Антонов Виталий Александрович: другие произведения.

Утеш

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:

  
   Военфельдшер Мария Ивановна Чуклина плакала, как когда-то в Акмолинской больнице, горько и безудержно.
   Тогда, в зимней степи, были застигнуты вьюжной непогодой сотрудника милиции, бросившихся в погоню за сбежавшим из-под ареста басмачом Сагэн Кенжембет-баем. Один из милиционеров - Машин старший брат, комсомолец Павел Чуклин. В первые дни жила надежда, что парни отыщутся, что лошади довезут их до какого либо посёлка или казахского стойбища. Хотелось верить, что ребята смогли найти ложбинку, где их заметёт снегом и там, укрывшись от холода и ветра, они ждут окончания пурги. Отец пятые сутки сидевший возле дежурного милиционера, в надежде, смотрел на молчавший телефон. В такую погоду, отправка людей для поиска пропавших сотрудников милиции, была равносильна смертному приговору. Нужно ждать или вестей, или окончания пурги. Не первый день глядела Маша, как её мать, постанывая, сидит на стуле и неотрывно смотрит в окно, ожидая, когда на улице прекратится буран. Потом мать упала со стула и начала кричать от боли. Братишка Виталик схватил пальто, шапку и выскочил на улицу. Придерживаясь за заборы, дошёл до больницы. Привёл доктора. Затем, все четверо - доктор, Виталик, Шура и Маша несли маму, положенную на одеяло в сторону больницы. Несли и никак не могли донести. Они по грудь, застревали в сугробах. Упирались в заборы. Проваливались в придорожные канавы.
   Когда добрались до больницы, доктор скинул на пол свой полушубок, облепленный снегом. Согрел ладони, приложив их к горячей печке. Скомандовал медсестре, чтобы женщину отнесли в хирургический кабинет и подготовили к операции.
   Так получилось, что материнская боль души о потерявшемся сыне, была сильнее боли лопнувшего и гноящегося апендикса.
   Мёртвых оперативников обнаружили через две недели. Сначала увидели тёмные холмики - трупы замерзших лошадей, а потом раскопали в снегу тела милиционеров.
   Тогда, сидя в больничном коридоре, Маша поняла, что хочет спасать людей. После школы она поступила в медицинское училище и вот опять горько плачет, как и тогда - три года назад.
   Совсем рядом отгремел и затих бой. Теперь, с большака, слышен шум моторов. Наверняка, это движутся немецкие танки и грузовики. В небе непрерывно пролетают десятки вражеских самолётов, ревущих двигателями и груженных бомбами. С востока, от Холма-Жирковского, доносятся непрекращающиеся, сливающиеся в сплошной гул, звуки взрывов бомб.
   Она сидит в осеннем лесу, возле заброшенного барака лесозаготовителей. В бараке три десятка раненых красноармейцев. Вокруг немцы, которые в любой момент могут прийти и убить их. Убить Машу.
   Вспоминает она, как сегодня в середине дня, прибежал от дороги пожилой санитар Кириллов, сообщивший начальнику госпиталя о прорыве немецких танков. После того, все миром, спешно загрузили в один грузовик госпитальное оборудование и медикаменты. Во второй - положили командиров и батальонного комиссара. В санитарный автобус битком набился медицинский персонал и тронулась колонна по лесной просеке, на восток, стараясь опередить наступающих немцев.
   Для красноармейцев места не хватило и Тоня с Машей не поместились в имевшийся автотранспорт. Приказано девушкам ухаживать за оставленными раненными и ждать, пока грузовики не вернутся за ними. Сейчас о госпитале напоминает только мешок пшённой крупы, мешок медикаментов, старая госпитальная палатка, завешивающая вход в барак и раненые бойцы, лежащие в бараке. Мария Чуклина не первый день на войне. Знает, что такое вынужденная фронтовая целесообразность. Не винит, начальника госпиталя, спасающего госпиталь, своих подчиненных и раненных командиров от гибели во вражеском окружении. Понимает Маша, пережившая ужас Смоленского отступления и ад Соловьёвой переправы, что надеяться ей не на кого, и не на что. Никто ей сюда, в гущу немецких войск, грузовики не пришлёт.
   Час назад и Машу, и раненных бойцов бросила медсестра - Тоня Макарова. Тонька взяла свой вещмешок. Положила в него половину имевшихся консервов и хлеба, которые Маша берегла для раненых. Сказала, что не собирается подыхать здесь в лесу, если у неё дом возле Сычовки, в сутках ходьбы быстрым пёхом. Ушла Тоня Макарова, а ведь совсем недавно медсестра Макарова выступала на комсомольском собрании и говорила, каким примером являются для неё славные герои Гражданской войны в лице товарищей Сталина, Будённого, Ворошилова, Щорса и Чапаева. Клялась Тоня, что если доведётся встретиться с врагом, то не растеряется она в бою, как не дрогнула легендарная чапаевская Анка - пулемётчица. Клялась, что услышит страна о ней, о Тоньке - пулемётчице. Бросила Тоня Машу. Бросила Раненых.
   Плохо Маше. Вот её сестра Шурочка служит радисткой штаба дивизии. Ей, при большом штабном начальстве, легче воевать. Наверное, военфельдшеру Марии Чуклиной стало бы ещё хуже, если бы Маша могла знать, что именно в эти минуты, на тысячу километров южнее Канютинского леса, на месте штабных блиндажей, остались только воронки и дымящиеся обломки брёвен. Там, на краю степной балки, поредевшая рота охраны и все офицеры штаба с трудом сдерживают вторую вражескую атаку, а Машенькина сестра - ефрейтор Шурочка Чуклина, прикрыв собой рацию от осколков и пуль, сжигает журнал переговоров, коды, шифры и никак не может установить связь со штабом армии, чтобы открытым текстом прокричать о прорыве немецких войск и попросить помощь.
   Слезами горю не поможешь! Вспомнив про эту народную мудрость, Маша вытерла слёзы, подождала пока лицо обсохнет и пройдёт краснота глаз. Встала с дровяной колоды, на которой сидела. Зачерпнула из бочки ведро воды и зашла в барак, чтобы напоить раненых. Всех, даже ходячих, которым велела, сразу после отъезда врачей и командиров, на улицу не выходить, по поляне не шляться, немецким самолётам не показываться. Раненые водички испили, да про супчик и хлебушек пошутили, которые сытнее, чем ручьевая вода. Пообещала им Маша сварить похлёбку, как только стемнеет. Пошутила, что накормит только тех, кто не будет кричать во время вечерней перевязки. Взяла свою винтовку, зарядила в магазин обойму патронов и вышла на улицу охранять барак.
   Не долго несла военфельдшер Чуклина караульную службу. Через пару минут кто-то неслышно подошел к ней сзади, одной рукой крепко зажал рот, а другой рукой сдёрнул с винтовку с правого плеча.
   - Не шуми, дивчина. Оружие я беру, чтобы ты меня с испугу не пристрелила. Я старший оперативный уполномоченный, лейтенант НКВД.
   Хватка ослабла. Маша медленно повернулась к спрашивающему и увидела симпатичного лыбящегося командира в форме комиссариата внутренних дел.
  
  Афанасий Литвинюк []
  Фотография: Афанасий Литвинюк.
  
   - Маша.
   - Как я уже говорил, старший оперуполномоченный Афанасий Литвинюк.
   - Военфельдшер Чуклина Мария.
   - Вот и прекрасно. У меня бабушку Машей звали.
   Мария не стала поддерживать шутливый тон разговора. Война. Этот улыбчивый командир вполне может оказаться шпионом или вражеским диверсантом.
   - Покажите ваши документы.
   Командир, привычным движением, вынул из кармана гимнастёрки своё удостоверение и раскрыл его перед Машиным лицом.
   - Всё верно. И печать читается, и фотография явно не чужая, и удостоверение не вчера получено из типографии. Потёртое, от долгого ношения. А чем вы ещё, товарищ старший оперуполномоченный докажете, что удостоверение у вас не фальшивое и вы не немецкий диверсант?
   - Милая сестричка, я сюда пришел потому, что мне нужен госпиталь и медицинская помощь. У меня девять раненых красноармейцев. Было десять. Один скончался. В лесу прикопали.
   - Где они? Заносите под навес. У Вас же есть здоровые бойцы, которые несли и вели раненных?
   - Есть и здоровые. Восемь человек. А где доктора? Ты тут одна?
   - Все уехали, - ответила Маша, всё ещё сомневаясь не диверсант ли этот Литвинюк, не упоминая о красноармейцах, лежащих в бараке.
   Литвинюк призывно махнул рукой и на поляну начали выходить бойцы. Кто самостоятельно, кто поддерживаемый товарищами. Одного, раненого несли на носилках, сделанных из двух палок, поясных ремней и шинели.
   - Наши, - облегченно подумала Маша, - немцы не станут прибегать к такой маскировке диверсантов.
   Раненых под навес. Двоим, кто посильнее, остаться с ранеными. И Хайдарова туда же. Остальным скрытно занять круговую оборону, - скомандовал Афанасий и пояснил: "У Хайдарова отец ветеринаром работал. Он вам, Маша, поможет".
   Поскольку у Марии не было ни наркоза, ни морфина, то извлечение пуль, осколков и чистка ран проводилась "в живую". Бойца клали на длинный обеденный стол, оставшийся от лесозаготовителей. Боец зажимал зубами обломок ветки, чтобы не орать от боли и не сломать себе зубы, терпя боль до зубовного скрежета. Два богатыря придавливали руки и ноги оперируемого воина, а Машенька снимала временные повязки и начинала ковыряться в ранах, удаляя сгустки крови, выбирая кусочки обмундирования, цепляя щипцами пули или острые осколки, засевшие в телах. Движения и действия отработаны долгой фронтовой практикой. Пальпация, глубокий разрез, безостановочное отсасывание крови обычной спринцовкой, введение инструмента в рану, нащупывание и захват вражеского железа или осколков кости, раздробленной ударом металла. Извлечение всего чужеродного из человеческого тела, промывка раны, присыпание порошком борной кислоты, наложение тампона, повязки и короткая фраза: "Вот и всё, миленький, теперь тебе станет легче".
   Алищер Хайдаров оказался смышленым сыном толкового ветеринара. Он, без Машиных указаний, практически без ошибок угадывал, какой скальпель, зажим или пинцет надо окунуть в водку из Афониной фляги и подать в руки военфельдшера Чуклиной. Заблаговременно распечатывал упаковки бинтов необходимой ширины и подавал тампоны нужной величины. Словно угадывая момент чужой боли, командовал, когда особенно крепко надо держать раненного бойца и успевал сказать раненому какую-либо короткую фронтовую шутку или хохму из нескольких слов. Последним, как самый терпеливый или самый боязливый, подошел к Маше сухощавый, жилистый казах или калмык. Он сел на лавку, размотал с предплечья грязный бинт, облокотился грудью на стол и положил раненную руку перед Машей.
   - Лечи сестра. Кричать не буду.
   - Как вас звать, боец, спросила Маша казаха, заканчивая бинтовать разрез его раны, из которой извлекла осколок.
   - Утеш Кенжембетов.
  
  Утеш Кенжембетов []
  Фотография: Утеш Кенжембетов.
  
   - А родом откуда?
   Услышав название посёлка, Мария вздрогнула и, чуть помедлив, тихо уточнила, - вы сын Сагын Кенжембет-бая?
   - Да, Сагын Кенжембет это мой отец. Вы знали моего отца?
   - Мой старший брат Павел замёрз в степи, преследуя вашего отца.
   - Прости, сестра. Нет в том моей вины. Как сказал товарищ Сталин: "Сын за отца не ответчик", да и отец сдался Советской власти. Был осужден и отбыл данный ему срок.
   Господи, - думала Маша, снимая с себя халат, испачканный кровью красноармейцев, - я только что разговаривала с сыном басмача из-за которого погиб наш Павлик. Надо предупредить об этом Литвинюка. Не дай бог, сбежит Кенжембетов к немцам и наведёт их на нас.
   - Афанасий, вы хорошо знаете бойца Кенжембетова, - спросила Маша, отведя Литвинюка немного в сторону.
   - Не первый день. Хороший боец. Отважный разведчик. Комсомолец. Бывший детдомовец. А что вас смущает?
   - Он говорил вам, Афанасий, что происходит из байского рода третьего жуза и о том, что его отец был ярым врагом советской власти.
   - Рассказывал. Не очень подробно, но не скрыл, что отец был осужден за контрреволюционную деятельность, за басмачество. Кенжембетов да Онищук - единственные из нашего батальона, награжденные медалями. Десятки раз ходили за языками, возвращались живыми и с желанной добычей.
   Утеш везучий, иногда - вопреки своей воле. Дело было под городом Смоленском. Пошли Кенжембетов и Онищук к немцам в тыл. За языком. Первым, как всегда, Кенжембетов полз. Он же щупленький, лёгонький, но глазастый как сова и чуткий, как волк. За ним - Григорий Огищук. Гриня у нас богатырь. Может, на спор, угол деревенской бани поднять на полметра от земли. Весит Гриня как четыре Утеша.
   На полпути, между нашими и немецкими позициями, подвела бойца Кенжембетова его чуйка и провалился Утеш прямо в замаскированный, прикрытый хворостом и травой, окоп немецких наблюдателей-корректировщиков огня. Видимо, сказались на его наблюдательности последствия танкового расстрела и контузии. Немцы Утеша по голове прикладом ударили так, что он, после удара, полтора часа в сознание не приходил. Но тут вмешался Гриня. Двоих немцев прирезал, а третьего связал и вместе с Утешем притащил.
   Я тогда спросил, как он смог, а Гриня смеётся и отвечает, что это очень просто. Бесчувственного Утеша Онищук волок, таща за воротник бушлата, а пленного связанного немца буксировал, привязав к своей к ноге. Очень ценным тот немец оказался. Карту при себе имел со всеми немецкими артиллерийскими и миномётными батареями. Наутро, у нас наступление планировалось, а мои бойцы уже к полночи ценного языка доставили. Так что с рассветом, наши артиллеристы все немецкие орудия и минометные позиции перепахали снарядами. И пошла пехота вперёд, почти без потерь. Онищук же смеялся, что успех наступления это исключительная заслуга Кенжембетова, который так заблудился, что смог быстро отыскать нужных немцев.
   - Афанасий, вы говорили про танковый расстрел Кенжембетова.
   - Так это ещё одна вылазка. Попали мы в окружение возле города Борисова. Обложили нас немцы плотным колечком. Не пройти, не проползти. Вся надежда на лейтенанта Попова и красноармейца Кенжембетова, которым приказали найти проход через немецкие позиции.
   Обнаружили наших разведчиков немцы из боевого охранения. Неудачно для себя, обнаружили, ибо погибли в боевой схватке с воинами Красной армии. Услышав пальбу русских автоматов, завели немцы танк, замаскированный у перекрёстка дорог. Включили фары и начали стрелять по Попову и Кенжембетову.
   Утеша тогда оглушило и контузило, а вот Попова разнесло взрывом в клочья. Жалко лейтенанта. И командир хороший, и товарищ прекрасный.
   После той стрельбы, решили немецкие танкисты полюбоваться результатами своей стрельбы или раненого русского, если жив, взять в плен. Вылезли из танка и отправились к Кенжембетову, но Утеш очень вовремя очнулся, кое как разглядел приближающиеся смутные фигуры, нажал на спусковой крючок автомата и снова сознание потерял. Когда пришел в себя во второй раз, смог промигать фонариком условный сигнал. Так и вышли остатки нашего полка из окружения мимо танка, оставшегося без экипажа. Такой боец, даже и не думайте, к немцам не сбежит.
   - Афанасий, так вы мне какого-то неудачника обрисовываете.
   - Почему неудачника. Задания выполняет, а если смерть бойца сторонится, значит, он везучий воин. Просто казусы запомнились. Остальные вылазки, в которых участвовал Кенжембетов, проходили без приключений. Уползали к немцам, захватывали языка и возвращались без потерь. Обычная хорошо-сделанная работа. Ничего запоминающегося.
   Сбежать к немцам он мог не один раз. Помнится, в Белоруссии дело было. Во время отступления. Прижали нас немцы к реке Березине. Обложили с трёх сторон, а с четвёртой стороны, с противоположного берега, немецкий пулемёт шпарит так, что ни реку форсировать, ни к реке подойти. До ночи, отстреливались мы, как могли, экономя патроны. Когда стемнело, Утеш взяв только нож, переплыл, без шума и всплесков, через реку. Зарезал двух вражеских пулемётчиков. Словно баранам, шеи располосовал до позвоночников. Вооружившись трофейным пулемётом, почти полчаса один удерживал плацдарм, прикрывая переправу.
   Знаете, Маша, Утеш это не обычный боец Красной армии. Он воин. Потомственный и беспощадный воин, рожденный убивать врагов и спасать друзей. В схватке с врагом, в нём проявляется что-то передавшееся ему от жестоких средневековых кочевников. В остальном же это честный человек, комсомолец, дисциплинированный красноармеец, и душа компании.
   - Поговорите с ним ещё раз. О его отце. В моём присутствии.
   - Кенжембетов, иди сюда! Садись, Утеш. Разговор длинный. Расскажи мне, и Марии всё, что мне раньше не рассказывал. Всё что можешь о своём батьке рассказать.
   - А что тут расскажешь? Сами знаете, были революция, Гражданская война и коллективизация. Наши степи далеко от Петербурга и Москвы. Поэтому, народ жил так, как веками жили предки нашего народа. Пасли скот. Продавали животных на ярмарках и покупали всё необходимое, кроме мяса, молока и шести.
   Многие столетия, наши воины охраняли и защищали свою степь, скот, женщин и детей от набегов калмыцких племён, живших на соседних землях. У моего отца Сагына Кенжембета, двенадцатого бая казахского рода Алаша, было три стойбища, сотни верблюдов, лошадей, коров и тысячи овец. Люди, живущие в стойбищах отца - сытые и одетые. Рождали много детей. Слабые дети умирали. Сильные выживали, чтобы рождать более сильных и более здоровых детей.
   Однажды белые люди, жившие в Москве и правящие Россией, решили, что в наших степях слишком много скота, который мы не можем продать, а в котлах белых людей слишком мало или совсем нет мяса. Они построили дорогу, чтобы вывозить наш скот и начали организовывать колхозы.
   Бедному человеку, у которого было две лошади и полтора десятка овец, жалко отдавать своих лошадей и овец. Бедные люди стали резать животных и есть много мяса. Так много, что почти у всех болели животы. У некоторых, от жадности, случался заворот кишок и они умирали. Самые бедные и никчемные люди тоже стали сытыми, потому, что лишнее мясо продавалось им за ничтожные деньги.
   Но у баев было столько животных, что их невозможно съесть и за сотню лет. Поэтому, многие баи собирали свои стада в одно место и, взяв с собой самые трудолюбивые и преданные семьи, уходили со стадами за границу. В Монголию, в Китай и в Афганистан. Сосед моего отца, перед уходом, закопал все свои серебряные блюда и украшения возле могил своих предков. Его жена впервые воспротивилась мужу и отказалась уезжать на чужбину. Сосед убил жену, опасаясь, что она не сумеет сохранить тайну, и покинул родную степь.
   Мой отец остался. У него все стада забрали в создаваемый колхоз. Животные, собранные в одно место, стали голодать, болеть и умирать. Над падалью кружили стаи стервятников. Вокруг падали бродили ожиревшие волчьи стаи. Вся степь, возле новых колхозов, усеялась костями издохшего скота. Чтобы не видеть горя, пришедшего на его землю, отец забрал семью и увёз нас на берег Ишима. В окрестности Акмолы, где никто не мог указать на нас, как на семью бая.
   Советская власть хотела, чтобы бедные пастухи жили сытно и счастливо. Чтобы множили стада не для баев, а для отправки в города России. Люди, представлявшие власть и руководившие нашим народом, а также - состоятельные баи, угонявшие стада за кордон и бедные пастухи, убивавшие своих последних овец, из-за собственной жадности, довели наши степи до того, что число лошадей, коров, верблюдов и овец уменьшилось в десять раз. Люди начали голодать. Вымирали целые семьи, становища и селения. Умирающих никто не считал. Говорят, что пересчитали выживших и ужаснулись. За два года великого голода умерла половина нашего народа.
   Я не виню в этом моих сегодняшних русских братьев. Во всех больших и маленьких советах, в милиции, в истребительных отрядах и в трибуналах служили не только русские, но и местные люди. Бывшие никем, возмечтали стать баями нового времени и рьяно занимались раскулачиванием и коллективизацией. Рвались в руководство колхозов. Я слышал в разговорах о том, что умирали от голода не только в нашей степи, но и жившие в калмыцких юртах, в русских избах и в украинских хатах. В тех местах, где растили хлеб, голод пришел не только из-за действий власти, но и из-за человеческой жадности. Там, не желая отдавать в колхозы лошадей и быков, крестьяне просто перерезали свой пахотный скот и не смогли посеять хлеб для своего пропитания.
   Был ли басмачом мой отец? Да, он был налётчиком. Он не состоял в большой банде, потому, что большому отряду трудно укрыться на степном просторе, тяжело зимовать в степи и почти невозможно найти пищу в чужих опустевших и голодающих стойбищах. Маленький отряд не может противостоять Красноармейским отрядам. Когда я был совсем ребёнком, отец читал мне книгу про английского разбойника Робин Гуда. Таким Робином всегда представляется мне и мой отец. То в одном, то в другом месте он появлялся со своими двумя русскими друзьями - бывшими офицерами белого царя. Красавцы опрятно-одетые в военную форму, носящие на груди царские боевые награды, обвешанные оружием, а так же мой дед в дорогой шапке, в галифе, в начищенных сапогах, и с редкостной саблей на боку, внушали уважение не только простым колхозникам, но и колхозному начальству. Налётчики появлялись неожиданно. Реквизировав пару колхозных лошадей, они приказывали резать животных возле сельсовета, организовывали раздачу мяса голодающим людям, а потом бесследно исчезали в степи.
   Была ли у них на руках человеческая кровь? Как говорили в наших краях, отец избегал кровопролития, но если кто-то поднимал оружие и пытался оказать сопротивление налётчикам, то противник умирал преждевременной смертью. При преследовании, даже затравленный заяц может разодрать когтями брюхо хищника. Наверняка, отец убивал кого-то из преследователей. Это борьба за право жить. В те годы у каждого была своя жизненная правда и те правды настолько противоположные, что убийство становилось необходимостью. Маша, на руках моего отца нет крови вашего брата.
   Когда моя мать родила третьего ребёнка - моего младшего брата, отец приехал в наше селение, стоял невдалеке от своего дома, слышал, как плачет младенец и не мог войти в дверь, потому что во дворе его ждала милицейская засада. В той засаде был и ваш брат, Мария. Отец подошел к караулящим милиционерам и сказал, что сдастся, если ему позволят увидеть сына и подержать ребёнка на руках. Ему разрешили, а потом арестовали, связали руки и увели в милицию.
   Днём, мать принесла для отца узелок с продуктами, но отца там уже не было. Ещё утром он попросился, по нужде, в отхожее место. Во дворе, оглушил ударом кулака своего конвоира и ускакал на коне, привязанном у коновязи. Мою мать арестовали, как заложницу - пособницу бандита. Нас с братьями, позднее, отправили в детский дом.
   Брат Марии, со своим товарищем, бросился в погоню за сбежавшим арестантом, но они знали степь немного хуже, чем знал её мой отец. Сагын из рода Кенжембет-Алаша баев выжил в начавшемся буране, а его преследователи замёрзли в степи.
   Узнав про арест своей жены, отец сдался властям. Отбыл семилетний срок заключения, а когда началась война, благословил меня и старшего брата на защиту Родины и советских людей от иноземцев. Наказал быть отважными батырами, какими были наши предки. На прощание добавил, что люди всегда должны быть едины, перед чужаками, иначе на их землю приходит большое горе. Я всё сказал, не кривя сердцем. Верьте, что никогда клятве не изменю и товарищей не предам.
   Литвинюк положил руку на плечо своего бойца и сказал: "Я тебе всегда верю, Утеш".
  
   Где-то вдалеке, на северо-востоке ухали отдалённые звуки артиллерийской и ружейно-пулемётной пальбы.
  
    Утеш успокоился и вдруг осознал каким-то подсознательным чувством, что его не убьют на этой войне, что он вернется в родную степь, поцелует землю предков, а потом долго будет молиться и благодарить Аллаха. Проживёт долгую и счастливую жизнь. Дождется внуков. Поможет им сделать первые шаги. Научит любить близких, уважать старших, защищать слабых и не изменять своим словам и клятвам. Не бояться труда и трудностей. Терпеть боль, преодолевать страх, ненавидеть подлецов. Быть ловкими борцами во время народных состязаний и отважными воинами на войне.
  
   Утеш очень хотел и надеялся, но ещё не мог знать, что его командир Афанасий тоже выживет в замкнувшемся "котле" Вяземского окружения, уцелеет в "Ржевской мясорубке" и во многих других сражениях. Довоюет до Победы.
  
   Маша и Утеш, после Победы, вернутся в их родной Казахстан. Будут жить в полутора сотнях километров друг от друга, но никогда не узнают об этом и не встретятся в послевоенной жизни.
  
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"