Антитезов Илья Вл: другие произведения.

Февраль

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:


   Февраль

Посвящается N. Спасибо тебе,

что разбудила дремавшего

в моей душе поэта.

  
   От автора
   Не однажды, во время создания этой книги посещали меня сомнения в том, подходящий ли я человек для описания тех событий, которые легли в её основу. Многие намекали, что скрупулёзность и прагматизм - это не те качества, которые нужны для описания романтического порыва. Некоторые личности открыто заявляли, что я циничный сухарь. Я стараюсь избавить себя от общения с этими людьми. Тем труднее мне признать их правоту.
   Чтобы рассказать эту историю, нужен поэт. Роберт был поэтом, и чтобы сохранить добрую память о нём, я принимаю на себя роль скромного летописца и постараюсь донести до вас его рассказ в том виде, в котором он поведал мне его той зимой.
  
  
   Аспект
  
   Шёл ХХХХ год от р.х. На границе вяло протекал очередной вооружённый конфликт, на котором нехотя гибли люди, которых правительство без особого энтузиазма награждало посмертно медалями за отвагу. Вставал и вновь рушился фондовый рынок, каждый раз забирая с собой благополучие очередного миллиона семей. Главной сенсацией в газетах и на ТВ был первый снег, запоздало выпавший в конце января. Нельзя сказать, что сенсация была не заслужена. В первую же неделю насыпало большие сугробы, в крупных городах случился транспортный коллапс и люди ходили пешком и радовались чистоте и девственной белизне этого мира.
   Февраль, вообще, месяц не простой. Кажется, что воздух в феврале сгущается, и из-за этого, все события происходят дольше, чем обычно. Особенно в рабочее время. В нашем заведении стояла патриархальная тишина. Снег бесшумно падал за окном, и радио едва слышно играло Таривердиева. Местный контингент, не занятый со студентами, неспешно ходил пить чай друг к другу в гости, вполголоса переговаривался в кабинетах, а в основном, просто наблюдал, как частички пыли плавают в нагретом батареями центрального отопления воздухе.
   Нельзя сказать, что Роберт сильно выделялся из этого ряда аморфных тел, нет. Он точно так же любовался игрой света на крошечных пылинках, когда низкое февральское солнце, отражаясь в миллиарде снежинок, заглядывало в окно его кабинета. Так же неспешно тянулись его дни. Необычность проявлялась, когда Роберт поднимался из кресла и отправлялся пить кофе, или курить, или куда-нибудь по делам. У него была необыкновенная походка. Резкая и порывистая, стопа выбрасывалась прямо, совсем как пружинистое движение боксёра, на мгновение задерживалась в воздухе и приземлялась на пятку, немного боком, теперь уже как у моряка, привыкшего к непостоянству палубы во время качки.
   Роберт был удивительным собеседником. Даже если вы всего лишь хотели перекинуться парой слов в коридоре, он не торопился и не показывал, что спешит. Он останавливался, разворачивался к вам лицом и принимал расслабленную позу, и секунды текли медленней, и время становилось вниманием, а внимание - беседой. Словно вы, на мгновение, становились центром его вселенной.
   Он был довольно высок и обладал стройным, самую чуточку грузным телосложением, намекавшим на неправильный образ жизни и, возможно, будущие проблемы со здоровьем. Ему было немного за тридцать. В целом, внешность его была приятна для глаз, у него были крупные, располагающие черты лица, не совсем симметричные, будто чуть-чуть соскользнувшие вбок, что, впрочем, не делало его безобразным, а только придавало ему вид лёгкого скепсиса, словно он находил происходящее вокруг весьма удивительным.
   Роберт появился в нашем институте в результате кризиса ХХХХ года. В тот раз, по всей стране одним махом было уничтожено около трёх миллионов рабочих мест, и Роберт оказался в числе тех, кто потерял работу. Поступив на должность преподавателя английского языка, свой первый год он как заводной пробегал по этим тихим коридорам, составляя формальную кандидатскую, чтобы получить доцента. Через год он взгромоздился на пустовавшее кресло заведующего кафедрой иностранных языков, и расслабился и включился в ритм, принятый в нашем царстве забвения.
   Женщинам, составлявшим в этом царстве прекрасные три четверти, пришлась по вкусу новость о том, что Роберт не женат. Воистину, нет для пожилого женского сердца большего счастья, чем расстроить все далеко идущие амбициозные планы на будущее молодых мужчин и женщин, спаяв их в новую блестящую ячейку общества, посредством интриг столь утончённых, что сама Екатерина Медичи не побрезговала бы отметить их в своём ежедневнике. Кроме, разве что, сплетен за утренним чаем.
   У Роберта было железное правило - не влюбляться на работе. Позиция его была глубоко обдуманной, подкреплённой личным и опосредованным опытом, который подсказывал, что ничего хорошего из служебных романов никогда не выходило. Женщинам это правило добавляло нотку азарта к их увлекательному занятию. По этому, мужское самообладание Роберта было регулярно подвержено неистовым штурмам, затяжным осадам и коварным спецоперациям. Стройные и шикарных пышных форм, высокие и миниатюрные, блондинки, брюнетки, шатенки и рыжие; молодые женщины приходили к его лаборантке пить чай и обсудить модные тренды, облокачивались о письменный стол, роняли карандаши и ручки, заносили после работы документы, придумывали хитроумные способы остаться один на один с его мобильным телефоном. Им Роберт казался неприступной скалой воздержания, и надо сказать, что такое внимание очень льстило его персоне.
   Роберт отработал в институте три года и втянулся настолько, насколько это возможно, в подобном заведении.
  
  

***

  
   Она была невероятной. Когда вы встречали её в коридоре, то, первым делом, обращали внимание на её фигуру. Статная, высокая, при этом невероятно стройная, гибкая, она двигалась, и её тело приобретало стремительный порыв, и она становилась похожа на древнее божество, Диану на охоте, или Афину Палладу, идущую в бой. Если вы заходили к ней в кабинет, то сразу замечали её глаза. Они были невероятного оттенка, как Балтийское море, серые в серьёзные минуты, и сразу же расцветающие зелёными лукавыми искорками, как только выглянет солнце; их можно было назвать лучистыми, за неимением более подходящего эпитета. Когда она улыбалась, то улыбались и её глаза, моментально озаряя помещение и душу того, кому предназначалась улыбка. У неё были очень мягкие черты лица, по которым можно было предположить, что она любит смеяться, немного курносый крохотный носик и грива волос цвета вызолоченного солнцем сена.
   Было утро двадцатого февраля, и Роберт находился в праздничном настроении. Впереди были длинные выходные и праздник и угощение и, как будто, что-то неизведанное, волнующее. Он пришёл на работу и поднимался по лестнице. Она спускалась навстречу. Роберт оторвал глаза от ступенек и улыбнулся:
   "Добрый день".
   "Здравствуйте".
   Их глаза встретились. Она улыбалась. Ему показалось, что его сердце остановилось, а может быть, он просто затаил дыхание. В её улыбке и взгляде была теплота и понимание, а так же безграничная женская доброта и нежность. Мгновение длился этот взгляд. Радость и любовь и желание взрывались и расцветали восхитительными узорами в его голове. До обеда он думал о ней.
   Затем, целую неделю они почти каждый день встречались в коридоре.
   "Добрый день!"
   "Здрасьте".
   У неё был удивительный голос. Милый и звонкий, он менялся, когда она говорила с Робертом. В нём неожиданно появлялись чуть-чуть капризные нотки, намёк на стеснительность, молодой задорный пыл. Иногда он невольно вспоминал её голос.
   Случайно он узнал её имя. Надя.
   Очень скоро Роберт запомнил её походку. За закрытой дверью её можно было спутать с проходящим товарным поездом, она проносилась мимо со скоростью ветра, что не очень-то вязалось с её лёгкой и изящной наружностью. Теперь, когда за дверью пробегала армия Чингисхана, Роберт всегда знал, что может выйти из кабинета и выманить у Нади её обворожительную улыбку.
   Иногда она приносила ему документы. Однажды, после обеда, Роберт сидел у себя в кабинете и наслаждался широкими полосами, которые молодое весеннее солнце оставляло на линолеуме, и услышал, как открывается дверь. Он обернулся и увидел, как она шагнула к нему из дверного проёма, пачка бумаг в руке, и солнечная полоса на линолеуме заканчивалась прямо у её ног, и уголки губ Роберта невольно поползли в стороны, и зрачки расширились, и на душе появилось тёплое, нежное, ласковое чувство. Тут Надя встретила его взгляд, и уголки её губ потянулись в стороны и её лицо озарилось милым, нежным, ласковым светом, и Роберт ощутил, как расплавилось его сердце и перестало подавать кровь к лёгким, и лёгкие перестали сокращаться и он, не дыша, смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова.
   Женщины замечали общее напряжение в воздухе, когда эти двое были рядом, и советовали Роберту немедля звать Надю на свидание. Роберт медлил. Может быть, всё дело было в правилах, которые он для себя установил, может быть, в общей атмосфере нашего ВУЗа, а может быть во внутренней нерешительности самого Роберта; так или иначе, свидание всё откладывалось, а в голову Роберта всё чаще приходила мысль, что если он упустит Надю, то будет вынужден ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.
   Роберт был у себя, когда в его дверь постучали. Она зашла с просьбой о помощи: нужно было снять старые цветы со шкафа. Они прошли в её кабинет, и она жестом показала на шкаф. Там стояла довольно большая кадка. Роберт поднатужился и потащил её на себя. Бадья, соскользнув со шкафа, внезапно, оказалась довольно тяжёлой, перекособочилась, и Роберт издал напряжённый вздох и покраснел. Неуклюже переваливаясь, он дотащил ношу до указанного в другом конце зала древнего офисного стеллажа и водрузил её на самый верх. Дело было сделано. Надя стояла и заглядывала ему в глаза.
   "Спасибо. Как я могу вас отблагодарить".
   (Сейчас! Вот сейчас я должен её пригласить! - пронеслось в его голове.) Он посмотрел на неё, и она внезапно застеснялась, потупила взгляд, смущённо улыбаясь в пол. Сердце Роберта опять пропустило такт, бешено застучало, мысли спутались, смешались и он выдавил из себя:
   "Что вы, не стоит благодарности".
  
  

***

  
   Возвращаясь с обеда, Роберт увидел перед выходом на лестницу мужчину с большим букетом цветов. Первым импульсом было остановиться и начать завязывать шнурки, рыться в мобильнике, изучать узоры на стене. Свербило знать, кому предназначался этот букет. Вторым пришло понимание, что он должен подойти к ней и пригласить. Куда угодно. Даже, если в перспективе маячил отказ. Нет. Отказ исключался. Завтра.
   Для себя, Роберт уже знал, что скажет. Попытка, однако, срывалась несколько раз. То в коридоре было слишком много людей, то он приостанавливался послушать, нет ли у неё посетителей, и кто-нибудь выходил с лестницы. Всегда находилась какая-то помеха, и он с деловым видом шёл вниз, во внутренний дворик, покурить около бачков с мусором. Напряжение сводило с ума. Сердце медленно и тяжеловесно колотилось в груди. Оттягивать дальше было невозможно, и он решился, как тогда, в далёком детстве, когда в бассейне прыгал с трёхметровой вышки. Просто перестал думать и надавил на ручку двери. Она была одна. Все фразы, с претензией на остроумие, которые он репетировал в голове, ушли безвозвратно. Сохранялась мысль, что надо поздороваться, и это означало, что он не безнадёжен.
   "Здравствуйте".
   Голос звучал в голове подрагивающий, срывающийся на лепет, а может быть, так только казалось, что, впрочем, не прибавляло ему уверенности.
   "Надя, подарите мне пять минут. Можно поговорить с вами по личному вопросу?" (Можно с вами поговорить деловым тоном?! Пять баллов!)
   "Да".
   "Вы хотите сходить со мной на свидание?"
   Она начала говорить, не дав ему закончить слово свидание:
   "Да! - не знаю - может быть".
   (Ура! Восторг! Эйфория! Блаженство...)
   "Это прекрасно. Только у меня все выходные расписаны. Давайте я позвоню вам в воскресенье и назначим. Дадите мне ваш номер телефона?"
   Она поспешно записала ряд цифр на жёлтом квадратике бумаги. (Уходи, балбес! Скорее, пока ты всё не испортил!)
   "Надя, а вы знаете, как меня зовут?"
   "Нет".
   "Какая дурацкая ситуация". (Вот вот!)
   "Меня зовут Роберт, я зав-каф ин.яз. Знаете, три поросёнка: Ниф-Ниф, Наф-Наф и Зав.Каф. А ваше имя мне сказали женщины из канцелярии, большое им за это спасибо".
   Он схватил своей рукой её милую ладошку и полез лобызать (Лорд Байрон доморощенный). Его сознание вопило и возмущалось, но отступать было уже поздно.
   "Я позвоню вам", - сказал он с излишней торопливостью и вышел.
   Через пять минут он решил сходить покурить, чтобы успокоить нервы. Дверь в её каморку была приоткрыта. Спиной к нему стояла какая-то женщина и орала на неё. По его коже пробежал нервный холодок.
   Следующие двое суток - вечер пятницы, всю субботу и утро воскресенья он провёл в ощущении неземного блаженства. В субботу отмечали день рождения его приятеля, а он каждое свободное мгновение посвящал планированию будущего свидания. Крылья за спиной помогали успевать везде: он поддерживал беседу, юморил, произносил тосты, и на всё хватало времени и сил. Она согласилась! Он вспоминал её глаза, когда она произносила своё "Может быть", и сомнения улетали прочь - она согласилась!
   Наступило воскресенье. Он проснулся раньше обычного и, решив позвонить ей после обеда, всё это время провёл как на иголках. Бумажка с номером лежала на письменном столе и ждала своего момента.
   Было около трёх дня, на улице хорошо и солнечно, и он вышел с телефоном на балкон. (Сразу скажу привет и предложу дальше "на ты".) В трубке раздавались гудки. Он ждал около полутора минут, а затем оператор сам сбросил вызов. Ещё минут тридцать в полуступоре, уставившись в экран, он сидел на диване. Можно будет выловить её завтра на работе. Можно послать сообщение. Неопределённость давила, изматывала. Сообщение.
   "Добрый день". (Вот и перешли на "ты") "Это Роберт. Я пригласил вас на свидание, но не смог дозвониться".
   "Извините, но я занята".
   (Чёрт, ЧЁРТ! Мечты рушились, обваливались каскадами песка в пустоту забвения, в бездну, в Ничто)
   "Я перезвоню, когда будет удобно. Когда Вы освободитесь?" (Ну вот, дошли до "Вы" с большой буквы)
   "Ничего не выйдет"
   "Это из-за того, что я поцеловал Вам руку? Мои манеры бывают такими неуклюжими".
   "Я думаю, ничего не получится. Лучше останемся коллегами".
   "Одно свидание ни к чему серьёзному не обязывает. Кофе и кино?"
   "Нет, ничего не выйдет, до свидания".
   "Это досадно".
   "Удачи".
   От пожелания удачи пахло цинизмом, и оно никак не хотело вписываться в тот образ Нади, который Роберт создал у себя в голове. Сердце его... Да что там, это ощущение бесполезно описывать, никогда тот, кто его не испытывал, не поймёт того, чьё сердце было разбито, и кто всегда помнит это острое и прозрачное чувство.
  
  

***

  
   Воскресный вечер оказался пыткой, самоистязанием. Роберт мучил себя догадками, вопросами; подозрения терзали его душу. В постели он долго ворочался с боку на бок, пока сон не принёс долгожданное забвение. Утро понедельника оказалось ещё мучительней. Приближалась развязка.
   Он шёл по коридору, а она, как раз, начала подниматься по лестнице. Она была не одна. Роберт окликнул её:
   "Надя, здравствуйте! Можете выделить для меня минуту вашего времени?" - сердце кольнуло и забилось неровно.
   "Я не могу", - она схватила под руку свою собеседницу и потащила вверх по лестнице. Роберт увидел её глаза. В них была растерянность, страх, сожаление. Ему, также, почудилась в них любовь и надежда. Он не стал её догонять, но вместо этого вышел на улицу и выкурил сигарету.
   Он чувствовал необходимость поговорить с ней снова. Слова кружились в его голове и не находили выхода. Он придумал, что скажет ей. Первым делом, когда увидит её, он скажет: "Надя, я хочу поблагодарить вас", - и отдаст ей листочек с номером её телефона. Тут она спросит его о причине этой благодарности, и он расскажет ей о том счастье, которое он испытал за эти два дня, о том, что примет любое её решение, и о том, что удобнее будет обсудить этот вопрос за кофе, чтобы обстановка была не такой официальной.
   Он остановился напротив её двери. Будь что будет. Он вошёл. Снова подвёл голос, снова позабылись все слова, и сердце неожиданно провалилось в район поджелудочной железы.
   "Надя, я хочу сказать вам спасибо", - он вытащил бумагу из внутреннего кармана пиджака и положил на стол рядом с её рукой. Не успел листок коснуться поверхности, как она подхватила его изящными пальчиками и мгновенно разорвала на четыре части. Роберт развернулся и вышел, бесшумно закрыв за собою дверь.
  
  

***

  
   Через день после этого Роберт шёл мимо её кабинета и через приоткрытую дверь увидел, как она сидит напротив окна и ветер ласково треплет её волосы. Вечером у него родилось первое стихотворение, которое он посвятил ей, и он спрятал его в папку на верхней полке шкафа.
   Несколько дней спустя он вышел в коридор и увидел её. Она стояла напротив своего кабинета и глядела в его сторону. Заметив его, она юркнула в кабинет и резко закрыла дверь. Сердце Роберта раскололось на две части. Позже этим днём он спускался по лестнице и снова встретил её. Когда их глаза нашли друг друга, она отдёрнула, словно обожглась, взгляд, и прошла мимо него, пристально созерцая стену.
   Выражение глаз Роберта поменялось. Раньше он смотрел на неё, излучая радость и уверенность в счастье, улыбка сама расползалась по его физиономии, как только в коридоре раздавались её шаги. Теперь взор его потускнел, в нём можно было прочитать извиняющуюся покорность, смирение, меланхолическую грусть и мольбу о понимании. Он был готов перестать разговаривать, избавить её от своего внимания, смотреть в пол, проходя мимо неё, если тем самым он мог оградить её от неловкости, которую чувствовал сам. Но в душе он хранил надежду. Он заглядывал в её глаза и старался увидеть, что ей не хочется, чтобы он перестал разговаривать с ней, он видел, как она вздрагивает, проходя мимо него, и убеждал себя в том, что он ей не равнодушен.
   Тянулись месяцы. Весна сменилась летом. Роберт съездил в отпуск и вернулся. Надя съездила в отпуск и вернулась. Всё время, пока они были врозь, он чувствовал пустоту. Они реже виделись. Они почти не разговаривали.
   Роберт постоянно находился в напряжении. Мучением для него было проходить мимо неё по коридору и не иметь возможности заговорить с ней. Теперь он постоянно думал о ней. Он брал в руки книгу и пытался читать, но все мысли занимала она, и книжка отправлялась на полку; он встречался с друзьями и настолько явно витал в облаках, что те, замечая отсутствующий вид, интересовались его здоровьем. На работе он без остановки пытался придумать слова, которые вернули бы ему благосклонный взгляд и неповторимую улыбку. Он и сам замечал изменения в своём состоянии, и разум его лихорадочно искал выход. Всё же от мучений был хоть какой-то прок. Роберт начал с бешеным рвением писать стихи. У него выходило несколько стихотворений в неделю, которые, по большей части, отправлялись в папку на верхней полке, но отдельные строки даже нравились ему самому. Все стихи были о ней.
   Одно из стихотворений Роберт решил подарить ей. Он подозревал, что этот жест будет воспринят как нелепый и старомодный, но думал, что настоящему чувству полагается быть немного наивным. Соорудив маленький конверт, он приколол его булавкой к листу розы цвета красного вина. Он подгадал момент, когда она оказалась одна:
   "Надя это вам".
   Она смущённо опустила взгляд:
   "А за что?"
   Роберт, конечно же, хотел сказать, что роза - это чувство, которое пробуждает в его душе звук её голоса, это состояние свободного падения, которое он испытывает, когда она смотрит пристально в его глаза.
   "За ту энергию, с которой вы бегаете по этим коридорам".
   "Спасибо".
   Она приняла подарок! Как он молил Бога, как он надеялся! Что она прочтёт стихотворение и напишет ему ответ, даст знать, что его старания не бесполезны, завяжет переписку, хоть одну строчку в ответ.
   Перед тем, как отправиться в отпуск, Роберт решил снова попытать счастья и пригласить её на свидание. В обед он купил цветок - такую же розу, бордовую, словно кровь из вены, обрезал стебель, чтобы она лучше помещалась во внутренний карман пиджака, и, вернувшись, сразу же пошёл к Наде в каморку. Она была не одна. На стульях сидели несколько абитуриентов, некоторые с родителями, и, судя по её сосредоточенному виду, хозяйка кабинета была крайне занята.
   "Надя, мне очень нужна ваша помощь. Позвоните мне, пожалуйста, когда освободитесь".
   Он оставил номер рабочего телефона.
   "С чем вам нужна помощь?"
   Он многозначительно помахал бумагами, которые только что забрал из деканата.
   Она позвонила через десять минут, и Роберт снова зашёл к ней в каморку. Одна из посетительниц, взрослая тётка, всё ещё находилась там. Надя смотрела ему прямо в глаза.
   "Кажется, вам нужна была моя помощь?" (Тон твёрдый, снисходительный, и такой же взгляд из-под ресниц.)
   "Простите мою маленькую хитрость, я всего лишь хотел подарить вам её", - он протянул ей розу.
   "Спасибо. Что-нибудь ещё?" (О, как же ты жестока!)
   "Да. Пойдёмте вместе в кафе на выходных".
   У неё резко сменилось выражение глаз. Спокойно-надменный взор Клеопатры дёрнулся электрическим разрядом тревоги, и, став нежным и грустным и волнующим на одно, едва заметное, мгновение, тут же наполнился горестной, скорбной решимостью. Тихим, печальным голосом, исходящим на шёпот, она сказала, опустив голову:
   "Я не могу".
   Роберта охватило отчаяние. Ему казалось, что они с Надей стали ещё меньше видеться. Когда они проходили мимо друг друга, Надя бросала на него короткий взгляд и прятала глаза. Роберт не мог прочитать ничего в этом быстротечном мгновении, равнодушие? Грусть? Редкими вечерами она приходила к нему в грёзах, но он заметил, что не помнит её улыбку. Даже в воспоминаниях её образ теперь хранил равнодушно-утомлённое выражение лица, словно его ухаживания она находила невероятно утомительными. Первые уколы самолюбия, первая, связанная с Надей, эмоция, которая была ему неприятна, относительно которой хотелось, чтобы она вовсе отсутствовала в списках его переживаний.
  
  

***

  
   В нашем институте работала видная девица, неизменно оказывавшая Роберту знаки внимания. По правде говоря, эти знаки внимания начались задолго до появления Нади. Она задерживалась в вестибюле, чтобы он поздоровался с ней, становилась рядом, когда он ждал автобус, заговаривала с людьми, с которыми разговаривал он, в надежде, что их представят. Он несколько раз видел, как её лицо приобретает сердитое выражение, когда их взгляды встречались.
   Её звали Светлана. Она была высокой, красивой и очень изящной женщиной, того типа, который неизменно заставляет мужчин оборачиваться. Карие с прозеленью глаза и тёмно-русые, почти каштановые, волосы придавали её облику нотку восточной мистики. Она обладала волевым характером и довольно быстро делала в нашем заведении карьеру, пройдя за четыре года после аспирантуры все необходимые ступени от обычного преподавателя экономики до заведующего кафедрой управления и финансов. Она метила в деканы, и была обходительной и тактичной, как крестоносцы в Иерусалиме.
   Роберт стоял на остановке и ждал автобус. На другом её конце, метрах в десяти от него стояла Светлана, и пристально смотрела на него. Он заглянул ей в глаза, и она подошла к нему. Она заговорила об одном из своих коллег, приятеле Роберта. Кажется, этот приём называется зайти издалека. Намерения Светланы были очевидны, оставалось выяснить только внутреннее отношение к ним Роберта. За первую половину дня он успел два раза поздороваться с Надиной спиной - один раз утром, галантно придерживая для неё дверь, другой - в коридоре, она разговаривала с какими-то женщинами, когда он проходил мимо. Оба раза ответом ему было молчание. С Надей они познакомились весной, а сейчас уже была середина осени, и ему всё трудней было с ней разговаривать. Роберт понимал, что настало время двигаться дальше. Продолжать жить. Встречаться с женщинами. Пригласить эту высокую, властную, величавую красавицу на свидание.
   Это оказалось проще, чем можно было предполагать. Свидание? Хорошо! На выходных? Замечательно. Вот бы всё в жизни было так просто! Перед встречей он не мог остановить мысли. Мозг безостановочно работал, прогнозировал, анализировал, выдавал результат и возобновлял цикл. Он обдумывал каждую мелочь, приветствие, выражение лица, дежурные фразы, детали гардероба. На первом свидании они решили погулять, ничего больше. Они встретились на людной площади, и Роберт увлёк её на узкие, тенистые улочки старого города. В глазах Светланы читалась растерянность, недоумение - куда мы идём? Время проявлять решительность - понял Роберт.
   "Это моя любимая улица. Здесь особенно красиво в октябре".
   "А я хотела выпить чаю в кафе".
   "Сходим позже".
   Они гуляли, пили чай в кафе, опять гуляли. Она подготовил целую викторину стандартных вопросов. Чем ты занимаешься в свободное время? Есть ли у тебя избранница? Какого типа женщины тебе нравятся? А он давал стандартные обдуманные ответы, и в течение всей прогулки фоном обкатывал мысль. Надя. Надя бы никогда не стала задавать ему банальные вопросы. Почему ты такой лохматый? Когда ты понял, что ты умница? А тебя тоже, словно током ударило, когда наши глаза в первый раз встретились? И, в то же время - Светлана, Светлана, только бы не назвать её Надей! Проводив её домой после свидания, он договорился о следующем и, погружённый в свои мысли, пошёл к себе.
   Когда хотелось подумать в одиночестве, Роберт выходил покурить, но не на балкон, а на улицу. Он смотрел в зажигавшиеся окна, в сумеречное осеннее небо, и беспокойные мысли змеиным клубком шевелились у него в голове. Почему? Почему она отказалась? Целая череда разнообразных теорий мыльными пузырями лопалась на поверхности его сознания - наверное, у неё тоже правило, не заводить интрижек на работе - или ей не нравится его причёска - а вдруг у неё гражданский муж, и он её бьёт! - ну, нет - лучше уж вариант с правилом.
   Мечты мечтами, а Светлана была синицей в руке. И синицей, надо заметить, преноровистой. На втором свидании состоялся разговор "кто для тебя важнее, я или твои друзья"; на третьем - "ты должен мне звонить каждое утро"; на четвёртом - "пора бы нам заняться твоим гардеробом и внешностью". Светлана мало говорила о себе. Из тех крупиц, что она сообщала, можно было прийти к выводу, что она любит читать, однако, на поверку, её домашняя библиотека состояла из трёх книг. Она говорила, что любит животных, но брезгливо обходила стороной бродячую собаку. Роберт оказался в идеальном замешательстве. Он пробовал узнать Светлану поближе, и каждый раз, словно натыкался на невидимую стену. В то же время, она совершенно недвусмысленно намекала на физические взаимоотношения, а Роберт никак не мог решиться. Ведь он не знал её... Безусловно, его тянуло к ней, физически. Холодным разумом он понимал, что Светлана скрывает от него свой истинный характер, свои настоящие помышления. Кроме того, при каждой встрече у него возникало ощущение, будто его рассматривают под микроскопом, каждое свидание проходило, словно, по заранее подготовленному сценарию, и больше всего напоминало анкетирование при приёме на работу.
   С другой стороны, тот период, когда Роберт считал, что они с Надей перестали видеться, определённо подошёл к концу. Каждый раз, когда он выходил по работе, и его гулкие шаги будили сонное оцепенение этих коридоров, дверь Надиной каморки открывалась, и сама хозяйка проносилась лёгким ветерком по своим делам, прямо у Роберта перед глазами. Они и раньше вместе ездили на работу и с работы: он в хвосте, а она в голове автобуса. Теперь она стояла в полуметре от него на задней площадке, и он видел, как вздымается дыханием её грудь и почти чувствовал, как бьётся её сердце. Рассеянный взгляд в пол, на стену, тоже канул в Лету.
   Роберт и Светлана стояли на остановке, мило щебетали, и ждали автобус, который повезёт их на обед. По словам Роберта, он ощутил чей-то тяжёлый взгляд, но мне кажется, что это преувеличение с его стороны. Скорей всего, имела место простая случайность. Он обернулся и увидел в нескольких метрах от себя Надю, которая, вопреки своему обыкновению, тоже теперь ездила на обед. Она смотрела на него в упор, не моргая, и злая решимость читалась в её глазах. Секунду или две длился этот поединок. Роберт не выдержал, отвернулся, посмотрел на Светлану, и увидел, что теперь она играет с Надей в гляделки.
   Роберт испытывал к Светлане неопределённое инстинктивное влечение. При этом разум подсказывал ему, что она неискренна, а чувства, неизменно, играли в молчанку. Он вспоминал взгляды Нади, которые терзали презрением, страхом, и, в то же время, согревали надеждой и любовью, хотя эти взгляды и существовали, возможно, только в его воображении, наполненные жизнью и теплом, соприкосновением душ, они были проявлением человеческого, даже если не существовали за пределами его фантазии. Общение со Светланой не оставляло места для импровизации. Светлана подминала его скрупулёзно подобранной чередой условностей, включала его в работу задуманного ею механизма, превращая его в деталь, без лишних вопросов исполняющую свою роль. Но механическое существование убивает поэта, его природа чужда системности, и когда отдаётся на милость времени, он превращается в тряпичную куклу, послушную воле каждого, не побрезговавшего вероломством манипуляции. Роберт, однако, ещё не до конца утомился собственной индивидуальностью, и роман со Светланой угасал так же сумбурно, как начался.
   Этот роман породил на свет опасный прецедент. Роберт, терзаемый цепочкой искусно подаваемых ему Светланой противоречий, как водится, посвятил ей стихотворение. Вот будет сюрприз, если она в печатном издании увидит строки, посвящённые ей! И Роберт понёс свою рукопись в редакцию институтского еженедельника. Студенческая газета издавалась очень ограниченным тиражом в 50 экземпляров (100 в случае с юбилейными и эксклюзивными тиражами), и работала над ней дружная группка энтузиастов, возглавляемая немолодой уже преподавательницей литературы. Листки раскладывались в деканатах для свободного распространения, и один экземпляр вывешивался в вестибюле, бок о бок с расписанием занятий. Так как материала для печати было немного: институтские новости, праздники, мероприятия, крупные городские события; а стихи были хорошие, то главный редактор согласилась напечатать их в следующем же тираже.
   Увидев строчки своего сочинения в первый раз отпечатанными на газетном листе, Роберт испытал едва заметное ласкающее прикосновение гордости. За руку он притащил Светлану и установил перед пышным панегириком её персоне. Она пробежала глазами строчки и сказала:
   "Если это про меня, то мой характер ты не угадал. Спасибо, но лучше тебе ограничиться цветами".
   Симпатии Роберта к Светлане, как будто сходили принять контрастный душ.
   В то же время, его чувство к Наде разгоралось, словно пожар в типографии. Глаза их полыхали огнём, а от невысказанных признаний нотками хрусталя звенела тишина в густом воздухе коридоров нашего здания. Как же терзала Роберта эта звенящая тишина. Ни на мгновение не прекращал он раздумывать над тем, что должен прошептать на ушко той, что безгранично владела его мыслями. Он был полон решимости. Надежда придала ему сил.
  
  

***

  
   В понедельник, хорошо смазанные похмельным потом тружеников, закрутились колёса судьбы. Надя, к удовольствию Роберта, была очень близко, на расстоянии вытянутой руки, когда утренний автобус подъезжал к институту. Их ноги почти синхронно коснулись земли.
   "Надя!" - она обернулась.
   Громко и уверенно, хоть и снова отказалось работать сердце, и дух захватило, как на аттракционах, он выпалил ей в лицо: "Привет! Я считаю, что нам давным-давно пора общаться на Ты". Надя скользнула взглядом по его груди, её глаза приобрели нейтральное выражение, с которым она глядела сквозь него, сквозь его солнечное сплетение, блуждающим взглядом, полным равнодушного размышления, абсолютно... напоминающим этот мерзкий звон в ушах взглядом, полным пустого ничего, полным этой загадочной субстанцией из детских кошмаров. Пустым взглядом, выражающим душевное состояние заготовки, деревянной болванки, которой ещё только предстоит стать человеком, или может быть, подобно миллионам других, суждено так и не увидев конец конвейера, не ощутив огонь в груди, отправиться в мусорную корзину гроба. Роберт изнывал под давлением пустых, прожигающих его сущность, глаз, до тех пор, пока, точно он был назойливым телеграфным столбом, Надя не обогнула его и отправилась своей дорогой. В отчаянии, камушками жалких фраз, он бросал ей в спину, но она не чувствовала ни его, ни его камушков, и только крик в сжатых стенках его черепа, крик который так и не вырвался наружу, крик был его утешением, его связью с миром живых.
   После этого случая они опять перестали видеться. Надя как будто избегала его. Редкими, как зубы хоккеиста третьего дивизиона, были моменты, когда их глаза встречались, и если Роберту удавалось сыграть на внезапности, тогда он мог заметить огонь в её взгляде. И нежность, и надежду, и сердце его начинало стучать бешено, а она, как будто чувствовала этот стук и хмурилась сразу, и отворачивалась, а Роберт падал в бездну отчаяния. Слова, готовившиеся соскочить с языка, застревали в горле, и, лишь когда он добирался до своего кабинета, они получали долгожданный выход. Они выливались на бумагу, как есть, рифмованные строчки чёрного, густого, масляного отчаяния, перекрещенные с неподдельной, тёплой, местами ослепляющей любовью.
   Мысли Роберта носились в его голове вихрями второго круга ада, который, совершенно неожиданно, стал реальностью его существования. Влечение, которое он испытывал к Наде, не умещалось в скупые лаконичные звуки прилагательных языка людей. Надя была светом, божественным огнём, который, одновременно, очищал его душу, и сжигал его личность в нестерпимом пламени страсти и желания. Этот огонь заставлял раз за разом переступать через себя и искать близости с ней, он отнюдь не был тем огнём, который отталкивал его, заставлял уважать её решение, её равнодушие, примиряя разбушевавшиеся в нём противоречия, но оба эти пламени имели один источник, одну суть. Он видел, как этот огонь сжигает их двоих, и отражал его в стихах, стабильно ложившихся в папку на верхней полке шкафа.
   В ответ на его "добрый день" и прямой взгляд в глаза, она отвечала "здрасьте" и получалось с придыханием, и она переходила на шёпот, и неописуемая нежность звучала в её голосе. А на следующий день он говорил "добрый день", а она выдавливала "угу" и отворачивалась и убегала по своим делам, или заговаривала с кем-то ещё. Или она приходила к нему в кабинет, и он здоровался, а она старалась не глядеть на него, бросала бумаги на любую ближайшую плоскость, стол, тумбочку, обогреватель, и молча уносилась прочь, лишь воздух едва слышно потрескивал в её инверсионном следе, да мелкие пылинки прилипали к наэлектризованным её присутствием поверхностям.
   А однажды в кабинет зашла пожилая редакторша студгазеты и спросила, есть ли у него ещё стихи, потому что нечем было заполнить свободное место. Стихи были, и с этого момента, каждую неделю в газете, в правом нижнем углу, оформленное изящной виньеткой, появлялось новое стихотворение. Роберт не знал наверняка, он мог только надеяться, что Надя читает его стихи, но если они и попадались ей на глаза, то она старательно не подавала виду.
   При всём при этом, иногда у Роберта проскальзывало ощущение, что выражение Надиных глаз, выражение, от которого всегда появлялась тупая боль в груди, означает, всего лишь досаду, раздражение по поводу того, что ей довелось влюбиться в столь нерадивого бесчувственного чурбана, который никак не мог сообразить, что же она от него ожидает. Он хотел возненавидеть её за этот взгляд. Возненавидеть всем сердцем, когда, вдруг, понял, что ненавидит себя. Свою слабость, свою предсказуемую реакцию, а главным образом, свою беспомощность, бессилие что-либо предпринять, чтобы вернуть себе её улыбку. Эта, сжигавшая его изнутри ненависть удвоилась, когда он заметил, как иногда вздрагивает Надино тело, в те редкие моменты, когда он случается рядом. Он заглядывал в её глаза, отчего Надю пронизал разряд невротической судороги, и беспощадная совесть начинала глодать и без того истерзанную душу Роберта.
   Он знал, что должен сделать, чтобы добиться близости с ней, или, по крайней мере, хранил иллюзию уверенности того, что знает. Вот только не было уверенности в том, что эта близость не погубит его и Надю. В конце концов, перед ним стоял выбор. Теперь он отчётливо представлял те два варианта, из которых ему придётся выбирать: взять всё в свои руки, не считаясь с её решениями, склонить, согнуть, сковать по своему; или наоборот, отпустить, отстраниться, наблюдать, как их судьбы медленно отдаляются друг от друга; потому что она не могла, не хотела сочетать в своей душе оба этих пламени. И Роберт страдал, выдавливая из себя при встрече тусклые "Добрый день", страдал, как страдает трусливый больной, в очередной раз откладывая неизбежный поход к стоматологу
   К добру, или к худу, но встречи эти теперь случались всё реже. На работе Надя теперь ходила в балетных тапочках, и армии Чингисхана не проносились более по просторам безмятежных коридоров, лишив Роберта единственной возможности даже изредка бросить мимолётный взгляд на предмет своего вожделения. Со временем он заметил удручающую закономерность. Общение с Надей приходилось, в основном, на периоды большого наплыва работы. Обыкновенно это случалось ближе к сессии или во время квартальных авралов. Теперь же, в наиболее загруженные дни, Надя стабильно уходила на больничный. В очередной раз, такое поведение не вписывалось в тот образ ответственной и работящей девушки, который Роберт хранил в своей фантазии.
  
  

***

  
   Отражая неизбежность жизненного цикла, вновь наступил февраль. Не за горами были праздники, и низкое зимнее солнце играло и искрилось в миллиарде снежинок за окном. Роберт с утра призрачной тенью бегал по лестницам нашего учреждения, и чёрное масло отчаяния, плескавшееся в его душе, требовало выхода. Мрачный, он подлетел ко мне по коридору. Вероятно, все мысли его уже были поглощены этой гнетущей чернотой.
   "Знаешь, я в последнее время очень много думаю о результатах человеческих действий", - начал он ни с того, ни с сего, - "и всё ширится моя уверенность, что нет никаких результатов. Только следы на песке. Я вспоминаю, как в первый раз влюбился. Абсолютная для меня была неожиданность. Я тогда был без года бывшим школьником, и вот только-только всерьёз задумывался о девочках. А у неё были ведьмины глаза. Зелёная охра с переливами, меняющиеся в зависимости от её настроения, невероятные глаза. И веснушки! Ох, как она их ненавидела. А я, наоборот, обожал её веснушки, она с ними была такая настоящая, особенно когда смеялась. Я, понятное дело, смешил её, всё остроумие на ней концентрировал, и она хохотала, громко, несдержанно, по-настоящему. В это время носик у неё морщился и собирал вокруг себя все веснушки, а я любовался этому, заглядывал в её глаза. Я год за ней ухаживал, у своего лучшего друга её отбил, а когда поцеловал её в первый раз, робко, с оглядкой, около её парадного... Нет, погоди..."
   "Мы встречались по выходным, компанией. Трое мальчишек, четыре девочки. У меня был лучший друг, Пашка, он в эту девочку влюбился с первого взгляда. Мы с ним шли на прогулку, там он встречал её, и они гуляли, а я ходил за ними хвостом, эдакий шаперон. Когда он начал ей надоедать она позвала меня присоединиться к ним. У меня была хорошая реакция и я не лез за словом в карман и, мал по малу, мы с ней стали над Пашкой подтрунивать. Я юморил, а она меня подзадоривала. И наблюдала, как Пашка страдает. Он звонил ей, а она говорила ему, что занята, и звонила мне. Наивный Пашка решил провести со мной беседу. Не помню точно, что он там мне втолковывал, помню, что выходило очень рассудительно, с железными аргументами, он ещё песню приплёл, где настоящий друг отходит с пути. Песню! Я слушал его, молча, и у меня не было никаких аргументов, один только её образ стоял перед моими глазами, её голос в моей голове, шёпотом "Не сдавайся, ради меня". Пашка остался в прошлом".
   "Пашка поступил так, как на его взгляд должен был поступить настоящий друг. Он отстранился и позволил нам любить друг друга. А мне на тот момент казалось, что он поступил трусливо, в угоду обстоятельствам. Так или иначе, для нашего чувства пришла благословенная пора, золотой век, лето любви. Нередко нам случалось пробудиться в три часа ночи от сладостного воркующего дурмана на укромной скамейке в парке. Она садилась ко мне на коленки и, между поцелуями, мы разговаривали о жизни, о книжках и о любви и летело лето".
   "Августовским прохладным вечером я обыкновенно договорился с ней о свидании, а когда пришёл, то обнаружил её в объятиях другого мальчишки. Он был на пару лет старше меня, и мы водили шапочное знакомство, и он был выше меня на полголовы и шире в плечах, и я знал, что он предпочитает не отвлекаться на разговоры там, где можно решить вопрос кулаками. Можешь представить, как я замешкался. Тут, словно жизнь, интригующая и прекрасная, неожиданно оказалась нелепой театральной постановкой с нелогичным сюжетом, окончательно испоганенным второсортными актёрами. Я уставился в глаза своей возлюбленной, а она воротила от меня нос и поглядывала на своего новоиспечённого поклонника с выражением "Чего от меня хочет этот мерзкий волокита?" Спустя десять лет я во всех подробностях знал этот спектакль, которым женщины провоцируют своих мужчин на подвиги. Это была игра, целью которой имелось выяснить глубину моей привязанности. Парень, оказавшийся в роли моего соперника, предложил выбить мне пару зубов; а я на это ответил, чтобы он прекращал ломать комедию. Слово за слово, он догадался о своей невольной роли, понял, что его использовали, плюнул, и предоставил нам возможность выяснять отношения тет-а-тет. Любимая была недовольна. Не ту развязку она рисовала себе в воображении. Глаза её всё поблёскивали кровожадным огнём".
   "Первые холода. Встаёшь с утра, и чувствуешь, зябко. В сентябре я учился на первом курсе, а она готовилась к поступлению, подготовительные занятия, репетиторы, мы почти не виделись, но любовь теплилась ещё. Я всё время чувствовал, что она хочет от меня чего-то, спрашивал постоянно. Она говорила, что всё хорошо, скрывала отстранённость. На следующий год она закончила школу, медаль, без проблем поступила в институт, летом мы разъехались по югам, а осенью... Она получила комнату в общежитии, и нас разделила дистанция в 50 километров. Она устроилась подрабатывать в студенческий бар на территории, и регулярно наведывалась, но не ко мне, а к своей подруге, правда меня они непременно вызывали, когда шли на променад. Теперь она была студенткой, и новый статус подразумевал определённые перемены. Сперва я не мог понять, что же в ней изменилось. Они с подружкой щебетали за коктейлями, а я, мрачнее ночи, мысль за мыслью обкатывал планы, как же заставить её снова любить меня с таким же пылом, что до сих пор горел в моей груди. Подружка вызвала такси домой, а я пошёл провожать ту, которую любил. Мы остановились у её парадного, и я, как прежде, обнял её и прижал к себе сильно. Она рассмеялась и наморщила носик, но её веснушки теперь были замазаны слоем тонального крема".
   "Она приезжала много раз. И с каждым приездом она старалась делать мне ещё больней. Я говорил, что для моего счастья будет достаточно раз в неделю гулять с ней за руку, а она говорила, что выросла из этого ребячества. Они с подружкой щебетали пошлости. "А знаешь, Роб, чем мы в общаге с парнями на спор занимаемся?" Моё сердце разбивалось на тысячу осколков, острой, тягучей болью терзавших душу, и я молчал, и они переспрашивали, и я отвечал: "Наверное, целуетесь взасос?" Они смеялись. А меня разрывало между этими кругами ада, невыносимой тоской, желанием быть за миллион световых лет от сцены вселенского кабаре, на которой моя любимая женщина кичливо хвалится своим превращением в потаскуху; и изводящей, прозрачной, режущей необходимостью быть рядом с ней, когда мне выпадал на это хоть малейший шанс", - Роберт на мгновение замолчал и в его взгляде тусклым огоньком светился угасающий пожар страдания, много лет терзавшего его душу. Его голос негромко и ровно повествовал о том, что превращает иных мужчин в бездушных эгоцентристов, одержимых деспотов, в безвольное ничто.
   "Словно мне опять четыре года и я строю замок из песка на берегу Чёрного моря, недалеко от Одессы. И работа уже почти окончена - осталось только лопаткой сделать зубцы на башнях, но вот внезапная опасность: море потихоньку приближается к крепостным стенам. И я стараюсь изо всех сил, тороплюсь закончить работу, пока мой замок цел, сфотографироваться рядом, запечатлеть момент, но начался прилив, и море неумолимо надвигается, и вот оно уже облизывает ближайшую к нему стену, подтачивает основание, ненадёжный песок, и стена падает. И в этот момент во мне сходятся сразу три временные точки: будущее, настоящее и прошлое. Я из прошлого помню, каким доложен был стать этот замок, ров, башенки, подъёмный мост. Я из настоящего вижу, как стихия разрушает мой замысел, и вижу себя будущего, которому предстоит жить в отчаянном осознании своего бессилия".
   Всё это время он разговаривал, уставившись в пол. Он поднял глаза, и они блестели умирающей надеждой на счастье. Он продолжил: - "Она закончила четвёртый курс и снова приехала ко мне. Было начало лета, комната была залита тёплым солнечным светом. Мы целовались на диване, и она снова сказала нет. Я спросил её, отчего она была так жестока, а она ответила, что это в последний раз. Она схватила меня за руки, соединила их за моей спиной и приказала не двигаться. Оседлала меня, начала тереться об меня через одежду и я моментально возбудился. Она чувствовала это и касалась моей груди своей грудью, целуя меня взасос. Когда я расцепил руки и обнял её за талию, она отстранилась. Я освободился от неё и сказал, чтобы она никогда больше мне не звонила, а она обещала и сдержала обещание".
   "Боже мой! Единственная мысль пульсировала тогда у меня в голове. Что за проверка? Что за дурацкая условность? Я тогда догадывался, теперь я до мелочей понимаю, что она от меня хочет. Уверенная поза, слова не больше чем из трёх слогов, грубость и абсолютное презрение к её личности. Как мы любим в животном мире. А я не могу так. Я до сих пор верю в эту романтическую белиберду, что для каждого из нас есть любовь на этом свете. Хоть жизнь и бьёт меня постоянно мордой в эти убеждения. Я признаюсь ей в любви, и она моментально начинает меня отталкивать: презрение, издёвки, тыкает в меня этими иголками, как в инфузорию туфельку. Будто бы она запускает программу симуляции, чтобы проверить, готов ли я правильно вести себя в дальнейшем. Формирует такие ситуации, в которых я должен проявить себя. Иллюзия бытовых неурядиц, которых, благодаря её стараниям, получается в итоге в два раза больше. А я в таких случаях начинаю искать понимания. И от едкой бездны цинизма меня спасает только надежда, что та, которая полюбит меня, окажется способна меня понять; и я говорю ей, что те проверки, которые она мне устраивает, что их суть это непонимание и страх. Что среди всей массы моих знакомых, разве одна пара любит друг друга по-настоящему. Они счастливы каждый день. А все остальные... Все остальные живут в этом симуляторе чувств, и их взаимоотношения выстраиваются на сочетании манипуляции и обмана, и вот, она понарошку демонстрирует тебе своё презрение, и притворяется, что совсем равнодушна к твоим достоинствам, а ты отвечаешь ей тщательно выверенным холодом, и вот она уже презирает тебя взаправду, а ты послушай бабу и сделай наоборот, а она все мужики козлы и т.д. Всем женщинам, которых я любил, когда они начинали свои проверки... Которые, кстати говоря, неизбежны, всегда найдётся овца, что в доверительном разговоре предложит ей проверить, а вдруг ты любишь её не по настоящему. Каждый человек может любить и может быть счастлив, если не станет прислушиваться к овце, и будет думать своей головой. Всем женщинам, которые желали обкатать меня на симуляторе стрессовых ситуаций, всем я объяснял, что жизнь в избытке предоставит нам проблем, с которыми будет в два раза труднее справиться, если она начнёт создавать дополнительные. И ни одной из них не хватило отваги, или ума, действовать вне программы".
   "Она хочет, чтобы я вёл себя так, как должен вести себя настоящий мужчина. Она хочет, чтобы я подошёл и взял её за руку, проникновенно заглядывая в глаза, чтобы я появился с букетом цветов после обеда, и сразил её наповал, она хочет, чтобы я вечером, перед закрытием, зашёл к ней, схватил в охапку и поцеловал без спроса. Думаешь мне слабо?" - Роберт выдержал паузу, но так как я не любитель отвечать на риторические вопросы, то благоразумно не стал прерывать этот монолог, и он продолжил.
   "Всё что мне нужно - это притвориться. Изобразить немного высокомерия, чуть-чуть снисходительного превосходства. Дело в шляпе. Сделать вид, что я не так уж сильно люблю её, понарошку. И пополнить ряды полулюдей неспособных вырваться из замкнутого круга суррогатного чувства, приводимого в движение инерцией страха и непонимания. Это цена, которую нужно заплатить, чтобы видеть её лицо, чтобы быть рядом с ней. Это выбор. Быть вместе с ней, рядом с ней, касаться её кожи, поселив в своём сознании лжеца, и, с каждой притворной минутой наблюдать, как изменяется моя любовь, моя личность, как истончается душа. Или забыть её, забыть накрепко, собрать в который раз себя по частям, и искать, и верить, и надеяться. Как мне жаль, что я подошёл к ней тогда, как мне жаль, что она вынуждена видеть меня почти каждый день. Потому что я знаю, какую боль ей доставляет каждый мой взгляд, каждое слово. Она дышит иллюзией, и этой иллюзии не суждено осуществиться. А под наваждением сохраняется настоящее чувство, и она испытывает счастье, когда нам удаётся на мгновение заглянуть друг другу в глаза, и она вздрагивает, когда слышит рядом звук моего голоса. С ней мы одновременно самые близкие люди на разных концах вселенной. Я каждый день работаю в двух шагах от неё, и я не могу подойти к ней. Как бы мне хотелось, чтобы мы, и правда, были на разных концах этого мира, и она смогла забыть меня. Я знаю, что её гложет, и я не могу поговорить с ней. Всё что я хочу, это снова видеть, как она улыбается".
   Роберт смотрел мне прямо в глаза, и с каждым словом, его взгляд менялся. Преобладавшее, в начале разговора, отчаяние, становилось грустью, смирением, берущим корни в осознании своего бессилия.
   "Ещё я знаю, как будут развиваться события. В первую очередь, ей придётся отключить сердце. Этим она сейчас занимается. Пытается через ненависть превратить любовь в равнодушие. Ну, этот курьёз, по понятным причинам, обречён на провал, и тогда ей придётся обесчувствиться. То бишь, разумом чувства загнать в подполье. Мол, прошла любовь, да и не любовь была, если посудить, феромоны и страх. Ага. А там фаза номер два, замена объекта привязанности. При отключенных чувствах производится на голых инстинктах - запах, вид, повадки. Разум в аварийном режиме отнюдь не помощник. Какой прекрасный самец! Твой новый парень? Не самый смышлёный экземпляр, зато как уверен в себе! Прекрасный выбор! А теперь сюрприз! Спрятанные чувства излишне спрессовались и достигли критической массы. Бдыщ! У трёх человек теперь жизнь испорчена вместо двух. В общем, через месяц у неё будет мужчина".
   Когда я попробовал его успокоить, Роберт назвал меня чёрствым бездушным циником и улетел на электроприводе своей невероятной походки. Через две недели у Нади появился ухажёр.

***

  
   Словно первый порыв октябрьского северо-западного ветра ворвалось это известие в искажённую болью реальность Роберта. Снова Надя забросила привычку обедать в столовой, и снова он получил возможность наблюдать её милый профиль в ожидании полуденного автобуса. Она была в компании молодого человека, одетого в мешковатую куртку с накинутым капюшоном, мешковатые рабочие штаны, да и сам он казался каким-то мешковатым. Надя пристально наблюдала приближение Роберта, и когда тот оказался на подходящем расстоянии, она принялась вдохновенно тараторить вопросы на ухо своему щеголеватому спутнику. Роберт подошёл ближе, замечая, что она, с виду поглощённая разговором, неотрывно следит глазами за каждым его движением. Убедившись, что он обратил на неё внимание, Надя обеими руками привлекла мешковатого типа к себе, прижала и стала целовать, наблюдая исподтишка за реакцией Роберта. Да. Теперь Роберт наверняка знал, что у Нади не было предрассудков относительно интрижек на работе.
   Эта парочка стала его немезидой. В любой момент рабочего дня они материализовывались на его пути. Они обгоняли его на узких дорожках между корпусами, и шли впереди, догоняли и шли бок о бок; и целовались в её кабинете, когда он приносил бумаги, и целовались на лестничных пролётах, когда он просто шёл мимо, они стояли в шаге от него на площадке автобуса по пути с работы, и целовались, и Надя пристально впивалась глазами в глаза Роберта, выглядывая из-за плеча своего габаритного воздыхателя. Ад Роберта неожиданно окрасился свежими красками.
   Тоска в его глазах приобретала масштаб Нострадамуса, или, может быть, древнегреческой Кассандры; и в любом помещении, куда он входил, люди замолкали в необъяснимом предчувствии, что вот сейчас под потолком сгустится облако, из которого немедленно польётся дождь. Аналогичное ощущение возникло и в моём сердце, когда он зашёл после полудня в мой кабинет, сжимая в руке обычный почтовый конверт. Я сразу понял, что за мрачные мысли блуждали в его душе, и, конечно, попытался его отговорить. Я призывал его к благоразумию, умолял не делать опрометчивых поступков, а он с нежной грустью смотрел мимо меня в окно, и, когда я кончил, произнёс:
   "Каждый раз, когда я с надеждой заглядываю в её глаза, и наталкиваюсь на вот этот взгляд, я словно теряю себя".
   "Но помилуй, неужели тебе не приходило в голову, что это всего лишь недоразумение?" - не собирался сдаваться я.
   "Даже если она напридумывала себе всяких глупостей, даже если ей наговорили обо мне небылиц злые языки, я всё равно должен поступить так, чтобы, выражаясь твоими словами, минимизировать вред от моих поступков. Понимаешь?"
   Голос Роберта звучал неумолимой предрешённостью, и мне теперь нечего было ему возразить. Я чувствовал его боль. Потому что кислая вонь отчаяния и мерзкий сладковатый аромат мёртвых и умирающих надежд нескольких поколений честолюбивых и тщеславных людей насквозь пропитал стены нашего института. Без малого четверть века люди шли сюда работать, потому что больше нигде не могли приткнуться, вынужденные каждый день безрадостно ковать для страны кадры, которые в будущем сами будут ковать кадры, лишь продолжая бессмысленное вращение колеса Сансары. Многие поколения людей приходили сюда учиться лишь потому, что им больше некуда было податься, и ровно в восемь тридцать утра можно было наблюдать шагающие, словно на казнь, серые фигуры будущих училок, безвольные, бесперспективные. Души приходили сюда умирать, а люди - сменить жизнь на существование, биохимические механизмы, функционирующие ради завершения цикла внутри цикла внутри цикла...
   Но я увлёкся. Роберт был одним из немногих хороших людей, сумевших не потерять себя в мутном водовороте нашей юродивой богадельни. Подавленный его уходом, я запамятовал, что меня ожидает старый мутный поток обычной бюрократической суеты. А ещё нужно было исполнить возложенную на меня обязанность - передать Наде конверт со стихотворением Роберта. Я подошёл ко входу в её кабинет и тихонько постучался. Приоткрыл дверь и увидел её за письменным столом. Я протягивал ей стихотворение, а она смотрела на меня грустными глазами.
   "Что это?"
   "Роберт просил передать вам".
   Она открыла конверт, достала рукопись, а я наблюдал, как её глаза пробегают по строкам. Слезинка появилась на её щеке, она всхлипнула, и неожиданно заплакала беззвучно. Листок со стихотворением упал на стол, она закрыла лицо руками, спина её ритмически вздрагивала; и я не нашёл ничего лучшего, кроме как выйти бесшумно, и аккуратно прикрыть за собой дверь.
  
  

***

  
   После этого дня я не встречал её в коридорах, и, испытывая, в некотором смысле, чувство вины, даже не пытался её разыскать. Лишь через месяц я случайно узнал, что она ушла, уволилась в тот же день, когда прочитала стихотворение Роберта. Подавленное настроение сковало меня интригой этих событий. Тайна, потрескивавшая в воздухе запахом озона, вместе с угрызениями совести, на долгое время лишила меня сна. Мне необходимо было знать. Я начал расспрашивать; подруги Нади, коллеги, некоторые говорили охотно, другие предпочитали избежать откровенности, сообщая мне сухие скупые факты. Некоторые не хотели говорить вообще, например, лучшая подруга Нади согласилась поговорить со мной, лишь, когда я прочёл ей свои заметки, наброски истории Роберта. Только после этого она рассказала мне подробности событий касающиеся нашего повествования, самое тщательное описание тех событий. Её рассказ и явился фундаментом второй части этой светлой и немножечко грустной повести.
  
  
   Ретроспектива
   Как я уже говорил, Февраль, вообще, месяц сложный. Мороз на улице и тёплый, разогретый воздух в помещении, и люди в этом воздухе плавают как сонные мухи. И тишина в коридорах, и снег за окном падает не спеша, и едва слышные колокольчики старой песни доносятся из радиоточки. В такие дни хочется сидеть за столом и пить чай, вполголоса обсуждая что-нибудь подобающее.
   Нельзя сказать, что Надя идеально вписывалась в застойный патриархальный уклад нашего заведения. Слишком уж явно била через край переполнявшая её энергия. Все дела она делала бегом, все вещи схватывала на лету, и всегда немного бесилась про себя, если что-то ей приходилось повторять по два раза. И походка у неё была соответствующая, невероятный сплав казарменно-чеканной точности движений с грацией и пылом кубинской танцовщицы, эта походка притягивала взгляд, гипнотизировала. Колено резко двигалось вперёд, увлекая за собой бедро, замирало внезапно, стопа поворачивалась прямо, и вертикально шла вниз отрывистым движением. Походка её была кокетливой, по-хищному грациозной, и, в то же время, до детскости непосредственной. Маленьким тайфуном обыкновенно проносилась она мимо вас по коридору, но изредка, совсем нечасто, когда её охватывало состояние неодолимой апатической бездеятельности, она возвращалась в свой кабинет, и долгими минутами сидела там в своём кресле, созерцая стену, и ничем не вывести было её из этого ступора.
   Она любила вкусно поесть, и как все современные девушки, считала себя чересчур толстой, хотя со стороны было видно, насколько это её заблуждение не соответствует действительности. Она никогда не носила брюк, не любила косметику, и красота её лучилась сквозь молочную кожу здоровьем и энергией.
   Стоило ей заговорить, как нежное, согревающее тепло её голоса окутывало вас с головой, и на душе становилось легко и спокойно; у неё был исключительный дар понимать, сопереживать, она умела делиться своей добротой, так что даже самые простые слова звучали истиной в её устах. Она, как будто, сияла изнутри, безгрешная. Ей было двадцать с хвостиком, и все опытные женщины нашего института пророчили её замуж в течение года.

***

  
   Он был потрясающий. Если вам удавалось заметить, как он проносится мимо, то первым бросался в глаза тот порыв, с которым он двигается. Словно он не шагал по коридору, а летел на реактивной ракете. Высокий, крепкий, в движении он производил эффект неудержимого локомотива, а в минуты покоя всё внимание отвлекали на себя его глаза. Цвета неба над Балтикой, они были невероятно живыми, подвижными. Он, казалось, был способен изъясняться лишь выражением своих глаз. У него была хорошая осанка и светлая копна густых, непослушных волос.
   Утром двадцатого февраля Надя впервые вышла на работу в нашем учреждении. По правде говоря, это была её первая серьёзная должность. Совсем недавно она окончила институт, и несколько лет потратила на путешествия. Но любому человеку, у которого не угасает в душе жажда деятельности, рано или поздно надоедает праздный образ жизни. Кто знает, собиралась ли она делать карьеру, или, может быть, чувствовала за собой призвание преподавать, но она поступила к нам в аспирантуру, устроилась параллельно на маленькую секретарскую должность и с головой погрузилась в написание кандидатской.
   В свой первый день Надя пришла засветло, познакомилась с некоторыми ранними пташками, и, заселившись в выделенный ей крошечный кабинетик рядом с деканатом, очень удивилась, когда вместо того, чтобы ввести в курс дел, со всеми познакомить, её сразу нагрузили работой, и пришлось с самого утра бегать по коридорам и таскать из деканата преподавателям документы. Около десяти часов она, вниз по лестнице, направлялась в канцелярию. Навстречу поднимался он. Он оторвал глаза от ступенек, и лицо его осветилось тёплой улыбкой.
   "Добрый день".
   "Здравствуйте".
   Их глаза встретились. Она улыбнулась в ответ, и её сердце замерло на мгновение, и снова забилось, теперь в ускоренном ритме. Ей почудилось, что его дыхание остановилось на полувдохе. Всего лишь одно мгновение смотрели они в глаза друг другу. Целую вечность она любовалась своим отражением в его зрачках, но какой мимолётной оказалась эта вечность; и он пошёл вверх по лестнице, а она отправилась дальше вниз, но осталась какая-то теплота, из солнечного сплетения согревающая живот, ласкающая, как тёплый морской прибой. До самого вечера она ловила себя на мыслях о нём. А назавтра узнала у коллеги его имя. Роберт.
   Затем, всю следующую неделю она старалась поменьше сидеть в кабинете, в надежде ещё раз случайно встретиться с ним, что регулярно и происходило. Наде хотелось, чтобы он просто заговорил с ней, но Роберт всё не решался выйти за рамки предусмотренной в таких случаях вежливости.
   "Добрый день!"
   "Здрасьте".
   Его голос наполнял простые слова нежностью. Всё что касалось Роберта, было для Нади абсолютно и непередаваемо непривычным. Он, словно, касался ранее нетронутых струн её души. Вызываемые им чувства были неизведанными, ни на что не похожими. Во время их первой встречи она, казалось-бы, ощутила... нечто... как будто старинный закадычный друг из давно забытого детства, вечность тому назад переехавший далеко за границу, вернулся внезапно, и дружеские чувства и созвучие гармонических душ, не позабытые, но бережно сохраняемые в самом тёплом уголке сердца, вернули её в ту блаженную пору, когда не было никаких забот, никаких интриг, никаких обязанностей, и весь мир был искренним в своей безмятежности.
   Быть может, именно тогда к Наде впервые заглянул в гости баловник-Амур. Нет, конечно, она совсем не была монашенкой. Во времена учёбы в институте все девчонки на её потоке только и говорили что о мальчиках. И она тоже нашла себе парня, конечно высокого и очень-очень мужественного, и они попробовали, и, вроде бы, получилось, но, в целом, было чуть-чуть больно и довольно-таки сумбурно. По правде говоря, все, о чём она могла думать во время самого процесса, были те изменения, которые должны будут случиться теперь, когда она стала женщиной. Хорошо ещё, что она не могла знать, о чём в это же самое время думал её партнёр, потому что вся ткань его мыслей содрогалась под пульсирующим напором страха опозориться. После неизбежного расставания Надя с рвением посвятила себя учёбе; дальше последовали два года в Европе с семьёй. Нелегко было закрутить роман, кода ты каждый день неизменно завтракаешь и ужинаешь со своими родителями. А дальше... По правде говоря, мысли о Роберте основательно смещали центр её душевного равновесия. Дни неторопливо догоняли ночи по своей продолжительности, из форточки тянуло сыростью и талым снегом, а Надя не могла заснуть и отчаянно фантазировала, как Роберт её пригласит, и каким будет их первое свидание.
  
  

***

  
   Проснувшись утром, она решила взять судьбу в свои руки. Нужен был план. Зацепив несколько дней назад краем уха отрывок чьей-то беседы, она услышала, что одна из преподавательниц расположившегося на первом этаже факультета начального образования хочет избавиться от цветка в своём кабинете. Если цветок оказался бы достаточно габаритным, то можно было попросить Роберта о помощи. Правда, тут в деле появлялись свидетели. Вот если бы цветок уже стоял в её кабинете... Хозяйку цветка звали Ирина; именно она готовила будущих учительниц младших классов.
   Женщина бальзаковского возраста, Ирина предпочитала на работе одеваться в строгие деловые костюмы тёмных цветов, юбка и жакет. Миниатюрная брюнетка, она убирала свои густые чёрные волосы в хвост на затылке, и была аккуратной до невозможности. Оценив Надину комплекцию, Ирина моментально предложила ей воспользоваться услугами какого-нибудь представителя сильного пола: "Не дотащишь". Надя отказалась, и тотчас масштабы ошибки предстали перед её глазами. Цветок был весьма колоритным, являя собой буйство красок от сочно-зелёного до бледно-жёлтого и пепельно-бурого цвета пожухлых листьев. Но главным зрелищем была кадушка, из которой он рос. Цилиндрической формы, выпиленная из цельного куска дерева, 30 сантиметров в высоту и около 40 в диаметре, она доверху была засыпана слегка влажным грунтом. Даже не первый взгляд эта конструкция казалась неподъёмной.
   Оторвать от подоконника этот восхитительный экземпляр субтропической флоры у Нади вышло лишь как следует обхватив его обеими руками и, чуть-чуть согнув ноги в коленях, прижимая его к бёдрам. Ходить в такой позе представлялось возможным только на цыпочках, и Надя поняла, что хоть какая-то, но сторонняя помощь всё-таки потребуется. Итак, у Надиной тайны появился первый доверенный - Ирина - которая прокомментировала ситуацию в том ключе, что если из-за парня приходится так; Так! изворачиваться, то может и ну его к лешему... Кроме того, в нашем ВУЗе Роберт не единственный мужчина. Ирина изливала свою критику, но в помощи не отказывала. Она придерживала Надю и её груз на особо опасных поворотах, и следила за тем, чтобы их операцию не засекли случайные свидетели. Ноша была настолько тяжёлой, что Надя, сделав два шага за порогом кабинета Ирины, тут же облокотила цветок на ближайшую тумбочку. По пути до своей каморки ей пришлось ещё семь раз останавливаться на привал. Два на первом этаже, три на лестнице, и ещё два на втором. Наконец, она оказалась в своём кабинете. Получив благодарность и обещание рассказать чем закончится эта афера, Ирина отправилась восвояси. Дело оставалось за малым. Нужно было водрузить цветок на шкаф, и попросить Роберта о помощи. Надя с несчастным видом оглядела подарок субтропиков, и поняла, что, при воплощении в реальность первого пункта, могут возникнуть затруднения. Она собрала в кучу имевшиеся в кабинете стулья. Один, в качестве ступеньки, занял позицию перед письменным столом. Ещё два взгромоздились на стол, а последний, четвёртый, уместился на них сверху. Как прекрасно в этот момент она понимала Сизифа, когда ей предстоял свой подвиг, своя гора. Коленки дрожали от усталости, и ныли руки, и дно кадки остро упиралось в бёдра, покуда, балансируя на верхнем стуле, Надя силилась водрузить на шкаф свой трофей.
   Она заглянула к Роберту в кабинет и попросила о помощи. Тот без промедления согласился. (Отзывчивый.) Надя смотрела как Роберт, даже не залезая на стул, тащит со шкафа увесистую кадку, и представляла, как он берёт её на руки, без усилия, как пушинку. Он забавно пыхтел и кряхтел, даже лицо его немного покраснело от натуги, но это ничего не значило. Он был её силачом. А она была его наградой.
   "Спасибо! Как я могу вас отблагодарить?" - и в этот момент она осознала всё, что ей пришлось пережить за последний час, всё ради этого мгновения, и она усмехнулась самой себе, опытной соблазнительнице, женщине-вамп, заправски плетущей интриги, разбивая сердца и приковывая взгляды. А он, и правда, смотрел ей прямо в глаза, и в голове её крутилась мысль, "Вот сейчас он меня пригласит!", и с этой мыслью пришло смущение, кровь разлилась по щекам от неожиданно воспалённого затылка, и она скромно опустила глаза. Глядя на эту картину Роберт смутился окончательно, уставился в пол и промямлил: "Что вы, не стоит благодарности".
   Тревога! Смятение! Почему! Дубина бессердечная! Должен был пригласить! Ведь она это чувствовала! Надя была в абсолютном замешательстве. Когда они с Робертом смотрели друг другу в глаза, она ощущала... что-то. Результатом всего... всего этого... неожиданно явилась тоска, неподъёмная как проклятый цветок Ирины. Тоска и едва ощутимая, тонкая кинжальная нотка чего? ... Отчаяния?
   Она набрала номер Ирины.
   "Представляешь, я его привела, из его кабинета в свой, почти за ручку, он цветок перекинул, как будто чашку со стола в буфет переставил, и стоит мне в глаза смотрит, ждёт. А я ему такая, "проси чего хочешь", ну и смутилась немного. А он в пол уставился и говорит, "не стоит благодарности". И как это понимать?"
   "Ну, лично я не из тех, кто говорит "я же говорила". Но я же говорила. Ладно. Пришлю к тебе Свету, она знакома с его приятелем".
  
  

***

  
   Надя сидела в своём кабинете, в одном из тех состояний кататонической задумчивости, которые случались с ней в периоды больших потрясений, глядела в стену и ждала прихода Светланы. Та всё не появлялась. До конца рабочего дня оставался час, когда в дверь постучали, и в проёме образовалась аккуратная женская головка. Дождавшись разрешения войти, хозяйка аккуратной головки показалась вся. Она была высокая, прекрасной осанки, держалась гордо, по-королевски. Глаза её смотрели уверенно, и разве чуточку нагло, но в целом, если долго глядеть в них, то появлялось желание слушать и слушаться их обладательницу. Наде Светлана показалась миловидной, дружелюбной и очень напористой, из-за того, что разговаривала громко, властно, и вечно гнула свою линию. Фразы она строила короткие и понятные:
   "Ну, рассказывай".
   Надя не знала, что она должна рассказывать, и, по этому, решила начать с самого начала. Она подробно описала Светлане, как они с Робертом познакомились, описала те ощущения, возникающие в её душе при виде его улыбки. Рассказала о его нерешительности, о его походке, о своих фантазиях. Светлана не перебивала, слушала внимательно, а когда Надя закончила, нахмурила брови.
   "А ты не задумывалась, что с этим твоим Робертом может быть что-то не так?"
   "Не так? Типа физиологически?"
   "Типа странный он какой-то. Ты меня, подруга, извини, пугать тебя у меня нет ни малейшего желания. Но я за свою жизнь на стольких уродов нагляделась. С виду мальчик-паинька. Пробор, дикция, даже волосы в носу подстрижены. Вежливый, обходительный. А как только трахнет тебя в первый раз, овладеет, так сказать, твоей женской добродетелью, сразу превращается..."
   Светлана вставила многозначительную паузу.
   "В кого?" - не терпелось услышать продолжение Наде.
   "В прикроватного деспота. В бытового тирана. Домашнего диктатора".
   "Он не такой!" - с пылом воскликнула Надя.
   "Все они не такие. А потом ты даёшь слабину, открываешься ему, и вот он уже говорит тебе как себя вести, как одеваться, с кем разговаривать, а кого обходить стороной. Вот он груб с тобой в постели, и ты как тряпичная кукла в его руках".
   Наде, вдруг, стало волнительно и страшно, когда она представила, как Роберт, властно схватив её за плечи своими ладонями, бросает на кровать, сильный, неудержимый. Она помотала головой, чтобы избавиться от этой живописной картинки. Светлана восприняла этот жест на свой счёт и, добавив в голос уверенности, продолжила.
   "Ты девочка нормальная, и для тебя естественно быть застенчивой, несмелой, неуверенной. А он - он парень, мужчина. Он должен быть храбрым, должен уметь принимать решения за вас двоих. А, судя по тому, что ты мне рассказала... Тихий, скрытный. А ты уверена, что он не маньяк?"
   Роберт не был скрытным. Тихим, да. Чувства, инстинкты, всё естество подсказывало Наде, что Роберт не может быть никаким маньяком, да и Светлана задавала этот вопрос в двусмысленной, полушутливой манере. Тем не менее, словно чёртик из коробки, идея выскочила в стройную ткань её рассуждений, и, невзирая на всю свою абсурдность, пронзила тонкую логику Надиных умозаключений, и упокоилась в самом мрачном уголку её сознания. Ещё некоторое время эта мысль воевала со всем Надиным естеством, затем была погребена в архиве ничтожных вероятностей, и Надя спросила: "И что мне теперь делать?"
   На минуту Светлана задумалась, погружённая в свои размышления, отсутствующим взглядом смотрела мимо Надиного плеча, встрепенулась, будто бы скидывая оцепенение навязчивых мыслей, и произнесла: "Познакомлю тебя с одним парнем. Даже если он тебе не понравится, всё равно ничего плохого из этого не выйдет. Мужик, он только тогда суетиться начинает, когда понимает, что вот-вот счастье своё прошляпит. Может быть, и Роберт твой зашевелится".
  
  

***

  
   Назавтра Светлана познакомила Надю с Сергеем. Он был высоким, темноволосым, хорошего телосложения и осанки, но главным его достоинством была монобровь. Нет, Надю это, конечно, не напрягало. Но просто. Брежнев. Просто несколько раз она отмахивалась от мысли, что иногда перестаёт его слушать и начинает тихо, беззвучно хихикать про себя. Она постоянно сравнивала его с Робертом.
   Несколько рабочих дней пролетели, словно велосипедист мимо капота легковушки. Надя, вернувшись с обеда, устраивалась на рабочем месте, когда у её двери раздался стук, и одновременно с дежурным "войдите", в проёме образовался Сергей, едва заметный позади огромного букета, в котором можно было разобрать астры, георгины и какую-то зелёную мелочь. Надя почувствовала прилив радости. Она очень любила цветы и подарки, и в этот момент была сверх меры благодарна Светлане за новое знакомство. Сергей предложил совместный ужин на следующей неделе, и, естественно, она мгновенно согласилась. Когда Сергей ушёл, ещё некоторое время она пребывала в необычном для себя состоянии. Ощущения были... как будто она только что побывала в образе главной героини мелодрамы, словно на пару минут вокруг неё воплотилась съёмочная площадка голливудского бестселлера. Всё в этой ситуации было правильно: и букет, и слова, которые они говорили друг другу, и выражение глаз, и даже монобровь Сергея не притягивала так неуместно взгляд в это идеальное мгновение.
   События продолжали повторяться странной чередой совпадений. На следующий день, аккурат после обеда, дверь её кабинета распахнулась, и внутрь ворвался Роберт. Судя по внешним признакам, душа его пребывала в непривычном для него смятении. Надя отметила про себя его взгляд. Он смотрел ей прямо в глаза, постоянно срываясь, убегая на малозначащие детали обстановки, в окно, в потолок, но, словно усилием воли, он возвращался, и снова она гляделась в своё отражение в его зрачках и то ощутимое единение, искреннее, неподдельное понимание и сопереживание ему, заставили трепетать её сердце, исчезало ощущение контроля, словно ею, её телом теперь управляло другое, куда более могущественное существо. Она готова была клясться, что Роберт сам в этот момент пытается справиться со своим внутренним трепетом, и в подтверждение её чувств он промямлил:
   "Здрасьте".
   Очень странным было наступившее мгновение. Роберт говорил, хотя в этом не было никакой необходимости. Она знала для чего он пришёл. И это знание само по себе было счастьем. Следовательно, можно было просто купаться в его глазах, и ждать и тянуть время в надежде, что этот миг будет длиться вечность. По этому, когда он произнёс слово "свидание" Надя замешкалась. Первой реакцией было крикнуть "Да!", и сразу пришла мысль о приличиях, и о том, как себя должны вести порядочные девушки, но на фоне этой мысли она услышала, как её голос сам произносит "Да!", по этому последовавшие "не знаю, может быть" вышли какими-то скомканными и поспешными, и привели её в чрезвычайно взволнованное состояние. Отражение в зрачках Роберта волновалось, и она заметила, что это состояние передалось и самому обладателю взволнованных зрачков. Едва отдавая себе отчёт в том, что она делает, она взяла на письменном столе листок бумаги для заметок и принялась записывать на нём номер своего телефона. В процессе пришло осознание, что это Роберт попросил её об этом, и она протянула листок ему. Сквозь марево чувств она услышала, как Роберт спрашивает, знает ли она, как его зовут. "Нет" - зачем-то соврала она. Он взял её за руку, его ладонь была тёплой, мягкой, и с захватывающей нежностью он сжимал её пальцы. Роберт поднёс Надину руку к губам, всё ещё пристально глядя в её глаза.
   Ощущение, когда он целовал ей руку, было неописуемым. С одной стороны приятное, как прикосновение шёлковой ткани, оно одновременно было невероятно волнующим. Будто бы через их тела пропустили тысячевольтный разряд электричества, разве что не было искр и запаха гари, и дрожь пришла только после того, как Роберт вышел из кабинета.
   Она позвонила Ирине и похвасталась тем, что Роберт, всё-таки пригласил её на свидание, и, даже, обещал позвонить в воскресенье. "Никуда не уходи, через две минуты зайду к тебе", - сказала та. Спустя одну минуту, дверь Надиного кабинета распахнулась и внутрь со сверхзвуковым хлопком влетела Ирина. Она была в состоянии такого яростного возбуждения, что даже позабыла закрыть за собой дверь. Не отвлекаясь на приветствия и прочие мелочи культурного обращения она, с порога, принялась на повышенных тонах читать Наде лекцию о правилах хорошего тона. Переходя с вопля на крик, она указывала Наде на недочёты в её воспитании:
   "О чём ты думала, когда соглашалась?"
   "У тебя же свидание с Сергеем на следующей неделе!"
   "Ты знаешь, как называют женщину, которая ходит на свидания с несколькими мужчинами?"
   "Вертихвостка!"
   "Да если бы я знала!"
   "Беспутная!"
   "Да разве я стала бы тебе помогать?"
   Наоравшись, Ирина предложила Наде подумать, и, хлопнув дверью, отправилась восвояси, оставив её в недоумении. Не ясно было, откуда Ирина могла знать, что у Нади с Сергеем на следующей неделе свидание. А вечером позвонила Светлана, и предложила выпить чаю в воскресенье.
  
  

***

  
   Чаепитие было назначено на два часа пополудни, а встретились они в час, и подружки с удовольствием воспользовались свободным временем, чтобы прогуляться по тихим улочкам нашего провинциального городка и подышать ароматами согреваемого набирающим силу мартовским солнцем талого снега. Разговор с самого начала не клеился. Светлана интересовалась, как у Нади обстояли дела с Сергеем, а это была совершенно не та материя, что терзала Надину душу, клокотала, требовала выхода.
   Впечатлений от общения с Сергеем хватило на скупой двухминутный доклад. Внимательный. Неглупый. Приветливый. В конце концов, Надя не удержалась от ядовитой шпильки про меховой монорельс от виска до виска, а Светлана нарочно громко захохотала. Мал-помалу, беседа взяла поворот в направлении Роберта и его аномального поведения.
   "Стрёмненько было ведь же, сама вспомни".
   Надя вспомнила свои переживания, когда Роберт целовал её руку. Страшной была только неопределённость, неожиданность того чувства, что вольтовой дугой соединило его губы и её руку. Да, было не по себе. Был ужас, было смятение, но все они ощущались как будто понарошку. Как в тот день, когда папа взял её, ещё дошколёнком, кататься на аттракционах. Там была такая огромная лодка, качели в виде исполинского каноэ. Они стояли за ограждением, метрах в пяти, ждали своей очереди, и когда эта лодка проносилась мимо, было слышно, как свистит разрываемый ею воздух, и чувствовался мощный порыв ветра на лице. Лодка остановилась, и рабочий открыл для них маленькую белую дверцу, и они забрались внутрь. Стоя на носу лодки, папа держал её на руках. Аттракцион заработал, и корма принялась натужно задираться в воздух. Перед её глазами возникла земля, тяжеловесная, монолитная, манящая к себе. Но отец крепко сжимал её в своих руках. Что-то щёлкнуло в механизме, и земля понеслась навстречу, и волна ужаса перехватила дыхание. Изо всех сил она схватила папину руку, запястье и указательный палец, твёрдый как деревяшка. А отец, в ответ на этот рефлекс, просто прижал её к себе покрепче, и сразу земля сменилась бескрайним аквамарином неба, и солнце светило в её глаза; ужас отступил, не исчез, не испарился, но перестал владеть её мыслями, остался на грани ощущений, смешавшись с восторгом полёта, раздольем неба и спокойной уверенностью отца.
   Чувство, когда Роберт целовал её руку, было другим. Но, точно также, страх в это мгновение не владел ею полностью. Он был пикантной приправой, добавлявшей изюминку к ситуации. Она вспомнила, с каким выражением Роберт мямлил "поговорить по личному вопросу", и улыбка сама заиграла на губах, оживляя в памяти волнующие мгновения их разговора. Непонятным образом, у Нади пропало желание делиться со Светланой этими новыми впечатлениями. Та, впрочем, сама вполне справлялась с поддержанием беседы, и продолжала свой монолог, даже не заметив отсутствующе-мечтательное настроение Нади.
   "Короче, подруга, настоящий мужчина должен ... и, дабы у него появилась возможность показать себя во всей красе, мы женщины, обязаны эту возможность инсценировать. А вдруг он только поразвлечься хочет. А вдруг он несерьёзно".
   "Знаешь, Света, мне кажется, что он очень серьёзно", - воспротивилась Надя.
   "Ты же не можешь знать наверняка".
   "Наверное, нет. Но когда он смотрит мне прямо в глаза, мне кажется, что я знаю все его секреты, все его тайные желания, и он очень, очень серьёзно".
   "Бред. Есть такие люди, которые с помощью психологических приёмов могут управлять твоим поведением. Мыслями даже. Про гипноз, наверное, слышала? Так что на чувства ты здесь полагаться не можешь", - отрезала Светлана.
   "Но как мне поступить?"
   "Он тебе нравится?"
   "Немного", - засмущалась Надя, - "он ничего".
   "Значит", - веско сказала Светлана, - "будем действовать так, как действуют все женщины со времён Евы. Устроим его чувствам проверочку".
   В этот момент зазвонил Надин телефон. Номер был незнакомый, хотя сомнений в том, кто звонил, не было.
   "Пускай гудки послушает. Не всё коту масленица", - с садистскими нотками в голосе произнесла Светлана. Телефон отзвенел и умолк, создав тишину. Говорить отчего-то не хотелось, и в молчании девушки дошли до маленького кафе, разместившегося на окраине парка с видом на классические арки старинных зданий. Они заняли столик и сделали заказ.
   Как будто на иголках, Надя не находила себе места: "И что дальше? Он перезвонит?"
   "Сейчас пришлёт сообщение", - со знанием дела заявила Светлана. И правда. Официантка принесла чай, и тотчас аппарат завибрировал. Рядом со значком письма на экране горел его номер. "Добрый день. Это Роберт. Я пригласил вас на свидание, но не смог дозвониться"
   Покорившись авторитету более опытной подруги, Надя спросила: "И что теперь ему написать?"
   "А теперь мы подождём четверть часика, чтобы не демонстрировать свой интерес, и ты напишешь, что занята", - они не спеша пили чай, и через некоторое время телефон снова зажужжал. Роберт оказался настойчив.
   "Я перезвоню, когда будет удобно. Когда Вы освободитесь?"
   Светлана нахмурилась. Первое препятствие он одолел. Надя глядела вопросительно. Пиши отказ.
   "Это из-за того, что я поцеловал Вам руку? Мои манеры бывают такими неуклюжими!"
   Светлана округлила глаза: "Так он тебе ещё и руку целовал? Вот отличительная черта настоящего маньяка", - у Нади по шее поползли мурашки, а Светлана всё разорялась, "Вот лорд Байрон недоделанный. Напиши ему, что вам лучше остаться друзьями. Нет, не так, не так. Коллегами. Дай, я сама!".
   "Одно свидание ни к чему серьёзному не обязывает. Кофе и кино?" - на этот раз ответ пришёл мгновенно. Светлана пробежала его глазами и сказала, что Надя должна стоять на своём.
   "Это досадно", - гласило очередное сообщение, и Надя представила, насколько обескуражен должен быть Роберт её отказом. Светлана же только вошла в раж.
   "Досадно ему? Ясное дело, досадно, раз не смог очередной жертве голову задурить, романтик, мать... А теперь напиши ему "Удачи", типа намёк, что он неудачник".
   Отправив сообщение, Надя почувствовала тягучее, ноющее ощущение пустоты в груди, под ложечкой, словно продублированное в голове, натянутое и звенящее.
   "Да не переживай ты так", - Светлана, как будто понимала Надино состояние, - "Он ещё завтра придёт выяснять отношения. Был бы он мужиком нормальным, зашёл бы, как полагается, с букетом, твёрдым голосом сказал бы, что жить без тебя не может, в охапку схватил и поцеловал!" - заманчивые картины рисовало воображение.
   Когда наступило долгожданное утро понедельника, Надя чувствовала себя совершенно разбитой; до самого утра она беспокойно ворочалась в постели.
  
  

***

  
   Вспоминая вчерашние нотации Светланы, Надя в ужасе приехала на работу пораньше, и как на иголках ждала развязки в затворничестве родных институтских стен. Поджилки тряслись, в солнечном сплетении дрожал вакуум, и очень хотелось знать наперёд, как будут развиваться события.
   Боязно было даже покидать свой кабинет. Главное - не ходить в одиночку. Она поприветствовала одну из преподавательниц, и вместе с ней направилась по коридору. Быть может, стоило позвонить Сергею, и, под каким-то предлогом уговорить его часик посидеть в её каморке? Неожиданное чувство сигналом тревоги захватило дух. Поздно! Взгляд искоса. Мужская фигура на лестнице! Он? Разряд! "Надя, здравствуйте..." Ещё разряд! Быстрее вверх, почему она так плетётся, разве она не понимает, что он не должен увидеть... Чересчур поспешно Надя отпустила подругу, и в то же мгновение дверь её кабинета торопливо захлопнулась за спиной. Раздался звук поворачиваемого ключа. Она забилась в кресло, съёжилась, втянула плечи. Сейчас будет стук в дверь. Но, тишина. Под аккомпанемент гулких ударов сердца миновало пять бесконечных минут. Отступал мутный туман паники, и Надя даже смогла добрести до входа и отпереть замок. Она вернулась за стол и в этот момент ручка двери повернулась. Паника выстрелила с удвоенной силой, и по всему телу мощной волной прошёл разряд судороги. Дверь открылась, и Роберт, почти уверенно, сделал два шага в её направлении. Интонации его голоса были твёрдыми, приятными, и Наде отчего-то представилось, как он репетирует эти слова перед зеркалом: "Надя, я хочу сказать вам спасибо!" Паника достигла своего пика, когда он протянул маленький листок, и Надя схватила его словно ядовитое насекомое, и на месте истребила ненавистную записку. Жизнь, вместе с краской, покинула лицо Роберта, и, не говоря ни слова, он вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.
   Страх отступал, и жестокое торжество победы над врагом потихонечку давало место любопытству, но прошло ещё чуть больше четверти часа, перед тем, как Надя решилась достать обрывки из мусорной корзины. Нетерпеливо она сложила мозаику бумажных клочков, и перед её разочарованными глазами предстали знакомые цифры номера её телефона.
   Щёчки пылали. Что она наделала, как теперь разговаривать с Робертом? А ведь на сегодня был запланирован ужин с Сергеем. Весь этот балаган был каким-то до назойливости притворным.
   Каждая встреча с Сергеем воспринималась теперь как досадная обязанность. Она скучала, смотрела по сторонам, не слушала, когда они были вместе. Ещё чаще, в моменты этих встреч она думала о Роберте. Если он чувствовал то же, что она, он просто обязан был подойти. Сказать. Крикнуть. Подстеречь. Дать знать.
   Но Роберт молчал. Он молчал, и опять всплывали в памяти дурацкие выдумки Светланы, её рассказы, которые по интенсивности подачи напоминали сводки новостей. Экстремумы человеческой низости и человеческого благородства. Пугающий образ грядущего, неведомый, смертельно опасный, но манящий электромагнитной улыбкой и бездонными опьяняющими глазами.
   Здесь к месту, неожиданно, оказывался Сергей. Простой как грифельный карандаш и непоколебимый как дубовая столешница он был её линией Мажино, защищавшей Надю от коварного бездействия Роберта.
   Сергей упорно не замечал её отсутствующий вид, повторял целые фразы, когда она переспрашивала, был галантен, даже по меркам аристократии времён Очаковских и покоренья Крыма, но это никак не влияло на настроение его избранницы.
   Просто когда Роберт был рядом, она чувствовала какую-то непередаваемую связь, как будто он находился в её голове, а она в его, могла читать его мысли, не мысли, может быть, эмоции, чувства, чувство; будто бы осязала настоящее состояние его... души. А вдруг между нами телепатическая связь! Она вышла из своего кабинета, встала и опёрлась плечом о стену, и уставилась на дверь, за которой был он. И представила, как он выходит из этой двери. В тот самый миг дверь отворилась, и вышел Роберт. Он увидел её, и их глаза встретились, и Надя мгновенно почувствовала, как его внутреннее состояние наполняется радостью единственно от того, что он увидел её. Это ощущение почему-то оказалось жутким. Может быть, потому что это ненормально, чувствовать душу другого существа? Может быть, потому, что это признаки сумасшествия, но стоило ей только взглянуть в его глаза, и мгновенно она ощущала поток нежной радости, какой бывает, когда после долгой разлуки увидишь дорогого человека, и необъяснимая уверенность, что это его поток, Роберта, что это он ощущает эту нежную радость, когда видит её. Их глаза встретились, и она испугалась и зайцем юркнула в открытую дверь своего кабинета.
   Это ощущение стало пыткой. Одновременно ей было не по себе от того квазителепатического чувства, которое появлялось при взгляде в его глаза, и вместе с тем, она словно искала встречи с ним, как будто ожидая правильного поступка, может быть, правильной фразы, которую он произнесёт, и всё сразу встанет на свои места. Однако, "Добрый день" - вот и всё что Наде удавалось от него услышать, и при этом его черты делались как-то светлее, мягче, и он замирал, словно прислушивался к звукам её души. От этого становилось ещё больше не по себе, особенно, когда вспоминались рассказы Светланы.
  
  

***

  
   Тогда, Надя поставила себе задачу. Роберт должен был уяснить, что он в пролёте. Она была с Сергеем, хотя тот ещё ни разу даже не попробовал украсть поцелуй. С Робертом Надя решила быть строгой и равнодушной, и, даже, на первых порах перестала с ним здороваться. Вид его жалких страданий оказался непереносимым, и она, сделав исключение, разрешила себе сухое и нейтральное "Здрасьте", после которого она прекращала зрительный контакт, и, с гордо вздёрнутым носиком удалялась по своим делам. Немного погодя он тоже нехотя включился в эту игру, и во время редких их встреч они лишь обменивались приветствиями и обжигали друг друга молниеносными выстрелами глаз.
   Сергей, к этому моменту, был на коротком поводке. Она не позволяла ему ничего лишнего, а, так как лишним был любой намёк на сближение, она не позволяла ему ничего. Сергей переносил эти истязания молча, как и положено мужчине, но день ото дня становился всё более и более мрачным. Что бы он ни предпринимал, всё вело к одному результату. Каждый день они с Надей становились чуточку дальше друг от друга, как два планетных тела, которым неизбежно было суждено потерять друг друга в безмолвной пустоте космоса.
   На работе всё шло своим чередом. Роберт уехал в командировку, оставив вместо себя заместителя, и всё теперь было в точности как до их встречи. В пустых коридорах царили тишина и покой, и немного скучно было от того, что не с кем было теперь перестреливаться короткими очередями взглядов. Надя съездила в отпуск, вернулась и ранним утром её загоревшую, свежую, отдохнувшую, напугал в коридоре Роберт. Внезапно вынырнув из кабинета, он прямо, требовательно, молча смотрел на неё. Надя замешкалась и непроизвольно пискнула: "Здрасьте". С момента этой встречи он больше не прятал глаз. Явным образом он старался встретиться с ней взглядом, заставлял, пересиливал самого себя, и всё чаще она замечала в его глазах тот лихорадочный блеск.
   Этот блеск ласкал Надю, внушал ей ощущения желанности, зримого вожделения, и на её щёчках расцветали розовые бутоны стыда и неги. Нередко теперь Надя позволяла мечтам цвести в тишине её кабинета, и однажды, витая в облаках она не заметила, как дверь отворилась без стука, и, словно таинственной природы материализация этих фантазий, на пороге возник Роберт.
   "Надя, это вам", - он держал в протянутой руке бордовую розу с обрезанным стеблем.
   "А за что?" - спросила Надя, счастье волнами поднималось из центра живота, брызгами эйфории бурлило в груди, и радостная уверенность единственной мыслью пульсировала в голове: "Если скажет, что любит..." Надя не знала, что будет, если он признается ей в любви, она лишь знала, как будет себя чувствовать. Она знала, что будет навеки его, его женщиной, она уже была его женщиной, и всё, чего она хотела, это маленького подтверждения, маленькой условности, уступки, что вернёт покой её душе. Прямой, открытый взгляд снова привёл Роберта в состояние крайнего смущения, и тот принялся лепетать какие-то глупости по поводу коридоров, но Надя не слушала его слова, только голос; чувства, смешанные, противоречивые, вновь захлестнули её с головой, закружили в фантастическом водовороте, и Роберт вышел, тихонько закрыв за собой дверь.
   Вечером Надя сидела на кухне, созерцая лежавшую на столе розу. Ужинать не хотелось. От самой мысли, что придётся запихивать в желудок еду, становилось как-то не по себе. В груди, будто в пустом контейнере, раздавались гулкие удары сердца, разум кипел ядерной смесью неразрешённых вопросов, неоднозначных эмоций, смутных ощущений, а к горлу подступало отчаяние. От желания поговорить с кем-нибудь близким, понимающим, как будто бы сосало под ложечкой; Надя, с видом крайней меры, выудила из сумочки телефон и позвонила Насте - школьной подруге, лучшей подруге - единственному человеку, который никогда не подводил, если дело касалось серьёзных, жизненных вопросов. Пара гудков, звучавших в динамике трубки, разгладили смятение в её душе, а затем: "Привет!" Голос родной и такой, такой долгожданный после трёх лет разлуки и отчуждения; её грудь как будто наполнилась расплавленным счастьем, и оно подступило к горлу, сковало дыхание, поднялось дальше и выступило на глазах раскалёнными слезинками, прожигающими дорожки на щеках каплями расплавленного металла: "Привет!" Надя сбивчиво рассказывала о своей жизни, о том безумном водовороте, в который она угодила: как он мямлит, как замирает её сердце, телепатия, розу подарил, да, и стих булавкой, Светлана, нет, ты её не знаешь, говорит он маньяк, нет, в шутку конечно. А Настя слушала и составляла картину той сумбурной карусели чувств, кружившейся у Нади в голове.
   Настя была девочкой последовательной, и в высшей степени рассудительной. В школе, в старших классах она влюбилась в мальчика, влюбилась доброй, упорядоченной и очень аккуратной любовью, и ему не оставалось ничего другого, кроме как влюбиться в неё в ответ, и они вместе поступили в один ВУЗ, и вместе закончили его, и устроились на работу, и сразу поженились, как только был решён жилищный вопрос. В данный момент их любовь находилась на стадии планирования первого ребёнка. Настя очень любила Надю, вероятно за то, что та всегда напоминала ей, какой непредсказуемой и спонтанной и удивительной бывает жизнь. Она ценила её за душевную теплоту и непосредственность, истинным наслаждением являлись для неё те моменты, когда она могла чем-нибудь помочь, своей рассудительностью, своим взвешенным мнением; и Надя говорила без умолку, а Настя была счастлива, что та сохраняет детскую наивность в душе, ни капли цинизма и скепсиса, и до сих пор видит мир в великом хитросплетении ярчайших узоров чувств и мыслей и страхов и любви и ненависти и отважных поступков.
   "Подруга!"
   Надя ещё говорила о своих опасениях и том электромагнитном взаимодействии, которому подвержены их с Робертом тела на малых расстояниях, когда Настя решила, что полученных данных достаточно чтобы выполнить задачу, которую понимала несознательно: Надя хотела помощи, хотела успокоить, упорядочить тот ураган мыслей и чувств и инстинктов, круживший её сущность в безумном танго, где-то между крепким, основательным, материальным Канзасом, и эфемерным, воздушным, волшебно-фантастическим Изумрудным Городом.
   "Подруга! Достаточно! Тихо, тихо, моя очередь".
   Надя стала слушать.
   "Давай по пунктам - ну, ты знаешь, мне так проще. Во-первых. Маньяк? - В медицине, психопат - это такой человек, который не способен сопереживать. А ты говоришь, что он мямлит, смущается, краснеет и бледнеет. Это, определённо, проявление эмпатии. Кроме того, тебя никогда не привлекали мужчины склонные к агрессии. Неудачники - да, другое дело. У тебя слишком развито чувственное восприятие, чтобы не распознать в мужчине злобного мудака. Не накручивай себя. И поменьше слушай эту Светлану. Хороший человек не станет попусту говорить про другого гадости за спиной. Даже в шутку".
   "Во-вторых. Эта твоя телепатия. Бред! Посмотрела в глаза, он тебе улыбнулся, а ты напридумывала себе единство душ и прочую метафизику. Проще надо. Все эти случаи, про которые ты мне рассказала - не более чем любопытные совпадения. Им место в посредственном любовном романе, и я не рекомендую тебе более или менее серьёзно к ним относиться. Забудь".
   "В-третьих. Сердце у неё замирает... Ты у меня всегда была девочкой чувствительной, вот и замирает твоё чувствительное сердечко. А если посудить, то где здесь любовь? Один страх, да феромоны. Страх, к слову, мощнейший афродизиак. Есть, знаешь ли, тренинги по трансформации своего страха. Определяешь его причину и преобразуешь саму эмоцию. Например в злость. Погугли".
   "Далее. Роза. Он, значит, готов ради тебя на определённые поступки. Пишем плюсик. Стих. Хороший стих? Ага. Значит некоторый уровень развития, плюс способность к импровизации. Это хорошо. Но вот то, что он розу подарил и в кусты - это скверно. Ладно. Давай я тебе что-нибудь посоветую. По моему сугубо пристрастному мнению, тебя угораздило влюбиться в тряпку. Если он тебе очень, я подчёркиваю, очень нравится, можешь попробовать выяснить отношения. Банально, спровоцируй его на разговор. Насколько я знаю мужчин, для этого обычно хватает просто встать рядом, в автобусе там, или в очереди в столовку. Но я бы, на твоём месте, нашла бы себе нормального мужика. Ага. Такого, который будет за тобой бегать, цветы тебе каждый день носить. Нормального, живого, а не стишки, розы и ах она меня не понимает. Человек - это, в первую очередь, животное, и ему надо трахаться и быть нужным. Ну ладно. Ты сейчас возьми, сядь на диван, и подумай как следует. Вспомни как вы встретились, как он к тебе подходил, вспомни свои чувства, чем больше деталей, тем лучше, жесты, выражение лица. И сложи это всё в единую картину. Это и будет Вы и Ваше, общее. И если ещё помощь нужна будет, или поговорить захочется, даже без повода - звони - не сомневайся, я счастлива просто голос твой слышать".
   Надя повесила трубку, села на диван, и воспоминания мгновенно закружили её вихрем тайфуна, уносящего её в волшебную страну любви и безграничного понимания, где не было лжи и страха. Там был он, и она вспомнила, как они встретились, "Добрый день" и электричество в его глазах, и как грудь его перестала вздыматься дыханием, и как сама она перестала дышать и это чувство...
   Она вскочила на ноги и воскликнула: "Да он же влюблён в меня по уши!" - и как неожиданно тепло стало от этого осознания.
   А затем она вспомнила вчерашний день, как поднималась по лестнице и услышала шаги позади себя, отчётливые, словно сердечный ритм, и она оглянулась через плечо, и у основания лестницы был он, начинал подниматься, и взгляд его был направлен в стену, но когда она оглянулась, он посмотрел на неё, и глаза его сразу стали грустные-грустные.
   Радость её моментально утонула в мутной воде сомнения: "Нет, если бы он любил, то вёл бы тогда себя совсем по-другому".
   Потребовалось несколько дней, чтобы разговор с Настей отложился в Надиной голове. От Роберта новостей не было, и у Нади получилось немного развеяться и привести мысли в порядок. Поступки были главнее слов, а слова - главнее мыслей. Но самой главной, невольно, оказалась работа. Прямо с утра начался какой-то бедлам. Люди приходили к ней в кабинет, приносили документы, забирали документы, уходили из кабинета, оставались ждать, рассаживались на стульях, стояли вдоль стенок, сменяли друг друга. До обеда было не передохнуть, а в обед пришла очередная делегация, и ещё два часа Надя решала их неотложные задачи. Люди потихоньку возвращались на работу, сытые, посвежевшие. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь вошёл Роберт. Он оглядел её посетителей, прижал к груди пачку бумаг и уставился на неё. Ушли все мысли о работе, слова, поступки. Осталась разве тишина, наполненная электрическим звуком ламп дневного света. Только её глаза в его глазах. Роберт стал говорить, ему нужна была какая-то помощь и он просил её перезвонить, когда станет посвободнее. Всё в этом монологе было сомнительно, какое-то смутное чувство у основания шеи, и, когда Надя осторожно поинтересовалась, какого рода помощь от неё требуется, Роберт состроил умную физиономию, деловито помахал бумагами и вышел восвояси.
   С остальными посетителями пришлось разделываться на автомате. Мозг не соглашался думать ни о чём другом, кроме просьбы Роберта. Было реально не по себе! Ну может быть не совсем не по себе, но волнующе, таинственные намерения Роберта крайне будоражили. Надя кинула взгляд на единственную остававшуюся посетительницу, на офисном стуле ждавшую разрешения своего дела. Что ж, она прекрасно подходила на роль дуэньи. Вернулись мысли, слова, поступки. (Если признается, и позовёт - обязательно соглашусь.) Она сняла трубку и набрала номер Роберта.
   Он снова вошёл в её кабинет и мгновенно заметил посетительницу на стуле. Надя, самым суровым, испытующим своим взглядом прожигая дырку у него во лбу, поинтересовалась, что за помощь была ему нужна. Он принялся извиняться и вытащил из кармана розу. Такую же, бархатную, тёмно-красную, с обрезанным стеблем. Она сухо поблагодарила и осведомилась, не угодно ли ему чего-нибудь ещё, а Роберт, с неожиданной прямотой и уверенностью, позвал её в кафе. Посетительница на стуле пребывала в молчаливом шоке. Сердце колотилось неистово. (Да-да, да-да!) Она посмотрела в его грустные глаза, и неожиданно захватило дух, и она опустила взгляд, и губы её едва слышно произнесли: "Извините, я не могу".
   Закончилась маленькая вечность молчания, и он ушёл, а Надя, словно падала в пропасть. Почему? ... Почему? Почему? Почему? Почему? Внезапно, как дно пропасти, из угла кабинета раздалось тихое покашливание. Посетительница на стуле казалась теперь суровой и какой-то нахохлившейся. За время, что потребовалось Наде, чтобы её отпустить, успокоилось сердце, но "Почему" никуда не исчезло, висело в центре сознания, тихонько покачивая вопросительным знаком. Надя принялась рассуждать. Почему? - она не знала, разум не давал ответа на этот вопрос. Кто знал? Может быть Светлана? Может быть, у Светланы был ответ на этот вопрос. Может быть, потому что мужчина должен. Потому что мужчина - победитель. Потому что он должен прийти и взять свою женщину как награду, как военный трофей. Надя не знала. Романтические фантазии и чашка тёплого чая, согревающая ладони, примирили страсти в её душе. Мысли её теперь текли своим чередом, и Надя не заметила, как размышления по поводу "почему" незаметно сменились далёким, подёрнутым туманной дымкой детства, воспоминанием. Лето перед тем, как она пошла в школу. Она с дедушкой гуляет в лесу, недалеко от Новгорода. Лес солнечный, лиственный и мягкий, мягкая зелёная трава под ногами, на поваленных берёзах пятна мягкого изумрудного моха, нежные трели птиц, и ароматный тёплый воздух. Дедушка задремал на поляне, а она устала ждать и побежала в лес на поиски оленят. Так странно, что сейчас это воспоминание всплывает в таких удивительных подробностях. Она помнит, как лес становится гуще и гуще, а она устала перебираться через брёвна, проникать сквозь кусты и бурелом, и внезапно, после очередных едва преодолимых зарослей, она выходит на тропинку, едва заметную, вьющуюся между брёвен и валунов, и она идёт по ней, и идёт так долго, что устаёт идти, и тропинка становится всё шире и протоптанней, и идти по ней теперь так удобно и легко, и вдруг она слышит голос деда. Он зовёт её, ищет по лесу, лицо его мертвенно-белое, и когда он подбегает и хватает её в охапку и прижимает к себе, краска потихоньку возвращается.
   А дед рассказал ей позже, что она ходила по кругу, по тропинке, которую протоптала сама. Он рассказал ей, что заблудившийся человек сам фантазирует, куда ему надо идти, и поэтому сбивается и ходит кругами. Получалось, что человек ходит кругами, потому что хочет идти прямо. Почему?
  
  

***

  
   Впрочем, как выяснилось спустя несколько недель, от массы этих философствований, в реальной, летящей с бешеной скоростью в тартарары, жизни оказалось мало проку. Надя была у себя в кабинете, и только собиралась открыть окно и запустить внутрь немного свежего осеннего ветра, когда перед её глазами явилась сцена, от которой рука застыла на половине пути, а сердце тихонько стукнуло и замерло в кошмарном предчувствии. На небольшой площади под окном её каморки стояли двое. Роберта она узнала мгновенно, и сразу сердце забилось в учащённом ритме. С ним была Светлана. Роберт легонько сжимал её локоть и о чём-то оживлённо, почти взахлёб, рассказывал. Светлана от души хохотала, а когда кончила, то схватила его под ручку и увлекла в направлении буфета.
   Новые, мрачные, безжалостные переживания, даже отдалённая мысль о которых не могла зашевелиться у такой доброй и светлой голубки как она, ошеломили Надю своей чёрной сочностью и навязчивостью. Светлана представлялась коварной гадиной, плетущей интриги и разбивающей человеческие судьбы. Роберт был ослом, доверчивым недотёпой, бесчувственным чурбаном, а в моменты самого лютого её презрения, даже злопамятной тварью, и лишь его подлость была способна переплюнуть его вероломство.
   Злые мысли терзали зеркальную гладь Надиной невозмутимости, и эти свежие ощущения дополнили её натуру, подарили ясность, и теперь она знала, что не может больше мучить Сергея. Она позвонила ему и назначила встречу. Жестокий Роберт позволил ей со стороны взглянуть на свою безгрешность. Сергей был хороший. Он всё понимал, и только монобровь его шевелилась горестно, пробуждая едва ощутимую жалость к собственной подлости.
   Камень свалился с Надиной души после этой беседы, но в то же время на неё легло бремя примирения со своим несовершенством, и совесть не прекращала терзать её, когда на следующий день, поджидая на остановке автобус, она увидела как Светлана и Роберт разговаривают беспечно, улыбаются, смеются в нескольких метрах от неё. Зубы сжались сами по себе, и в ушах установился оглушительный и беззвучный звон, хотелось заплакать, но глаза пересохли, и не оторвать было взгляда от этой ненавистной парочки. Внезапно Роберт обернулся. Он смотрел на неё, и в его глазах она чувствовала понимание, понимание и теплоту, как тогда, при первой их встрече. Надя увидела, как Светлана, проследив за его взглядом, обернулась и уставилась на неё. Их глаза встретились, и неподдельная злость горела масляным блеском в чёрных зрачках соперниц.
   После обеда вывесили стенгазету. Проходя мимо, Надя привычно скользнула глазами по неказистым колонкам. Опять без картинок. В студгазете редко попадалось что-либо интересное. Но сегодня её взгляд зацепился за витиеватую рамочку в углу: рифмованные строчки. Она с детства любила стихи, и вчиталась, и улыбнулась невольно. Безымянный поэт вырисовывал в своём произведении женский образ, и делал это весьма искусно. Ярко, метафорично отображался контраст страстей и прелестей описываемой персоны. У Нади не осталось никаких сомнений, она знала, кому был посвящён сей опус. А ещё у неё не было сомнений, что Роберт не любит Светлану.
   Да. Истинной эквилибристикой видит мужчина эту вашу женскую дружбу. Когда, на следующий день, подруги, за утренним чаем, обсуждали события, происходившие накануне, от соперничества не осталось и следа. Светлана, естественно, была вынуждена пойти на контакт с Робертом, исключительно дабы удостовериться в безопасности своей подруги. А Надя, в свою очередь, конечно, не претендовала на безраздельное владение Робертом, он не был её собственностью, и если он понравился Светлане, та вольна была поступать согласно своему разумению и не считаться с мнением Нади. И Роберт, безусловно, совсем не вызывал у Светланы никаких эмоций, а, если по правде, то и совсем был каким-то странным, стихи его эти, и вообще... Если Надя скажет хоть слово, то Светлана в тот же миг готова была разорвать все взаимоотношения с Робертом, но Надя, разумеется, ни о чём подобном и слышать не хотела, и в итоге Роберт оказался тем подонком, который воспользовался доверчивостью невинных пташек и обманом хотел надругаться над их добродетелью. После этого случая Надя перестала встречать Роберта в компании Светланы, а когда ему доводилось обратиться к ней с приветствием, то "добрый день" звучал нежностью, с которой он заглядывал в её глаза. Это внимание с его стороны казалось ей до отвращения противным.
   Она избегала его, но он нашёл способ. Он начал ей сниться. С ужасным постоянством он настигал её во снах. Когда она просыпалась, милосердная память скрывала подробности ночных грёз, и всё, что удавалось вспомнить, было чувство о нём, не образ, не звук его голоса, не черты его лица и не выражение глаз, но... лёгкое, наполовину иллюзорное ощущение его присутствия, словно он был порывом ветра, сквозняком, распахнувшим форточку и ворвавшимся в пространство тесной кухни, когда она заваривала чай. И она думала о нём за завтраком, и ненавидела его за это, и изо всех сил старалась разминуться с ним по пути на работу, и боялась сорваться от звука его голоса, когда он здоровался с ней своим неизменным "Добрый день". И опять её сердце ускоряло бег, повторяя ритм его шагов, гулко раздававшихся в пустом коридоре. Ну, разве можно так топать?
   А через несколько недель в студгазете появилось ещё одно стихотворение, которое, также, не допускало сомнений. И с этого момента каждую неделю Надя с дрожью ожидала очередной номер, после обеда, в вестибюле, рядом с расписанием. Сладостной пыткой были эти стихи, посвящённые ей. Каждая строчка согревала душу нежностью, сообщала ей, что Роберт не забыл, не разлюбил, и каждая пронизывала иглой самолюбия, ведь самые сокровенные порывы его теперь были у всех на виду, каждый мог прочитать об их чувстве, каждый студент, пришедший посмотреть пары на завтра мог узнать о его чувстве к ней, о том чувстве, которое должно было принадлежать ей, только ей одной. Пересуды студентов расцветали диковинными красками в её фантазии: "Слыхал, наш Боб в Наденьку втюрился! Стихи ей пишет!"
   Да, звуки его шагов, раздававшиеся из-за двери, казались пыткой. При этом, какой-то невыносимый каприз всегда подталкивал её выйти в коридор. Посмотреть на него. Увидеть как он страдает без неё. Догадываясь, что Роберт испытывает такое же чувство, и всем своим естеством намеренная прекратить истязание, Надя принесла из дома балетные тапочки, и теперь коридоры едва содрогались от её приглушённой чеканной поступи.
   Близилась сессия, а значит и та пора, когда Роберт начинал с бумагами носиться по деканатам и кафедрам. Вероятность разговора с ним повышалась до уровня неизбежной, а непрерывное гулкое эхо его поступи, вообще, проходило по разряду безысходности. Вместе с этим накатывали рецидивом первые симптомы симулятивного хитроза мозга. Слегка разлохматив причёску, Надя изобразила на лице вид болезненной изнурённой усталости, и пошла отпрашиваться по состоянию здоровья. Декан взглянул на неё пристально, и прокомментировал в том ключе, что она очередной раз уходит на больничный в самый разгар работы.
   "Наденька, у нас страда, а вы опять отдыхать".
  
  
  

***

  
   Его поведение в очередной раз оказалось совершенно противоположным её ожиданиям. Выглядел Роберт как привычный и со всех сторон знакомый механизм мужика, так же передвигался, издавал те же звуки, но когда она пыталась нажимать на знакомые кнопки, воздействовать на его самолюбие, уязвить гордость, задеть за живое... Что ж, нормальный мужик, тот, что из мяса и костей и дерьма, тот демонстрирует иные реакции на внешние раздражители при прочих равных условиях. Да! Он был уродцем. Капризом природы, блажью создателя, и, путём обмана и манипуляции ему удалось сотворить в её голове иллюзию согласия, призрачную токсичную тягу к себе. И стихи, эти проклятые стихи, от которых становилось так томно и тоскливо на душе. И да! Он снова перестал здороваться с ней. Это было невыносимо! Тягучая, пульсирующая боль, мигрени, бессонница, и она не знала, что ей делать, все способы были испробованы по нескольку раз. Когда она отталкивала его, вопреки всем ожиданиям он уходил. Когда обжигала презрительно-надменным взглядом, ему, невзирая на все уверения и богатый опыт Светланы, становилось больно, и всю неделю он мог ходить подавленный и несчастный, как бездомный котёнок. Когда она отказывала ему, он не лез в бутылку, не бесился, и не пытался утвердить свою волю, но соглашался, и принимал её решение как закон. Вот и теперь, в ответ на её ледяное обращение, он просто перестал здороваться, и ходил с отсутствующим видом. И каждый день расцвечивался траурными оттенками, как на поминках.
   Впрочем, какая разница. Был ли он гением, или сумасшедшим, дьяволом или богом, светом или тьмой; единственной вещью, которая в данном случае имела хоть какой-либо смысл, было его влияние на неё. Вот на что стоило обращать внимание. Лишь на её действия, её чувства, её мысли. Да. Во что превратили её личность все эти мысли о нём? Как влияли на её сон все эти чувства к нему? Сколько раз её ругали на работе из-за него? Нет, наконец-то он занял подобающее место в её мироощущении. К чёрту его стихи! Он был коварным искусителем, первородным злом. И её доброму сердцу практически удалось смириться с идеей о том, что она почти сознательно хочет, чтобы ему было больно.
   Через две недели у Нади появился возлюбленный. Она нашла его в подвале хозяйственного отдела нашего учреждения. Откровенно говоря, ей даже не пришлось лезть в подвал, там просто находилось его рабочее место. А встретились они в столовой. Коля был другом Сергея, и Сергей их сразу познакомил, и она начала строить глазки, а он повёл себя уверенно и прямолинейно. И сразу всё оказалось так просто. С ним было очень легко. Он занимался ремонтами, работал руками, и был даже, в чём-то похож на Роберта. Он был крупный, чуточку более коренастый, и голову его венчала густая шапка светлых волос. Он был немного грубым, слегка неуклюжим, как физически, так и касательно чувства такта. Но Наде было всё равно. Когда он был рядом, она ощущала глубокую уверенность, чем-то напоминавшую тот звук, который слышишь, когда ночью пытаешься прислушиваться в абсолютно пустой комнате. Покой. При этом она удивлялась, сколько нежности к нему вмещало её сердце. Ни разу ей в голову не приходила мысль, откуда могла взяться эта нежность.
   Вместо этого, как навязчивая идея, её преследовало желание показать своего нового мужчину Роберту. Забросив обыкновение ходить в столовую, они каждый день ездили на автобусе и обедали у неё дома. Изредка, она исподтишка бросала мимолётные взгляды на Роберта и видела, как тот страдает. "Так тебе, так!" - иногда ей казалось, что этой жестокости можно было избежать, но какая-то часть её личности успокаивала, убаюкивала сознание мыслью, что всё это делается для того, чтобы он понял: она больше не его, она никогда не была его и никогда не будет его, у неё теперь был мужчина и Роберт больше не имел над ней власти. Жуткой, необъяснимой телепатической власти. И каждое утро втроём они стояли на задней площадке автобуса, и она целовала своего мужчину, так что видели все, и считанные метры отделяли её от Роберта, и она ловила его взгляд, заглядывала в глаза, чтобы увидеть в них то желанное выражение, которое будет значить "Да! Ты победила!", и видела в них пустоту, и каждый вечер...
   Пробегая мимо, она повернула изящную головку и заметила ноги Роберта, уже занявшие свой пост на задней площадке автобуса. Взяв за руку своего спутника, она увлекла его в раскрытые двери, вихрем взлетели они по ступенькам вверх, и, сжимая друг друга в объятьях, разместились в двух шагах от бескрайнего океана отчаяния, разливавшегося, в этот момент, в мыслях и в глазах у Роберта. Надя развернула своего спутника таким образом, чтобы тому с Робертом не было никакой возможности увидеть друг друга, но ей было прекрасно видно смятение последнего. Он должен был раз и навсегда уяснить, что не имеет над ней власти. Она больше не была одинока. Теперь у неё был мужчина, человек, которому она дарила любовь, и который давал ей взамен надёжное ощущение столь бытового, столь уверенного спокойствия, комфортное осознание того, что вся жизнь, всё предстоящее приключение будет в точности повторять этот момент, монолитный, как сам страх, скованный его широкой грудью, его уверенной позой и его незыблемым статусом мужика, охотника, владыки. Надя схватила его голову своими ладошками, и вместе с движением своих губ, притянула его губы к себе. Поцелуй длился, а она открыла глаза, уверенная, что её ожидает пристальный взгляд Роберта, такой, который был у Светланы, когда они играли в гляделки на остановке; злой, уязвлённый, желанный.
   Роберт не двинулся с места. Он стоял там же, где и был в начале поцелуя. Он смотрел прямо перед собой, и немного вниз. Его взгляд не был сосредоточен на чём-либо определённом, однако, и не был устремлён в пространство. Надя видела его, а её губы всё ещё были склеены с губами мужчины, сжимавшего её тело в своих руках, Надя видела Роберта, а в груди её снова возникало это непостижимое, щемящее телепатическое чувство. Как будто, то существо, что она видела перед собой - было остатками Роберта, тенью человека, которого теперь можно было только увидеть глазами, потому что не было больше звука его голоса, не было теплоты его прикосновений, были только глаза, уставившиеся в одну точку на полпути между его оболочкой и бортом автобуса, а позади этих глаз было отчаяние, не было даже мёртвой надежды, одно отчаяние, которое ощущалось как ничто, пустота, тяжёлая ничтожеством, осуждённая на вечность в поисках сути посреди холодного хаоса небытия. Её пронзил неожиданный укол острой жалости к себе, и она оторвала губы от человека, стоявшего рядом с ней. Она посмотрела в глаза этого человека, и пустота наполнилась деловитым гудением вселенной.
  
  

***

  
   Возможность посмотреть в его спокойные, уверенные глаза, возможность называть другого человека своим мужчиной - всё это было для Нади истинным благословением. Чувства, мысли, желания, они копились в её груди и не могли найти выхода до того момента, когда Коля впервые осмелился на поцелуй. И тут же, словно камертон, отвечающий на подходящую ноту, всё Надино существо завибрировало гармонией нежности. Первый акт близости очень напоминал этот поцелуй, только впечатления во время него оказались сильнее, невероятной интенсивности, эти пятнадцать минут на пике наслаждения были самым приятным отрезком времени, который ей доводилось пережить. Последующие моменты были уже не столь глубокими, но каждый раз она регистрировала мощное высвобождение переполнявших её чувств, и после, когда он отворачивался, наступала воздушная лёгкость в голове и по всему телу, исчезали тяготившие её раздумья, растворялся смутный осадок переживаний прошедшего дня.
   Даже на утро, томление, неизменно преследовавшее Надю, когда Роберт находился в поле зрения, хоть и не исчезало, но становилось легко переносимым. Это томление несложно было превратить в недовольство, требовалась лишь парочка сознательных манипуляций. И, конечно, всегда можно было схватить в охапку своего мужчину и почувствовать через одежду как тот с готовностью отвечает на объятия. Коля, быть может, и не любил, здесь у Нади были некоторые сомнения, но тело её он хотел стабильно и днём и ночью. Требовать от него большего Надя не собиралась. Жизнь шла своим чередом.
   И, всё-таки, какая-то деталь выбивалась из обычного хода вещей. Надя задумалась, и на глаза попался календарь. А ведь точно! В эти дни месяца у неё всегда начинались привычные недомогания. Она прислушалась к внутреннему ритму своего организма, и не ощутила ничего необычного. Надя ещё раз взглянула на стройные ряды цифр. Воскресенье, понедельник... Два дня. Задержка была незначительной, и если она и была беременна, то это было очень приятное состояние: по телу разливалась лёгкость, мышцы сохраняли идеальный тонус, и настроение повышалось как бы само собой. Ребёнок.
   Впервые задумавшись на эту тему, Надя обнаружила, что перспектива стать мамой вызывает у неё намного меньше страха, чем того можно было ожидать. Были сомнения относительно того, подходил ли Коля в качестве персоны отца. События развивались так непредвиденно. Положение, конечно же, было чрезвычайно серьёзным, и нельзя было рассчитывать на одни лишь предчувствия. Не дожидаясь обеда, Надя вызвала такси и поехала в аптеку. Тест на беременность оказался маленькой пластмассовой коробочкой, невесомой, не внушавшей доверия. Вся её суть трепетала и боязно было от неизвестности, ждавшей впереди. Сотворив все необходимые манипуляции, Надя взглянула на маленькое окошечко, где отображался результат. В окошечке чёткими линиями вырисовывался плюсик. Душа ухнула и провалилась под землю.
   Сдерживать себя не было сил. Буря эмоций, мощный круговорот ощущений и чувств клокотал в груди, вырывался наружу языками негодования. Надя собрала воедино всю свою силу воли, сжимала её неимоверным усилием до тех пор, пока она не превратилась в свербящую точку в центре её сознания. Нетвёрдыми шагами она добрела кое-как до своего кабинета. Села за стол. Здесь она отдалась чувству и доверила мышечной памяти своих пальцев набрать номер телефона. В динамике звучал голос её мужчины. Она слышала свой голос, произносящий слова, как будто из соседней комнаты.
   "Привет. Я ещё не до конца уверена, но, возможно, ты будешь папой".
   На том конце соединения шелестом фонового шума звенело молчание. Она молчала. Наконец.
   "Я зайду вечером и поговорим. Не грузись".
   И, словно, сошла лавина, похоронившая Надю под многотонной толщей неприятия, сомнений и, как ни странно, надежды, высокой, светлой нотой звучавшей посреди черноты мрачных мыслей. Вечером поговорим. Ещё часов пять этим гадким чувствам бурлить в её душе на медленном огне неизвестности.
   После обеда Надя отправилась мыть руки, и медленный огонь неожиданно превратился в пожар третьей степени. Прорвало всю плотину, и даже слёзы рекой хлынули из глаз. Сомнений в том, что она не беременна, теперь быть не могло. Неизвестности теперь не было. Было лишь ощущение лёгкости, камня с души от того, что сложная ситуация разрешилась сама собой.
   Она вернулась в свой кабинет, распахнула окно настежь, поставила напротив своё кресло, разлеглась в нём... Постепенно расслаблялись спазматически напряжённые мышцы, плечи обмякли, и исчезло ощущение посторонней хватки на шее. Вместе с телом приходили в порядок и мысли. Многое стало ясно после этого потрясения.
   Согреваемая счастьем, она наслаждалась беспечностью от фантазии промчавшегося мимо огромного чёрного грузовика с большой бедой, когда в дверь раздался негромкий стук. Надя сказала "Войдите". Дверь приоткрылась и на пороге, с конвертом Роберта, стоял ваш покорный слуга.
   Сердце вздрогнуло, в предчувствии новых потрясений. Беда не приходит одна. И естественным противовесом этому страху, одновременно в её душе загорелся огонёк надежды. Не поддающийся логике, противный здравому смыслу, он всё время тлел там обещанием счастья, готовый в любой момент запылать настоящей, всепоглощающей любовью. Нужен был только ключик, чтобы открыть дверцу его скрывавшую. Нужно было знать меняющийся каждое мгновение код. Надя вытащила листок из конверта, глаза сами побежали вниз по ступенькам рифмованных строчек. Можно ли воплотить любовь в обычном чередовании существительных, прилагательных и глаголов? Она не знала. Только чувства. Чувства шептали, подсказывали, уговаривали, умоляли, кричали на грани хрипа. Чувства, к которым она привыкла относиться рассудительно, не доверять им, подчинять их себе, своему разуму. Они сообщали ей, что все те переживания, весь страх, вся невыносимая телепатическая связь, всё, что при ближайшем рассмотрении казалось таким ненормально-пугающе деформированным, всё это было поэзией жизни, прекрасной картиной, где каждое чувство было цветом невообразимой палитры, и все они складывались в гармонию любви двух бесконечно сложных натур. Разве он не мог сразу подарить ей этот стих? Разве не мог поступить как мужчина и взять судьбу в свои руки? Жалость к себе, обида за своё незаслуженное горе, на весь мир, хотя бы на всех мужчин, поглотила Надю целиком, без остатка, и она заплакала, проклиная убогого, волосистого Сергея, мешковатого Колю, Роберта, постылого Роберта, проклятого... Слёзы резали раскалённые дорожки на её щеках, срывались со скул и подбородка, капали влагой на важные документы, на письменные принадлежности, на стихотворение Роберта, отбивая ритм последних минут очередного рабочего дня.
  
  
   Эпилог
  
   Спустя две недели в кабинете Роберта обосновался новый специалист широкого профиля... Он хотел вынести на помойку содержимое письменного стола, и я забрал у него бумаги моего друга. Среди них было много стихов, чуть-чуть прозы, графика - карандаш и шариковая ручка. Мне в руки попалась бумага, на которой карандашом было записано четверостишье. Сильное; светлое и чистое, как февральский снег и наивное как настоящая любовь, внизу была дата, 29 марта, на следующий день после того, как он вернул ей листок с номером телефона. Может быть, это была первая строфа того стихотворения, которое я передал Наде.
  
   Люди скажут - спеши,
   Жизнь летит
   Словно вихрь по крышам.
   Чередуя невзгоды как зебра, в чёрно-белых её полосах.
   Я скажу, что хочу к тебе
   Как воришка, неслышно,
   Проскользнуть и глядеть,
   Как играет ветер в твоих волосах.
  
   Я читаю эти строки, и перед моими глазами возникает точёный профиль её изящной головки. Она сидит в своём кабинете, стройная, статная фигура, а из окна дует тёплый весенний ветер и играет в её волосах, струящихся золотом расплавленного солнца.
  
  
  
  
  
  
  
  

1

  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на LitNet.com  
  М.Эльденберт "Танцующая для дракона. Книга 3" (Любовное фэнтези) | | П.Працкевич "Код мира (2) - Между прошлым и новым" (Научная фантастика) | | П.Працкевич "Код мира (1) – От вора до Бога" (Научная фантастика) | | А.Емельянов "Последняя петля" (ЛитРПГ) | | М.Атаманов "Искажающие реальность-4" (ЛитРПГ) | | М.Атаманов "Искажающие реальность" (Боевая фантастика) | | М.Боталова "Беглянка в империи демонов" (Любовное фэнтези) | | Е.Сволота "Механическое Диво" (Киберпанк) | | Д.Деев "Я – другой 2" (ЛитРПГ) | | К.Вэй "Филант" (Боевая фантастика) | |

Хиты на ProdaMan.ru Офисные записки. КьязаВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиШерлин. Гринь Анна��Дочь темного мага��. Анетта ПолитоваСнежный тайфун. Александр МихайловскийТайны уездного города Крачск. Сезон 1. Нефелим (Антонова Лидия)Счастье по рецепту. Наталья ( Zzika)Подари мне чешуйку. Гаврилова АннаЯ хочу тебя трогать. Виолетта РоманВедьма и ее мужчины. Лариса Чайка
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "То,что делает меня" И.Шевченко "Осторожно,женское фэнтези!" С.Лысак "Характерник" Д.Смекалин "Лишний на Земле лишних" С.Давыдов "Один из Рода" В.Неклюдов "Дорогами миров" С.Бакшеев "Формула убийства" Т.Сотер "Птица в клетке" Б.Кригер "В бездне"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"