белой пухлой задницей, чем порадовал наблюдателя.
  Отсутствие на лице всяких посторонних мыслей, вроде того, как он - провизор высшей квалификации, пойдёт в таком виде по городу, как встретит прохожих или знакомых, как найдёт свой подъезд, будет подниматься по лестнице, как войдёт в квартиру, чем объяснит свою внезапную пропажу молодой любовнице. Между тем жалкий вид забавлял только наблюдателя, вызывая мимолётную усмешку у всех прочих. Что творилось внутри у беглеца - никто никогда не узнает. Ведь это мелочи жизни.
  Егор не мог видеть всю трогательную сцену расставания от начала до конца, но ему были хорошо известны обстоятельства, он не вставал с кресла, а был весьма и весьма скромен и благодарен, что такого с ним произойти не может.
  - А вдруг он что-нибудь себе отморозит! Заболеет! - спохватился Самоваров.
  - Ну и хорошо! - мягко обратился Тунгус к Егору, засовывая анальгин в карман сюртука. - А вам, ваше сиятельство, что за дело?
  - А-а-а? - начал было Самоваров удивлённый и потрясённый проделками и ответом Тунгуса.
   - И никаких а, Егор Андреич! Нам пора!
   Всунув победный клинок в портупею, Тунгус сел в кресло. Джек занял своё место на спинке.
   Помещение аптеки скоро заполнилось окончательно ночным холодом. Делать здесь уже нечего. Оставленный ими беспорядок на полу ни сколько не беспокоил ночных посетителей.
  Когда свет самопроизвольно выключился, экипаж из двух кресел вылетел в разбитое окно на улицу. Аптекарь, видать, сбежал далеко, бесследно утонул в ночи и след его пропал.
  Кресло Егора, между тем, как на привязи, без его воли, как вагон за паровозом, слепо следовало за тёмным проводником, отставая всего каких-нибудь несколько футов и не ниже, как на уровне окон первых этажей. Пару резких поворотов и кавалькада выбралась из глухого колодца внутри тесно стоящих пятиэтажек на проспект.
  Город спал мёртвым сном. Чудовищный ветер на высоте более сотни метров завивался в воронку и завывал, затягивая внутрь на гигантскую высоту.
  Только что были окна. Раз. И на тебе! Серые крыши пятиэтажек. Затем крыши удалились на столько, что превратились в маленькие бледные прямоугольники и коробки, расставленные в ряд вдоль главного проспекта.
  Самоваров очень скоро так сильно замерз на высоте, что потерял всякое ощущение места и времени. Зуб на зуб не попадал. Руки и ноги одеревенели. Сначала ему стало дико холодно, затем он почувствовал, что превращается в ледышку с ног до головы. Егор понял, что он или смертельно простудится, схватит воспаление легких или умрет. Не то и не другое.
  Тунгус появился вовремя.
  - Терпи! - услышал Егор рядом. Скоро будет жарко, раз сейчас холодно!
  - Я же околею, - еле шевеля обмороженными губами и языком, проговорил с усилием Егор.
  - Терпи, ваше сиятельство! Терпи! -прокричал в уши Перьяславский.
  Дикий холод достаточно быстро перешел в лёгкую прохладу. Ещё пару минут и телу потеплело. Всё вмиг унеслось и пропало. Стало сладко и уютно. Ветер угомонился. Некоторое время он ещё сопротивлялся.
  Егор наслаждался безветренным полётом.
  По длинным асфальтированным жилам города теперь уже никто не спешил. Ночь даётся человеку для сна. Сон это его зеркальное отображение яви. Только во сне каждый человек чувствует себя более или менее свободным. Для кого как. Сон есть то, что было, будет, умрёт и восстанет из пепла, когда мы умрём. Сны материальны, также как мысли. Каждый сон записывается в матрицу вселенной. Хочется в это верить.
   Именно этого ждал Самоваров. Глаза слепило, голову клонило. С каждым моментом становилось уютнее и приятно прохладнее в глубоком кресле. Затуманенные ленивые зрачки скрылись за покровом век. Юноша даже не заметил этого. Через мгновение Самоваров отключился. В голове всё смешалось, потянулось длинной красивой незабываемой цепочкой каких-то далёких приятных воспоминаний, перемешанных с выдумками. Нить жизни казалась ему бесконечной. Вселенная маленьким земным флигелем, где и развернуться, по настоящему, нет места.
   - Мама, прости! Может быть, я был перед тобой в чём-нибудь виноват? Я не хотел ничего плохого. Поверь, - говорил во сне Самоваров и вдруг... услышал громкий свой собственный храп. Отчего дёрнулись веки, и он проснулся.
   - Где я? - испугался Самоваров и разглядел только тьму и маленький полумесяц луны. Он хотел встать, но брыкнув ногой, почувствовал, что под ногами ничего нет. Чуть позже он вспомнил. Вспомнил всё и испугался. Он всё ещё на высоте.
   - Эй, товарищ Перьяславль Залесский! - крикнул он, едва вспомнив, как назвался странно одетый человек, но никого рядом не было. Вся предыдущая сцена в аптеке казалась ему не больше сна.
   Кресло неслось так стремительно, что, наверное, уже забиралось выше облаков.
   - Как? Они бросили меня! - вслух произнёс пробудившийся Самоваров и испугался ещё больше. Ему уже не было так зверски холодно, но руки и ноги были ватными от страха.
   Не-ет! Нет! Я не хочу! Остановись! Прошу, остановись. Там... Мне нужно домой! Проклятое кресло! Мерзавец! Мне нельзя просто так умирать! Что мне делать? ...А-а-а-а! Помоги-и-и-и-те!
   Он испугался. Страх охватил все части тела. Оставалось лишь прыгнуть. Как-то сразу узник кресла почувствовал свою полную свободу. Так легко и свободно. Движения ничто не стесняло. Он мог встать в кресле. Мог сесть, как угодно. Боком или прямо. Задом наперёд или кверху ногами. Он вновь стал хозяином своей судьбы и полноценным обладателем собственного тела.
  Самоваров очень боялся смерти. Прошло больше пяти минут, как он проснулся.
  Тогда пусть смерть! Пусть! Мне не страшно! Уже не страшно! Страшно только в самом начале переступать черту жизни! Все мы смертны! Да-да! Надо помнить, что смерть как избавление! Я прыгну!
  Ощущение какой-то пустоты вокруг сбивало его с толку. Земли уже не было под ногами, как и неба над головой. Странная пугающая тишина другого мира баюкала и успокаивала нервы.
  Как только он подавался вперёд, кровь леденела в жилах. В висках стучало. Из-под волос на лоб выкатывались капли пота и попадали в уши. Но мысли подталкивали к действию.
  - Да пропади ты пропадом, дьявол! - вскричал Самоваров: 'Жизнь это мрак. Я умру... Я не хочу! Умру! Только для того, чтобы умереть и ничего не видеть! Только для того, чтобы обрести вечную жизнь!'
  Онемевшие руки ещё долго настырно держались за подлокотники кресла. Когда деревянные пальцы разжались, он прыгнул.
  Кресло дико сорвалось вниз без седока, как лошадь за хозяином. Напоследок хлопнуло обивкой, как подрезанными крыльями, безвольно падая в пропасть, влекомое воздушным потоком. Сердце стукнуло, как пистолетный выстрел. Схватило дух, разорвавшись в пространстве. Самоубийца перевернулся головой вниз и начал беспомощно кувыркаться и барахтаться.
  Когда Егор снова проснулся, было светло.
  С сознанием головная острая боль разрезала мозг вдоль и пополам. Началось! Боль разделила на два пылающих полушария, и нарастая от атома с каждой секундой с каждой стороны, с силой взорвалась в области затылочной части, перекатившись туда переполненным пузырём. Самоваров с диким воплем завыл, схватившись за голову. Казалось, что сосуды головного мозга внезапно лопнули или на голову сверху поставили столитровый каменный кувшин.
  - Аааааааааааааааааа!
  Ему хватило силы воли, сжав зубы, поднять голову, как человеку разбитому параличом, выдохнуть и сесть. И тотчас под рукой заметил краем воспалённого глаза гранёный стакан с чем-то прозрачным(сомневаться не приходилось в том, что там может быть нечто, кроме воды) и пачка таблеток рядом с одеждой, свидетельствовали о мудрой заготовке вчерашнего проводника в неизвестность.
  Одна навязчивая мысль до самого конца не давала теперь покоя сквозь боль, какую он всячески пытался от себя отогнать.
  Очень кстати вспомнились моментально спасительные слова о рецепте от головной боли от Тунгуса. Инцидент в аптеке выступил на первый план и перепуганный без оглядки несчастный провизор, покорно принявший свою судьбу.
  Надо ли говорить о том, что в стакан немедленно полетели таблетки из бумажной упаковки. С каждым новым глотком состояние подопытного улучшалось. Стакан быстро опустел.
  Егор вновь лёг на спину, чтобы окончательно восстановиться.
  Он лежал в маленькой комнате с пустым без рамы и стекла высоким окном. Лежал в мягкой белой и чистой широкой постели, почти как на больничной койке. С той только разницей, что данное ложе сильно отличалось размерами от скромного койко-места в какой-нибудь рядовой поликлинике. По пятке пробегал холод. Это задувал ветер.
  Комната, где проснулся Самоваров, казалась очень странной. Очевидно, это были каменные стены какого-то каземата или помещения наверху в башне, но с большим окном справа.
  Обычные повседневные рубашка и брюки лежали под трусами и майкой на спинке высокого вольтеровского кресла, как и вчера затянутого мятым чёрным чехлом. С креслом ничего не случилось. Егор хорошо припомнил злополучный вчерашний день. С досадной горечью подумал и неожиданно произнёс слетевшие с губ слова: 'Разве я не разбился? '
  После таблеток состояние вполне позволяло мыслить здраво. Больше голова не болела. Удивительное дело!
  Комната эта действительно более, чем необычная. Мало того, что в ней отсутствовала всякая мебель, кроме летающего кресла и широкой старинной кровати из красного дерева по центру.
  Самоваров, откинул одеяло и простыни, сел и посмотрел вниз.
  Широкая кровать с открытым пологом имеет толстые витые изогнутые плавно под древнюю старину ножки. С интересом пощупал рукой. Гладкая покрытая лаком поверхность с ловко вырезанными волнами в стиле барокко переходила в звериные кошачьи лапы.
  Когда Самоваров обратился к изголовью, стало понятно, какому крупному животному могут принадлежать эти мощные лапы.
  Издали казалось, что это лежит, зарывшийся в перины и пуховые подушки, лев. На спине, кроме многочисленных кружевных перин и подушек, имеется толстое ватное одеяло из другого мира.
  Огромная голова с пышной гривой.
  Пол из больших каменных плит абсолютно ничем не накрыт. Строго каменный таящий в себе холод. Кроме того, высокие потолки также каменные. Под самым потолком никаких признаков люстры или чего-нибудь примитивного для освещения в тёмное время суток.
  Первая мысль. Неужели здесь никогда не бывает темно?
   Проснувшись в такой комнате однажды, всякий почувствовал бы и ощутил атмосферу древних замков средневековья, где-нибудь на рубежах пятнадцатого, а может быть и двенадцатого-тринадцатого века. И не ошибся бы.
  Это признание являлось справедливым.
   Таким образом, осмотрев каждый угол, Самоваров, пришёл к тому же выводу. Он находится в башне средневекового замка. С чем себя и поздравил. Решил перво-наперво обуться и одеться. Ходить босому по каменному полу вредно для здоровья, особенно человеку неподготовленному к таким испытаниям.
  Собственное голое тело его шокировало. Благо было во что. Нижнее бельё здесь. Трусы и майка. Всё на низком столике-тумбе.
  Одеваясь, он заметил ещё кое-что.
  Столик или тумбочка справа оказались кованым сундуком с навесным замком.
  Также обувь его чем-то почищена и отдраена. Вопреки всем самоваровским правилам, она блестела. Брюки, кажется, вовсе не изменились после вчерашнего бурного дня и вечера, а особенно ночки, а вот у клетчатой рубахи, на которой был оторван левый нагрудный карман, оказалось как по волшебству оба кармана на месте. Стало быть, пришили.
  Одевание, что удалось ему крайне быстро, и обувание заняло совсем немного времени.
  Удивило другое. В левом отсутствовавшем кармане нашлась зелёная пластмассовая расческа, без единого обломанного зубчика, с вырезкой: цена 30 копеек.
  Ощутив в полной мере на ногах тяжёлые ботинки, почувствовав рубашку с брюками, как вторую кожу на теле, Самоваров аккуратно расчесался всё той же зелёной расчёской и принялся внимательнее знакомиться с пока ещё незнакомой средой. В тёмном углу, куда лучи солнца практически не попадали из-за отдалённости от оконного проёма, Самоваров крайне чётко различил дверь старинного типа, очень широкую, низкую, оббитую железом и снабжённую вместо обычной ручки кольцом, изрядно проржавевшем. Несмотря на усилия, дверь не пожелала раскрыться, не в ту не в другую сторону. Такое впечатление, что дверь не открывалась лет сто.
   - Чёрт с ней! - подумал Самоваров.
   Егор подошёл к залитому солнечным светом участку перед окном и попытался выглянуть. Посмотреть вниз не получилось из-за толщины стены. Тогда сел на каменный подоконник, взглянул вновь.
  Как только он увидел следующее, обмер. Там внизу плыли молочно-белые облака, похожие на невесть что и скрывали от глаз белым туманом уже далёкую для Самоварова землю с высоты башенки. Всё кругом было белым и воздушным, как будто башня или замок летает в воздухе. Сверху ослепительно дразнило лучами солнце. Принуждая сужать веки и доверяться слепому инстинкту. Солнечный свет сопутствовал на каждом шагу возле каменного проёма, куда бы не развернулся.
   - Что ж это такое? - всплеснул руками Егор и спрыгнул с подоконника: 'Если есть такой замок, что выше облаков, то он только в сказках. Если есть такие горы, что выше облака и такие, что скрывают горы, то они только в раю. И если тут человек может жить, то верно он небожитель. А здесь... Нет, позвольте! Меня не обманешь! Не проведёшь! Туман!
  'Это должно быть облачный туман!' - заключил Самоваров рассуждения, сам до конца не понимая, какой он ещё выдумал туман, да к тому ж облачный. В природе таких не существует. Однако это не успокоило, хотя предрасполагало к спокойствию. Он даже ещё раз дёрнул дверь, обошёл вдоль и поперёк маленькую сверхстранную комнатку, задавая себе один и тот же вопрос несколько раз: И что теперь?
   Навязываются выводы. Уж, коль скоро его смогли спасти, значит, это, в большинстве случаев, всё, что он мог тогда ощущать и видеть в полёте, абсолютный обман зрения. Так как по всем законам, если бы он прыгнул с такой высоты по-настоящему, то обязательно разбился бы вдребезги, не оставив ни единой косточки целой. Место самоубийства должно быть залитым кровью, а бездыханное тело лежать в морге на столе. Однако этого не произошло. Значит, пока он спал, его доставили сюда, где по всей видимости снимают фильм про рыцарей, именно для этого и создана вся эта реалистичная атмосфера и обстановка. Громоздкий павильон вмещает в себя этот замок. Но где же люди? Или хотя бы те, кто его вчера так правдоподобно разыграл?
  - Какая ерунда! - передёрнул плечами Самоваров: 'Как только в голову лезет? Но что действительно интересно, я абсолютно не знаю, где я нахожусь в данный момент!'
  Такой ход мыслей был внезапно оборван, в животе что-то буркнуло, неприятно лизнуло пустой желудок и, сося изнутри, забурчало так, что достигло ушей.
   - О-о-о, проклятье! - охнул Самоваров: 'Вот, что значит, не есть, посчитай, целый день! Помру я от такой диеты!'
  Он хотел перекреститься, но непонятное движение в воздухе сковало руку, глубоко по-старчески вздохнул, не придав этому явлению никакого значения, лёг в одежде и ботинках на чистые перины и покрывала, отдался размышлениям о еде. О пище насущной!
  Кабы мне дали сейчас парочку сосисок! Горяченьких блинчиков да кабы лимонадику, то я бы был весьма доволен за спасение своё от голодной смерти. А вот, кабы была моя милость за каким-нибудь сейчас длиннющим царским столом, то беспременно отведал бы жареного поросёнка, кваску холодненького! Пожалуй, рыбки там, осетра или сёмги, обсыпанной аппетитно зеленью, а ещё копченого палтуса с вялеными окуньками. Или паштет, как его ещё там называют... Икра! Размечтался!
  Странная дверь в тёмном углу заскрипела. Так отвратительно запела проржавевшими суставами, распахиваясь, что даже Самоваров поёжился и поморщился. В щель приоткрытой наполовину двери проскочило что-то маленькое и тёмное, юркое и проворное. Потом как-то согнулось пополам, очутившись возле изголовья, превратилось в человечка с плешивой головой в белых перчатках и блестящем лакейском камзоле, отороченном золотой тесьмой. Это был Джек.
  Он почтительно улыбнулся, сложил руки, поклонился, пискляво, но торжественно произнёс, явно напоминая конферансье, представляющего перед выходом на сцену актёра или певца с подготовленным для публики номером: 'Тунгус Перьяславский!'
   'Ага! Таки вспомнили!' - подумал, хмурясь, Егор: 'Да теперь у вас голубчики ничего не получиться! Я злопамятный! Так что доставляйте прямиком домой без всяких всяких! Я тоже, между прочим, человек, и кушать, понимаете ли нет, хочу! Не то слово! Я настоятельно требую!'
  Ровно через минуту, в каменный мешок вошёл Тунгус.
  Самоваров узнал лицо с характерным шрамом. Покосившись глазом, демонстративно отвернулся от него к стенке с окном.
  Перьяславский всё в том же мундире с позолоченным клинком в портупее. Заметив перемену настроения гостя, нисколько не смутился, напротив приветливо провозгласил: 'С добрым утром, ваше сиятельство, Егор Андреич и Добро пожаловать в ад!'
  Самые жуткие опасения начали сбываться. Наступила минутная заминка.
  - Никакой я вам не Егор Андреич и не ваше сиятельство, уж простите меня великодушно! - капризно бросил Самоваров, явившемуся гостю. И постарайтесь сиюминутно же исполнить следующее! Доставить меня на дом!
   - Ну, уж таки на дом! - изумился Тунгус, присаживаясь в вольтеровское кресло.
   - Во-первых, что вам от меня надо? Я имею, в конце концов, и свои личные дела. И попрошу никогда больше не вмешиваться в мою жизнь! Вы меня выкрали!
  - Cерьёзно? Знаете, что я скажу? - перебил Тунгус, закидывая ногу на ногу. - Лучшего в мире места, чем здесь, вы не найдёте! Нужны вы нам для очень важного дела! Если бы не надобность, ни за чтобы никогда бы не поволок особенно такое сокровище, как вы, Егор Андреевич, за тридевять земель! Исполните для нас это дело и тогда можете просить, что захотите! Ну, так как? Будем партнёрами?
  Самоваров криво усмехнулся, подумал: 'Ага! Хоть смогу пожелать поскорее домой!'
  - Что это за дело?
   - А вот этого до поры до времени знать не положено! Особенно вам! Передавать эти сведения под страхом смертной казни мне не дозволено! Я пришёл, чтобы пригласить вас к нашему утреннему столу. Ведь вы, вероятно, проголодались?
  'Как узнал?' - заметался на кровати Егор, но спрашивать об этом не стал, вместо этого сел на кровать и спросил.
   - Вы сказали мне, добро пожаловать в ад! Это ад?
  - Ад, - почему-то обиделся Перьяславский.
  - Признаться, я это место себе как-то по-другому, что ли, представлял. Рад, что ошибся.
  - А вы ваше сиятельство ждёте кипящих котлов? И верно грешников в них?
  - Ээээ! Нет!
  - Головка-то прошла! Верно? Они есть! Я вас уверяю! А это только парадная внешняя, так сказать, ширма! Фасад здания!
  - Не представляю, что я тут буду делать?
  - На счёт этого, граф, не беспокойтесь! Я вот тут должен вам передать письмо от вашей же маменьки!
  Тунгус извлёк конверт. Вскрыл. В нём оказалась листовка призывающая голосовать за развал СССР.
  - Что это? - удивился Егор.
  - Письмо.
  - Здесь не письмо, а агитация.
  - Вот я балда!-хлопнул ладонью Тунгус себя в лоб. Извиняюсь, перепутал.
  - А где письмо?
  - Вероятно, осталось в почтовом ящике на квартире. Ну, ничего страшного! Всё сделаете, благополучно вернётесь назад!
  'Чёрт в помощь! Адовы порождения!' - подумал Самоваров, встав с кровати, объявил: 'Я готов!'
  
  ...В маленьких ручках карлика находился серебряный канделябр с целым набором свечек. Свечи тускло освещали узкие каменные ступеньки, ведущие вниз. Казалось, что вот-вот лестница оборвётся или откроется пустой провал.
  Процессию замыкал с голубым огоньком в глазах высокий Тунгус.
  - Ну, вот,- сказал он, когда карлик остановился. Что-то делал, возился у тускло освещённой стены. Потом звякнула связка ключей. До ушей долетел щелчок вскрывшегося неохотно замка. Дверь вновь по-старчески заскрипела. Когда отворилась, в глаза бросился белый свет.
  Карлик Джек выбросил канделябр со свечами. Одним взглядом на замок, Егор заметил, что замка никакого нет. Есть только одна длинная каменная башня, упирающаяся в небо.
  Высокая красивая статная дама в шикарной шляпе с вуалькой, в бальном серебрящемся платье с открытой лебединой шеей и плечами, с глубоким вырезом спереди, открывающим шикарную вздымающуюся грудь, плавно двигалась навстречу.
  Её грудь усыпана блестящими кристалликами в виде конфетти. Она свободно прогуливалась по облакам, как по аллее. Легко переступая маленькими ножками, в прозрачных туфельках, с обшитым на язычке крупным бриллиантом, через плывущие клубящиеся дымкой, воздушные и лёгкие, спины облаков. Изящная женская ручка, увитая золотыми браслетами, в образе змеек, выставленная вперёд элегантно за кончик удерживала дамский предмет.
  Дама беззвучно помахивала веером из павлиньих перьев, неся прохладу своему молодому лучистому улыбающемуся лицу.
  Всё это было какой-то реалистичной сказкой.
  Карлик услужливо попятился, выбросил руки по направлению к дальней увитой кустами роз беседке, как бы задумал с расстояния обнять её вместе с симпатичной мадамкой.
  Мы родились для того, чтобы жить и наслаждаться, а не глотать слёзы в одиночестве и горе в неизбывной юдоли печали в ожидании смертного часа.
  Егор потрясён и очарован. В жизни он не видел ничего подобного, хоть как-то близко связанного с этим. Душа оказалась настолько девственно чистой, что он решил никогда её не пачкать. Более того выказывать культурность при данных обстоятельствах во вред себе.
  Самоваров вышел из тени красиво и величаво. Однако непроизвольно подогнулась нога. Егор оступился, едва не упал. Дама негромко хихикнула. Самоваров до глубины души оскорблённый и униженный, плюнул. Отвернулся и потопал по заданному направлению, пристально оглядывая облако, куда ступала нога, лишь бы не на пустое место. Облака плотные, как пол, перемещались в противоположную сторону.
  В беседке оказалось полно народу. Самоваров побледнел и заискивающе стал поглядывать на светское общество, разместившееся плотной гурьбой за столами. Растерянность довольно долго не покидала юношу.
  - Кто все эти люди? - успел он спросить на ухо за спиной у Тунгуса.
  - Бесы, - также шёпотом ответил Тунгус и прошёл вперёд за Джеком.
  'Безумие!'
  Самоварову померещились сплошные свиные рыла и грязные поросячьи пятаки. На головах витые рога, как у сатиров. Наваждение быстро прошло.
  Молодой человек, таким образом, вытянувшись в струнку перед богатыми господами, тупо стоял с придурковатой улыбкой. Дескать, простите убогого, так получилось.
   Тут подоспел Тунгус, чтобы разрядить обстановку и направить события в лучшую сторону или в нужное русло, как кому удобнее, вежливо указал: 'Садитесь-садитесь, ваше сиятельство Егор Андреич, вот ваше кресло! Вы у нас гость особенный!'
   За длинным столом разом умещалось не менее сорока персон разной упитанности и вместимости. Каждый сидел на высоком в расшитых чехлах кресле. Никто из них, конечно, не обратил никакого внимания на юношу и Тунгуса.
   Стол богато сервирован. Прибор Самоварова, состоящий из серебряного блюдца, хрустальной вазочки, привлекающей идеальной белизной тарелки, высокого бокала с вензелем, дырочным из тончайшего батиста платочком, вилки, ложки, ножа серебряной ювелирной отделки рук мастера высочайшего класса, какого-то голубого амулета лежал подле.
   - Вы господа имеете видеть молодого графа Самоварова, - объявил Тунгус, когда несколько польщённый Егор опускался на глубину кресла.
   Присутствующие громко восторженно охнули. Бросили взгляды на зардевшегося молодого человека, находящегося под невыносимым обстрелом калёных стрел.
   Шум в беседке очень напоминал растревоженный курятник, куда забрался лис.
   - Довольно! - вдруг опять спас Тунгус: 'Молодой человек крайне не любит ждать. Попрошу приступить!'
   Стол вмиг преобразился. На нём ананасы, киви, чёрный и зелёный виноград. Мохнатые кокосы, оранжевые апельсины и мандарины. Тут жёлтые бананы, нарезанные на крупные доли спелые сочные багровые арбузы, жёлтые и красные яблоки. Чёрная вишня в большом блюде. Зелёные и жёлтые груши. Персики, финики, авокадо. Чуть поодаль набор варёных и жареных рябчиков, глухарей, вальдшнепов в блестящих металлических супницах. Блюдо хрустящих кукурузных палочек, хлопьев и чипс. Креветки, раки, омары и устрицы. Белые и красные вина в амфорах, помещённых в мешочки с гербовыми печатями. Бутылки шампанского в серебряных ведёрках с царскими вензелями. Вокруг всего этого великолепия бегают из стороны в сторону озабоченные молодые и аккуратные официанты мужеского пола.
   - Па-а-апрашу вас, рюмочку абрикосовой воды! - кокетливо кинула пышная дама, шмыгающему носом официанту.
   - Вот тебе и на! Вот тебе и праздник-с! - непритворно изумился Самоваров, крепко прижав локти к бокам, чтобы кого ненароком случайно не толкнуть, когда уселся.
   Рядом по правую руку сидел старый, но крепкий ещё, с неряшливо обритым подбородком, отливающим синевой, лысый отставной генерал в пенсне. Эполеты на плечах съехали на спину. Он распространял какие-то невероятно душистые запахи от своей чрезмерно надушенной лысины в разные направления. Что-то бормотал, чавкал и икал. Каждый раз останавливался на полуслове, спешно прожёвывал неподатливую пищу блестящими с золотыми коронками зубами, урча как кот. За опрятный мундир его с несколькими причудливыми громоздкими орденами слева в кармане был заткнут платок с цветочной каймой.
   По левую руку находился весьма разговорчивый и бойкий Тунгус, не забывающий, впрочем, каждую минуту кидать короткие меткие и в тоже время приятные для ушей дам комплименты.
   Разглядывать все эти широкие, узкие, опухшие и худые калмыцкие физиономии доставляло одно удовольствие. Особо мужчин разных возрастов. На женщин смотреть можно было только с великим вожделением. Одно можно сказать, что все дамы выгодно отличались от мужчин своей безупречной красотой, но отнюдь не манерой скромного поведения и свойства вести себя.
   Наконец оглядевшись Самоваров, остановился на себе. Заметил, что сидит с открытым ртом у пустой тарелки с ножом и вилкой в обеих руках, наблюдая не без интереса, как все остальные усиленно поглощают дары.
  ' Что ж это я, оплошал!' - подумал он: 'Сам есть ужасно хотел, а теперь в глупое положение сам себя ставлю-с'.
   Самоваров чётко прибавил характерную с, не свойственную любому юноше девяностых годов, вообще никакому, ибо здесь было просто не удобно размышлять без этой заискивающей 'эс' на конце, сидя рядом с таким высокопоставленным господином в виде генерала.
  ' Птьфу! Что ж я совсем рехнулся? К чему это чинопочитание? - оборвал он сам себя: 'Что я Чехова Антон Павловича, в конце концов, не читал! Рабья душа! Чёрт подери! Сплошная маниловщина получается!'
  Лысая голова с дородным подбородком, между тем, откидывалась к самой спинке. Утираясь платочком, генерал, тихо культурно теперь уже похохатывал над какой-то высосанной устрицей и тыкал в неё жирным пальцем, затем приложил этот палец к губам и произнёс: 'Тсссссс!'
  Однако Самоварова чрезвычайно привлёк рассказ позади. Его повёл Тунгус. Незамысловатый рассказ мгновенно завладел вниманием сначала одной трети всех присутствующих за столами в беседке, а затем, охватывая всё других и других дам и господ, как цепная реакция, дошёл и до официантов. Всё больше и больше народа за столом прекращали жевать и приникали к тарелкам не ртами, а ухом. И вот уже все участливо прислушивались, чутко следя за речью и каждым словом.
  Тунгус, без улыбки, печально вздыхая, говорил: 'Но всё когда-нибудь кончается, не правда ли? Проходят праздники! Настают будни. Проходят дожди, сударыни. Проходят дни, судари. Кончается вечер... Наступает тёмная-тёмная ночь. Так и тут, господа, кончился священный праздник Откровения...'
  
  
  
  
  
  Глава VII.
  Последнее сражение.
  
  ...Кончился священный праздник.
  Десятый правитель свободного города Тилкана Флориан, отец главнокомандующего армией Гая Флориана, смертельно болен. Не единственная беда случилась с городом Тилканом в двадцать первый год правления Флориана. Именно в этот год вождь и дважды назначенный царь Санкал Тагр задумал захватить город и сделать провинцией обширного царства, тем самым продлить срок своей власти, подвёл войско к стенам Тилкана.
  Правителю шёл шестьдесят седьмой год. Больной глухой старик сделал главнокомандующим своего старшего сына Гая. Молодого, смелого, отчаянного и блещущего знанием военного дела, обученного лучшими из лучших. Надо ли говорить, что Флориан возлагал на него большие надежды в борьбе с завоевателем Тагром. На своё подорванное здоровье он уже давно не надеялся.
  В первом же столкновении с врагом Гай доказал свою смелость и отвагу. Сдержал натиск и прекратил штурм стен. Первые победы и успехи на лицо. Всем было понятно, что этим не закончиться. Тагр никуда не ушёл.
  Первая стена Тулика была самой надёжной и неприступной. За ней следовали две другие, за которыми находилось сердце города - дворец правителя Флориана и дома знати. Правитель доживал последние дни на земле и хотел быть милосердным.
  С самого раннего утра в день праздника произведён обмен наиболее видных из мелких военачальников, попавших в плен после штурма, на рабов родом из Тилкана, по тем или иным причинам находящихся в стане Тагра и в лагере санкалийцев. Возвращены простые пленные. Переданы безвозмездно раненные. Здоровые солдаты врага использовались, как рабочая сила.
  В праздник Тилкан цвёл под солнцем, как дозревает лоза спелого винограда, окроплённая обильно вчерашней кровью. Но на войне, как на войне, организованы братские захоронения и переданы родным и близким их убитые сыновья, братья, отцы.
  Дан пир в честь праздника и победы над врагом во дворце больного старика, невзирая на его болезнь. Это стало непременным его условием, он очень хотел видеть своего сына в лаврах победителя в кругу друзей и единомышленников. Жены у Гая до сих пор не было. Он пользовался услугами весталок. Все высшие командующие сопротивления агрессии и экспансии царя Тагра присутствовали за богатыми столами в покоях дворца. Приглашённые командиры, окрылённые первыми успехами, без церемоний с гордостью наперебой рассказывали о боях на воротах и без всякого порядка хлестали чаши внутрь себя, переполненные до краёв столетними винами, извлечёнными из заветных погребов.
  Простые легионеры и низший командный состав из простых незнатных семей, в то же время пировали, но отдельно. В отдалении от дворца на краю города отделённые двумя внутренними стенами города за заплёванными и заблёванными столами в грязных тавернах и харчевнях. Воинами на полученное вперёд жалованье закупались дешёвые вина в больших количествах. Солдаты хлестали из бочек вместе с подругами, жёнами и старшими детьми, а у кого не было ни тех ни других - с продажными женщинами, всегда оказывающимися под боком у таких одиноких героев.
  Вытоптанная тысячами ступней и сандалий в пыльной дороге яма, поглотившая последние ростки причудливых растений вьющихся в жгучей и чёрной грязи, густо смешанной с конским навозом и помётом домашних животных, вела ко дворцу старого больного отца главнокомандующего армией. Сюда шли не только попировать, но и посмотреть.
  И только возле самого дворца дорога преображалась. Здесь лежали каменные плиты.
  Нет такого горожанина, который не знал бы этого дворца и не видел его хотя бы раз в жизни издалека, а сегодня не пришёл к внутренним воротам помолиться за здоровье престарелого царедворца.
  У самых мраморных широких ступенек, ведущих на возвышающуюся над городскими улицами террасу, снизу выложенную крупными довольно заметными глыбами известняка, а также поверх осколками из разноцветных камней, составленных искусно в красивую мозаичную картину со сценами успешной охоты или единоборств с невиданными крылатыми животными, пронзёнными копьями, высились два каменных гиганта. Немые стражи дворца.
  Открытая просторная площадка накрыта куполовидным сводом, составленным настоящими зодчими - мастерами своего дела. Потолок держат массивные широкие колонны, как слоновьи ноги и белые, как снег, многочисленные скульптуры божеств и весталок вокруг.
  Миновав колоннаду, всякий попадает, если ему открыт туда доступ, через двухстворчатую высокую дверь в большой зал, ибо это место обретается с личной охраной владельца дворца. Незамеченным сюда войти невозможно. Приглашённые находят зал пустым. Здесь нет ни единой скамьи или какого-нибудь малейшего напоминания о признаках мебели, лишь в центре бассейн с водой для купаний. Вдоль стен устроены многочисленные фонтаны и фонтанчики. Возникает замешательство, а где же пировать? Для этого существует проход в следующий зал.
  Стены зала украшены также разнообразными картинами из быта прежних царедворцев, их бесконечными свадебными процессиями и скорбными похоронными повозками и дарами в загробный мир.
  В конце посмертные маски великих тилканцев и героев, с которыми при их жизни дружил престарелый царедворец и не переставал разговаривать, уединяясь в этом зале сейчас. Даже теперь спустя много-много лет.
  Далее нога ступает на мягкие ковры, под стать тем, что покрывают землю в шатрах царя Тагра. Чувствуется красота исполнения затейливых сцен и мастерство вышивки. Это следующее помещение. Тут стены утопают во всевозможных рисунках отдыхающих богов. Здесь посетителей встречают ещё более великолепно выполненные фигуры возлежащих божеств. Не всегда симметричными, но сложенными из массивных кусков камня, придающих панораме и картинам незабываемый объёмный вид почти выступающих скульптур с торчащими руками и ногами, куда с лёгкостью можно вложить факел или поставить чашу с вином, запнуться и перепутать в полумраке с живым человеком. И оттого все эти призрачные фигуры справедливо кажутся частью меблировки или неким метафизическим пространством, существующим за гранью мира и границ стен. На полу стоят каменные белые амфоры с землёй. В амфорах растут хризантемы. Тут находятся скамьи и деревянные столы. По углам горят факелы.
  Весь дворец состоит из девяти проходных залов, включая открытую террасу и пятидесяти, спрятанных между ними, средних комнат и маленьких подсобных помещений для служебных нужд. В четвёртом подобном первому зале в честь великого священного праздника дан пир. Помещение имеет форму восьмигранника. Устроено десяток столов. Два стоят в центре. Большая трапезная.
  Здесь царит веселье с утра.
  Из стен выступают тигриные головы, львиные пышные гривы и раскрытые оскаленные пасти. Напротив них на знатных гостей смотрят медные рогатые бычьи и клыкастые кабаньи. Из-за углов выступают лики каменных охотников. Это лучники с натянутыми тетивами и стрелами готовыми поражать цель.
  Следует заметить, что по правую сторону стола в самом углу аккурат под бычьей головой сидит мрачный и почему-то не веселящийся со всеми вместе и не принимающий никакого участия в разговорах сосредоточенный молодой человек. То был Кантада.
  Кантада явился в точно назначенный час в числе других приглашенных, хотя и был ранен, но легко. В руку. Тем не менее, рука присутствовала, вполне слушалась и действовала по воле хозяина, наводя застолье на невесёлые раздумья. Лишь иногда приходилось менять повязку с помощью слуг. Легат сделал это дважды.
  Его печальный взгляд остановился на бронзовом украшенном тонкой изящной чеканкой блюде с финиками и высокой узкой амфоре, но ничто не могло заставить рассеять думы о судьбе легиона, армии и города. Крепко перетянутая окровавленными тряпками рука, подвешенная на кожаном шнурке, плотно завязанном на шее, не давала покоя, будто искала рукоять меча, если бы тот не был сдан в предыдущем зале.
  Несмотря на то, что этому молодому командиру было о чём рассказать, ведь на его ворота обрушился основной удар Тагра, он молчал и предпочитал терпеть боль. При этом те, кто хорошо знал его, старались не мешать. Скоро Кантада остался в полном одиночестве. Весельчаки пересели к центру ближе к царю застолья главнокомандующему Гаю Флориану, которого окружали полунагие танцовщицы под звуки флейт и лир. Руки Гая не переставали ласкать высокие молодые груди соблазнительниц.
  Другие веселились, считали, сколько ещё можно выпить вина. Им грезилось, что беда миновала.
  Кантада, в отличие от других, твёрдо знал, что царь Санкал никуда не ушёл. Враг по-прежнему стоит под стенами. Все высказывания, вроде того, что стены служат самой надёжной защитой, вызывали у него сомнения, а иногда гнев. Ему казалось, что пришло время напасть на Тагра и отбросить его далеко в степи от города.
  Беспорядочный гомон только усиливал негатив и недомогание Кантады, внося в разгульное пиршество какую-то свою особую скорбную черту с оттенком неотвратимости нового порядка и необратимых изменений в жизни горожан с падением города. Вот-вот что-то обрушится с небес на их головы.
  Кантада был слишком отстранён и безразличен ко всем беседам, которые вели вокруг него, как будто предчувствовал что-то страшное и ужасное впереди, обязательно несущее разрушение, упадок и гибель прежним хозяевам дворца.
  Флориан наблюдал за сыном через пасть льва, находясь в соседнем помещении, так и не появившись перед гостями.
  Последние полгода правитель не покидал стен дворца и не выходил на улицы города за пределы второй внутренней стены.
  Не смотря на то, что Кантада почти одного возраста с Гаем Флорианом его жизнь складывалась иначе. Они оба потеряли матерей в раннем детстве. Но Гай рос с отцом и получил прекрасное образование. Он пользовался воинскими привилегиями, пока не стал полководцем, а Кантада был круглым сиротой. В его жизни был только один человек это старый Полукс, заменивший отца. Кантада голодал и попрошайничал на улице, пока его в удручающем состоянии голодного и оборванного не подобрал сначала десятник Клодий, а затем одобрил сотник Детрис и не определил в легион в качестве новобранца в потрёпанный десяток Клодия, нуждавшегося в срочном пополнении. Мальчишка был высоким, но худым. Там благодарный мальчик находился до семнадцати лет, пока в бою со степными кочевниками не доказал, что может претендовать на нечто большее и очень скоро сам стал командиром десятка. Затем Кантаду заметил военачальник Полукс и взял под своё крыло, став одновременно наставником и вторым отцом, впустив в свой дом. Обучил грамоте, военной тактике и приёмам манёвра. Кантада не был из знатного рода. Ему пришлось пройти всю лестницу по ступеньке вверх от простого солдата к главным чинам в армиях Тилкана, вплоть до командующего легионом и помощником главнокомандующего. Три года назад старый Полукс скончался. Его имущество получили прямые наследники, а Кантада наследовал лишь плащ Полукса и его меч, как значилось в завещании.
  Мечтой Кантады стала девушка, которую он хотел непременно взять в жены. Ему приглянулась дочь одного степного вождя, как-то случайно посетившего с торговым караваном город. Однако за неё легат ещё не заплатил выкуп отцу, так принято в этом племени. Он не заявлял в открытую о своём желании родителям, что предполагал сделать в самое ближайшее время по окончанию военных действий.
  
  После обильного питья вин и нагих танцовщиц, в храме дворца приносились многочисленные жертвы богам. Били баранов и быков, резали свиней и птиц. Текли реки крови в жертвенные сосуды. Не исключением стали человеческие жизни. Наиболее крепкие молодые мужчины из выбранных рабов правителя сложили головы на алтаре, ради будущей победы над Тагром.
  Однако Кантада не пожелал уединиться с весталками, куда последовал Гай и призывали другие.
  Поскольку пир ограничен одним днём, то к шести часам вечера дворец совершенно опустел.
  Небольшое ночное охранение патрулировало внешние стены города. Далеко от стен в степи в стане Тагра всю ночь горели костры. Там также пировали. Сам Тагр пил немного, на глазах прорицателей принёс в жертву своего любимого коня и двух молодых жеребят. Особенно рьяно пировали наёмники. Пир задался на славу. Не утихали крики, шум и гам до самой ночи.
  А утром следующего дня легат Кантада перед центральными воротами деловито отдавал распоряжения по подготовке к бою.
  Он мог быть одним из выдающихся стратегов Тилкана за всю историю, мог командовать не одним-двумя легионами, а всей армией не хуже Гая Флориана. Мужество этого человека не знало предела. Не смотря на возраст такого можно с легкостью причислить к состоявшимся ветеранам среди генералов-вояк старшего поколения.
  Доблесть, отвага, хладнокровие, боевой пыл - всего в нём имелось в достатке.
  Он упивался битвой, как дикий варвар в прежние времена. И если только в ладони его меч, а впереди враг, его выбор всегда атаковать в первых рядах.
  Кто мог подумать, что этот молодой командир получит рану, вновь вернётся на боевые позиции и будет продолжать командовать обороной главных ворот с тем же успехом доверенной цитаделью, как прежде и даже лучше прежнего, опираясь на личный опыт победоносных боёв.
  Глаза блистали. Он переполнен под завязку неслыханной отвагой. Нет сомнения, что этот человек всецело предан своему любимому и родному городу. Никакой враг не в силах его устрашить.
  Он быстр, целеустремлён, решителен и точен. Чрезмерно смел. Сейчас под командованием легата находился целый легион численностью превышающий пять тысяч воинов. Штаб состоял из двухсот центурионов и оптионов, десяти командующих, трёх помощников и двух десятков командиров баллист. Возле каждого боевого расчёта груды камней. Вся эта работа проделана рядами военнопленных солдат во время праздника. Восстановленные ворота с внутренней стороны засыпаны толстым слоем земли и песка. Ров увеличился, как в ширину, так и в глубину, благодаря усилиям жителей, добровольцев и всё тех же пленных солдат. План, разработанный в этот день, предусматривал сильную атаку, нападение тилканцев непосредственно со стен, на которых размещалась малая когорта, состоящая из двух пехотных манипулов, вооружённых луками, самострелами и арбалетами. Враг не мог бы скоро овладеть столь крепко укреплённым пунктом.
  - Смерть! Это единственное, что нам может помешать задержать врага у ворот. Если тому суждено быть, умрём все вместе! Наши потомки будут чтить память о нас в своих сердцах за этот беспримерный подвиг. Тилканцы навсегда останутся гордыми и смелыми, ни за что на свете не пропустят варваров на свою божественную землю! Наш город вот уже десять веков под охраной самих богов. Да поможет нам Юпитер! Да пробудиться в нас гневная сила Марса! Да дрожат враги! Сложат головы трусливые! Эти головы победители принесут на алтарь свободы!
  Здесь перед кровавой бойней перед многотысячной толпой Кантада показал себя не только как генерал, а как прирождённый настоящий оратор.
  Жестикулировать руками во время речи, явно не в его манере, он твёрдо стоял на одном месте над толпой, гордо подняв молодое лицо, держал правую руку на рукоятке широкого меча и взывал. Старые и молодые воины понимали его. Дух Кантады жила в них самих. Большинство защитников родились, как и легат, в Тилкане.
  Хладнокровный вождь сошёл с пьедестала, который являлся перевёрнутой всего на всего деревянной повозкой, быстрым неуёмным шагом направился к засыпанным воротам, повлёк за собой ординарцев на внешнюю стену Тулика. В этот момент наблюдатели и разведчики сообщили о движении врага.
  - Так-так... - рассудил он. - Наш единственный и главный пост мы будем держать насмерть. Рана Тагра должна быть такой же и никак не меньшей, если его солдаты отважатся взобраться на стены. Мы отстоим город даже мёртвыми.
  Едва солнце появилось верхним краешком на горизонте, глаза защитников почти ослепли.
  Воины Тагра начали беспрепятственно движение к городу. Генералы принялись к осуществлению планов тирана. Все легионы и конница ринулись окружать неприступные стены Тилкана с четырёх направлений. Однако приказа о штурме ещё не поступало, подкатили катки, стенобитные орудия, подвезли в повозках огромное количество лестниц.
  - Ну что?- обратился Кантада к сигнальщику, положив на его плечо руку, продолжил: - Труби! Уже пора! Приготовить боевые позиции! Вижу врага!
  И сигнальщик затрубил. Рог трубача издал протяжный и резкий звук. Его подхватил второй, затем третий, четвёртый, пятый сигнальщик. Расставленные на равном расстоянии вдоль стен трубачи зашевелились и рьяно принялись.
  Враги заслышали рог, вскинули головы. Тилканцы заложили камни на крепкие баллисты. Построение легиона завершилось. Каждый занял своё место.
  Когда Кантада спустился. Легион уже стоял в боевом порядке. Вся огромная куча людей превратилась в стройные шеренги, сформировавшись в продолговатые прямоугольники и квадраты в местах усилений. Привлекали внимание широкие фланги позади, которые состояли из пиллумоносцев - последняя надежда сдержать врага.
  - Вот она! Вот она, громада! - восхищённо думал Кантада, подходя к строю могучих воинов. Около десятка командующих выскочили из рядов и дружно встали перед Кантадой стеной.
   - Боевые позиции держать накрепко! Первыми вступают в бой баллисты. После двадцати выстрелов менять носильщиков и воинов. Вторыми вступают когорты правого крыла для удержания позиции. Третьими атакуют когорты левого крыла вплоть до самых ворот. Необходимо ошеломить ряды врага. Верхняя когорта уже получила приказы, когда начать бой прямо со стен. Разобрать войско по боевым позициям. В случае общей атаки когорты левого крыла выдвигаются вперёд по очереди. Баллисты молчат. Когорты правого крыла остаются на своих местах, ждут подкрепления и моей команды.
  Тем временем стена превратилась в столб каменной крошки и пыли. Командующие принялись в точности исполнять приказания.
  Кантада улыбнулся. Сейчас он почувствовал себя на своём привычном месте. Его место здесь, а не среди пьяных весталок, танцев и песен в трапезной дворца.
  Где-то далеко-далеко что-то упало. Потом заскрежетали цепи. Натянутые до предела, разрезали утро неприятным звуком. Земля, засыпавшая створки ворот, зашевелилась. Глухой мощный удар пришёлся в самый центр ворот. Ворота протяжно взвыли, приняли ещё удар, за тем ещё. Потом дубовые балки хрустнули, земля осыпалась. Оббитый железом конус вышел с внутренней стороны через дерево и песок, оставляя обломки и древесную пыль.
   У баллист засуетились. Там тяжело оттягивали крепкие рычаги.
  Грохот не прекращал умолкать. Ворота дробились под ударами сверхмощного орудия.
  Кантада замолк. Он напряжённо смотрел на истерзанные ворота, когда предательский стальной конус выскочил на свет уже с другого края дубовых досок, уплотнённых железными пластинами. Наблюдать мучительно, легат извлёк из ножен, блеснувший на солнце, меч, поднял над головой лезвие, ждал момента... Воины на баллистах и катапультах ждали сигнала.
  И стены рухнули, потому что не могли не рухнуть под таким натиском врага.
  В освободившемся пространстве выросли стальные щиты. Враги двигались осторожно и неторопливо. Выдвигались вперёд по цепочке по очереди по одному, как будто развязка им давно известна, тем более они уже знали о западне в виде рва и не торопились в атаку.
  Кантада опустил лезвие и отвернулся, таким образом, сигнал дан. Сразу лязгнув, треснув и брякнув, зазвенела и засвистела спущенными пружинами первая баллиста. Сработали катапульты. Несколько камней с необыкновенной силой ударили в каменные стены изнутри, отлетели обратно, едва не покалечив самих носильщиков и стрелков. Около десятка обрушились на шлемы и щиты врага, врезались и смяли их небольшой отряд. Запечатали и вдавили в землю, как брошенное семя сеятелем, по пояс и по колени. Послышался сумасшедший крик и вопль атакованного врага. Однако новое шествие продолжало выдвигаться. Врагов становилось больше. Впереди находился ров. Здесь стена щитов замерла, но щиты убитых камнями, стали выстилать дорогу. Произошла перезарядка. Баллисты снова ударили. Враги редели, но стояли в той же куче густо закрытой высокими щитами, прикрывая воинов с ног до головы.
  Несколько камней по ошибке попали на стену и убили двух лучников. Лучники сбросили камни на головы нападавших. Другие лучники ударили стрелами.
   Волнение охватило Кантаду. Он видел происходящее на достаточном расстоянии и не выходил из укрытия.
  - Сколько их?
  - Клянусь Венерой и утренним солнцем! Этих собак стеклось не менее пяти манипулов!- охотно отвечал стоя подле один из ближайших оптионов.
  - Почему молчат катапульты? Я же сказал, чтоб они никогда не умолкали, - вскрикнул, побагровев Кантада: Враги пользуются этим. Меняйте чаще носильщиков!
   Оптион поклонился, придерживая портупею и маленький щит, скользнул к искусственным буграм из песка и земли, где стояли баллисты. Орудия тут же ударили. Потом снова. Камни быстро убывали из куч, стали накапливаться перед рвом, где пока ещё умирали враги. Наёмники Санкал стояли железно, в этом им надо отдать должное.
  Более получаса на одном месте находился враг перед рвом для удержания позиции. Затем баллисты вновь замолчали. Слышался звон мечей. Бой охватывал всё большее количество воинов. Часть врагов смогла подняться по лестницам над воротами. Там на воротах, где отважная когорта, шёл бой.
  Враг предпринял отчаянный шаг и, наконец, обманный манёвр сработал. Из стены высоких щитов вынырнули короткие лестницы, начался бойкий переход через препятствие. Заработали баллисты. От града мелких камней пущенных пращниками, враг нёс большие потери, гораздо больше, чем под камнемётами. Переход продолжался.
  Кантада пребывал в нервном состоянии, бродил из стороны в сторону. Несколько раз он сам порывался с мечом, но его останавливали помощники.
  Перебравшийся манипул наёмников врага встал за семьсот футов от тилканцев. Штурмующие прикрылись щитами. Сзади за спинами вражеских воинов стелились дюймовые доски, по ним перебирались другие.
  Дальше ждать нельзя.
  - Пусть замолчат баллисты!- взревел Кантада и вырвал свой меч из ножен, затем сорвал зубами мешавшую ненавистную повязку с раненной руки, побежал на врага. Командующие замерли.
  Такого резкого поворота не ожидал никто.
  - Барра! - разнеслось бешенным рёвом из груди оскалившегося Кантады, который вспомнил о силе и славе былых тилканцев и их победном кличе. Над головой молнией блеснул меч. Никто не заметил, как легат уже оказался впереди бугров.
  Тилканцы удивлённо следили за передвижениями командира. И когда вновь услышали призывный крик полководца, рванулись за ним. Центурия, манипул, когорта, две, три, пять вынырнули из столбов пыли и мгновенно очутились рядом с Кантадой бок о бок, сотрясая воздух заразительным: Баррра!
  Знамёна Тилкана взвились над головами. Левое крыло легиона ринулось в бой. Враг дрогнул, да только не так, как ожидалось, чтоб наступил долгожданный перелом в битве. Враг оказался расчётлив, дисциплинирован и не терял рассудок. Манипул дрогнул по-военному. Сначала скрылся за щитами от дротиков и стрел, затем медленно и в боевом порядке попятился назад.
  - Барра! - ревел лев Тилкана. Тысячи ушей ухватили этот призыв, чтобы нести на устах отдавая всю мощь своего голоса этому сладкому предвестнику победы.
  Враг должен не только дрогнуть, пропустить лавину, которая поглотит всё живое, но должен оглохнуть от этого крика. Наёмники Санкал шли, ровно и не спеша, фут за футом, шаг за шагом, спокойно и гордо. Сбрасывали в ров камни, лестницы, доски, убитых или раненых товарищей. Держали на вытянутых руках укреплённые ремнями большие щиты, чтобы не поддаться соблазну и не сбежать с позиций, раньше времени. Такие щиты не спадали с запястий. С ними падали и умирали.
  Буря неслась к ним. Кантада уже опередили. Легат бежал, морщась от пыли, боли и солнца во втором ряду, а рана его открылась и кровоточила.
  Первые ряды ударились. Враги крепко сомкнулись и выкинули сотню дротиков. Вторые ряды ударились. Враг отошёл и изрыгнул полсотни лучниками, пустивших по стреле в первые ряды бойких тилканцев. Часть воинов рухнули под ноги атакующих. Задребезжали и загудели щиты. Слетали сандалии. Летели срубленные головы. Смерть лизала горячим остриём кровавого клинка белые лица, плечи, руки, ноги, шеи. Каждый вторил: Барррра!
  Только бы устоять! Туники и тоги рвались от натуг и напряжения, липли к потным телам и спадали с атлетических тел сражающихся, рваными и резаными лоскутами.
  Ещё бы немного! Ударить из последних сил! Упавших с двух сторон топтали и некому их поднять или помочь встать. Кантада медленно с заметными нечеловеческими усилиями продвигался вперёд в этой гуще народу и яростной схватке. От его руки сражён наёмник. Удар в лицо. Смело. Бойко. Резко.
  Ших... Ших... Вжик... Жух... жш...ррржш...быдым- сталкивались и скользили по щитам клинки.
  Раз. Острое лезвие отмахнуло ухо у одного неповоротливого врага. Кровь брызнула в разные стороны. Наёмник выпустил маленький щит и схватился в шоке за поражённое место рукой. Открывшаяся спина тут же усеяна пятью кровавыми полосами от мечей. Враг упал замертво. Теперь тело наёмника служит ступенью для наступающих.
  Лицо Кантады более, чем свирепо. Щёки забрызганы кровью. Поражённая рука в прошлом бою висит, как кровоточащий обрубок.
  - Смелее! Смелее! - подбадривает Кантада, хотя в этот момент он, наверное, больше всех нуждался в поддержке, ведь он потерял много крови. Но легат не подаёт виду, усмехается ужасной улыбкой и ни на секунду не прекращает движения своего меча. Тело слабеет.
  - Эти собаки побегут... Они побегут...- шепчут воспалённые губы. Легат не верит глазам и ушам.
  Солнце, почему ты багровеешь на закате и алеешь на восходе? Солнце сгорит! Пусть будет смерть и тьма, которые рано или поздно всё равно приберут всю эту красоту и радость бытия к рукам. Только дай отдых и покой! Безвременный отдых людям, уставшим от борьбы за существование, который требуют их грешные тела!
  Разбитый манипул, так и не отступил за ворота. Соединение наёмников не обратили в бегство. Не смотря на численное превосходство за воротами, отряд мгновенно превратился в жалкую кучку отчаянно гибнущих. Со стен уничтожили остатки потрёпанного арьергарда. Проход в воротах надёжно закрыт камнями и неподъёмными каменными глыбами. Кантада поднят на древках копий победителей, сложенных крест на крест. Легат смеётся. Он победил. Выигран первый акт чудовищного спектакля смерти. Кто-то слегка торопливо перебинтовал кровоточащую руку.
  Над воротами и на стене какое-то время резня ещё продолжается. Длинные штурмовые лестницы низвергнуты и сброшены на землю.
  Радостный смех легата прервался, только когда случайно короткий дротик, кинутый сверху с расстояния двадцати шагов, больно кольнул в правый бок и вошёл на четверть.
  Вбегающий на стену один из выживших наемников понял, что обречен и ужалил в самое сердце защитников главных ворот - в их легата, которого так неосторожно превознесли легионеры. Со стены вниз кинулись десятки лучников с мечами. Снизу их примеру последовали другие, кто был рядом с Кантадой в минуту трагического триумфа.
  Бросивший наёмник мгновенно убит, обезглавлен и скинут со стены вниз на головы отступающих.
  Кантаду тут же бережно опустили на землю взволнованные товарищи. Среди них нет лекаря. Полководец выронил меч, захрипел. Склонил гордый шлем победителя с остриём легата под ноги обступивших легионеров.
  - Не сдавайте ворота! Если не выкарабкаюсь, дальше без меня! Значит, я там нужнее... - выдавил из себя Кантада, корчась от боли. Легат выгнулся от сковавшей всё тело свинцовой тяжести. Сквозь тогу в том месте, куда угодил проклятый дротик, расползалось чёрное пятно на грубой материи. Скапливалась и просачивалась багровая густая дымящаяся кровь. Кто-то взялся рукой и поспешил извлечь торчавший дротик, но его остановили. Этого делать сразу нельзя. Кантаду переложили вновь на длинные древки, но уже в лежачем положении. Тога намокла не только от крови, но и от пота, потому плотно облегала бока, плечи, спину и грудь воина. Запах собственной крови давно одурманил Кантаду. Легат весь покрасневший лицом с широко раскрытым ртом задыхался разряженным пространством от собственного жара и окружающей духоты. Оптионы приказали толпе расступиться.
  Остатки вражеского соединения топтались и пятились перед воротами. Могучая рука ближнего воина с чудовищной силой ударила мечом со всего плеча направо, где всё ещё оборонялись наёмники обречённого манипула, но выйти из ловушки уже не смогли.
  Первая атака на главные ворота города успешно отбита, но какой ценой?
  Тяжелораненый Кантада правая рука Гая Флориана судорожно вскинулся пару раз с носилок. Десятки рук торопливо возвратили в прежнее положение лежащего на спине полководца.
  К ногам Кантады на истоптанный и пыльный пятачок упала обезображенная голова того самого наёмника, нанёсшего роковой удар дротиком. Скинуто на отступающих союзников Санкал по ту сторону ворот только обезглавленное тело. Волос на голове рыжий. Нос с горбинкой. Вылезшие из орбит зрачки в полуоткрытых прищуренных голубых глазах. Некрасиво скривлен на сторону рот. Хотелось крикнуть: ' Перестань строить гримасы перед командующим легионом, безумец!' Но это была лишь голова, не имеющая ничего общего с телом убитого солдата. Голова Кантады закружилась. К горлу подступили тошнотворные кровяные сгустки выделений из пронзённого живота.
  - Ради всех богов, - последнее просил Кантада и уже видел, как худой легионер с двухнедельной бородкой взмахнул жёсткой в гвоздях дубиной и опустил на переносицу обезображенного лица врага. На лице жертвы что-то хрустнуло. Потом вытекла оставшаяся кровь из обрубленных артерий и вен. Вытек белок и зрачки, освобождая оба провала вместо глазниц. Голова превратилась в кровавое месиво на глазах полководца. Но это зрелище не доставило полководцу никакой радости. Кантада различил лишь черноту ямы вытекшего левого глаза, пока сам не провалился в беспамятство. Это война. Враг умер и отмщён. Голова превращена в мясной блин, а Кантада впал в бессознательное состояние.
  Если бы рядом с ним не присутствовала личная охрана, то и сам полководец оказался бы растоптан подошвами сандалий сотен своих людей бегущих на врага.
  Враг отступил, но не бежал в беспорядке и массово. Тому служил сигнал отступления.
  Перед стенами полегли тысячи наёмников Санкал. Штурм главных ворот захлебнулся. Войска Тагра отхлынули от стены и начали перегруппировку.
  Это был только привкус настоящей победы, но не сама победа. Поле битвы внутри стен усеяно не менее трёмястами телами прорвавшихся через ров. Некоторые раненые с отрубленными частями тела ещё кричали и призывали богов, чтобы он пощадил стонущих, заваленных землёй на дне рва.
  Несколько воинов заметили Кантаду. Он лежал на своеобразных носилках, так и не донесённый по назначению из-за его же собственных противоречивых приказаний в бреду. То он желал быть оставлен здесь, то ни в коем случае не хотел оставаться и вместе с легионерами должен идти в атаку. Воины из личной охраны слегка укрыли его плащами и подняли над землёй. Затем полководца унесли за бугры к разряженным катапультам.
  Усиленная атака вновь вернула первоначальные позиции. Враг организованно отступил за ворота и удалился от стен на приличное расстояние, утаскивая раненных. Но не успели командующие защитников нарадоваться кратковременной победой и восхвалить, как следует старания и безграничную смелость своего легата Кантаду, как воздух разрезали рожки разведчиков и наблюдателей, возвещая о начале нового штурма и приближении большого количества врага.
  - Приготовиться катапультам! - кричал первый помощник легата Пётр, встав на его место.
  - Как быть с пехотой? - спросил один из оптионов.
  - Построить когорты левого крыла! Пусть ждут моего приказа. Правое крыло на передышку. Посчитать потери. Раненных на сборочный пункт к таверне 'Калдана', -кричал лысый мужчина с чёрной бородой , почувствовав в назревающей обстановке свою безграничную власть и попытался, как можно скорее, освоиться и привыкнуть. На груди нового полководца висел большой медный медальон, напоминающий щит с выбитыми буквами имени легиона 'Отважного'. Знак власти второго человека в легионе.
  - Но-о-о! -начал оптион. - Гордый легат Кантада говорил перед боем, что левое крыло, это резерв. И только под конец следует...
  - Заткнись, Куррат! Теперь я твой легат! Кантада погиб смертью храбрых!- перебил первый помощник Пётр. - Я не намерен тратить время на пустые объяснения своих приказов подчиненным!
  Растерянный оптион Куррат исчез.
  В воротах показались свирепые враги. Глыбы и камни сдвинуты дружным усилием. Маршируя чётким шагом, заслоняясь щитами, направились в сторону разрытого и очищенного на половину от трупов перед ними рва, с намерением в скорости оставить позади все преграды.
  Заскрипели механизмы натягиваемых до предела катапульт. Плюнули лёгкие баллисты. Большие камни обрушились на головы врагов один за другим. В строю образовывались заметные бреши и дыры. Однако каждый десяток воинов врага снабжён лестницей и вспомогательными средствами. За ними теперь невозможно усмотреть, так стремительны и беспорядочны атаки с разных направлений многочисленными группками.
  Верхняя когорта на стенах забыла про приказ Кантады и вступила в бой. Помимо камней на головы врагов сыпались дротики, копья и стрелы. Около пятидесяти атакующих в один миг сразили насмерть.
  Враги вскинули головы и прежде чем атаковать и начать переход рва, наёмники устремились на внешние стены Тилкана. Сотни лестниц легли на обогретый солнцем известняк. Когорта тилканцев дрогнула, умирая...
  Через два часа городская стена взята. Три оборонительные башни в руках врагов. Всё потеряно. Огромное количество наёмников начали движение по стенам, чтобы окружить город, хотя бы таким образом.
  Уже вечер. Ворота атакованы ещё дважды, но неся огромные потери, враги ограничились стенами, не решаясь всё ещё спускаться вниз к домам горожан. Первый помощник легата Пётр ранен в голову. Рана оказалась не значительной. Помощник умело руководит отступлением двух тысяч солдат, оставшихся от всего легиона на центральных воротах. Больше половины сложили головы за город. Пятьсот ранены и не могут больше оказывать никакого сопротивления, но всё ещё живы.
  Всюду вспыхивают смоляные факелы. Четыре когорты рассредоточились на малые отряды и по приказу командующих должны собраться на площади Сатурна или первого повелителя Тилкана великого Тайракка у внутренних ворот спустя несколько часов. Это последние приказания.
  Легионеры, пряча оружие под плащами, мгновенно рассеивались в узких улочках, переулках, теряясь в глухих дворах и городских тупиках и колодцах, чтобы на короткое время, в своей нетронутой пока грабителями хижине, повидаться с семьей, в последний раз обнять своих жён, а утром встать в один ряд со своими товарищами на площади.
  Катапульты, баллисты, камнемёты, лошади, телеги с продовольствием, запасы воды, раненные - всё было оставлено оставшимся в своих домах горожанам.
  Ночь наступила именно в тот момент, когда центральные ворота опустели и уже нигде поблизости не доносились ни вопли стонущих, ни крики, ни удары катапульт, ни звон мечей, ни тяжёлые и усталые шаркающие шаги воинов. Всё казалось, ушло на покой. Покой полное отключение от действительности. Покой полное успокоение души и тела. Спокойствие и тишина. Покой, как смерть. Неподвижность. Инерция. Покой, как сон. Формулировка покою никогда не может быть чёткой и окончательной. Каждый понимает покой по-своему.
  Стой! Там уже наступает утро. Нужно торопиться, дорогой читатель. Иначе опоздаешь, иначе проворонишь, иначе не найдёшь... Ну-у, смелее же! Нам нужно в дорогу! Солнце встаёт и всё пробуждается от сна. Даже свирепый Тагр встрепенулся на мягком ложе и скинул с себя дорогие покрывала и одеяла, встал. Пришёл час. Встал и вышел из шатра обозревать неприступный город Тилкан, куда устремил непобедимую армию Санкал.
  Никто не знал тогда, что это настал последний день в истории города Тилкана, ибо ровно через сутки он падёт. Расстелится ковром перед грабителями. Ровной вытоптанной тропинкой выведет ко дворцу мёртвого отца главнокомандующего Гая Флориану.
  Флориан умер, как только стена Тулика пала. Генерал принес весть уже скончавшемуся правителю в окружении плакальщиц. Тотчас Гай Флориан стал законным наследником отцовской власти, а по сути правителем без города.
  Позднее под ноги победителей лягут знамёна и штандарты всех девяти побеждённых легионов тилканцев. Тагр станет пировать у жертвенников в святилищах. Усядется хозяином на скамье Великих в храме Великих. Как не жаль, но я склоняю голову, история больше не вспомнит о Тилкане, о некогда прекрасном городе на Земле, подобном божественному Вавилону. Тилкан уже никогда не будет тем Тилканом, каким его запомнили великий Тайракк и другие правители, включая Флориана Последнего. Теперь это великий стан завоевателя и царя Санкал Тагра.
  Но это ещё далеко не конец всей истории.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Глава VIII.
  Как падёт Тилкан.
  
  Надо сказать, что вытоптанная тропинка за первыми внутренними стенами города вела не только к великолепному дворцу усопшего и теперь сожжённого правителя Флориана, чей прах поместил себе на шею в медальон сын, но и к низенькой каменной ограде. У старой скрипучей деревянной калитки всегда кто-то-нибудь да стоял, может быть хмурый пятнадцатилетний мальчишка-слуга с лицом старика, может быть там была старая-престарая горбатая, но шустрая и подвижная ещё старушка с добрым лицом, говорящая по-гречески, по-латыни и умеющая читать написанное на разных древних языках; может быть молодая красивая высокая молчаливая женщина со строгим лицом в длинной римской тунике с перетянутым туго по талии тонким с разноцветными камешками ремешком, а может быть и безрукий добродушный садовник Тур, копающий всегда что-нибудь в скудном огороде маленькой лопаткой, скорее похожей на толстый дротик с расплющенным и заострённым концом; но, так или иначе, они постоянно преграждали путь внезапно вошедшему человеку с шумных улиц города.
  В этот день у калитки не было никого.
  В небольшой лачуге чуть прогнившей по углам с низким потолком и единственной комнатой с закопчёнными сырыми стенами, на больших плетёных ивовых корзинах, едва прикрытый толстой мешковиной, лежал Кантада. Весь вчерашний вечер он стонал и только под утро открыл глаза мокрый от пота, увидев красивое лицо девушки, которая так бережно подносила воду и меняла тряпочные перевязки на ранах ещё вчера, сказал вымученным и хрипящим голосом: 'Ор-хи-д-э-я!'
  Вдоль стен справа и слева тянулись полки с подвешенными на верёвочках пучками различных трав и цветов.
  Девушку звали Венера-Карла. Её отец по имени Тур сидел рядом, а старушка сидела в углу и в глиняном сосуде с подогретой на очаге водой тщательно выжимала руками из жёстких неподатливых выскальзывающих из-под пальцев растений сок, готовя зелье для ран. Мальчишка наблюдал за движением губ раненного. Прислушивался к каждому слову. Ему было жаль Кантаду. Он предполагал, кто это может быть, но никто из присутствующих не мог сказать и знать об этом достоверно и точно, ведь никаких особых знаков отличия на нём не было, да и плащ, что при нём, честно говоря, скорее напоминал простой солдатский. Раненная рука воина, ещё в прошлом бою, заживала плохо, постоянно кровоточила и не давала покоя, отзываясь в локте, то тупой мучительной то внезапной острой болью, да так что больной вскрикивал и проваливался временами в обморок.
  Видимо, всё-таки травы давали свой заметный эффект и вытягивали часть боли, иначе раненный не приходил бы в сознание.
  В лачуге, больше напоминавшей склеп или подвал дома, царил полумрак.
  Люди собрались перед единственным свешивающимся в этом месте с потолка горящим светильником. Надо сказать, что этот светильник довольно плохо освещал дымное помещение без окон.
  Кантада лежал справа, а очаг находился по центру. Старушка располагалась слева, а мальчишка устроился в самом углу за её спиной.
  Глаза Кантады, как и губы опухли. Щёки опали, скулы заострились. Но искра жизни ещё теплилась и всё ещё присутствовала в его исхудавшем и тощем теле, цеплявшемся за земное существование.
  Никто не знал, не исключая и саму врачевательницу, сможет ли он оправиться от ран, встать на ноги или уйдёт в царство теней и Плутона навсегда.
  'О, если б мне удалось атаковать врага с ворот! '- мечтал юноша.- 'Я бы отдал ради этого жизнь... Только бы выдали подходящий меч. Не слишком длинный, но и не слишком короткий. Я понравился бы этому легионеру и не позволил врагам его ранить!'
  В этот миг ресницы раненного встрепенулись и глаза раскрылись опять, из опухших губ вылетело: 'Ворота... ворота надо отстоять'.
  - Молчите, - улыбнувшись, сказала девушка и приложила палец к губам, но Кантада ничего не слышал, он всё ещё пребывал в бреду и стонал.
  Девушка была довольно-таки молода и имела притягательную наружность.
  Через полчаса он уснул. Старушка жилистыми высохшими руками пропитала тряпки в зелье и приложила к ране на животе, освободив от прежних грубых засохших тряпиц место. Едва затянутая запёкшейся кровью ровная чёрная дыра по диаметру дротика открылась в боку прославленного полководца. Расстояние спасло от ранения насквозь. Застывшие сгустки крови вокруг раны увлажнялись всякий раз при перемене тряпок. Кровь с зеленоватой водичкой приятно щекотала и текла тонким ручейком, отозвавшись во всём теле блаженством с легким пощипыванием. Врачевательница перебинтовала заодно раненную руку. Неуверенной походкой безрукий Тур вышел во двор, бормоча что-то себе под нос, он позвал за собой мальчишку. Оба вернулись с охапками хвороста.
  Скоро лачуга наполнилась запахами жаренного мяса и свежих фруктов. Деревянный стол преобразился. Скудную трапезу бедняков украшала большое глиняное низкое блюдо. На нём разложены куски поджаренного мяса. Рядом насыпана горка красных спелых яблок. Чуть позже появился оловянный высокий кувшин с родниковой водой.
  - Только бы наши воины не отдали города. Я жил здесь все свои годы, - говорил вполголоса Тур, ни к кому определённо не обращаясь с речью: - Узнай, я об этом. Как мне будет горько! Прости, последний правитель! Не в упрёк твоему сыну! Марс спит великим сном! И сам Юпитер не в силах его разбудить! Благословите нас боги!
  Он шумно отпил из кувшина воды, взял с блюда без зазрения совести самый жирный кусок мяса и жадно впился в него остатками гнилых зубов. При общих взглядах с звериным усилием откусил, испачкал жиром, слоившемся на куске, нос, губы и подбородок. Затем принялся небрежно пережёвывать жёсткое мясо. Наконец поглотил и проглотил распавшиеся на мелкие части сытные кусочки, протолкнув с некоторым усилием в себя.
  - Квинтит! - наконец обратился к мальчишке Тур с набитым ртом: - Иди и посмотри, что твориться в городе... в домах по соседству. И главное, во дворце правителя. После ты получишь свой кусок к обеду. Иди... иди же...
  Слуга встал и, опираясь по-старчески на палку и покрытые болячками с мозолями ступни, рассечёнными острыми камнями, открыл дверь.
  Злое солнце упало сверху на голые загорелые юношеские плечи, шею и лоб, когда он вышел. Вытянутое морщинистое лицо мальчишки испугалось в этот раз лучей солнца, сощурилось и сжалось ещё больше. Когда он немного привык, после полумрака в лачуге, то улыбнулся чему-то. На миг лицо преобразилось в озорное и молодое...
  Квинтит вернулся к полудню, шаркающей походкой, по обыкновению прихрамывая на левую ногу. В руке он нёс сломанный меч. Половина меча с острым концом отсутствовала. Огрубевшие пальцы сомкнулись на фигурной изящной рукояти с набалдашником, оставшейся части эфеса в виде львиной головы, которая и привлекла его внимание. Совсем как ритуальное оружие у храмового жреца. Это похоже теперь на большой широкий нож, которым можно скорее с успехом резать, но не колоть.
  Не успел мальчишка подойти к калитке, как его остановил Тур, что держал в своей единственной правой руке лопатку, запачканную свежей жирной землёй. Лицо садовника взволновалось, как никогда. Он ждал новостей.
  - Что с городом? Куда ты ходил? - спросил он.
  - Сначала я был у усадьбы вельможи Тутта Каврилиния и нашёл её заброшенной. Личные вещи и имущество семьи вывезены ещё вчера... Нищий больной старик пытался закутаться в плащ, чтобы уснуть, прямо на ступенях. Там остались их собаки... Я ходил также и к главным воротам. Очень много мёртвых. Нет ни одного живого человека. Всё вымерло. На всём пути я встретил только двух немощных стариков и пьяных вражеских легионеров, что попытались меня догнать и убить. Новый правитель Гай сын Флориана Последнего покинул город. Сейчас на внутренних воротах никого нет. Все ворота открыты.
  Печальные глаза Тура утратили блеск и смотрели выше головы юноши. Сосредоточенный взгляд устремился вдаль, что-то искал поверх внутренних стен и не верил в то, что ему говорил слуга.
  - Значит, дело совсем плохо, - тяжело вздохнул садовник. Скоро надо ждать гостей.
  - Каких гостей?
  Тур не ответил.
  - Во дворце пожар! Горит правое крыло. Город опустел. Мало в нём осталось людей. Некому больше торговать. Видимо, город остался без армии. Я не встретил ни одного солдата Тилкана.
  - Этого не может быть! Ты просто плохо смотрел...- потрясённо произнёс Тур и повторял тихо эту фразу несколько раз, едва слышно, затем отвернулся и зашагал, направляясь к кустам, где недавно рыл и собирался что-то посадить.
  - Я всё это видел! Я не вру! Дворец правителя разграблен и подожжен. Сейчас там пожар. Дворец пытаются потушить. Я сам это видел собственными глазами. Там нет стражи и нет охраны. Мне кажется, это сделали сами грабители или возможно по приказу нового правителя и главнокомандующего Гая Флориана перед самым бегством, чтобы ничего не оставлять врагам.
  - Возможно. Но сейчас это не играет никакой роли... Иди и поешь, - отстранённо произнёс Тур, качая головой и продолжая при этом задумчиво рыться в земле.
  Юноша погладил ладонью лезвие обломанного меча и направился молча в хижину. Горбатая старушка охотно поставила перед ним деревянную миску с маленьким кусочком мяса, кружку воды и отделила от кучи яблок три штуки, потому что подгнили с краю. Потом она о чём-то стала разговаривать сама с собой, словно молилась, пока мальчишка ел. Внезапно он останавливался и со всем вниманием молча слушал неведомые для него слова на непонятном языке, как будто ловил в них что-то знакомое.
  - И какими бы не были люди на земле! Каким бы не было зло! Делай всегда добро! Ради этого стоит жить! Спошли сыну своему воину покой и вечный приют!
  - Научите меня латыни! - вдруг сказал юноша.
  - Зачем тебе? - отозвалась она: - Это не так просто.
  - Я хочу понимать, что ты говоришь.
  - Для этого не обязательно учить языки. Слушай, - и она повторила на тилканском.
  Неожиданно, как только все замолчали, перевёрнутые днища больших ивовых корзин, где лежал Кантада, затряслись. Командующего схватили судороги. Дрожь пробежала по телу. Бледная голова выкатилась из мешковины и с трудом, открыв красные воспалённые глаза, он стал осматривать помещение. Это заметили.
  - Он проснулся, - шепнул слуга на ухо старушке, та кивнула и дала знак молчать.
  Больной взгляд Кантады остановился на сидящих за столом. Он разлепил засохшие и потрескавшиеся губы и прохрипел: - Где я?
  - Успокойтесь, нам принесли вас совсем больным вчера вечером. Как вы себя чувствуете?
  - Стало немного легче, - вымученно откликнулся Кантада. Взгляд его упал на вошедшую Венеру-Карлу с плетёной корзиной в руках. Их глаза встретились.
  Она покрылась краской и, стыдясь, спряталась в углу.
  - Ворота Тилкана... Ворота не сдали? - спросил с надеждой полководец.
  Наступило гробовое молчание.
  Наконец Квинтит поднялся из-за стола и ответил неожиданно для самого себя: - Ворота наши, господин.
  Слова успокоили неугомонного героического легата Кантаду, но он всё-таки попытался встать. Дрожащая рука оперлась о днище корзины и со страшным усилием воли, отразившимся на перекосившемся от боли лице, он поднял плечи. Однако не смог сесть. Ослабевшая рука размякла. Пальцы скользнули за край днища. Острые плечи дрогнули. Мелкая дрожь прошла по всему телу, а сбившиеся на лбу волосы намокли от пота. В бессилии Кантада лег вновь.
  
  Утром следующего дня с северо-востока прибыли огромной массой грабителей легионеры царя и скоро заполонили собой весь центр древнего города, беспрепятственно войдя без строя чёрной голодной толпой через последние внутренние ворота, а затем вошли в сады правителя и на высокие террасы, через которые попали во дворец. Никто не оказал им тогда сопротивления, что стало для наёмников полной неожиданностью.
  Основные силы армии Тилкана, укрывшиеся за внутренними стенами, растворились в закоулках и переулках сердца города. Лишь одна третья часть города осталась в руках мирных жителей, удерживаемая чудом. Западные и южные ворота какое-то время ещё обходились без тягостного присутствия захватчиков и выпускали всех кто того желал, как внутрь, так и наружу. Туда потянулись вереницы и караваны торговцев и богатеев со своими пожитками, спешно покидающих стены города.
  Никто из жителей, конечно же, не ожидал подобного исхода противостояния с войсками завоевателя. Все рассчитывали на быструю победу и изгнание врага с родной земли. Конница Полуния потерпела поражение и была разбита в схватке перед генеральным сражением под стенами. Армия вынуждена отступить под натиском главных сил царя Санкал. Жители массово покидали дома отцов и уходили из города, выносили и вывозили всё самое ценное в повозках, на лошадях, на своих плечах, уже не надеясь на лучшее через доступные, пока, пути на запад.
  Отдельные оставшиеся разрозненные военные соединения тилканцев на северных воротах ещё отбивались, но были окружены, взяты в полон, уничтожены и жестоко подавлены спустя час.
  Царь стремился отрезать последние дороги отхода для армии и войск Тилкана, а также не дать уйти как можно большему количеству горожан, но на это требовалось гораздо больше времени, чем просто войти в город. Быстро окружить все стены царю и зайти с юга не давала река. Тагр практически отдал город на разграбление солдатам, так как не мог физически сам проконтролировать весь процесс.
  Враги сползались со всех сторон, как сытые неповоротливые крысы.
  
  Одна небольшая группа легионеров, важно и чинно прогуливаясь по пустынной узкой улице, остановилась вдруг перед небогатыми домами с пышными палисадниками.
  - Хочу войти сюда! - указал жирным пальцем санкалиец центурион, что шествовал во главе процессии.
  Решение войти в ближайшую калитку возникло у него спонтанно. Скорее всего, его привлёк сад, торчащий за каменным забором. То был дом Тура.
  Декан Полунай вышел из-за спины одного из своих контуберналиев, чтобы исполнить волю начальника и попытался открыть, но деревянная калитка не отворялась. По указу декана самый рослый легионер попытался надавить плечом, но и тут не вышло. Его силы плеча явно не хватило. Тогда контуберналий разбежался. Он сшиб с разбега единственную слабую преграду на той стороне и переломил палку напополам.
  Центурион удовлетворённо крякнул.
  Калитка покорно распахнулась перед непосредственным начальником декана. Свита потекла вслед за ним.
  Не смотря на то, что декан с утра сопровождал центуриона с десятью своими контуберналиями, подошли к калитке двое. Остальные остались по приказу центуриона вместе с частью его личной охраны в другом доме. Видимо, облюбованном им ранее, хотя и без сада. В нём-то - он и желал остановиться на ночь. Но кто его знает, вдруг поблизости найдётся, что-нибудь гораздо лучше и богаче, скрытое за зеленью и пышными садами.
  Так или иначе, внутрь через калитку прошли, кроме центуриона и декана, ещё два контуберналия и три из личной охраны командира первой центурии. Всего пятеро легионеров, не считая их командиров. Двое остались для охраны караулить на улице, чтобы никто другой не смел покуситься на лакомый кусок.
  Если бы глаза санкалийца видели Тура, то, вероятно, он бы молниеносно выбросил меч из ножен и приказал легионерам перешерстить ближайшие кусты на предмет обнаружения неприятеля и обезоружить инвалида, затем выслать перед собой пару надёжных легионеров. Однако Тур увидел врагов первым.
  Ведь именно он предусмотрительно подпер калитку палкой после возвращения Квинтита. Тщетно надеясь, что сюда никто больше не войдёт.
  Клонясь к земле, чтобы его не заметили, садовник пыхтел себе под нос, глотая пыль и изо всех сил сдерживая сбитое дыхание. Самым кратчайшим путём под густыми кустами дополз к дому, судорожно сжимая лопатку. Сердце едва не выскочило из груди. Ранее он хотел участвовать в бою добровольцем, но его отвергли на воротах, как калеку, что задело естественно самолюбие и страшно обидело бывшего ветерана, ведь он мог быть полезен. Тур был свиреп и мстителен. Он не боялся смерти. Желание созрело давно. Решено - убить врага, внезапно вступившего в его дом без разрешения, раз уж этого не смогли сделать на ближайших воротах без него. Как раз такой случай ему и подвернулся.
  От калитки вглубь сада вели три тропинки. Две тропы явно указывали на частое использование и употребление по тому, как основательно вытоптаны в отличие от полузаросшей третьей, но никто из легионеров не знал о существовании задней калитки черного выхода, куда и вела самая левая призрачная третья тропа.
  Ими интуитивно выбрана тропинка к лачуге и пруду. Декан отправил по крайней правой тропе к пруду двух своих контуберналиев. Сам вместе с центурионом и остальными двинулись по средней к лачуге. Никто, естественно, не знал, куда заведут эти дорожки.
  Тучного центуриона и жилистого декана сопровождали три рослых легионера личной охраны.
  Два солдата из контуберналия декана Полуная свернули к пруду.
  Группа санкалийцев состояла в основном из рослых мужчин с хваткими крепкими и грубыми руками.
  В облике центуриона присутствовало что-то птичье хищное. Близко посаженные глаза. Острый взгляд чёрных глаз. Высокий благородный лоб. Длинный и кривой нос напоминал скорее клюв. Неестественно длинный подбородок. Вытянутое лицо.
  Тур увидел легионеров раньше, чем услышал скрип подбитых гвоздями подошв. Затем уже последовало позвякивание солдатских поясов.
  Вооружение их было не таким тяжёлым, трое из них хотя и без щитов, но в лёгких доспехах. У каждого слева кинжал, а справа меч. Лёгкий доспех можно легко пробить, если столкнуться лоб в лоб.
  Пилум с деревянным древком и длинным железным наконечником в дополнение, не считалось серьёзным оружием в поединке один на один. Железный тяжёлый шлем без забрала с нащечниками. Впрочем, железные щёки мешают круговому обзору. Кожаный пояс с металлическими бляхами. У всех солдат выше калиг металлический наколенник на одной ноге, включая также обоих офицеров.
  У двух из пяти щиты с пастью льва обнажившего клыки, имеющего сходство с самим Тагром. Блистающий выпуклый шишак щита, покрытый позолотой. Знак личной охраны начальника первой центурии.
  Тучный центурион в шерстяной тунике, выкрашенной в красный цвет без доспехов, а жилистый декан в белой. Но оба при ножах и мечах. Без пилумов и щитов.
  Садовник смутно разбирался в иерархии вражеской армии. Ведь с тех пор, как он потерял свою руку - прошло более двадцати лет. И хотя понял, что здесь два офицера, но в спешке так и не смог решить для себя кто из двух главнее.
  Кантада мучительно выгибался в агонии, когда в лачугу вбежал запыхавшийся со звериными глазами, но с твёрдым намерением мстить и убивать, мускулистый на одну руку, Тур.
  Он был красив в благородном гневе. Искры метались в его глазах. И голос не дрогнул. - Стая дохлых собак направляется к моему дому... Старуха! Уведи быстрее Венеру-Карлу! Квинтит!
  Девушка ахнула, поняв, что речь идёт не о собаках и начала собирать в узел тряпки.
  - Быстрее! -скомандовал вполголоса Тур. - Они идут сюда!
  - А куда деть его? - взволновалась старуха, указывая на большие корзины перед тем, как выйти из лачуги.
  - Оставь! Пусть он доживёт свои последние минуты здесь в моей хижине. Мы всё равно не успеем его никуда спрятать. У нас есть не больше пяти минут.
  Еле горящий очаг потушили. Залили огонь остатками воды из кувшина.
  Старуха и Венера-Карла спешно покинули помещение. Они решили сначала выйти к пруду, а затем к задней калитке.
  Кантада не слышал ничего из того, что над ним говорили перепуганные люди.
  Мучения его были не соизмеримо больше, чем смертельная опасность для семьи Тура. Он хрипел. Полоумные глаза лезли из орбит.
  - Квинтит! - позвал Тур, сжимая расплющенный дротик. Пришло время последних наставлений.
  Слуга встал. Оценив обстановку в одну секунду, неизвестно откуда, выбросил короткий гладий с обломанным концом лезвия.
  Тур отпрянул от него, как от прокажённого, но не сказал ни слова. Всё стало ясно. Принялся бешено переворачивать скамьи и стол. Топтать упавшие на пол яблоки. Он ломал, что попадалось под руку. Потом достал ржавый трезубец, валявшийся на полу под пучком соломы и замер у двери. Последним движением он потушил светильник. Помещение погрузилось в полумрак.
  Сквозь щели дверей просачивались жидкие лучи солнца.
  Совсем рядом позвякивали солдатские пояса.
  - Эти собаки захлебнуться в своей крови, - шептал хозяин лачуги. Эти слова ловил стоящий позади бледный юноша, сжимая оружие.
  Силы не равны. Далеко не в пользу садовника. Однако одно преимущество всё же у Тура имелось. Враги не предполагали о засаде. Они рассыпались по два и по три. Одни отделились от группы сразу, предполагая обойти похожую на склеп хижину без окон.
  Центурион и декан шли напрямую по огороду, как дикие животные. Топтали культурные растения, цветы и завязавшиеся слабенькие ростки петуний, бегоний и бархотки.
  Властный центурион оказался в сопровождении одного солдата из личной охраны. Декан лениво тянулся сзади и оглядывался по сторонам.
  - Туда!
  Центурион двинулся к виднеющимся помещениям - маленьким деревянным постройкам.
  В комнате царило молчание. Кантада застонал, давясь слюнями, перемешанными во рту с желчью и рвотными выделениями. Ворочался в лихорадке. Тур жаждал крови. Квинтит мечтал о подвиге.
  Глухие шаги приближались. Скрип подбитых гвоздями подошв на мелких камешках насторожил ещё больше. Уже слышались хриплые голоса врагов. Пронзительный хохот центуриона на отпущенную шутку деканом. Тур тяжело дышал.
  Как только нога всё того же центуриона вступила на засыпанную камнями площадку перед дверью в лачугу, Тур вдруг отложил дротик и впился ладонью в трезубец, составив с ним одно целое. Почему-то ему пришло в голову, что это лучшее оружие на данный момент. Садовник ждал, когда кто-нибудь откроет дверь. Что будет потом, он ни на миг не сомневался.
  Но коварный враг не открыл. Рука повисла в воздухе. Он услышал стоны Кантады и приказал всем молчать и замереть. Постоял с минуту, прислушался у двери ещё. Так и есть. Там кто-то прячется.
  Отошёл назад. Приказал проверить своему охраннику неизвестного в хижине. Для чего центурион с двумя белыми перьями на шлеме и декан с одним красным освободили легионеру место входа, сами шагнули в левую и соответственно в правую сторону от дверей, дружно взялись за рукояти мечей. Щитов из троих ни у кого не было.
  Легко отворив дверь, легионер тут же, не успев войти, вывалился из дверного проёма наружу и упал навзничь, даже не вскрикнув. На груди пробит лёгкий доспех. Отметины от трёх свежих дымящихся кровяных дыр с фонтанчиками бьющей горячей крови. Солдат захрипел в предсмертном агонии, завернул голову и скончался. Дверь осталась открытой. В один миг мечи санкалийцев обнажились. На шум два охранника, обследовавших лачугу кругом, вернулись. Предчувствуя бой, один из них вскинул лёгкий круглый щит с золотым шишаком при виде убитого товарища на земле. Оба по кивку головы центуриона двинулись осторожным шагом к вскрытой двери, прячась за щитами. За ними последовал декан.
  С криком из темноты выскочил Тур. В его руке метался трезубец. Пущенное в ход оружие не достало цели и отбито щитом. Отразив первую атаку, легионеры увидели, что имеют дело всего лишь с одноруким инвалидом и расслабились. Один из охранников опустил щит и тут же Тур уколол дротиком в правое плечо этого незадачливого легионера. Садовник успел нанести ещё один укол в глаз, прежде чем подключился ворвавшийся с обнажённым мечом взбешенный декан.
  Играючи замяли инвалида обратно вглубь комнатки и решили убить. Тур сопротивлялся. Ненависть овладела им. Он поднял с пола и кинул свой проржавевший трезубец в лицо врага, что исказилось гримасой. Кровь залила порог. Раненный в плечо сел по левую сторону от дверей. Не ожидал он такой прыти от однорукого. Ему крепко досталось.
  Четырьмя ударами меча декана Полуная Тур был в следующую секунду зарублен насмерть. Хозяин лачуги завалился на полу кровавым мешком без головы. Отрубленная по локоть единственная рука отлетела налево и продолжала судорожно сжимать и разжимать пальцы. Голова закатилась под свёрнутую на бок скамью. Из основания головы выплёвывались фонтанчики загустевающей артериальной и венозной субстанции. Ручьи багровой крови текли по всему грязному полу помещения. Юношу ещё не заметили. При виде смерти хозяина его сердце стучало, как колокол. Пот лился градом из-под густых волос. Он прижимался к стене.
  - Я не раб! - вспомнил Квинтит свои слова.
  - Возможно, ты и свободный, но ты сирота, - не уставал повторять Тур.
  Обозревая картину боя, враг с любопытством и деловито разглядывал поверженного однорукого противника, каких верно ему еще не приходилось убивать ни разу в жизни ни на поле битвы ни в занятых мирных селениях.
  Декан Полунай присел перед обезглавленным телом Тура и с наслаждением разглядывал конвульсии тела без головы и рук, ничего не опасаясь.
  Мальчишка не знал, что это был командир контуберналия. Вскинув руку с налокотником вместо отсутствующего щита, декан неторопливо вытер меч о солому и готов был вложить в ножны, но не успел этого сделать.
  У порога корчился их товарищ, но никто не помогал ему. Ещё один легионер, зажимая повреждённую голову, упал в ту сторону, где прятался слуга Тура. Он захлебнулся кровью. Раненный в плечо, зажимая кровь ладонью, поднял глаза и неожиданно встретился с глазами мальчишки пошевелившегося в полумраке на другой стороне от дверей.
  Понимая, что до него не дотянуться, между ним находился спиной декан, Квинтит развернулся, поднял своё оружие вертикально полу и со всей силой на глазах другого врага вонзил обломок меча сзади в шею склонившегося над мёртвым Туром декана.
  Напрасно легионер звал на помощь и пытался встать в то время, когда от задуманного плана Квинтит хладнокровно перешел к действию.
  Мальчишка вонзил ему обломок гладия по самую рукоятку.
  Верхние позвонки просто разлетелись на мелкие частицы.
  Декан Полунай, захлёбываясь кровью, какое-то краткое время ещё стоял на коленях и к удивлению держал спину прямо.
  Квинтит был тут же пригвожден к стене пилумом, брошенным с очень близкого расстояния. Пилум пробил грудную клетку насквозь, намотав лёгкие. Раненный не мог оставить убийство Полуная без внимания и ответа.
  Декан продолжал стоять на коленях. Изо рта его сгустками хлестала кровь.
  Часть лезвия удачно всаженного гладия почти до конца по всей длине глубоко и надёжно засела в разрубленном на две трети позвоночнике.
  На какое-то время меч выполнял функцию опоры и заменил разрушенный позвоночник собой, как скрепляет проволочный каркас глиняную статую и удерживал вес тела в вертикальном положении в чуть наклонном состоянии.
  Эта чудом удерживаемая зыбкая конструкция из стали и живой плоти скоро с громом рухнула.
  Упал декан замертво.
  - Да что там у вас происходит?- Центурион ворвался последним.
  Мощный удар мечом по новой цели снёс у Квинтита полголовы и плечо. Мальчишка умер мгновенно.
  Не успел, держась за стену одной рукой, раненный солдат встать на ноги, как командир первой центурии уже лично закончил проверку помещения, осмотрелся и убедился в своей полной безопасности. Наконец, его вниманием завладел лежащий.
  - Что это за падаль? - вскричал центурион. Жезлом в правой руке он указал на груду корзин с растянувшимся на них в полный рост Кантадой. При этом другой рукой аккуратно вложил меч в ножны. Он даже толком не разглядел, кого он сейчас убивал, действуя в паре с охранником. Лишь выяснил для себя, что остальные легионеры мертвы и один смертельно ранен в голову.
  - Похоже... это посланец небес, из-за которого меня едва не убили! Не каждый день встречаюсь с сумасшедшим одноруким и мальчишкой, - прохрипел легионер как-только пришёл в себя после болевого шока.
  - Доведи до конца! Прикончи!
  - Мой командир, я хотел бы взглянуть в его лицо перед тем, как убью!
  - Посмотри и убей!
  Легионер кивнул, взял за шиворот лежащего, бесцеремонно стащил его с корзин на пол и подтащил к раскрытой двери.
  Центурион отвернулся и попытался зажечь светильник.
  - Они убили Тамала и Кевена с деканом Полунаем? Этот оборванец и инвалид?- поинтересовался он.
  - Так точно! -ответил раненный охранник.
  - Убей! - безразлично к больному бросил тучный центурион.
  - Есть, - весело отозвался тот же легионер и закинул меч в здоровой левой руке, хотел рубануть сплеча.
  - Порази меня молния! - вскричал он.
  Лачуга осветилась.
  - Я узнал его! - произнес легионер с обнаженным мечом.
  - Кто это? - удивился центурион.
  - Это же... Да это никак пропавший командующий с главных ворот!
  
  Не на много раньше у самого пруда Венеру-Карлу неожиданно схватили за руку. Она увидела перед собой рослого бородатого легионера. Второй улыбаясь, вышел из кустов. Не говоря ни слова, он пронзил грудь старухи острым мечом. Сердце старушки остановилось. Она не успела даже толком испугаться. Девушка же потеряла дар речи.
  С пойманной у пруда молодой девушки тут же грубо сорвали одежду, поцарапали плечи, грудь и живот. Бородатый легионер начал жестоко насиловать. За ним совершил своё грязное дело не без удовольствия и второй солдат. Затем забили ей рот кляпом. Обнажённую и униженную крепко привязали к толстому стволу дерева в саду.
  Девушка не могла знать, как обошлись к тому времени с её отцом Туром и мальчишкой Квинтитом.
  
  Уже к концу дня последний оплот сопротивления на воротах внутренних стен древнего Тилкана был рассеян. Стихийно вспыхивающие очаги в особо людных местах скоро подавлялись захватчиками. Мирное население в страхе попряталось и разбежалось. Последняя массовая резня случившаяся около задних ворот длилась около двух часов, но никак не могла изменить общего положения дел. Наёмники огромной голодной толпой сползались как муравьи в свой муравейник к заветному центру города, где имелись роскошные храмы и богатый дворец правителя с сокровищницей. Легионы тилканцев больше не сражались. Главнокомандующий и правитель Тилкана спешно покинул город на лошади с тремястами всадников. За ним тянулся длиннющий шлейф в виде каравана прислужников и слуг.
  Половину сокровищницы отца Гаю всё-таки удалось вывезти из города. Четверть успели растащить приближенные. Другая четверть досталась захватчикам.
  Остатки конницы Полуния и уцелевшие пешие силы вышли через западные ворота города, не имея никакого чёткого плана даже на этот день.
  К вечеру Тилкан пал окончательно. Две тысячи всадников ободранных и раненых пустились прочь, около десяти тысяч пехоты отправились в леса, распадаясь и рассыпаясь на мелкие отряды и группы, чтобы в будущем грабить и разбойничать. Тилкан сдан на милость кровожадному врагу.
  Тагр въехал в город на молодом белом коне. Полудамент полководца надёжно укрывал царские плечи от вечерней прохлады и развевался за плечами чёрными крыльями на ветру.
  Лучшие сыны Тилкана отслужили последнюю панихиду. Попрощались с родными местами. Кто-то покончил жизнь самоубийством в своём доме, не желая покидать могилы отцов. Кто-то в поисках лучшей доли на чужбине. Кто остался в городе становились автоматически рабами безжалостного завоевателя. Ведь теперь шансы на царствие в Санкалах увеличились, он выполнил своё обещание перед советом старейшин.
  
  
  
  Продолжение следует
  
  
  
Оценка: 7.73*11  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Старский "Интеллектум"(ЛитРПГ) Д.Маш "Строптивая и демон"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Освоение Кхаринзы"(ЛитРПГ) Б.Толорайя "Чума-2"(ЛитРПГ) А.Респов "Эскул О скитаниях"(Боевая фантастика) М.Атаманов "Искажающие реальность-5"(ЛитРПГ) С.Панченко "Ветер"(Постапокалипсис) И.Громов "Андердог - 2"(Боевое фэнтези) А.Ригерман "Когда звезды коснутся Земли"(Научная фантастика) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"