Улыбающаяся: другие произведения.

Небо на ладонях

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
Оценка: 8.40*55  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Он любит её, она любит его" - простая история? Как бы не так. Это Керима, детка, тут просто не будет. Знала ли Праматерь, начиная свой эксперимент, о том, какие последствия у него будут? Предполагала, что её щедрый дар окажется проклятьем, исподволь отравляющим тех, для защиты которых он был предназначен? Догадывалась ли, чем придется расплачиваться за него керимцам, поколение за поколением? И что делать тем, кто устал играть по придуманным ею правилам?
    Главные герои этой истории, как и мир Керимы, пришли из "Тростниковой птички". Мир живет по законам, которые подробно расписаны там.
    07/03/2017 - Глава 14 О родственных связях и семейных отрошениях. P.S. Не прошло и года ;))

  
Глава 1.
  
  Со стороны мы казались самой обычной семьей, каких на Кериме множество. Отец-Мастер, мать-красавица, и трое детей, двое из которых - благословение Праматери - девочки. Дела у отца, сколько я себя помню, шли хорошо, поэтому в доме был достаток; у нас, детей, одежда и обувь по росту и возрасту, а у матери новые наряды и украшения к каждому празднику - казалось, что отец ни в чем не может ей отказать. В общем, как говорила моя подруга по храмовой школе - 'не хуже других'. Только вот имена... В молодости отец увлекался мифами давних, доколониальных времен, вот и назвал старшего сына - Дафнисом, а нас с сестрой - Хлоей и Вавилоникой. Впрочем, он не только увлекался чтением старых мифов, но и делал весьма искусные украшения 'под старину', так что ему простили эту маленькую странность в выборе имен, тем более, что их быстро сократили для удобства до Дафа, Хло и Ники. Девочки из храмовой школы считали, что я - настоящая счастливица, и мне ужасно повезло с родителями. Впрочем, я и сама делала многое, чтобы поддержать этот миф, потому что мне было ужасно стыдно - моя мать не любила меня.
  У отца - был Даф, наследник, которому тот передавал секреты мастерства. У матери - была Ники, с которой та возилась часами, шила платьица для её кукол, помогала учить роли к школьным постановкам в честь Праматери. У меня же не было никого.
  Нет, меня никогда не одевали в обноски - мать строго следила, чтобы у нас с Ники все было поровну: платьица, туфельки, заколки и браслетики. Мои тетради и учебники всегда были аккуратно обернуты, и на десять лет мне, самой первой в храмовой школе, подарили бук, которые на Кериме были большой редкостью. На все школьные праздники мама приходила в своих лучших нарядах, с букетиком гиацинтов, и садилась на первый ряд. Но, знаете, есть вещи, которые так трудно объяснить словами, но которые чувствуешь всем своим сердцем. От моей матери всегда веяло холодом, я боялась лишний раз подойти к ней без разрешения, а когда, в семь лет, она заявила, что я слишком взрослая для поцелуев на ночь - я почувствовала облегчение. Чем дороже были мои подарки, тем больший протест они вызывали, казалось, что родители хотят откупиться от меня. Хуже всего было, когда мать, в наказание, переставала вообще обращать на меня внимание - мне казалось, что я словно растворялась в окружающем пространстве. Отец не вмешивался, он вообще крайне редко подавал голос, но я знала, что на следующее утро, по дороге в Храм я найду в своей сумке либо смешное колечко из проволоки, либо сахарного петушка на палочке, либо фигурный глазурный пряник в виде кошки.
  Мне стало чуточку легче, когда Дафу исполнилось пятнадцать. Он устроил тогда праздник на заднем дворе для своих приятелей, с жареными сосисками, водяными пистолетами и самой настоящей воинской палаткой, а нам с Ники велели сидеть в доме, и не мешать мальчикам. Вернее, меня оставили следить за сестрой, чтобы она не испортила Дафу вечеринку. Ники, для которой в нашем доме не было никаких запретов, устроила мне настоящую истерику и все-таки прорвалась к мальчишкам. Нет, мама не сказала ей ни слова - выволочку устроили мне. Я стояла в кухне, комкая подол платья и чувствуя, как в горле растет комок от невыплаканных слез и несправедливости наказания, когда почувствовала, что Даф встал рядом и взял в свою руку мою ладонь. Брат увел меня обратно, на задний двор, запретив выпускать туда Ники, а когда мать хотела что-то сказать или возразить - в двери показался отец, и мать промолчала.
  Тем вечером мы долго сидели с Дафом в моей комнате, обнявшись и закутавшись в одно одеяло, и с тех самых пор брат старался оказаться рядом, если мама выказывала недовольство. Я же, с молчаливого одобрения отца, стала прятаться у них в мастерской - Даф даже помогал мне с уроками. Я обожала смотреть на то, как под руками отца и брата творится волшебство, замирая от счастья трогала инструменты, и даже, время от времени, отец давал мне поиграть с украшениями, которые должны были пойти на переплавку. Очень редко, когда работы было мало, а идти домой не хотелось, нам удавалось уговорить отца поиграть с нами. Это были самые чудесные вечера - я накидывала что-нибудь на голову, объявляя себя принцессой, Даф мастерил себе подобие лат, становясь прекрасным и смелым воином, а отец изображал дракона. Таких сказок не было в керимских книжках, да и в храмовой школе мы не читали подобных, и это придавало игре особый привкус тайны. Ники страшно ревновала, пыталась правдами и неправдами прорваться в мастерскую отца, но тут родители проявили непривычное единодушие.
  Этот хрупкий мир длился долгих, прекрасных семь лет, и, как обычно, закончился разом. Даф купил дом у старенького зеленщика, чья дочь вышла замуж в другой поселок и забрала отца с собой. Сперва я обрадовалась - дом был в десяти минутах неспешным шагом, и там не было матери, но раз за разом, возвращаясь со школы мимо его дома, или не увидев Дафа в отцовской мастерской, я натыкалась на закрытую дверь, а когда все же заставала Дафа дома - тот был весьма рассеян, и ему было откровенно не до меня.
  Однажды, когда я в очередной раз забежала к отцу и не увидела брата, отец поманил меня к себе, а когда я подошла, надавил на плечо, заставляя сесть.
  - Хло, девочка... Не стоит тебе больше бегать к Дафу домой.
  - Почему? Я ему мешаю? - Возмутилась я, чувствуя, как от обиды закипают слезы.
  - Дело не в этом, - покачал головой отец. - Даф уже взрослый мужчина, Хло... Сегодня он принял бусины... Да и на выкуп он уже заработал.
  - И кто? - Спросила я помертвевшими губами, чувствуя, как противно заныл желудок.
  - Марийка, дочь булочника.
  Марийка была невысокой, полненькой девушкой с ямочками на щеках, с удивительно легким характером и заразительным звонким смехом, в общем - она совсем не походила на нашу мать.
  - Отличный выбор, - признала я, и, не выдержав, впервые уткнулась отцу в плечо, разревевшись.
  Отец неловко гладил меня по волосам, приговаривая:
  - Все будет хорошо, доченька, вот увидишь - все будет хорошо.
  Я даже поверила ему, тем более, что через пару недель Стефан, сын Мастера Айвана впервые поймал мой взгляд. Мы смотрели друг на друга больше месяца, не решаясь заговорить, и каждый раз меня обдавало жаром и восторгом, когда наши глаза встречались. А потом он стал провожать меня домой. Весна в тот год была необыкновенно солнечной и теплой, и на душе у меня было так же солнечно и тепло, и я даже попросила у отца несколько ассов, чтобы купить себе бусин цвета весеннего неба. Нет, мама купила мне какие-то бусины, когда я вошла в возраст невесты, но они казались мне такими тусклыми, что мне было стыдно даже предложить их Стефану. В тот вечер, сжимая в кулаке золотистые монетки, я мечтала, что протяну бусины Стефу и предложу пойти со мной на танцы, что устраивают в храмовой школе в конце каждого учебного года. Я уже придумала, как переделаю одно из купленных матерью платьев, и в какой лавочке на сэкономленные карманные деньги куплю себе туфельки. Когда Ники, встретив меня у дома, спросила о причинах моей радости - я, не задумываясь, рассказала ей про Стефа, про то, какой он замечательный и как сильно он мне нравится.
  А на следующий день, когда я подбегала к магазинчику мастера Айвана, я увидела сквозь витрину, как Стеф целует Ники. Мне показалось, что я с размаху врезалась в стену, а мои ноги приросли к земле. Сначала мне не было больно, просто я никак не могла тронуться с места, и казалось, что я что-то не так поняла или обозналась. Стеф увидел меня, отстранил Ники, и выскочил на улицу, а на его куртке... А на его куртке уже были чужие бусины, те самые, что буквально пару недель назад мама купила для Ники. Он хотел что-то сказать, пытался взять меня за руку, но все, что я могла - это вырваться, убежать и спрятаться в своей комнате. Мне так не хватало Дафа в этот вечер. Следующие дни прошли, как в тумане - помню, что утром Ники хвасталась новыми туфельками, теми самыми, но мне было все-равно, туфельки потеряли всякую привлекательность. Помню, что впервые меня не задевали замечания матери. А еще - я не пошла в школу, потому что увидела в окно, что Стеф мнется у нашего забора. Я не пошла в школу и на следующий день, и еще через день, потому что Стеф так и маячил под окнами. В моем буке множились непрочитанные сообщения, которые я удаляла, не открывая, а потом плакала, что так и не нашла мужества прочесть. Я смотрела на Стефа, отогнув краешек шторы, и отходила, только когда из дома выбегала Ники и вешалась Стефу на шею. На четвертый день, в сумерках, к дому подошел Даф. Все случилось очень быстро - вот брат идет по улице, вот подходит к нашей калитке, а вот уже Стеф сгибается, зажимая руками нос, а Ники, выскочившая из дома, кричит на брата, тот же, легко отодвинув её с порога, идет в дом.
  Мы опять сидели на моей кровати, обнявшись, и закутавшись в одно одеяло, и Даф сказал, что Марийка велела ему быть моим кавалером на танцах. Надо ли говорить, что с Марийкой мы поладили?
  Стеф больше не пытался подойти ко мне: Даф внес его почту в черный список, а домой я стала ходить другой дорогой, на пару кварталов дольше, зато этой весной там необычайно обильно цвели яблони. Голубые бусины цвета весеннего неба я хотела выкинуть, но Даф уперся, собрал их в коробку и отнес в отцовскую мастерскую.
  У Ники со Стефом что-то пошло не так, и на танцы она пришла с другим кавалером.
  Впрочем, Ники оказалась девицей весьма непостоянной, редкий жених мог привлечь её внимание больше чем на пару месяцев, и все чаще и чаще я видела её бусины на мужских куртках. Я долго не могла поверить в целенаправленный замысел, считая все случайными совпадениями: стоило мне улыбнуться кому-нибудь из мужчин, сказать о ком-нибудь хорошо, или просто постоять рядом, как Ники начинала охоту, чтобы через некоторое время подойти к нашему крыльцу под руку с новым кавалером, принявшим её бусины. Нет, до брачных бусин дело ни разу не дошло, но для меня не было разницы - даже после того, как Ники находила себе другого, я не могла представить себя рядом с этим мужчиной, потому что знала, что Ники гораздо красивей меня. Было в ней что-то такое, отчего мужчины не могли ей ни в чем отказать. И тогда я решила - лучший способ избежать боли, это всячески избегать мужчин.
  
  Время лечит все, и через пару лет, ранней осенью, в наш поселок приехала новая семья. Георг, сын Мевина, был чуть старше Дафа, но дружбы у них как-то не сложилось. На удивление, и Ники не обратила на симпатичного Георга никакого внимания, хотя я долго не подпускала его близко, думая, что он станет очередным её кавалером. Впрочем, очень сложно не подпускать кого-то близко, если у него обаятельнейшая улыбка, и ты каждое утро покупаешь в лавке его отца свежее молоко. Я с каждым днем становилась все смелее, и вскоре мы бродили по поселку в быстро наступающих сумерках, смеялись, и болтали обо всем. Я даже начала задумываться: 'А если...', и нашла в отцовской мастерской жестяную коробку с небесно-голубыми бусинами. В один из вечеров мы топтались у нашей калитки, не в силах расстаться, и я все никак не могла подобрать слов, чтобы задать самый важный в мире вопрос, когда стукнула дверь дома, и к калитке заторопился Даф, таща за руку зареванную Ники. Георг, завидев их, изменился в лице, а у меня тревожно заныло где-то слева.
  - Ну, - сказал Даф, подтаскивая упирающуюся Ники к калитке, - это он?
  - Да, - взвыла Ники, и захныкала громче.
  Брат окинул Георга сумрачным взглядом, сплюнул ему под ноги, и еще разок ощутимо тряхнул Ники:
  - Что, сестренка? По всему выходит - проиграла! Отдавай теперь.
  Сестра попробовала взвыть громче, но Даф посмотрел на нее так, что та сглотнула, и дрожащей рукой попыталась через голову стащить длинную цепочку, на которой висел крупный, явно мужской, перстень отцовой работы.
  Даф, особо не церемонясь, рванул цепочку из её рук, и, кинул перстень под ноги бледного Георга.
  - Забирай и проваливай, паскуда! - Рявкнул он, и, схватив уже меня за запястье, поволок в дом. На крыльце я беспомощно оглянулась - Георг стоял, опустив голову и плечи, а Ники пыталась заглянуть ему в лицо, что-то тараторя.
  В этот вечер я никого не пустила в свою комнату, и долго лежала лицом к стене, отказываясь поверить в услышанное. Мой Георг, умный, ироничный Георг, который умел шутить с самым невозмутимым лицом, приносил мне маленькие шоколадные сердечки и с таким увлечением строил планы на совместную жизнь, поспорил с моей сестрой, что пробьется к сердцу 'ледяной королевы'.
  От Георга я прятаться не стала, да и пути к дому, что не вел бы мимо их лавки, не было. Я выслушала его сбивчивые объяснения, о том, что очень быстро игра перестала быть игрой, и о том, что чем дальше, тем страшнее ему было признаться и больнее потерять меня. Я даже сумела понять и простить... Но коробка с небесно-голубыми бусинами вернулась в отцовскую мастерскую. А потом Георг уехал, и до Дафа дошли слухи, что он женился в другом поселке, и что его жена оказалась очень похожа на меня.
  Тогда же я впервые решилась поговорить с Ники, меня мучил, и никак не хотел отпускать вопрос 'Зачем?'. Ведь у Ники было все, и даже больше - кроме всего прочего, мама её любила. Но все, что я смогла узнать, это то, что моя сестра меня ненавидит безо всяких причин, а я - нежеланный ребенок.
  
  Наши родители поженились рано - юный Гюнтер не видел других девчонок с тех пор, как Гретте, дочке соседей, исполнилось десять. Ради нее он был готов двигать горы, ради неё он, один из немногих своих ровесников, получил звание Мастера. И ради неё он сумел собрать выкуп за невесту, когда ему еще не исполнилось двадцати. Гретта, росшая в не слишком богатой семье среди семи разновозрастных братьев оценила внимание юного Мастера. Я не знаю, что же было главным аргументом 'За' - желание стать, наконец, хозяйкой в своем доме, где не придется занимать очередь в ванную комнату; возможность утереть нос подружкам, выйдя замуж сразу, как только исполнилось пятнадцать, причем за одного из лучших женихов; достаток, который мог обеспечить папа; или все-таки любовь? Но красивая сказка обернулась былью - юная пара очень быстро стала родителями. И выяснилось, что быть хозяйкой большого дома не так уж и легко, что для того, чтобы жить в достатке, юный Мастер почти круглосуточно пропадает в своей мастерской, появляясь дома совсем без сил, а красоваться перед подругами с огромным животом очень тяжело. Роды были тяжелыми, да еще и Даф был беспокойным младенцем, так что первые пару лет семейной жизни у наших родителей выдались на редкость безрадостными. Потом усилия отца начали приносить свои плоды, и благосостояние семьи потихоньку пошло в гору. В доме появилась помощница, а у отца - первый подмастерье, и родители, наконец, смогли свободно вздохнуть. К несчастью, если все неприятности сделали чувство отца более зрелым, взрослым, то мама... Мама отца разлюбила. Еще несколько лет они жили вместе, скорее как соседи, чем супруги, а потом... А потом мама встретила воина и влюбилась. Влюбилась по-настоящему, так, что при каждой подвернувшейся возможности бегала на свидания, наплевав на соседей, храмовниц и чье-нибудь мнение. Отец долго терпел, делал вид, что ничего не происходит, пока, однажды, вернувшись домой во время грозы, не нашел Дафа, обессилевшего от страха и рыданий, запертого одного в его комнате. Когда гроза кончилась, отец увез брата к своим родителям. Мама вернулась домой уже под утро, с распухшими губами и шальным взглядом, и нашла дома только отца. Отец не стал ругаться и скандалить, он просто отключил все средства связи, заставил мать раздеться, вытащил всю её одежду и белье во двор и запалил костер, заявив матери, что раз она не стесняется своей любви, то пусть вся улица видит, что она идет на свиданье. Сам же он следом за Дафом перебрался к родителям.
  Воин уехал из поселка в тот же день. Через две недели вынужденного маминого затворничества отец торжественно купил новые платья, еще через неделю домой вернулся Даф, которого пришлось лечить от заикания, но отец по прежнему не торопился переступать порог своего дома. На маму стали косится, и, что еще хуже, соседки начали перешептываться за ее спиной, поэтому, когда отец приехал в очередной раз проведать Дафа, она приложила все усилия, чтобы отец остался на ночь. Так у них появилась я. Ники с особым удовольствием рассказала, что, когда я родилась, мама проплакала всю ночь, потому что мой отец - не воин. Впрочем, к рождению Ники мать с отцом уже давным-давно помирились, и старались не вспоминать о прошлом, и все было бы хорошо, если бы я не служила живым напоминанием об этих нелегких временах.
  Помню, что тогда я, не смотря ни на что, пришла в дом к Дафу, и мы, как и раньше, сидели на диване в гостиной, обнявшись, и закутавшись в один плед, а Даф, наверное, впервые рассказывал о том вечере. О том, как ему было страшно, как он плакал, и звал родителей, и сначала никто не приходил, а потом пришел отец, и вид у отца был такой, что Даф испугался еще больше. А потом папа отвез его к бабушке - и Даф решил, что это все из-за него, что если бы он был храбрым, как велела мама, прежде чем уйти, то она бы вернулась, или хотя бы отец не сердился, и оставил бы его дома. И долгие годы Даф боялся, боялся, что родители снова бросят его, если он не будет вести себя хорошо. А в пятнадцать кто-то из приятелей на той самой вечеринке сказал ему: 'Хей, парень, а ты не собираешься сбежать из дома? Например, в воинскую школу?' - и он впервые понял, что может сам бросить родителей, первым, и стать воином, или уйти подмастерьем к другому мастеру. И тогда-то он и встал рядом со мной, потому что больше не боялся. В тот вечер мы с ним поклялись друг другу страшным шепотом, что будем любить наших детей, как бы трудно это ни было. А дальше снова все вернулось на круги своя. Я все также не любила бывать дома, и теперь, когда у Дафа была своя мастерская, я предпочитала торчать в Храме, хотя обязательное обучение было уже закончено. А еще я часто приходила помогать Марийке с маленьким, горластым существом - моим племянником, позволяя жене брата немного передохнуть от домашних забот.
  Ники по-прежнему бегала на танцы и вечеринки, меняя ухажеров, и мы с Марийкой иногда шутили, что она не успокоится, пока не переметит своими бусинами всех женихов, или пока у лавочника Ларса не кончится оптовая партия бусин её цвета.
  
  
Глава 2.
  
  В тот день на ужин заглянул Дафнис со своей семьей. Отец, усевшись за стол, строго осмотрел всех и привычно возблагодарил Праматерь за кров и пищу. Мать торопливо принялась раскладывать горячее по тарелкам, а отец потянулся за хлебом. Я с трудом дождалась, пока все утолят первый голод - решимость моя таяла с каждой минутой, а такого удобного случая больше могло и не представиться. Отец с братом принялись обсуждать какой-то рабочий момент, Ники с отсутствующим видом беззвучно напевала какую-то мелодию, а маленький Зигфрид мусолил под присмотром своей мамы хлебную корку.
  - Мам, пап, я ухожу в невесты воинов.
  В кухне стало так тихо, что можно было услышать ход старинных часов, висящих в родительской спальне. Тем сильнее ударил по ушам звон вилки, выпавшей из маминых рук.
  - Хлоя, девочка, что ты сказала? - Неверяще переспросил отец.
  - Ну... я ходила к старосте, и сказала, что не нужно жеребьёвки. Я поеду сама.
  Отец закрыл лицо руками, и как-то сгорбился, словно вдруг постарев в одно мгновенье. Мать потянулась к его плечу, робко окликнула: "Гюнтер", когда отец вдруг отвел от лица ладони и глянул на неё с такой яростью, болью и злобой, что мать отшатнулась.
  - Все-таки выжила девочку из дому, - голос был жестким и злым. - Грета, что ж ты за колода бесчуственная! Столько лет прошло, а все равно, не забыла, нашла как ответить. И нет бы мне, пню старому, я уже нажился - ты девчонке жизнь сломать решила.
  - Как ты можешь! - Мама захлебнулась воздухом, - Она же мне дочь!
  - Неужели? - Рявкнул отец, - Столько лет не помнила, а тут вдруг раз - и материнское чувство проснулось? Как только ты ее в колыбели подушкой не удавила, видать, храмовницы напугали? Я работать тогда боялся, все прислушивался, как бы чего не пропустить, на радио-няню не надеялся. Не смогла тогда избавиться - дождалась удобного случая, когда девочка выросла?
  Мать всхлипнула, и метнулась из кухни, уронив стул. Отец сидел, сжав кулаки, с трудом переводя дух, Ники, казалось, совершенно не заметив случившегося, беззаботно покачивалась на стуле, все также напевая какую-то мелодию, а Дафнис мрачно переводил взгляд с одного члена семьи на другого.
  - Милый, мы пойдем с маленьким Зи, поиграем в гостиной, - поторопилась оставить нас в тесном семейном кругу Марийка, неловко улыбнувшись мне в дверях.
  Даф дождался, когда за Марийкой закроется дверь, и подался вперед, уперевшись локтями в стол:
  - Вава, ты ничего не хочешь сказать?!
  Стул сестры со стуком встал на все четыре ножки, а саму её ощутимо передернуло. Это было обидное, детское прозвище, которым мы никогда не пользовались при матери, а отец всегда делал при этом вид, что ничего не замечает.
  - Не называй меня так! - Прошипела она в ответ. - Да! Да, я рада, что наконец-то Хло уберется из дома! Посмотри на нее - она ж ледышка бесчувственная, сама ничего не может, ни мужика заинтересовать, ни удержать! Сколько мне было еще ждать, пока найдется такой идиот, что её расшевелит? А я свадьбу хочу! Наряды! Дом свой, в котором мать под ногами не будет путаться и зудеть!
  - И все же? - Даф явно что-то знал, иначе не был сейчас так зол. - Может, мы поговорим о Мэтью, сыне Джеймса? Я же вижу, как ты вокруг него крутишься? А хочешь, я расскажу тебе, о чем он тебе говорит? Ну, например, что ты ему нравишься, но вот незадача - Хло, твоя сестра, еще не отдала своего сердца, а, как ты знаешь, негоже младшей сестре обгонять старшую, поэтому тебе не стоит торопиться с брачными бусинами, а стоит дождаться, пока Хло сделает выбор. Так? А еще, наверняка, он рассказывал, как ходил к нашему отцу, но тот даже не стал слушать его, сказал, что пусть Хло сначала определится.
  По мере того, как говорил Даф, выражение лица Ники становилось все более удивленным и растеряным.
  - Вижу, что угадал, - фыркнул брат, и откинулся на спинку стула. - Отец, скажи, Мэтью, сын Джеймса приходил к тебе?
  - Приходил, - кивнул головой отец, раскладывая на столе салфетку, и тщательно разглаживая складки на ней. - Ты же знаешь. Впрочем, не только он - приходили и до него.
  - И что, предлагал он тебе выкуп за невесту? - Подал реплику Даф.
  - Предлагал, - согласился отец, аккуратно, уголок к уголку, начиная складывать многострадальный льняной лоскут. - Ты же знаешь. Только вот незадача - все они просили в жены Хло, не Ники.
  - Как Хло? - Голос сестры сорвался на писк.
  - Вот так, милая, - вздохнул отец. - Они предлагали выкуп за Хло, спрашивали совета, как достучаться до её сердца, раздавали посулы и обещания только за то, что я замолвлю за них словечко. Но я не хотел, чтобы моим дочерям кто-то сломал судьбу, как я - вашей матери. И я говорил им, что буду разговаривать, лишь когда увижу на куртке бусины Хло.
  - А я... А как же я? - Ники отказывалась верить услышанному.
  - А что ты? - жестко хмыкнул Даф. - Знаешь, что про тебя говорит твой ненаглядный Мэт? 'Стоит ли брать жену, чтобы потом слышать от друзей как мне повезло, ведь она предпочитает так и эдак'. Твои бусины на куртке теперь почти также обязательны для хорошего жениха, как нож из краста, мол 'натренировался на Ники, можно и жениться'.
  У Ники задрожал подбородок и предательски заблестели глаза, и, как в детстве, когда Даф не давал ей какую-нибудь игрушку, она вскочила, отшвырнув стул, и сжимая кулаки.
  - Ты все врешь! - Закричала она Дафу. - Мэт не мог так говорить, это ты все придумал! Он не врет!
  - Сядь! - Рявкнул отец, и Ники, послушно подняла стул и примостилась на самом краешке, благообразно положив ладони на колени.
  - Даф не обманывает тебя, - вздохнул отец, нарушая тяжелое молчание, которое повисло после этой короткой истерики. - Но не обманывал тебя и Мэтью. Просто ты понимала его слова так, как тебе хотелось. Ты ему нравилась, правда не как невеста. Тут уж твоя вина, но мы сейчас не об этом. Он дал тебе хороший совет - не торопиться отдавать брачные бусины, пока Хло не определится, потому что такая торопливость играет против тебя. Для него это стало еще одной причиной, по которой ты для него просто подружка. И я действительно не стал его даже слушать, сказав, что Хло должна определиться сама - я в этих делах не советчик. Что же касается свадьбы... Ники, боюсь, ни один из женихов поселка больше не видит в тебе невесту.
  Ники не выдержала, и всхлипнула. Не показательно, как обычно бывало, когда она хотела разжалобить маму и получить то, что ей хочется - в детстве новые игрушки, став постарше - платья и украшения, а отчаянно и горько.
  - И что мне теперь делать? - Лицо у Ники стало обиженным и удивленным одновременно.
  Даф равнодушно пожал плечами, а я молча отвела взгляд, потому что не могла ничего посоветовать. Неожиданно в разговор включился отец.
  - Боюсь, что выбор у тебя, дочка, небольшой. - После недавней вспышки было странно вновь услышать тихий, размеренный, самый обыкновенный отцовский голос. - Тебе надо уехать. Сейчас слухи о тебе только-только выбрались за границы нашего поселка, но чем больше времени пройдет... Нет, конечно, Дочери Храма не оставят тебя без своего попечения, если что-то случится со мной, пока ты еще не найдешь себе мужа. Но будем честны - ты совсем не храмовница по характеру. В поселке тебе рассчитывать не на что: даже если среди наших нечастых приезжих и найдется кто-то, кому ты понравишься, то быстро только песчаные кошки родятся и слухи разносятся, а не выбор на всю жизнь делается. В поселке найдется немало желающих открыть новому человеку глаза. К тому же, мне бы не хотелось прятать глаза от твоего мужа, чувствуя вину за его поспешное решение, ведь мне известно, как дорого стоят некоторые ошибки.
  - Но куда мне ехать? Как? - Губы у Ники начали кривиться, а глаза предательски заблестели, она беспомощно переводила взгляд с одного лица на другое, пока он не остановился на мне, и на сестру не снизошло озарение. - Точно! Я поеду вместо Хло! Мааааааааам!
  Я почувствовала, как у меня падает сердце. Решение уйти с Поездом Невест далось мне с огромным трудом, но теперь я чувствовала необыкновенную легкость, какая бывает, когда ты наконец-то перестаешь метаться, выбрав дальнейший путь. И вот теперь Ники, почему-то убежденная, что мне достаются все самые лучшие вещи и самые вкусные кусочки, решила забрать и ту толику чего-то действительно моего, что у меня оставалась - мой выбор. Я знала, что будет дальше - Ники кинется к матери, и, не переставая тараторить, будет упрашивать и надувать губы в притворной обиде, и тогда мама вернется в кухню, обнимая её за плечи и, как в детстве, скажет: 'Хло, разве ты не можешь ей уступить? Ведь она же младше!'. Я так живо представила себе эту картинку, что не сразу поняла, что происходит. Ники по-прежнему стояла у стола, как приклеенная, а отец смотрел на неё тяжелым взглядом.
  - Сядь, - судя по всему, отец сказал это не в первый раз, но Ники, то ли не могла поверить своим ушам, то ли, как я, просто не услышала его с первого раза.
  Сестра нехотя опустилась на стул.
  - Значит так, - отец положил руки ладонями на стол, как всегда, когда принимал какое-либо решение. - Хоть я и считаю, что отправить Ники к воинам было бы самым лучшим выходом в нашей ситуации, но Хло первая сделала этот выбор. И, зная свою дочь, я думаю, что у нее были на это свои причины. Хло, милая, ты не хочешь изменить свое решение?
  Я лишь отрицательно замотала головой, чувствуя, что вот-вот разревусь - и от испуга, и от неожиданной благодарности за то, что отцу оказалось важно услышать мое мнение.
  - Значит, решено. В Нашер поедет Хло. - Отец оперся ладонями о стол и тяжело встал. - Пойду, присмотрю за маленьким Зи.
  - Но папа, погоди! - Вскинулась следом за уходящим отцом Ники. - Что же тогда делать мне?
  Отец остановился в дверях, обернулся, покачал головой, и словно с неохотой, ответил:
  - Завтра ко мне приезжает Мастер Тод, сын Джеймса. Он еще совсем не стар, да и живет в своей махалля, не особо интересуясь чужими сплетнями.
  - Но он же вдовец! - Возмутилась Ники. - Его жена умерла, оставив ему годовалого сына! Да и Мастером он всего полгода как - ему не то, что выкуп не собрать, ему подарка купить не на что! Да какая идиотка ему не то что бусины, улыбаться 'за просто так' будет?
  Отец вздохнул, взялся за дверную ручку, и уже было совсем вышел из кухни, когда до нас донесся его ответ:
  - В этом-то и дело. В его положении выбирать не приходится. А выкуп... Думаю, что я достаточно обеспечен, чтобы в качестве выкупа попросить у него хорошего к тебе отношения.
  Даф тоже поднялся из-за стола, одновременно с отцом, и лишь покачал головой с немой укоризной:
  - Мастер Тод очень любил свою жену.
  Я поторопилась выскользнуть из кухни, пока Ники не успела прийти в себя. В том, что это произойдет достаточно скоро, и будет стоить мне дорого - я ничуть не сомневалась.
  
  А ночью ко мне в комнату, впервые за долгие годы, пришла мать. Я, услышав как скрипнула моя дверь, решила, что это Даф по старой памяти пришел посидеть со мной. В детстве мы договорились, что раз нам удается посидеть вместе только тогда, когда наступает ночь и в доме все затихает, то и предлагать друг другу надо не 'посумеречничать', а 'поночничать'. Вот и сейчас братец, наверняка с одобрения Марийки, прокрался по спящему дому, чтобы посидеть бок о бок, и просто помолчать или поговорить о глупостях. О своих проблемах он давно говорил не со мной, а я считала свои дела не настолько важными, чтобы грузить ими единственного близкого мне человека. Я подоткнула подушки повыше, сдвинулась к стенке, освобождая брату место, и с трудом удержалась от вскрика, когда в полосу лунного света вступила мама. Я давно не видела её такой - с растрепанной прической, в простеньком халатике, из под которого выглядывал подол самой обыкновенной ночной рубашки в цветочек, и босиком.
  С трудом нашарив выключатель, я щелкнула им, наполняя комнату теплым светом настольной лампы с тканевым абажуром в клеточку. Нет, когда лампу купили, у нее был чудесный абажур из матового стекла с нарисованными на нем цветами, но прожил он недолго. На следующий же день Ники, как бы случайно, уронила лампу с этажерки, что заменяла мне прикроватную тумбочку, а мама не сказала ей ни слова. Мне же устроили нагоняй за то, что я не слишком быстро убрала осколки, об которые могла пораниться Ники. Я даже не плакала - с самого дня покупки я знала, что эта лампа слишком хороша для меня, и не позволяла себе радоваться, боялась почувствовать сладость обладания красивой вещью, зная, что это скоро закончится. Даф выругался, и унес остатки лампы в мастерскую отца, а через день принес обратно - с новым, не слишком ладным, самодельным абажуром. Клеточки на нем были точь-в-точь как на его любимой рубашке, из которой он уже вырос, но все никак не мог с ней расстаться.
  - Вот видишь, - усмехнулся он чуть виновато, - если бы я выкинул эту рубашку, как бы я смог починить твою лампу?
  С годами абажур от солнца и стирок потерял былую яркость, но и сейчас, когда клеточки на нем скорее угадывались, я каждый раз испытывала нежность, щелкая выключателем.
  И вот сейчас, в комнате, полной таких обыденных, привычных глазу вещей, у каждой из которой была своя история, появление мамы казалось лишним и неуместным, а сама она - чем-то чужеродным.
  - Что-то случилось? - Встревожилась я и потянулась за домашним платьем, что висело на спинке моей кровати в ногах.
  - Нет, ничего. - Мама растерянно оглянулась вокруг, в мою комнату она заглядывала не слишком часто. Да что там - вряд ли чаще, чем в раз в год, на мой день рождения, когда приносила обязательный подарок в нарядной блестящей бумаге, перевязанный большим бантом. Я вежливо улыбалась, касалась губами её щеки, и на этом мучительный для нас обеих ритуал заканчивался. Гораздо больше я любила, когда Даф и папа, стараясь не шуметь, забирались утром в мою комнату и, неуклюже лавируя между мебелью, пыхтя и топая, развешивали самодельные цветные флажки на веревочках. Я вздрогнула, понимая, что опять уплыла из реальности в воспоминания. Теперь, когда я выбрала свой путь, все неприятности, огорчения и обиды как будто отступили, поблекли в памяти, позволяя вспоминать моменты и события, наполненные теплом и радостью.
  Мама подошла к моей кровати, неловко села на краешек и протянула ко мне руку. Я инстинктивно отшатнулась, стукнулась локтем и вскрикнула от боли и неожиданности. Мамина рука бессильно упала на кровать, а лицо её неожиданно скривилось.
  - Хлоя, милая, я так виновата перед тобой, - всхлипнула она, и я впервые увидела, как по щекам моей 'железной' матери потекли слезы.
  - Все в порядке, мам, - пробормотала я, не зная, куда деваться от неловкости. - Ты прости, что я за воина собралась, я же понимаю все, но какой бы за меня выкуп дали? Так, песчаной кошки слезы.
  - Да при чем тут выкуп! - Мама только махнула рукой, вытерла глаза тыльной стороной ладони и долго вглядывалась в мое лицо, стараясь что-то увидеть. - Ты понимаешь, я все откладывала, думала, что ты вот-вот полюбишь и сможешь, наконец, меня понять. А ты - будто бесчувственная, и теперь я даже не знаю, как тебе рассказать.
  - О чем? - Удивилась я, и практически сразу поняла, о чем именно она хочет поговорить. Долгие годы я ждала этого разговора, я тысячу раз представляла его себе до последнего слова и незначительной мелочи: как мама будет одета, что она скажет, и что отвечу ей я. В самых первых своих мечтах мама говорила мне 'Прости', или даже 'Я тебя люблю', но, с годами, я поняла всю тщетность этих надежд. И вот он, этот миг, и все совсем не так, как я представляла.... Почему же я не чувствую ничего, кроме боли и горечи, почему сводит горло от непролитых слез? Лишь едкая злость, копившаяся долгие годы, рвется, и хочется сделать больно, так больно, как было мне. - Если о том, что случилось до моего рождения, и о том, что ты не хотела меня - можешь не беспокоится. Ники давным-давно просветила меня, смакуя каждую тошнотворную подробность.
  Мама поджала губы и хотела мне что-то возразить, но, увидев у нее выражение лица точь-в-точь как при очередной выволочке - я взорвалась.
  - Хотя бы в последние мои дни дома избавь меня от гнета этой давней истории! Я не виновата в том, что мой отец - Мастер, хотя не пожелала бы другого. Ты решила привязать отца к себе цепью, так что теперь сетовать, что гирька на ноге слишком тяжела и неказиста?!
  Мать отшатнулась от меня, вскинув ладонь к лицу.
  - Ты такая же, как он! Вылитый отец! Тот только свою работу любит, ты бы видела, какое у него лицо, когда он какую-нибудь финтифлюшку выглаживает - он на меня никогда так не смотрел!
  - Может быть потому, что 'его финтифлюшки' никогда не убегали на потрахушки, задрав хвост и бросив дома маленького ребенка? - Ядовито уточнила я.
  - Дрянь! - Пощечина поставила вполне ожидаемую и логичную точку в первом и единственном нашем разговоре по душам. Больше в мою комнату мама не заходила до самого отъезда.
  
  
Глава 3.
  
  День отъезда, казавшийся таким далеким, наступил неожиданно. Все мои подружки уже давно были замужем, все успели родить по ребенку, а некоторые - и не по одному, и поэтому девичник по случаю моего отъезда получился коротким и немного скомканным - не было ни танцев, ни песен, даже напитки в этот раз были сплошь безалкогольным. На ковре у наших ног сноровисто ползали на четвереньках, или ковыляли с разной степенью уверенности малыши, которых не с кем было оставить. Но, вопреки моим опасениям, подруги решение уехать одобрили.
  - Присмотришься, пообживешься, - наставляла меня одна из них, покачивая на колене дочурку, чьи редкие волосики были собраны в два смешных хвостика. - Выберешь себе нормального мужика. Ну и что, что воин? Воины тоже люди. Говорят, что у них с храмовыми законами строже, ну так может это и не плохо? Да и на скупость никто из воинских жен не жаловался, да и то посуди - выкупа они не платят, так что все в семье остается.
  
  Я согласно кивнула. В чем - в чем, а обвинять воинов в скупости никому не пришло бы в голову. Несколько лет назад, когда в нашем поселке проездом был глава воинского рода, на землях которого мы живем, сопровождающие его воины, разглядев необычность папиных украшений, скупили почти все, что было на тот момент в лавке. Сам Эдвард, сын Эвана, долго перекладывал украшения, и мне, подсматривающей за ним из подсобного помещения, казалось, что он смотрит, но не видит массивные подвески и пряжки поясов, механически перекладывая их с места на место и витая мыслями где-то далеко. В какой-то момент он будто очнулся, узнал цену, и, не торгуясь, выложил деньги, ткнув пальцем в два самых дорогих украшения.
  - Может быть, Вам их завернуть? Как подарок? - Спросил немало удивленный отец.
  - А? Завернуть? - Встрепенулся Эдвард. - Да, наверное это будет правильно.
  - Странный он какой-то. - Высказала я свое недоумение отцу, когда дверь за важным покупателем закрылась.
  - Станешь тут странным, - услышала я неожиданный ответ отца. - Если уж таким людям Праматерь семейного счастья не дает, то на что нам роптать?
  Больше отец ничего не сказал, а на мои осторожные расспросы рыкнул так, что стало понятно - большего я из него не вытяну. К счастью, у меня был свой источник информации. Расспросить Дафа как следует я смогла уже через несколько дней, от него же и узнала историю проклятья, которое нес глава рода. Помнится, в тот день я долго не могла заснуть, искренне жалея всех участников этой давешней драмы - и жену Эдварда, так и не сумевшую подарить ему ребенка; и самого Эдварда, понять которого я не смогла, и поэтому решила, что о чем-то очень важном история Дафа умалчивает. Мужские истории всегда изобилуют фактами, почти не касаясь таких эфемерных вещей, как любовь, доверие, нежность. А более всего мне было жалко сына иномирянки, который родился вопреки желанию родителей. Его мать, Уну, у меня жалеть почти не получалось - мне казалось, что она наверняка также заледенела в своем горе, как моя мама, и вздохнула с облегчением, когда нелюбимого сына забрали с её глаз. Как же я ошибалась!
  Наверное, со временем эта история, как и другие, стерлась бы из моей памяти, если бы однажды, вернувшись из храмовой школы я не застала бы дома гостей. Редких гостей родителей я любила не только за то, что они приносили с собой целый ворох впечатлений, новостей, а иногда и подарочков, но и за то, что при них мама и Ники всячески старались поддерживать образ счастливой семьи. В такие дни я отдыхала и от придирок, и от каверз, а часть домашней работы внезапно оказывалась передана сестре. Ники это обстоятельство всегда ужасно бесило, вот и сейчас она от души злословила в адрес жены Мастера, который сейчас удобно устроился в гостиной с папой и Дафнисом, и играл солнечными бликами, пуская их от граней бокала с чем-то алкогольным, что был у него в руке.
  Я привычно пропускала ворчание Ники мимо ушей, как остальной бытовой шум, к которому привыкаешь, пока не услышала имя Эдварда.
  - Что? Что ты сказала? - Переспросила я.
  Ники, обрадованная тем, что я обратила на неё внимание, тут же повторила:
  - Я и говорю, правильно её Эдвард выгнал! Ни кожи, ни рожи, чем только его зацепила? И главное - настырная какая, он её в дверь, она в окно! Ведь выгнал же, выгнал, так нет! Представляешь, она ухитрилась ребенка от него родить! Ребенка! Без благословения Праматери! Как Найна это все вытерпела - не представляю!
  - Погоди! - Я не верила собственным ушам. - Это Расмус и Уна?
  - А я тебе о чем уже столько времени талдычу! Нет, ты представляешь - какая нахалка! И отец принимает их в нашем доме!
  Думаю, что мама разделяла мнение Ники в отношении наших гостей, поэтому они с сестрой старательно придумывали себе дела и пропадали из дома на целый день, возвращаясь уже затемно. Могу сказать, что мы с отцом не слишком из-за этого переживали, скорее были рады. Уна и Расмус оказались удивительно приятными людьми - улыбки их и друг другу, и окружающим были настоящими, искренними. Да что улыбки - все их эмоции были неподдельными, не напоказ, для них словно не существовало тех негласных правил, по которым строила жизнь моя мать. Уна могла походя приобнять меня за плечи, или погладить по голове - и я каждый раз замирала испуганным мышонком от этой нечаянной ласки, понимая, что для нее она также естественна, как необходимость дышать. Отец тоже будто оттаял - тогда я впервые увидела, как он заливисто смеется над шутками, от души, запрокинув голову, и вытирая выступившие слезы. Это было время открытий - я узнала, что папа сам умеет шутить, что к его мнению прислушиваются, и он многому может научить и о еще большем - рассказать. А самое главное, я поняла, что его ледяное спокойствие - просто маска, за которой он прячет свои чувства. Уна и Расмус были другими - я смотрела, как они общаются друг с другом, как не стесняются показывать нежность и привязанность, как стремятся прикоснуться, обнять, улыбнуться друг другу при каждой возможности. Это так отличалось от брака моих родителей...
  
  - Достаток - дело наживное. - Возразила я подружке, перехватывая её сопящую дочку, пытающуюся вывернуться из маминых рук, и ссаживая её на пол. - Я хочу, чтобы муж мне улыбался. По-настоящему.
  - Глупенькая, - фыркнула подруга по-доброму, но дальше развивать тему не стала.
  
  Сборы оказались даже короче, чем мой девичник - я сложила в купленную матерью 'приличную' сумку несколько самых любимых нарядов, новое белье и обувь, собрала немногочисленные баночки и тюбики с косметикой, щетку и заколки. В сумку перекочевал и старенький, чиненый - перечиненный каким-то Дафовым другом бук, который он подарил мне после своей свадьбы. Больше всего места в сумке занимала коробка, в которой лежали колечки и сережки, первые, что делал Даф, начиная обучение мастерству, маленькие сувениры и фигурки, что дарили мне подружки. Будь моя воля - я забрала бы и лампу с клетчатым абажуром, и доставшееся мне самодельное покрывало, переданное Уной в подарок за гостеприимство, и старый стул, купленный отцом по моей просьбе на очередной распродажей, чехол на который сшила Марийка... Я сидела на кровати, беспомощно озираясь по сторонам, все еще не в силах поверить, что больше не увижу комнату, в которой я прожила больше двух десятков лет. Но долго предаваться унынию мне не дали - в комнату, пыхтя, ввалился Даф, таща охапку листов, из которых можно было сложить коробку.
  - Ну, что сидишь? - Спросил он, с ловкостью сгибая лист по намеченным линиям. - Давай, пакуй все, что считаешь нужным, и что тебе дорого. Я к себе в мастерскую снесу. Обживешься, свой дом заведешь - я все привезу... Заодно и проверю!
  И, закончив сворачивать коробку, неожиданно шагнул, сжал меня в объятьях и засопел над ухом.
  
  В Нашер меня провожал отец, ответивший категорическим отказом на предложение старосты отправить меня с кем-нибудь из его служащих в поселковом флайбусе, дважды в день летавшем в Нашер и обратно. Мать и Ники ожидаемо предпочли остаться дома, правда каждая по своим причинам. С того, памятного разговора на кухне Ники изменилась, пусть это и было заметно только тем, кто давно её знал. Мастеру Тоду оказалось едва ли за тридцать, но бессонные ночи и жизненные неурядицы сильно потрепали его, а на Ники он и вообще обратил внимания не больше, чем на мебель, стоявшую в комнате. Ники оказалась этим весьма озадачена, и все дни после визита Мастера она ходила в задумчивости, словно пыталась решить сложную головоломку. Даф сначала вызвался ехать с нами, но Марийка несколькими тихими фразами убедила его остаться в поселке, и я была ей очень благодарна - возможность побыть с отцом вдвоем перед долгой разлукой много для меня значила.
  Мы выехали ранним утром, когда поселок еще спал, и я запретила себе оглядываться на место, в котором прошла вся моя жизнь. Дорога почти не запомнилась - я дремала на пассажирском сиденье, закутавшись в папину куртку. Куртка пахла немного им самим, немного его одеколоном и любимым трубочным табаком, что стал весьма популярен среди Мастеров с тех пор, как Керима вошла в Звездный союз. Время от времени я просыпалась и разглядывала в окнах поля, пробегающие с обоих сторон от дороги. Отцовский автомобиль обладал мягким ходом, дорога до Нашера была хорошей, и, утомившись от однообразного пейзажа и монотонного гудения мотора, я снова проваливалась в дрему. Отец молчал, да он и не был никогда особенно разговорчивым, а я, просыпаясь, все никак не могла придумать интересную тему. Но молчание не тяготило, нет - казалось, что мы с отцом даже молчим о чем-то нашем, общем. Один раз мы съехали на специально оборудованную у обочины площадку, рядом с которой были устроены уличные столики и синел домик биотуалета, и, пока я бегала по своим делам, к отцу подтянулись знакомые, которые пожимали ему руки, и хлопали по плечу.
  - Вот, дочку в Нашер везу. - Пояснил он, когда я подошла и встала с ним рядом. - Средненькую. В Воинские невесты собралась. Сама решила.
  И я почувствовала в этих скупых фразах отцовскую любовь и гордость и за меня, и за мой выбор.
  Мужчины покивали, погудели одобрительно, и как и мои подруги, сошлись на том, что 'воины тоже люди', и 'поживет, пообвыкнется, да и выберет себе спокойно'.
  
  В Нашер мы приехали к полудню, и я решила, что отец тут же отправится домой - по рассказам Дафа выходило, что при таких поездках браслет хоть и не причиняет боли, но не дает чувствовать себя комфортно. Однако, стоило нам, зарегистрировавшись и заплатив 'сбор на дым' за въезд в город на автомобиле, проехать в широкие ворота, отец неожиданно повеселел. Насвистывая, он ловко принялся плутать в лабиринте улочек, пока не остановился в перед каменным двухэтажным особнячком, у входа в который покачивалась жестяная вывеска с изображением трех рыб под зонтиками и вычеканенным на ней названием: 'Рыбий зонтик'.
  Отец заглушил мотор, и обернулся ко мне с заговорщицкой улыбкой, с которой он когда-то играл роль дракона.
  - Ну что, Хло, здесь мы, пожалуй, и пообедаем и переночуем. А в замок - завтра утром.
  Я ойкнула, и мои губы сами собой растянулись в улыбку.
  - Давай, пока, комнату займем и вещи закинем, а потом я тебе хоть немного Нашер покажу. Если не сложится у тебя больше сюда вернуться, обидно будет - в городе была, а ничего не видела.
  
  Воистину, для того, чтобы хорошо узнать свою семью, мне надо было решиться её покинуть. Весь остаток дня мы бродили по городу - отец заводил меня в лавочки к своим знакомым, шутил сам и смеялся чужим шуткам, представлял меня с гордостью, и счастливо улыбался, слушая как меня хвалят. Я вдруг поняла, что он еще совсем не стар, да и женщины не торопились отвести от него взгляд. Вдали от дома отец словно ожил, и сейчас вовсю наслаждался жизнью.
  На площади перед замком была устроена небольшая ярмарка, пестрели палатки и переливались огнями аттракционы.
  - Пойдем! - Неожиданно потянул меня за руку отец на цепочную карусель, которая была неизменной составляющей ярмарок еще с доколониальных времен.
  - Папа, ты с ума сошел! - Ахнула я, упираясь.
  - Да ладно тебе, Хло, пойдем! Тебе не надоело все время быть серьезной и взрослой?! Да и мама нас сейчас не увидит!
  Последний довод оказался решающим, я шагнула за ним следом, и от души визжала и смеялась все время, пока карусель крутилась.
  Нет, не могу сказать, что никогда не каталась раньше. Мы ездили и на Мунирскую ярмарку, ходили на ярмарку, что устраивали в поселке, и катались в соседний, более крупный поселок, но каждый раз с нами была мама, и после парочки обидных, язвительных замечаний вся радость от прогулки меркла. В какой-то момент папа с Дафом стали отделяться, и брать меня с собой, в 'мужскую' часть - и всякие девичьи развлечения проходили мимо. Зато мне удавалось и пострелять в тире, и повизжать на центрифуге, и погреть уши об мужской, 'перченый' разговор, особенно если рот был занят крепко посоленой чесночной гренкой, а меня не было видно из-за широкого папиного плеча. В какой-то момент мама решила, что я слишком взрослая и 'так неприлично', и, после пары неудачных ярмарок, когда я хвостом таскалась за сестрой и матерью, чувствуя, как голова раскалывается от гвалта, хаотичного метания между рядами, и многочисленных 'милых штучек', которые мне полагалось посмотреть и оценить, я предпочитала оставаться дома.
  
  Когда мы вышли за ограду карусели, я глянула на отца, и несмело спросила:
  - Как ты думаешь, тут продают печеные яблоки?
  Печеные яблоки с начинкой из орехов в карамели, покрытые шоколадом и насаженные на длинную палочку, были моей слабостью, и отец про это знал.
  - И яблоки, и жареные пирожки, как ты любишь, и домашний морс, - кивнул отец, устремляясь к палаткам.
  Набрав огромный бумажный пакет всякой снеди, отец повел меня с ярмарки опять в лабиринты мощеных улочек, чтобы, в очередной раз завернув за угол, неожиданно остановиться со слова: 'Все, мы пришли'. Я выглянула из-за его плеча и обомлела - мы стояли перед Храмом Праматери.
  - Пойдем, пойдем, - отец стремительно двинулся вперед. - Я хочу тебя кое с кем познакомить.
  В сам храм мы не зашли, отец ловко обогнул его слева, устремляясь куда-то вглубь сада, я поспешила за ним. Конечной целью оказалась беседка, густо увитая плющем. Отец ловко извлек из под одной из лавок корзину, откинул крышку, и принялся привычно накрывать на стол.
  - Помогай, - подмигнул он мне, выкладывая на тарелку ромбики сладкого печенья, и берясь за следующий сверток.
  Когда пакет опустел, отец устроился на скамье, похлопав ладонью по месту рядом с собой. Я покорно села, и отец тут же переложил на тарелку, стоящую передо мной, лепешку, начиненную сочным мясом с вертела и свежими овощами.
  - Жуй, - скомандовал он, - На сытый желудок и ждать легче.
  Я не стала сопротивляться - запах от лепешки шел такой вкусный, что рот мгновенно наполнился слюной. Вкус оказался не хуже - я даже прикрыла глаза от удовольствия, поэтому едва не подавилась, внезапно услышав чужой женский голос.
  - Благословение Праматери! - Женщина в черной одежде храмовницы стояла, прислонившись ко входу беседки, и глядела на нас с доброй улыбкой. - Можешь ничего не говорить, Гюнтер - на вас достаточно просто посмотреть, чтобы понять, что это твоя дочь. И, судя по взгляду девочки - это твоя любимица Хлоя.
  - Это Младшая Дочь Храма Нашера, Лана, - представил храмовницу отец. - Она мой друг.
  - Можешь звать меня просто по имени, - отмахнулась храмовница, проходя в беседку, и устраиваясь напротив. - О, у нас сегодня пир? По какому поводу?
  - Хло решила стать невестой воинов. - Отец мгновенно посерьезнел.
  - Вот как? - Лана отложила лепешку обратно на тарелку, и внимательно посмотрела на меня. - Умная девочка. Хороший выбор.
  На этом серьезная часть разговора закончилась. Мы ели, рассказывали смешные истории и смеялись над ними, Лана спела нам удивительно красивый гимн, и, уходя из беседки, осенила нас знаком Праматери.
  - Не волнуйся, Гюнтер, - очень тепло улыбнулась она отцу, - Хлое там самое место.
  Когда шаги храмовницы растворились в шуме сада, я повернулась к отцу.
  - Ты её любишь? - Решилась задать я вопрос, который не шел у меня из головы весь наш импровизированный ужин.
  Отец посерьезнел, и покачал головой, а потом поднял руку и продемонстрировал свой брачный браслет.
  - Я женат, она готовится занять место Старшей Дочери - между нами ничего не может быть, кроме совместной трапезы. Просто каждому из нас хочется, чтобы его кто-нибудь, где-нибудь ждал. Лана - мой друг.
  Когда он опустил руку под стол, я заметила, как он незаметно потирает руку рядом с браслетом и слегка морщится.
  - Больно? - Снова решилась я задать неудобный вопрос.
  - Человек ко всему привыкает, - пожал плечами отец. - Терпимо.
  Мы собрали остатки еды обратно в пакет, отец сходил куда-то, ополоснул тарелки, и сложил их обратно в корзину. Мы покинули парк перед Храмом не прощаясь.
  - Знаешь, дочка, - сказал мне отец, когда мы снова брели по улочкам. - В моей юности я именно так представлял себе свою семью. Мне казалось, что именно так, как этот вечер, я буду жить после свадьбы. Не торопись с выбором - жить с нелюбимым человеком очень тяжело.
  
  
Глава 4.
  
  Мы оба знали, что в замок отца не пустят, поэтому попрощались у Зеленой двери. Я крепко обняла отца, а когда отстранилась - он торопливо сунул мне в руку небольшую жестяную коробку из-под печенья, на крышке которой была нарисована волшебная птица. Я хорошо знала эту коробку, и даже искала её перед отъездом в отцовской мастерской, но так и не нашла, решив, что куплю себе бусины уже в воинском поселке. Я, затаив дыхание, откинула крышку и восхищенно выдохнула. Это были небесно-голубые бусины, те самые, правда теперь они были в металлической, ажурной оправе.
  - Папа, это так красиво! - Восхитилась я.
  - Я подумал, что ты у меня очень необычная девочка, - смущенно признался отец. - Не думаю, что ты будешь раздаривать свои бусины, давая ложную надежду. Мне просто хотелось, чтобы эти бусины кто-нибудь с гордостью носил на своей куртке.
  И я пошла за воином, забравшим у отца мою сумку, навстречу своей судьбе.
  
  Нас собралось в холле два десятка, и, судя по всему, некоторые из моих спутниц прибыли в замок в предыдущий день. Таких, что пришли утром, как я - было немного, остальные девушки уже успели перезнакомится, а я неловко топталась и никак не могла решить, к какой из нескольких кучек 'по интересам' мне пристроится. Пока я решалась, в холле появилась женщина в сером платье и сером же платке, который оставлял открытым совсем немного, и принялась руководить. Нам выдали метки, которые надо было подписать и приклеить на сумки, а также наряды воинских невест, отличающиеся только по цветам. Некоторые из девочек кривились, но традиция - есть традиция. Говорят, что это делается чтобы воины выбирали сердцем, а не глазами и не разумом, а по одежде можно определить и достаток семьи, и примерное социальное положение невесты. Повернувшись спиной, я принялась переодеваться, стремясь поскорее закончить эту нехитрую процедуру, радуясь тому, что хотя бы белье можно оставить свое. Между поселками и городами, отправляющими невест, шло негласное соревнование, и ни один староста не позволил бы 'своей невесте' явиться в обносках. Если семья невесты едва сводила концы с концами, то староста выделял определенную сумму 'на бусины', а если у девушки не было семьи, то сборами занимались храмовницы. Знаю, что наш староста просто побоялся дразнить спящего медведя, вот и не сунулся к отцу с 'откупными', а вот для некоторых из девушек это была чуть ли не единственная возможность купить себе красивые наряды и белье.
  Ближайшая ко мне компания оживилась, и стала перешептываться, что раз нам принесли одежду - значит, воины уже подъехали, и скоро-скоро... Девочки были совсем молоденькими, видимо только вступившими в брачный возраст, и у меня от их звонкого щебетания звенело в ушах. Пришлось спешно убрать свои вещи в сумку и отойти от них подальше. Впрочем, они оказались правы, и нас очень скоро проводили на обед. Не знаю, о чем думали наши предки, но меня обед в компании незнакомых, но хотя бы примелькавшихся девушек и воинов, которых я вообще видела в первый раз, держал в напряжении. О каком 'близком знакомстве' может идти речь, если под заинтересованным взглядом соседа по столу ты только и думаешь, как бы не пролить суп на камиз, и как бы так проглотить кусок, чтобы он не встал в горле. За этими переживаниями я пропустила появление еще одной невесты, и, вскинув голос на шум и повышенные голоса, успела заметить лишь, как Сайгон, сын главы рода, подал руку весьма необычной девушке. Волосы цвета красного дерева, синий наряд, больше похожий на мужской, гордо поднятая голова - она сильно выделялась среди нас. По столу прокатилась волна шушуканий, я успела услышать краем уха 'Аркаим', и успокоилась. Это объясняло все. Вольный город Аркаим хоть и находился на территории Песчаных котов, и был под их покровительством, сильно отличался от остальных Керимских городов и поселков. Про Аркаим всегда ходило множество слухов, один невероятней другого, и никогда нельзя было понять - какие из них правда, а какие вымысел. Желающих уйти туда было немного, возвратившихся - еще меньше, поэтому достоверность любых рассказов про Аркаим была неясна. Но яркий цвет волос, необычная одежда - все это вполне соответствовало легендам об Аркаиме. Я решила, что после обеда обязательно подойду к этой девушке.
  
  Еще совсем маленькой, когда я никак не могла понять, почему мама не любит меня, я придумала себе историю о том, что на самом деле я подкидыш. Я решила, что однажды мои настоящие мама и папа потеряли меня, или, что делало историю более трагичной, меня у них украли. А мой папа, Мастер Гюнтер, меня нашел и привел в свою семью, не спрашивая у мамы - вот она и сердится теперь на него, ведь ей не нужна была чужая девочка. Лежа в своей комнате я пряталась в домик из одеяла, и думала, что совершенно точно мои родители аркаимцы - у кого еще могут украсть ребенка? - и что они, наверняка меня ищут, просто Аркаим страшно далеко, и они все никак не могут доехать до нашего поселка. С возрастом все встало на свои места, но где-то в глубине моей души жило смутное желание увидеть Аркаим.
  Увы, пока я набиралась решимости, Сайгон куда-то увел аркаимку, и мне пришлось сначала долго-долго ждать, пока остальные невесты соберут вещи, которые не догадались сложить, когда переодевались, а потом плестись со всеми остальными невестами по коридорам замка на улицу. Там воины, перекрикиваясь, споро грузили наши сумки в автобусы, и я опять оказалась одна. А потом я увидела яркую гриву аркаимки, стала пробираться к ней, и наткнулась на симпатичного воина ненамного старше меня, с волнистыми волосами, остриженными, как у командира, чуть выше плеч.
  - О, отлично! - Улыбнулся он мне так, что я невольно улыбнулась в ответ. - Вот с тебя и начнем. Как тебя зовут?
  - Хлоя, дочь Мастера Гюнтера
  - Необычное имя, - блеснул глазами воин, ставя пометку в своем буке. - А я Мист, сын Юджина, и я организую вашу погрузку. И куда же мне определить такую красивую и серьезную девушку? Пожалуй, в автобус Бэзила, сын Раймона! - И тут же перешел на доверительный шепот, склонившись к моему уху. - Ты присмотрись к нему повнимательней - из таких молчаливых зануд выходят самые лучшие мужья. Главное - вовремя покормить, тряпочкой протереть, а потом можно не обращать на него внимания!
  Я не выдержала, и прыснула от этого неожиданного совета, а Мист, с шутками и комплиментами двинулся дальше. Я обернулась - возле аркаимки уже стояла другая невеста и они доброжелательно улыбались друг другу. Надо ли говорить, что судьба снова не была ко мне благосклонной, и обе этих девушки оказались в другом автобусе?
  
  Всю поездку мне казалось что эта самая аркаимка, Соня, самая невезучая из нас. Сначала она заболела 'пустынкой', детской болячкой, которая у взрослых протекает гораздо тяжелей, а когда выздоровела... А когда выздоровела - ухитрилась сотворить что-то несусветное во время нападения Серых Братьев. Правда я, как почти все девочки, нападения так и не увидела. Когда мы вымывшись и переодевшись в чистое пошли в спальню, нападение уже закончилось, и все, что мы застали - это окончание разговора командира нашей группы сопровождения и Сони. Вернее, разговора толком и не было - Песчаный кот ругался, старательно сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. И, словно этого было мало, на следующий день она кинулась спасать глупую маленькую Лину из моего автобуса, когда та испугалась крастов. Честно говоря, когда мы увидели бегущее стадо, когда защелкали первые выстрелы, а Линка вскочила и бросилась бежать - я словно примерзла от страха к земле, на которой лежала, и только и могла бессильно смотреть на этот самоубийственный бег, не в силах ни закричать, ни пошевелиться. В этот раз на Соню ругался Мист, упав в моих глазах и моментально растеряв все свое обаяние. Я всерьез присматривалась к нему с самого начала поездки: не скажу, что он взял меня за душу - но у него был легкий характер, и он, кажется, умел развеселить любого. Я даже задумывалась, не попробовать ли рискнуть, присмотреться поближе, но смущала легкость, с которой он шутил со всеми девушками разом, никого особенно не выделяя.
  Следующим утром я убедилась в собственной правоте - на куртке Миста появились бусины двух цветов, и маленькая Лина, та самая, которая вчера доставила нам всем несколько неприятных минут, решив, что никто не смотрит, втиснула ему в руки еще и свои, охрового цвета.
  Однако в Таншере нас всех ждал сюрприз - на куртке Сайгона металлически блестели брачные бусины. Это было тем более неожиданно, что про сына главы рода ходило множество слухов, один невероятней другого, но все они сходились на том, что светловолосый полукровка предпочтет ритуальное самоубийство свадьбе. Однако тот, как ни в чем не бывало, шагнул к аркаимке и взял её за руку. Шум на площади словно отрезало, а мы, встав в колонну по двое, двинулись за Сайгоном и его невестой в ворота замка, к общинному дому. Вышедший навстречу Эдвард, разглядев украшения на куртке сына, неожиданно сбился с шага, что-то сказал ему и вдруг улыбнулся - мимолетно, едва заметно, но так, что его лицо на какое-то мгновенье стало красивым. Это было единственным отступлением от ритуалов - длинных, невероятно нудных, полных фраз и действий, уже давно потерявших смысл для всех, кроме воинов.
  
  К моему удивлению, в пару ко мне встала Сонина подружка, в ответ на мой ошарашенный взгляд пояснившая, слегка пожав плечами: 'От Малышки прячусь'. Я кивнула в ответ - только вошедшую в возраст невесту, прозванную с легкой руки аркаимки 'Малышкой', знал, похоже, весь поезд невест, уж больно своеобразным оказался у нее характер. Увы, Малышка упорно держалась рядом с нами, поэтому, когда Мия сбежала разыскивать опаздывающую на обед Соню, все Малышкино внимание досталось мне. И снова судьба не была ко мне благосклонна - при расселении в комнаты Малышка, крутившаяся рядом со мной, вызвалась быть моей соседкой, и не успела я опомниться и возразить, как она уже заняла ванную комнату. Каюсь, я злорадно усмехнулась, когда к нам в комнату пришли гости.
  - Добрый вечер. - Женщина в черном пристально и не слишком приятно осмотрела меня. - Я Юстимия, Старшая дочь родового храма Песчаных котов. Ты здесь одна, милая?
  Я, как и положено, поклонилась храмовнице, прижав к сердцу ладони, и кивнула на дверь ванны:
  - Соседка там.
  - Подождем или зайдем в другой раз? - Спросил глава рода, что пришел вместе с Юстимией
  - Чего два раза бегать? - Отозвалась жрица, и, подойдя к двери, резко стукнула в неё пару раз. - Поторопись, милая, ты заставляешь главу рода ждать!
  За дверью раздался сдавленный писк, потом что-то упало.
  - Ну вот, напугала девочку, - вздохнул Эдвард, устраиваясь на одном из стульев.
  С того самого, давешнего визита в нашу лавку он практически не изменился, разве что осунулся и выглядел утомленным. Историю о том, как Эдвард женился на Найне и получил проклятье Праматери, рассказывали на каждых посиделках в Длинную ночь года, где-то между историями о 'призрачном флайбусе', 'благословнице с зелеными глазами' и 'черной руке', и ни для кого не было секретом, что в семье главы рода не все гладко. Теперь, исподтишка разглядывая Эдварда, я увидела то, что не заметила тогда в лавке - тоскливый взгляд человека, которому не хватает любви и тепла. Взгляд, что я частенько подмечала у отца и видела в зеркале. Сейчас Эдвард устало сидел на стуле в гостевой комнате и мог позволить себе ненадолго побыть не воином и главой рода, а просто самим собой. В этот момент я почувствовала к нему такую острую жалость, что стало трудно дышать, захотелось подойти и крепко, до боли обнять его, дать понять, что я его понимаю, что он не один такой. Рассказать кому - не поверят или засмеют: нелюбимая и ненужная собственной семье девушка пожалела главу рода.
  - Ничего, ей полезно, - отозвалась Юстимия, про которую я совершенно забыла.
  Вздрогнув, словно пойманная на чем-то запретном, я вскинула глаза, и напоролась на внимательный, строгий взгляд храмовницы.
  - Ты присядь пока, девочка, присядь. Зовут-то тебя как?
  Я устроилась на втором стуле, оказавшись напротив Эдварда, который устало и дружелюбно смотрел на меня.
  - Хло... Вернее Хлоя.
  - Значит, Хлоя, - Юстимия покивала своим каким-то мыслям. - И что же тебя сюда привело, Хлоя?
  - Я сама так решила. - Отозвалась я, мгновенно ощетинившись.
  - И не боишься? - Юстимия впервые улыбнулась, подняв уголки губ.
  - У нас в поселке говорят: 'Воины тоже люди'
  Эдвард фыркнул, и закашлялся, маскируя смех.
  - Нет, ты подумай! - Отсмеявшись обратился он к Юстимии, вытирая слезы. - 'Тоже люди!' Каково?
  Но тут хлопнула дверь ванной комнаты, закрываясь за торопящейся Малышкой, и Эдвард мгновенно посерьезнел, снова став главой рода, будто и не было этого крохотного перерыва.
  - Подтверждаете ли вы в присутствии главы рода и жрицы родового храма, что стали невестами добровольно, по собственному желанию и без какого-либо принуждения? В случае если ваше решение было продиктовано иными причинами, или вы считаете его ошибочным - скажите об этом сейчас, или молчите до Грани. Милость Праматери безгранична - покровами своими она укроет бегущих от несправедливости, длань её простирается над обиженными и обездоленными, вера ее оградит страдающих, - Юстимия привычно произносила канонический текст ритуала Согласия, с каждым словом все больше проникаясь торжественностью.
  Эдвард поморщился и сделал чуть заметный жест рукой, останавливая храмовницу.
  - Я приняла решение добровольно и подтверждаю это Старшей дочери храма Юстимии и Эдварду, сыну Эвана, Главе рода Песчаных котов, - тут же отозвалась я фразой, что сама собой всплыла в памяти.
  Малышка повторила за мной, запинаясь и путая слова, и Эдвард тут же насторожился, шагнул ей, тронул за плечо.
  - Ты не уверена? Может быть ты не знаешь, что...
  Малышка сбросила его руку со своего плеча, гордо вздернула носик и непочтительно перебила главу рода:
  - Я приняла решение добровольно, и хватит об этом! Вам не удастся отправить меня обратно!
  - Ну, раз так... - Юстимия открыла дверь в коридор. - Эдвард, пойдем, мы и так задержались.
  
  
Глава 5.
  
  Думаю, никто не ожидал, что свадьбу Сайгона и Сони сыграют в тот же вечер, перенеся праздник по случаю прибытия невест на следующий день. Не слишком знакомые с воинскими традициями мы с Мией вообще не сразу поняли, что происходит. В комнате, полной женщин, разглядывающих нас с жадным и не всегда доброжелательным любопытством, мы с другими невестами собрались в стайку и тут Праматерь впервые за последние дни явила мне свою благосклонность - мне удалось прибиться к паре аркаимки и Мии. Найну я увидела первой, и оцепенела, словно случайно наткнулась на ядовитую сороконожку. Богато расшитое платье, брачный браслет, обилие украшений, сложная прическа - все это великолепие, призванное показать всем богатство и высокий статус их обладательницы, мгновенно теряло всякую привлекательность, стоило перевести взгляд на злое, надменное лицо жены Эдварда. К счастью, Найна прошла дальше, а мы поторопились устроиться за столиком, где меня втянули в шуточную перепалку. Когда Соня вздрогнула, и застыла, глядя мне за спину, я уже знала, кого я увижу, когда обернусь. Взглядом Найны можно было морозить воду. И я поспешила успокоить эту смешную аркаимку, которая смогла переупрямить Сайгона из рода Песчаных котов и подарила ему возможность жизнь. Было, конечно, немного странно, что она не знает о семье Эдварда, но, может вольному городу Аркаиму не было дела до сплетен, что ветер носил от поселка к поселку.
  
  Когда Соню увела храмовница, та самая, что заходила к нам после обеда, мы с Мией, не сговариваясь, взялись за руки.
  - Тебя с кем поселили? - Неожиданно встрепенулась она.
  - С Малышкой, - вздох вышел протяжным и тяжелым.
  - С Малышкой?! - Ахнула Мия в непритворном ужасе. - И как же ты?
  - Не знаю, - пригорюнилась я. - Приспособлюсь как-нибудь.
  Мы помолчали. Мия в задумчивости таскала засахаренные орешки, я потихоньку пила морс.
  - Слууууушай! - Неожиданно оживилась Мия. - А переезжай ко мне! Сонино место осободилось!
  - Правда?! Можно?! - Я все никак не могла поверить в свою удачу.
  - Нужно! - Мия развеселилась, и неожиданно вскочила на ноги, потянув меня за собой. - Пошли, вещи твои перенесем, пока никто не сообразил.
  
  Вот так я перебралась в комнату Мии, и с легкой Мииной руки обзавелась сразу двумя подругами. Обратно на свадьбу мы не вернулись, решив, что там скучно и нечего делать. За оставшийся вечер мы успели и перемерять наряды друг друга, и поболтать обо всем на свете, посплетничать о воинах, что сопровождали поезд, смущаясь и хихикая обсудить Сайгона и Соню. Когда окончательно стемнело и на улице начался фейерверк, мы устроились, болтая ногами, на подоконнике, и решили, что будем гадать. На каждый залп полагалось называть мужское имя и то, что будет названо последним - будет именем будущего мужа.
  - Представляешь, а они-то даже и не подозревают! - Веселилась Мия. - Джеремайя?! Представь, как кому-то сейчас повезет! Мист?! Ой, не дай Праматерь! Неужели Терренс?!
  Я же отказалась называть имена вслух. Перебрав всех знакомых и друзей, я, особенно не задумываясь, буркнула 'Эдвард', и неверяще прислушалась к наступившей тишине.
  - Вот же чушь! - Я досадливо стукнула ладонью по подоконнику, и спрыгнула на пол. - Ерунда все эти гадания! Давай лучше спать ложиться.
  - Ну, ерунда - не ерунда... - Мия улыбалась, как начищенный медный чайник.
  
  Утро началось поздно и со стука в дверь. Пока я, бурча про себя, протирала глаза и пыталась сползти с кровати - бодрая и улыбающаяся Мия успела открыть стучащему. В дверь вплыла вчерашняя храмовница. 'Старшая Дочь Юстимия', - услужливо подсказала память.
  - Доброе утро, девушки. - Сегодня её взгляд был существенно дружелюбней вчерашнего. - Простите, что потревожила, но, боюсь, без вас мне не обойтись.
  Мы с Милой недоуменно переглянулись.
  - Соня. - Храмовница сказала это так, будто имя аркаимки многое объясняло, и, заметив недоумение на наших лицах, тяжко вздохнула. - Ей потребуется провести ритуал очищения. Конечно, я могу отрядить пару воинских жен из тех, что поопытней, но мне кажется, что ей захочется увидеть рядом с собой кого-то, кого она знает. Вы же её подруги?
  - Да, конечно! - Просияла Мия, и заметалась по комнате. - Мы сейчас будем готовы. Хло, ну что ты сидишь? Собирайся!
  В этот момент я чувствовала такую жаркую, обжигающую благодарность к Мие, что чуть не расплакалась: всего пара простых слов, и я больше не Хлоя, которая сама по себе, а часть настоящей компании, войти в которую и не надеялась. И я стала собираться так быстро, как только могла, опасаясь, что Мия вдруг передумает.
  В девичьем крыле было тихо и сонно - видимо, вчера только мы одни ушли с праздника до полуночи, и теперь остальные обитательницы или отсыпались или просто старались без особой нужды не показываться за дверями своих комнат. Если бы не Мия, и не шедшая перед нами Юстимия, я бы, пожалуй, последовала их примеру.
  Храмовница уверенно повернула с лестницы к дверям, ведущим во внутренний дворик, и толкнула створку, выходя в залитый солнцем сад.
  - Давайте посидим в беседке, я немного расскажу вам про ритуал, - объяснила она, обернувшись.
  Мы только согласно закивали.
  Когда Юстимия сбилась с шага и остановилась, я не сразу поняла в чем дело, и, по инерции, пролетела вперед. Беседка была занята, и даже с этого расстояния было понятно, что там стоят Эдвард и Найна, и они ссорятся. Слов было не разобрать, да и Эдвард больше молчал. До нас долетали только визгливые крики его жены, которая с каждой минутой распалялась все больше. Брызнуло солнце, отражаясь в золотом, массивном браслете, и Найна вдруг замерла с поднятой рукой. Я обмерла, внезапно поняв, что Найна пыталась отвесить мужу пощечину.
  За нашей спиной кашлянула Юстимия. - Девочки, мне кажется, на улице становится жарковато. Не вернуться ли нам в дом?
  - Отличная идея! - Преувеличенно бодро отозвалась я. Смотреть на эту семейную сцену мне было мучительно стыдно, словно я виновата в том, что Эдвард не любит свою жену, а она откровенно ненавидит его.
  Я схватила Мию, которая смотрела на происходящее приоткрыв от удивления рот, и потащила за собой, к общинному дому.
  
  Сцена, увиденная утром, не хотела идти из головы, и я никак не могла отделаться от липкого тоскливого ощущения, которое, как мне казалось, навсегда осталось там, в отцовском доме. Нет, мать никогда не кричала на отца, я даже не помню, чтобы до того вечера в кухне кто-нибудь из них повысил голос, но от их тихих ссор в доме становилось в разы холоднее, и хотелось спрятаться под одеяло. Тем разительнее был контраст, когда я увидела новобрачных.
  Знаете, я всегда считала выражение про 'светящиеся глаза' выдумкой. Даф у себя дома, скорей, походил на довольного кота - вальяжного, блаженно щурящегося, и бодающего руку хозяина с требованием, чтобы ему почесали за ушком. Но глядя на аркаимку я впервые поняла - нет, это не метафора. Она действительно была иной этим утром, и Сайгон не мог оторвать от неё взгляда, да и 'держать лицо', как это принято у воинов, у него не выходило.
  В бане мы с Соней по большей части молчали, и если она вынужденно отшучивалась в ответ на осторожные вопросы Мии, то я оказалась предоставлена самой себе. К счастью, Мииного хорошего настроения, легкого характера и любви к болтовне хватало на нас троих. Я ушла в свои мысли - о том, что происходит между мужчиной и женщиной я успела расспросить в свое время Марийку, и мне, в отличие от Мии, было немного неловко говорить об этом с аркаимкой.
  Мысли в моей голове все крутились вокруг двух утренних сцен, между которыми был огромный контраст: Найна, отвешивающая пощечину Эду, и Сайгон, с нетерпением подавшийся навстречу Соне, спускавшейся по лестнице вниз. Контраст задевал, царапал, никак не хотел идти из головы. Я не завидовала, нет, хотя, наверное, могла бы - но то, что Сайгон, родившийся вопреки желанию его отца, вытащил счастливый билет, было так правильно. А еще - это давало мне пусть крохотную, но надежду. Надежду, что однажды кто-то потянется и мне на встречу. Главным теперь стало не ошибиться с выбором, и вот это и оказалось проблемой.
  
  Когда я решилась уехать с Поездом невест, когда я прибыла в Нашер и тогда, когда смотрела в окно воинского автобуса - все время я думала о сложностях, которые меня поджидают. Я предполагала, что буду скучать по дому, что мне будет одиноко без Марийки и Дафа, я не знала, как будет устроен мой быт, и появятся ли у меня друзья, но я никак не ожидала, что труднее всего будет каждый день чувствовать мужские взгляды. Ищущие взгляды, в которых была затаенная надежда, ожидание и грусть. Даже у Миста, чья куртка сейчас переливалась бусинами всех цветов радуги, нет-нет да и проскакивало это тоскливое ожидание. Если бы не Мия, я бы, пожалуй, не выходила из своей комнаты, но мне нечего было противопоставить кипучей, деятельной энергии, которая била из Мии фонтаном. Она, старшая из четырех сестер, привычно причислила меня к 'младшим' и взяла под свою опеку, пытаясь устроить мою жизнь. Мы все время куда-то бежали, куда-то ехали, что-то делали. Она таскала меня на 'двойные' свидания и тогда, когда еще ни в чем не была уверена, и тогда, когда просто, безо всяких метаний и сомнений, решила отдать брачные бусины Брендону, сыну Ченинга, который ходил за ней тенью с самого дня прибытия в Таншер. Я улыбалась друзьям и знакомым Брендона, говорила, что положено говорить в таких случаях, ловила на себе заинтересованные взгляды, и все никак не могла понять, что же со мной никак. Я даже приняла несколько предложений 'погулять вместе' и тщетно прислушивалась к себе, в попытке уловить хоть какой-то проблеск чувств хоть к кому-нибудь из, несомненно, достойных женихов. Все было напрасно. Единственным местом, где я могла перевести дух и побыть самой собой, оказался дом Сайгона и Сони. Мы с Мией забегали к аркаимке посидеть на кухне за стаканчиком лимонада и выпечкой.
  
  А в положенный срок в Таншере зарядили дожди. Мия с Брендоном все чаще стали уезжать на прогулки вдвоем. В один из таких дней я из коридора общинного дома долго смотрела в окно на улицу, затянутую серой пеленой, и все никак не могла решиться выйти на улицу, когда у крыльца остановился автомобиль. Перепрыгивая через лужи Терри и Мист, которого было трудно не узнать, поспешили спрятаться в доме. Хлопнула дверь, Мист, стаскивающий с себя серый воинский плащ, тряхнул мокрыми, короткими волосами, и неожиданно заметил меня.
  - Что же такая красавица делает тут одна? - промулыкал он.
  Я лишь улыбнулась и пожала плечами. Дождливая погода действовала на меня угнетающе, и мне хотелось одновременно и забиться в кровать, завернувшись в одеяло с головой, и бежать из общинного дома куда глаза глядят.
  - Милая, твоя улыбка и печальный взгляд ранят меня в самое сердце! - Мист прижал ладонь к груди, состроив печальную гримаску. - Я не смогу жить, если не рассмешу тебя! Твой печальный образ навсегда останется в моем сердце, и я никогда не смогу его забыть!
  - О! В самом деле? - Фыркнула я в ответ. - Не думаю, что твоя память способна на подобное! Ты же даже всех нас зовешь 'милая' потому, что даже не удосужился запомнить наши имена. Или ты запоминаешь только тех, что дарят тебе бусины, чтобы похвастаться при случае?
  - Сдаюсь! - Мист потупился, и шутливо поднял руки. - Ты меня раскусила.
  Но тут Миста окликнул Сайгон, чье появление осталось незамеченным, и они ушли на мужскую половину, а я, так и не решившись ни выйти на улицу, ни вернуться в комнату, устроилась на подоконнике.
  Там меня и нашел Сайгон.
  - Хло, можно поговорить с тобой? - Окликнул он меня.
  - Да, конечно, - я торопливо сползла с подоконника, и пошла к нему.
  - Я не задержу тебя надолго, - вздохнул Сайгон. - Скажи, тебе нравится Мист?
  - Мист? - Я удивилась вопросу, а потом вспомнила, как была очарована симпатичным воином в первые дни поездки, поэтому ответила дипломатично. - Он симпатичный и веселый.
  Сай вздохнул, огляделся, и предложил присесть 'на минуточку'. Я послушно устроилась на стуле рядом с ним.
  - Понимаешь, Хло, - Сай задумчивым жестом потер запястье рядом с браслетом, - Мист немного не такой, каким он хочет казаться. Как бы тебе это объяснить?
  
  Сайгон задумался, потом тряхнул головой.
  - Давай я лучше тебе кое-что расскажу про него.
  Воин замолчал, собираясь с мыслями, и в тишине было слышно лишь как за окном шумит дождь.
  - Я ведь тоже всегда считал, что Мист любимец девушек, весельчак и балагур, да ты и сама видела - скоро на его куртке не останется места для новых бусин. А вчера мы сидели на кухне моего дома, говорили о мелочах, и я толком и не понял, как разговор повернул не туда. Я впервые увидел Миста без его обычной улыбки, серьезным, уставшим и грустным. И тогда, неожиданно, он сказал: 'Я как ты, Сай', - и плеснул себе в стакан напиток покрепче. Видимо, по моему ошарашенному виду, было понятно, что я ничего не понимаю. 'Я - как ты', - повторил Мист, - 'Только маски у нас разные' Он сказал, что я всю жизнь прятался за свою иномирскую внешность, как за щит, боясь еще раз обжечься, а ему проще было одеть маску шута, балагура. Он говорил и о том, что никто из тех, чьи бусины нашиты на его куртке, хотят его самого - его, в не статус победительницы, выигравшей самый ценный приз. И никто из этих девушек них знает, о чем он мечтает, чего хочет и какой он на самом деле? Я спросил у него, почему вдруг он решился заговорить об этом, и знаешь, что он мне ответил? 'Вы с Терри всегда рассказывали про свою мать, Уну, и про её отношения с Расмусом. Я слушал, но не верил, думал, так не бывает. А теперь я вижу, как Соня смотрит на тебя - я завидую... Завидую тому, чего у меня нет, и, наверное, не будет' Думаю, он пожалел о своей откровенности, потому что тут же засобирался домой, и попытался превратить все в шутку.
  
  - Зачем ты мне это рассказываешь? - растерялась я.
  - Он - мой друг. А ты одна из немногих невест, что могла бы разглядеть его настоящего, - вздохнул Сайгон. - Но, похоже, он не тот, ради кого ты готова бороться.
  Я покачала головой, соглашаясь.
  - Жаль... - Сайгон поднялся на ноги, и помог подняться мне, - Может быть, через некоторое время?
  - Боюсь, что нет, - вздохнула я.
  - Даже так? У тебя кто-то есть на примете?
  Я хотела ответить, даже открыла род и подавилась воздухом, потому что внезапно поняла - с кем все это время я невольно сравнивала всех ухаживающих за мной воинов, и кому все они безнадежно проигрывали.
  Сай, взглянув на мое лицо, тут же поспешил рассыпаться в извинениях, и ретировался за дверь, на улицу, а я осела обратно на стул, закрывая лицо руками, и прикусив губу, чтобы истерически не расхохотаться.
  
  После бегства Сайгона я вернулась к окну и долго смотрела на серую пелену дождя за окном, чувствуя, как щемит в груди. Я ощущала себя потерянной в этом чужом доме, в чужом городе, так далеко от отца, от Дафа... Сейчас я даже скучала по маме и Ники. Как сказал отец в наш последний вечер в Нашере - каждому из нас хочется, чтобы его кто-нибудь ждал. Сайгону повезло, в его жизни случилась аркаимка, которая изменила все его планы, и подарила новый смысл жизни, и теперь он больше не был один. Тут же нахлынули воспоминания о Празднике невест. Тот вечер стал настоящей проверкой на прочность. Когда на Сониной свадьбе мне казалось, что на меня смотрят все - я заблуждалась, что такое 'смотрят все' я поняла только на празднике. Несмотря на фасон местных праздничных платьев, практически не дающий разглядеть фигуру, мне казалось, что меня уже успели с десяток раз раздеть глазами, а то и зайти дальше. Что было бы, решись я надеть платье, которое привезла с собой из дома - я просто побоялась представить. Мы с остальными невестами, как и на свадьбе, жались друг другу, сбившись в кучку - к такому пристальному вниманию оказался не готов никто. Впрочем, через некоторое время нас стали рассматривать чуть менее откровенно, и мы осмелели настолько, что разбились на стайки поменьше, и разбрелись по помещению. Вокруг нас бродили воины с едой на тарелках, и Мия, расхрабрившись под взглядом Брендона, думающего, что этот взгляд никто не видит, уговаривала меня предпринять вылазку к столу с угощениями. Я лишь покачала головой в ответ - я не была уверенна, что смогу хоть что-то съесть в такой обстановке. В это время в дверях показалась Соня в сопровождении Сайгона, а с ними Терри и Мист, на куртке которого красовались бусины четырех цветов. Мы с Мией проводили эту процессию глазами, и только вздохнули.
  - Как думаешь, она к нам подойдет?
  - Конечно, - убежденно ответила Мия. - Сейчас посидит с воинами, соскучится до зевоты от их разговоров, и сбежит к нам.
  Мия оказалась права - через некоторое время Сайгон подвел Соню к нам. Вокруг тут же собрались почти все невесты - каждой хотелось прикоснутся к новобрачной, узнать, как у нее дела. Некоторые, думаю, были бы не против узнать подробности и о том, что происходило за дверями их с Сайгоном спальни. Соня, смеясь, отбивалась от расспросов, одновременно отвечая на приветствия, так что мы стали похожи на настоящую, галдящую птичью стаю. Остаться втроем нам удалось не сразу, да и тут - Мия, не дав Соне опомниться, принялась рассказывать про воинов, которые попали в зону её внимания. Мне же говорить было не о чем, поэтому я лишь загадочно улыбалась. Впрочем, Мийка тут же сделала из этого вывод, что у меня уже есть кто-то на примете, но я не хочу рассказывать.
  А потом начались танцы, и мы с Мией потащили Соню занимать места. Увидеть, как танцуют воины вне своих городов - большая редкость, и если охотничий танец еще можно было, при везении, увидеть в какой-нибудь храмовый праздник, то про танцы женатых мужчин ходили лишь разговоры. В Невесты воинов можно было идти уже ради того, чтобы их увидеть. И вот сейчас мы устроились в первом ряду, куда всех невест заботливо пропустили замужние женщины. То, что танцевать на Празднике невест будут только те воины, кто может жениться, и что все они будут танцевать стремясь обратить на себя внимание и показывая себя в выгодном свете, ужасно будоражило, заставляя сердце стучать чаще, а щеки - розоветь. Я честно смотрела за танцами, вглядывалась в лица танцующих, тщетно прислушиваясь к себе - ну как дрогнет что-то внутри, 'екнет сердечко' - как говорил папа, рассказывая про историю их с мамой встречу. Но сердце не торопилось 'екать', и я с досадой провожала глазами очередных танцоров, задаваясь вопросом самой себе: 'Ну ведь замечательные воины, красивые, тот вон, высокий, вообще тебя глазами ел весь танец. Ну что же тебе, Хло, надо?'. У меня не было ответа.
  Немного отвлеклась я только на танце Миста, Терри, Брендона и доктора с труднопроизносимым именем, что сопровождал нас в поездке из Таншера. Честно сказать, сначала я восхищенно следила за тем, как ловко и легко доктор избегает поворачиваться в сторону насупленной Малышки, потом, невольно, увидела быстрый взгляд Брендона на Мию. Эта же хитрюга так же ловко, как и доктор, делала вид, что ничего не замечает. Наблюдать за тем, как Брендон и Мия играют в гляделки оказалось весьма забавно, да и покраснела Мия, пойманная 'на горячем', удивительно мило. Еще через пару танцев решив, что, пожалуй, на сегодня мне хватит и мужских взглядов, и чужого внимания, я собиралась уйти в комнату, когда музыканты начали подстраивать инструменты. К танцевальной площадке потянулись воины в возрасте, которые все это время со снисходительными улыбками смотрели за танцами 'с галерки'. Неожиданно на площадку вышел Сайгон в новеньком темно-синем 'женатом' наряде. Расправив плечи, он прошелся по краю площадки, немного рисуясь перед Соней, но большей частью - бросая вызов остальным женатым мужчинам. Воина в черном с серебром наряде, вышедшего на площадку вторым, встретили смехом, свистом, одобрительными выкриками и хлопками, а Соня, не замечая этого, нашарила и сжала мою ладонь до боли. Напротив Сайгона, одернув куртку и проведя руками по поясу, стоял Эдвард. Отец и сын были и похожи и не похожи одновременно - высокий, худой и гибкий Сайгон, и его отец - более мощный, плотный, но не выглядящий неповоротливым. Была в нем какая-то зрелая красота. В это мгновенье Эдвард обернулся, встретился со мной взглядом, и я, вздрогнув, поняла, что неприлично долго разглядываю чужого мужа.
  А потом они начали танцевать - и я забыла обо всем. Рваный, все убыстряющийся музыкальный ритм, и танец, больше напоминающий схватку, где на стороне одного -опыт и мастерство, а на стороне другого - молодость и азарт. Я чувствовала, что Соня, сидящая рядом, также завороженно смотрит на танцующих мужчин, боясь пропустить хоть движение. А потом музыка оборвалась, и двое танцующих, замерев друг против друга, плавно отступили назад, а зрители взорвались ликованием. Я вскочила на ноги, как и Соня, как Мия, как остальные девушки - казалось, что усидеть после подобного невозможно. Соня кинулась подошедшему Сайгону на шею, а он уткнулся в волосы аркаимке, и я поторопилась отвести глаза от этого проявления чужой нежности. Эдвард все еще стоял на площадке, смотрел на своего сына, и снова, как на площади Нашера или тогда, в комнате, что я делила с Малышкой, его лицо стало беззащитным, мягким, и очень красивым. Так рассыпался еще один миф - миф о нелюбящем отце: на нелюбимых детей не смотрят с такой горькой нежностью. И только когда Эдвард спрыгнул с площадки и стремительно разрезая толпу отправился к выходу из зала я с ужасом поняла, что сделала несколько шагов к нему навстречу. О, Праматерь, за что ты наказываешь меня?
  
  
Глава 6.
  
  От грустных мыслей меня снова отвлек Мист, который бесшумно подкрался и, подхватив меня на руки, принялся кружить по холлу. Я позорно взвизгнула от испуга, и принялась колотить его кулачками по плечам, крича, чтобы он поставил меня на место. Воин в ответ только смеялся, да так заразительно, что я не выдержала, и тоже рассмеялась в ответ. Только после этого Мист поставил меня на ноги, и, ловко увернувшись от шлепка, отскочил в сторону.
  - Вот, такой ты мне больше нравишься, - обезоруживающе улыбнулся он. - Девушки не должны грустить, от этого у них появляются морщины и портится характер!
  - Мало ли что не должны делать девушки, - буркнула в ответ я.
  Мист несколько долгих минут разглядывал меня, потом вынес вердикт:
  - Похоже, ты просто затосковала от сидения в четырех стенах, и тебе жизненно необходимо развеяться! Сейчас я организую тебе хорошую компанию!
  - В своем лице? - Я не могла не улыбнуться энтузиазму Миста.
  - Увы, красавица, - воин театрально вздохнул, и не менее театрально прижал ладонь к сердцу. - Мое сердце разбито - ведь я не смогу быть твоим спутником сегодня. Крастовы дела рода! Но, можешь мне поверить, я отнесусь к выбору кандидатуры со всей возможной тщательностью.
  Мист дурашливо огляделся по сторонам, и сорвался на бег в один из корридоров, крикнув мне на ходу: 'Только никуда не уходи'. Я пожала плечами, и вернулась к окну, хандрить, глядя на серую пелену дождя за стеклом.
  Мист вернулся, когда я уже решила, что это была очередная шутка, и он не придет, когда я услышала в коридоре шаги.
  - Вот, посмотри, кого я тебе привел, красавица! - Мист одернул на своем спутнике куртку, словно заботливый старший брат, и слегка пихнул того в спину, заставляя сделать ко мне шаг. - Это Хьюго, сын Рейса. Он не слишком разговорчив, но поверь мне - язык не самое важное в мужчине. А руки у Хью золотые, и голова варит, как надо - видела бы ты его новый дом... ммммм!
  У Хью, видимо, почувствовавшего себя племенным быком, которого привели на ярмарку, даже смотреть стал на Миста точь в точь также, исподлобья, с явным желанием достать Миста чем-нибудь тяжелым. Тот же, заметив это, быстренько попрощался - и снова сбежал, оставив нас с Хьюго вдвоем. Повисло неловкое молчание. Хью молча переминался с ноги на ногу, но, казалось, был не в силах выдавить и слова, я же никак не могла придумать, что сказать.
  - Привет, я Хлоя, дочь Мастера Гюнтера, - наконец, 'нашлась' я.
  - А я Хьюго... ну, Хью, - выдавил мой собеседник.
  - Я знаю, - вздохнула я. Разговор не клеился.
  - Мист это... ну, сказал, что тебе гулять надо? - Хью смотрел с такой надеждой, что от намеренья быстренько попрощаться и сбежать пришлось отказаться.
  - Ну, да... Но ведь дождь же, - я для наглядности повернулась к окну и ткнула в него пальцем.
  - Так я это... Ну, машину подгоню... Ты это... Подожди чуток! - И Хью кинулся на улицу с таким лицом, что я побоялась за сохранность входных дверей.
  
  Эту прогулка была весьма запоминающейся - дождь закончился, но серая хмарь и не думала сдавать свои позиции. Мы просто ехали куда-то - мне, честно говоря, было все равно, подозреваю, что и моему спутнику тоже. Хьюго старался, честно старался - и от этого его старания, и от того, что мне пришлось болтать, не закрывая рот и нести всякую чушь, только чтобы между нами не повисало мертвенное молчание, от судорожных попыток Хью поддержать разговор, от его желания понравится, на душе было муторно. Хуже всего было понимать, что Мист прав - Молчун Хьюго стал бы хорошим мужем, пусть немногословным, но заботливым, хозяйственным. Он бы принял мой выбор, как должное, покупал бы мне украшения и платья по праздникам, с удовольствием возился бы с нашими детьми на ковре в гостиной, и ни разу бы не усомнился, что он счастлив. Наверное, я бы смогла привыкнуть жить с ним: говорить за ужином за двоих, привычно ворчать на беспорядок в его рабочем углу, растить детей, неуловимо похожих на него. Наверное, я бы даже научилась получать хоть какое-то удовольствие от нашей близости, да и прочный поводок из вины и жалости не позволил бы мне пойти по стопам моей матери.
  В какой-то момент я поняла, что больше не выдержу нарисованной воображением картинки, что расплачусь прямо в машине, насмерть перепугав Молчуна, и тут, в расступившейся дымке, я увидела здание Храма.
  - Останови! - Слова вырвались прежде, чем я успела задуматься.
  Хью, ни о чем не спрашивая, съехал на обочину, и затормозил.
  - Я хочу дойти до Храма, - улыбка у меня вышла чуть извиняющейся.
  - Так это... Ну, далеко, - удивился Хью.
  - Ничего, пройдусь немного, ноги разомну.
  Молчун ничего не ответил, выбрался наружу, и, переваливаясь, обошел машину, чтобы открыть дверь с моей стороны и протянуть руку, помогая выбраться.
  - Спасибо, - от моей искренней благодарности он заметно стушевался.
  - Ну, я пойду? - я заглянула в его лицо снизу вверх.
  - Ну, да... конечно, - Молчун вздохнул, и пошел на водительское место.
  Когда я уже прилично отошла от места остановки, то услышала сзади торопливые шаги. Хьюго догнал меня и неловко накинул мне на плечи серый воинский плащ с капюшоном.
  - Дождь же... - И не дожидаясь моего ответа развернулся и пошел обратно.
  - Хью! - Окликнула я его, и, дождавшись, пока он развернется, крикнула. - Ты замечательный!
  В ответ Хью лишь молча махнул рукой и пошел к своей машине. А я повернула на дорогу, ведущую к Храму Праматери. За моей спиной с шумом развернулся автомобиль Хьюго.
  
  Дорога к Храму была непривычно пустынной, и через пару сотен шагов я начала жалеть о своем импульсивном решении. Над Нашером снова собирался дождь, первые редкие капли падали мне на лицо и волосы. Я, с непонятным даже для себя, упорством, не надевала капюшон, лишь ежась от холодных прикосновений дождя. Уйдя в свои мысли, я не сразу заметила машину, что двигалась от Храма мне навстречу, да и заметив, я лишь скользнула по ней взглядом - обычный автомобиль из тех, что так любят воины: большие колеса, агрессивный внешний вид, хорошая проходимость. Визг тормозов за моей спиной стал полной неожиданностью. Непроизвольно отшатнувшись к обочине, я поскользнулась на мокрой дороге и, падая, больно ударилась коленкой. Сквозь жгучую боль я отстраненно отметила, что хлопнула дверь машины и кто-то бежит по дороге. Выступившие слезы словно прорвали плотину, и я разрыдалась - ни от чего толком и от всего сразу.
  Когда надо мной прозвучало имя: 'Гретта', я, смаргивая слезы, машинально, вопреки всякой логике, принялась искать глазами маму. Поймав себя за этим, я лишь горько усмехнулась - какими бы ни были наши отношения, в глубине души я все равно хотела маминой любви и защиты.
  - Гретта! - Лишь когда незнакомый воин 'в возрасте' коснулся моего плеча, я поняла, что он обращался ко мне. Увидев моё заплаканное лицо, воин заметно забеспокоился - поставил меня на ноги, накинул капюшон на изрядно промокшие волосы, и, помянув краста, принялся методично обшаривать карманы, пока не выудил из одного носовой платок.
  - Прости, он не совсем чистый, - повинился воин. - Вернее, он чистый, только немного залежался в карманах. Ты плачешь... Я напугал тебя? Так все глупо вышло! Я просто не поверил своим глазам, когда увидел тебя на этой дороге.
  Воин настойчиво вглядывался в моё лицо, словно пытаясь что-то разглядеть. Его ничуть не беспокоило то, что я не отвечаю на его вопросы, казалось, что он торопиться выговориться.
  - Как ты тут оказалась? Праматерь! Ты почти не изменилась... Сколько же лет прошло, Гретта? Гретта... Я так и не смог забыть тебя.
  И тут я, наконец, поняла, кто передо мной. И снова, как тогда, в разговоре с матерью в моей спальне, во мне всколыхнулись застарелые боль и обида.
  - Двадцать три года, - улыбнулась я воину. Правда, моя улыбка, скорее походила на оскал.
  - Прости, что? - Воин непонимающе посмотрел на меня.
  - Двадцать три года прошло с тех пор, как моя мать, Гретта, вернулась к моему отцу, Мастеру Гюнтеру. Двадцать три года, год из которых моя мать не хотела моего рождения, и остальные, когда она не любила меня, потому что моим отцом был не ты!
  Не могу сказать, что именно я чувствовала сейчас - странную смесь из боли, обиды, желания наказать, сделать больно и радости от того, что передо мной, наконец, стоит тот, кто заслуживает всего этого. Слезы так и текли по лицу, а я в исступлении кричала на взрослого, вдвое старше себя, мужчину, и не могла остановиться.
  - Ты сломал нам всю жизнь! Всем нам! Отцу, брату, мне... Даже Гретте твоей драгоценной - ты бы видел, во что она теперь превратилась! Впрочем, разве тебе было до нее дело? Приключение, вот что это было для тебя такое - ни чувств, ни обязательств. А когда начались сложности - ты просто сбежал! Конечно, ведь это была чужая жена, чужая семья и чужие проблемы! Скажи, воин, а ты не боялся, что потом кто-то другой, такой же молодой и самоуверенный, будет, не скрываясь, трахать твою жену? У тебя хоть раз шевельнулась где-нибудь, в глубине души, совесть? Хоть раз возникла мысль - а что случилось дальше с той семьей, в жизнь которой ты, походя, влез?
  Воин слушал молча, не отводя и не пряча глаза. Дождь разошелся не на шутку - вода стекала по лицу мужчины, затекала за воротник куртки, но он словно не замечал этого - на его лице застыла так характерная для воинов равнодушная маска, прячущая любые проявления человеческих эмоций. Под конец моего монолога мне стало казаться, что я разговариваю не с живым человеком, а пытаюсь выяснить отношения с кофеваркой или глючной ДЕЗУшкой с голосовым интерфейсом, которая не распознает простейшие команды.
  Воин дождался, когда у меня закончатся и слова, и силы, провел ладонью по лицу, стирая воду. Я ожидала чего угодно: обвинений, оправданий, жесткой отповеди, что я лезу не в свое дело, но никак не того, что услышала.
  - Ты совсем промокла, так и простудиться недолго. Пойдем в машину, я отвезу тебя туда, где ты живешь. - И, заметив мои колебания, воин продолжил, - я успею ответить на твои вопросы, пока мы будем ехать. А в Храм, если у тебя что-то серьезное, лучше прийти завтра - Юстимия сегодня уехала по неотложным делам.
  Я растерялась.
  - Пойдем-пойдем, - сделал приглашающий жест воин. - Назло мне свалиться с простудой будет как-то по-детски. Так куда тебя отвезти?
  - В дом невест. - Я все-таки пошла за ним.
  В машине воин стащил и бросил на заднее сиденье промокшую куртку, помог мне стянуть мокрый плащ, и, перегнувшись назад долго возился за моей спиной, чтобы потом протянуть мне мохнатое розовое полотенце в белых котиках.
  - Дочкино, - объяснил он. Улыбка у него вышла кривоватой. Сам он предпочел вытереть лицо и шею тем самым носовым платком, который так и остался у него в руках.
  И лишь убедившись, что я вытерлась насухо, и заставив меня сменить носки на сухие из его запасов, которые были велики мне минимум на пять размеров, и натянулись до самых колен, он завел машину.
  - Хосе, сын Мигеля, - представился воин. - Но, учитывая обстоятельства, можешь звать меня просто Хосе.
  - Хлоя, дочь Мастера Гюнтера. - Ответила я на автомате, и только потом сообразила, что Хосе, сын Мигеля, вполне может решить, что я напомнила об отце специально.
  - Значит, все-таки помирились, - констатировал воин.
  - Не сразу... После рождения Ники, - уточнила я.
  В кабине повисло молчание, слышно было только как гудит защитное поле у лобового стекла, не давая каплям попадать на него. Воин не торопился начинать разговор, я же терпеливо ждала, когда он соберется с мыслями.
  - Я не знал, что она замужем, - наконец выдохнул он, и, заметив, как я возмущенно набрала воздуха для ответа, качнул головой. - Пожалуйста, выслушай меня до конца.
  Я выдохнула, и сделала знак рукой, предлагая ему продолжить.
  - В тот год я как раз собирался строить себе дом. А тут как раз дядя Рамон, брат отца, меня в гости в отпуск и позвал, просил подсобить немного с хозяйством. Он-то Мастер известный был, не один десяток домов по его проектам строено, но с возрастом и силы уже не те, да и много ли с дочерьми навоюешь, если мужская рука нужна. Я и поехал, еще подумал, что удачно все сложилось - дядька Рамон обещал мне с проектом помочь, в лучшем виде. Хочешь верь, хочешь не верь, но с твоей матерью мы случайно столкнулись. Дядька попросил сбегать в лавочку одну, успеть до закрытия, ну я и побежал, особенно по сторонам-то и не смотрел, торопился. Вот и получилось, что прямо на неё из-за угла и выскочил, напугав так, что она покупки выронила.
  Хосе искоса глянул на меня.
  - Она такой юной была, такой... Ты на неё похожа очень, издалека так вообще - как две капли воды, но вот вблизи... В тебе стержень есть, сила внутренняя, а Гретта была такой хрупкой, такой беззащитной... Её хотелось оберегать и защищать, я, пока рассыпавшиеся яблоки собирал, себя прямо героем-колонистом чувствовал. На этом месте мы тогда и расстались - она мне не разрешила себя проводить, сказала, что в семье порядки строгие, не дай бог увидят. Да я и подумать не мог! - Хосе в сердцах ударил кулаком по рулю. - Я ж решил, что отец или братья там!
  - А дальше? - Рискнула нарушить снова повисшее молчание я.
  - А дальше я пару раз её на этой улочке подкараулил, и как бы случайно попался ей на глаза. Думал до дому проследить, да, дурья моя башка, решил, что синяки и сломанные носы её родственников - не лучший способ ухаживания. А потом она сама меня окликнула. - Пальцы Хосе с силой стиснули руль. - Она приходила ненадолго. Полчаса, час, редко на пару часов. Мы мало куда с ней ходили вместе, а когда ходили - то я шел не рядом, следом. Помнится, даже пару раз обижался, что она меня стесняется, но она всегда лишь беспомощно улыбалась в ответ - и я уступал, думал, ничего, что пока не рядом, ведь это пока.
  Хосе потер рукой висок, снова бросил на меня косой взгляд.
  - У нас же толком и не было ничего! - Это признание прозвучало как стон. - У меня дома - дядька с семьей, куда бы я её повел? Про то, чтобы к ней пойти - и речи не было. Мы с ней просто сидели в глухом тупичке, где кусты густые, ну, у дома бусного Мастера. Говорили, планы строили. Вернее - я, как дурак, строил, как дом построю, сколько детских, а она молчала и улыбалась, и у меня от этой её улыбки все внутри переворачивалось, сладко так, как в воздушную яму на флайбусе попасть. И тут случилось чудо - дядька с семьей собрался на ярмарку в соседний поселок, там как раз ежегодная должна была быть, все мастера с округи съезжались. И Гретта согласилась прийти ко мне! Я спросил еще, мол, а как же семья и её строгие правила, а она засмеялась, что ярмарочная ночь все правила отменяет. В ту ночь была страшная гроза, Гретта все порывалась уйти, но я раз за разом уговаривал её подождать, пока дождь не закончится. Помню, что еще пытался шутить, что, мол, она так домой рвется, как будто у неё там дети малые. Гретта ушла на рассвете, запретив себя провожать, а я лег спать в самом радужном настроении. А разбудили меня после полудня стуком в дверь. В тот момент я подумал, что это Гретта, что она перестала бояться и впервые решилась открыто прийти ко мне. А еще я надеялся, что она принесла мне бусины!
  - Но как же?! - Я все-таки не смогла сдержать возмущение. - Вы были близки и ты так и не разглядел браслет на её руке?
  - Не разглядел, - улыбка у Хосе вышла кривой. - Наверное, просто не хотел разглядеть, запрещал себе даже думать об этом. Ведь столько было тревожных звоночков, странностей, которые должны были насторожить, мелких непонятностей. Не знаю, прятала ли Гретта браслет сознательно, или длинные рукава её нарядов и просьба погасить свет и задернуть шторы в ярмарочную ночь были сродни моей слепоте, но факт остается фактом: когда на пороге дядькиного дома оказалась храмовница с новостями - я был ошарашен.
  Хосе замолк, и я подумала, что этот трудный, неприятный разговор закончен, но воин, вдруг, заговорил снова - быстро, почти захлебываясь словами. Он торопился выговориться, и я неожиданно поняла, что я - единственная, с кем он может обсудить события более чем двадцатилетней давности, что он никогда и никому не рассказывал об этой истории. Наверное, именно поэтому я не стала прерывать его откровения.
  - Храмовница была совсем еще девчонкой - думаю, что даже младше меня. Сначала она показалась мне забавной, такое сочетание несочетаемого - детских черт лица, серьезного, пронзительного взгляда и этих их темных храмовых одеяний. Правда, когда она начала говорить... Последний раз я чувствовал себя так же, когда меня, восьмилетнего, Мастер Игнасио, привел к отцу, поймав в своем саду с ворованными яблоками. Эта маленькая, хрупкая девушка каждой своей фразой заставляла меня - мужчину, воина, жениха - чувствовать себя нашкодившим кутенком, сделавшим лужу в доме и застигнутом на месте преступления.
  Хосе неожиданно повернулся ко мне всем телом.
  - Ты знаешь, что Храм не одобряет адюльтеров и делает все, чтобы сохранить семью любыми способами? Действительно любыми!
  Я позорно взвизгнула, от неожиданности и от испуга, когда поняла, что Хосе не смотрит на дорогу.
  Хосе развернулся обратно, но, чувствовалось, что он ждет от меня ответа.
  - Не может этого быть! - Возмутилась я, придя в себя. - Это же выбор женщины!
  - Значит, не знаешь, - констатировал Хосе. - Не думаю, что Лана, храмовница, тогда ограничилась визитом только в дом моего дяди, так что странно, что Гретта ничего тебе не рассказала.
  - Мы с мамой не слишком близки, - признание далось мне с огромным трудом, я буквально выплюнула его, и тут же отвернулась к окну, чтобы скрыть вновь набежавшие слезы.
  - Вот, значит, как, - вздохнул Хосе. - Ты, наверное, считаешь, что и в этом виноват я?
  Я отрицательно помотала головой, понимая, что не могу выдавить ни слова, и украдкой вытерла глаза кончиком розового полотенца.
  - Я не знаю, кто в этом виноват - я? Гретта? Может быть твой отец? Или Праматерь Керима, давшая женщинам выбор? Или Дочери Храма, которые взяли на себя ношу решать, какой из выборов женщины - правильный? Хлоя, у меня нет причин врать тебе - я действительно не знал, что Гретта замужем, и я никогда не хотел смерти твоего отца. Я уехал из поселка в тот же день, когда узнал правду - цена за счастье оказалась слишком велика для меня, да и храмовницы умеют быть весьма убедительными. Они же рекомендовали мне забыть, что я когда-либо встречал твою мать и о том, что было между нам, и я почти забыл... До тех пор, пока не увидел тебя, бредущую к Храму.
  
  В этот вечер я никак не могла уснуть - лежала, глядя в потолок и слушая ровное дыхание Мии и думала, думала, думала... Думала о том, как бы сложилась жизнь моих родителей, не случись в ту, роковую ночь гроза - мама бы вернулась к спящему Дафу до приезда отца, а отец... Скорее всего он бы так и продолжал делать вид, что ничего не происходит. Я гадала - совпадение ли, что храмовницу в Нашере , к которой мы заходили в гости, зовут точно также, как и ту, что нанесла визит Хосе в тот злополучный день много лет назад, и не после этой ли истории у отца появился такой необычный друг? Я думала еще и о том, что после знакомства у меня больше не получается называть Хосе 'тот воин', да и ненавидеть реального, живого человека, в машине которого лежит розовое полотенце его дочери, было странно. А еще я снова и снова, исподволь подбиралась к опасным, запретным мыслям, чтобы трусливо решить, что 'я подумаю об этом позже', и не находила сил выполнить это намерение. Я думала об Эдварде.
  Признаваться в своих собственных, запретных и безнадежных чувствах было страшно даже самой себе. Если бы кто-нибудь сказал мне раньше, что я полюблю чужого мужа - я бы расхохоталась ему в лицо. Я? Женатого мужчину? Я думала: может быть дело в моей матери? Может быть я, не желая того, становлюсь на неё похожа, ведь у ежихи не родятся котята? Или Праматерь раз за разом указывает мне, что я не создана для семейной жизни? Может быть - место мое под её покровом? Там, дома, Старшая дочь поселкового храма говорила, что с радостью приняла бы меня в храмовую семью. Так может быть именно служение Праматери нашей - мое предназначение в жизни? Я видела, пусть и со стороны, жизнь храмовниц с их заботами и тяготами, знала, что к вечеру они падают без сил и лишних мыслей. Так может быть в этом мое спасение: чем мечтать о невозможном, несбыточном, чем давать кому-нибудь из мужчин ложную надежду, может быть стоит решить все мои проблемы разом? Приняв это решение, я вздохнула полной грудью, и почувствовала, как проваливаюсь в сон. 'В этот раз в Нашере было на одну невесту больше, что же это, как не знак Праматери?' - подумала я, перед тем, как окончательно заснуть. - 'Значит, все-таки, я была лишней'.
  
  
Глава 7.
  
  Утром я с трудом дождалась, пока Мия закончит прихорашиваться. Я пропустила завтрак, и поэтому лежала на животе, обняв подушку, и смотрела, как Мийка мудрит с прической, переделывая сложную конструкцию на голове.
  - Ты чего сегодня какая-то взбудораженная? - Не выдержала я, когда соседка по комнате в очередной раз ожесточенно стала разбирать почти законченную прическу. - Или ты с Брендоном, как с жилистым петухом - томишь до готовности? Чтоб мягким стал?
  - Подождет ради такого случая, - отрезала Мия, дергая запутавшуюся в прядях щетку. - А ты тоже хороша! Подруга называется! Я, может быть, собираюсь принять жизненно важное решение, и должна быть уверена, что у меня все идеально! А что делаешь ты?! Ты просто лежишь - и смотришь!
  Я сползла с кровати, дошлепала босыми ногами до Мии, и принялась заплетать её волосы в аккуратную косу.
  - Что, брачные бусины понесешь? - Скорей для порядка уточнила я. - Не слишком ли рано?
  - Слишком - это, знаешь ли, как Соня выступила, - возразила Мия. - Я же в самый раз. Сама говоришь, он не петух жилистый, чтобы его перед употреблением мариновать!
  - Праматерь, смилуйся! - Вздохнула я, завязывая вплетенную в косу ленту. - Что за жаргон: 'употребить'? Ты же женщина, невеста! Где твоя романтичность?
  - Мою романтичность я отложила до поездки в дом Брендона, - хихикнула подружка. - Думаю, она мне еще пригодится... в процессе 'употребления'!
  Мийка ловким движением вскочила на ноги, и увернулась от шлепка щеткой, чтобы тут же, немыслимым образом изогнувшись, попытаться рассмотреть отражение своей спины в зеркале.
  - Не слишком просто, нет? - Озабоченно спросила она.
  - В самый раз! - Я вернулась к кровати, и устроилась на ней, поджав ноги. - Ты представь, что станет с более сложной прической после... кхм... употребления.
  - Ты права, - со вздохом согласилась Мия, и принялась проверять содержимое полотняной сумочки на шнурке, кстати, полученной в подарок от другого воина. - А ты чего киснешь? Опять будешь целый день сидеть на подоконнике у входа и тосковать?
  - Нет, хочу с Молчуном Хью покататься. - Я не стала уточнять, что планирую попросить Хью отвезти меня к Храму, как и то, зачем я собираюсь туда. Я не была уверена, что Мийка поймет меня или мои доводы, а на серьезный спор у меня не было сил.
  - Вот и умница! - Обрадовалась Мия, - Наконец-то ты пришла в себя, а то я уже волноваться стала! Расскажешь потом?
  - Если будет что рассказывать, - отозвалась я. И хоть в словах моих не было ни слова неправды, мне стало неловко перед Мией за то, что я невольно ввела её в заблуждение.
  Мийка дошла до двери, но потом вернулась, чтобы щедро выдать указания:
  - Волосы на висках подними, ну, заколками, с цветочками! Тебе очень идет - лицо сразу беззащитное делается. Блеск для губ свой розовый засунь... В общем, блеск возьмешь мой, коралловый, он тут лежит. И ради Праматери! Постарайся не задавить Хью интеллектом! Будь проще!
  Я развернула босые ноги носками внутрь, собрала подол ночной рубашки в кулак и с глуповато-простодушным выражением лица подыграла ей:
  - Да, мамочка!
  Мия только рукой махнула, и убежала к своему воину, оставив меня наедине с моими нерадостными мыслями.
  
  Проще всего оказалось договориться с Хью - выслушав мою просьбу, он без лишних вопросов и возражений двинулся к выходу, сказав только, чтобы я ждала его на крыльце. Высадив меня у здания Храма, Хью махнул рукой в сторону стоянки, и заявил, что будет ждать меня там. Мои доводы о том, что я, скорее всего, застряну в Храме надолго и поэтому ждать меня не стоит, он выслушал молча, а потом снова показал на стоянку и повторил, что будет меня ждать. Пришлось смириться. Знала бы я, что это было только начало!
  Разговор со Старшей Дочерью Юстимией пошел совсем не так, как я ожидала!
  Кабинетом Юстимии служила маленькая комнатка, единственным показателем важности обитательницы которой было огромное окно, от пола до потолка. Всюду лежали, стояли, громоздились книги, бумаги, папки, какие-то коробки и лотки, были приклеены 'напоминалки' и записки. Во всем этом, однако, Старшая дочь прекрасно ориентировалась, так что жесты её были точными и скупыми. Она сидела в огромном кресле, в своей черной одежде похожая на нахохленную птицу, и, казалось, даже не слушала то, о чем я ей говорю. Когда я, переминаясь с ноги на ногу, закончила заранее заготовленную речь о том, как почувствовала непреодолимую тягу служить Праматери, Юстимия, совершенно неожиданно для меня, с наслаждением зевнула, прикрыв рот рукой, а потом и потянулась до хруста суставов.
  - Ну, а вот теперь - садись и рассказывай, - перегнувшись через стол, она убрала бумаги с потерявшегося за ними стула.
  - Что рассказывать? - Растерялась я, покорно присаживаясь с прямой спиной на краешек сиденья, как учила меня мать.
  - Ну, например, с чего это ты на самом деле в храмовницы податься удумала. И сядь по-человечески, у нас разговор, судя по всему, долгий предстоит - спина устанет.
  Я молчала, уставившись на сцепленные руки, которые лежали у меня на коленях.
  - Как ты думаешь, что это? - Храмовница продемонстрировала мне тонкую стопку печатных листов, вставленных в прозрачную обложку. - Не знаешь? А это, девочка моя, твое личное дело, которое мне Старшая Дочь Клео передала, да-да, та самая, из вашего поселкового храма. Вот тут, - Юстимия ловко открыла страницу, к которой была прикреплена одна из цветных меток. - Тут, например, все твои школьные достижения. А вот тут, - Юстимия перелистнула папку до следующей цветной закладки, - тут вот характеристика на тебя приложена. Очень занятная, надо сказать, характеристика. Впрочем, моим сестрам в Праматери, эти характеристики пишущим, впору конкурс устраивать, до того они...
  Юстимия пошевелила в воздухе пальцами, потом досадливо махнула рукой, так и не подобрав подходящее слово.
  - Девочка моя, ты что думаешь - за все эти годы я невест воинов ни разу не видела? Или вот эту макулатуру, - ладонь Юстимии уверенно легла на стопку таких же папок с прозрачными обложками и торчащими 'язычками' цветных закладок, как та, что она держала в своих руках, - не читала? Так вот - ты не первая, и, увы, не последняя трусливая дурочка, которая считает, что от проблем можно сбежать. Не выйдет! Не важно куда ты сбежишь - замуж, в Невесты воинов, в дочери храма, - проблемы никуда не денутся и рано или поздно их придется решать. Это я тебе со всем своим опытом заявляю.
  Юстимия подождала от меня ответа, и, так и не дождавшись, раздраженно кинула папку с моим личным делом поверх остальных таких же папок.
  - Ты приезжаешь в Таншер, подтверждаешь мне в первый же день серьезность своих намерений, и добровольность выбора быть невестой воинов. А чуть больше чем через неделю появляешься в моем кабинете с речью, после которой та же моя сестра в Праматери Клео с готовностью взяла бы тебя в послушание, даже если бы у тебя не было дополнительных преимуществ в виде лекарских умений. И вот теперь я хочу знать правду - зачем тебе потребовался Храм?
  И снова повисло молчание - Юстимия ждала от меня ответа, а я не знала, что ей сказать.
  - Молчишь, значит, - наконец резюмировала храмовница. - Ну, воля твоя. Только вот что, девочка, нет у меня времени на игры в молчанку. Так что когда будет у тебя что сказать, тогда и придешь. И пусть Праматерь осенит тебя своим благословением, раз уж твои собственные мозги немножечко отказали.
  С этой невероятной фразой Юстимия осенила меня благословляющим жестом, и, потеряв ко мне всякий интерес, уткнулась в очередные бумаги.
  Когда же я собиралась выйти из комнаты, в след мне донеслось:
  - И не раньше, чем через год, если, конечно, никакие обстоятельства не изменят твоего решения.
  
  Дороги из Храма я практически не помню - я куда-то шла, мы куда-то ехали, я что-то делала и даже о чем-то спорила с Хьюго, и снова шла куда-то. Очнулась я от пронизывающего ветра, который горстями швырял мне в лицо дождевые капли - в Таншере опять зарядили дожди. Я огляделась, и обнаружила, что стою в знакомом дворе, на дорожке, ведущей в дом, где жила теперь аркаимка Соня. Хью опять закутал меня в свой плащ и поднял капюшон, так что я скорее замерзла, чем промокала. А вот лицо у меня было мокрым, и если бы не соленый привкус на губах, можно было бы списать все на дождь. Я развернулась к выходу из сада, и даже сделала несколько шагов, а потом представила, как я вернусь в дом невест - мокрая, зареванная, несчастная и пешком. Нет, в конце концов, я смогу объяснить в чем дело, но, боюсь, воины из общинного дома уже успеют провести с ни в чем не повинным Хью воспитательную работу 'по методу Дафа'. Так, на всякий случай.
  Я развернулась обратно, дошла до входной двери и остановилась в нерешительности, яростно кляня саму себя - явиться в гости к молодоженам без предварительной договоренности было весьма неосмотрительно и неловко. Я бы, наверное, еще долго топталась на пороге, если бы дверь стремительно не отворилась.
  - Хло! Ты сумасшедшая! - Заявила мне Соня вместо 'здравствуй', силой втаскивая меня в дом.
  
  Согреваясь под горячими струями душа, я со странной смесью признательности и смущения думала о том, что никогда и никто в моей жизни не заботился обо мне так, как эта странная девушка, увидевшая меня впервые совсем недавно. Все ей делалось с такой убежденностью в правильности происходящего, что, казалось, по-другому просто не могло было быть. Соня, не смотря на все мое робкое сопротивление, затолкала меня в гостевую ванную, быстро провела ознакомительную лекцию по баночкам и флаконам, показала где лежат чистые полотенца и ушла, пообещав принести сухие вещи. Выйдя из душа я, действительно, обнаружила новенький шальвар-камиз, теплые, мохнатые носочки и комплект белья, на котором лежала записка: 'Если я польстила или недооценила тебя - не стесняйся!' и была нарисована смешная кошачья мордочка. Эта дружелюбная мордочка, нарисованная от руки, просто так, чтобы поднять настроение чужому человеку, была последней каплей, и я снова разревелась от того, что в моей жизни раньше никогда ничего подобного не было. Такой меня и застала Соня, которая, яростно сыпля неприличными, но ужасно смешными аркаимскими оборотами, заставила меня одеться и высушить волосы, и снова деликатно вышла, позволяя мне без стеснения загрузить промокшие вещи в ДЕЗУшку.
  В холле Соня усадила меня на диван, сунула в руки кружку с горячим чаем, и потребовала объяснить, что случилось, кто обидел и к кому посылать Сайгона отрывать голову. Чувствуя, как глаза предательски влажнеют, я поспешила сделать глоток. Горло обожгло крепким алкоголем, слезы брызнули уже совсем по другой причине, и я закашлялась от неожиданных ощущений. Алкоголь растекался по телу приятной теплотой, помогая расслабиться.
  - Да скажи уже, что случилось, - потребовала Соня.
  Я попыталась перевести разговор на Мию, и мне даже показалось, что это удалось, но как-то слово-за слово, мы снова вернулись к тому с чего начали. Я не знаю, что послужило толчком: невозможность дольше носить свои чувства в себе или необычность аркаимских взглядов на жизнь, что время от времени демонстрировала Соня, а может быть и её неравнодушие, которое она считала чем-то само собой разумеющимся, и которое в своей семье я видела крайне редко. Все-таки и отец, и Даф предпочитали чувства открыто не демонстрировать, а с Марийкой, при всей дружественности наших отношений, мы были не настолько близки. И я начала рассказывать, не называя имен, но и не пытаясь что-то скрыть или как-то оправдаться. Видимо поняв, что это надолго, Соня отобрала у меня кружку с остывшим чаем и неожиданно сделала еще более невероятную вещь. Она обняла меня, прижав к своему плечу, как делала Марийка, когда маленький Зи, пытаясь научится ходить самостоятельно ходить, падал или ударялся обо что-то. Её ладонь легла мне на голову, чтобы скользнуть по волосам. И я снова расплакалась, чувствуя, как с каждым осторожным движением Сониной руки, с каждой выплаканной слезой из моего сердца уходит горечь и ужас. И если сначала я буквально выдавливала из себя слова, то чем дальше рассказывала, тем проще казалось говорить правду и называть вещи своими именами. К концу рассказа я поняла, что голос осип, а мое лицо и Сонин камиз мокрые от слез. Соня же за все это время не проронила ни слова, и я долго собиралась с духом, чтобы посмотреть ей в глаза. Я ждала чего угодно - ужаса, брезгливости, осуждения за мои постыдные чувства, но реакция аркаимки поставила меня в тупик. Соня смотрела на меня с состраданием и жалостью, а её лицо предательски дрожало, казалось, что аркаимка сейчас сама вот-вот расплачется.
  - Хло, только не говори, что это Эдвард,- слова аркаимки прозвучали, как приговор, и из глаз моих снова хлынули слезы, а Соня снова обняла меня, и шептала что все будет хорошо, что все обязательно наладится, и я еще буду с улыбкой вспоминать это время. Я была ей благодарна и очень хотела поверить в то, что она говорит.
  
  Когда я поняла, что больше уже не могу плакать, Соня принесла мне еще горячего чаю, и мы молча сидели рядом, думая каждая о своем. Прервал наши посиделки звук подъезжающей машины. Соня кинулась к окну, и вернулась довольная.
  - Это Сай!
  Я забеспокоилась, представив как сейчас выгляжу: наверняка глаза и нос опухли, а лицо покраснело.
  - У тебя есть что-нибудь, чтобы привести меня в порядок? - Вопрос получился весьма жалобным.
  Соня недоуменно повернулась ко мне.
  - Лицо. Не хочу, чтобы кто-то видел, что я плакала. Воины - они такие дотошные, решит еще, что ему надо вмешаться. А я не готова ни рассказать кому-нибудь, ни врать.
  - В ванную, быстро! - Скомандовала Соня.
  Как ни старайся, но после такого слезоразлива последствия скрыть очень сложно. К счастью, Сонин муж задержался у машины, и мы успели навести какую-никакую маскировку, и даже чинно усесться вдвоем на диване, изображая самые обычные посиделки. Однако, Сая все не было. Соня все чаще кидала обеспокоенные взгляды на дверь, но не решалась оставить меня.
  - Сонь, ты как на иголках сидишь! Иди уже, посмотри - мало ли что случилось? - И в ответ на вопросительно-благодарный Сонин взгляд, улыбнулась. - Не волнуйся, я больше не буду плакать, а то все труды будут насмарку.
  Не знаю, что произошло между ними на улице - в дом Соня вернулась в странном настроении. Но она хотела сделать вид, что все в порядке, а мне было не сложно подыграть. Выяснилось, что Сайгон заехал за 'своей Птичкой', чтобы отвезти её на какую-то официальную встречу, которую организовывал его отец. Я поторопилась попрощаться, но Соня решительно заявила, что не отпустит меня, едва высохшую после предыдущей прогулки, снова под дождь, и что они отвезут меня на машине Сайгона. Наш отъезд из Сониного дома больше напоминал бегство, причем я так и не поняла - от чего именно мы пытаемся убежать.
  
  
Глава 8.
  
  Хочешь рассмешить Праматерь - расскажи ей о своих планах. В ту ночь я засыпала умиротворенной - у меня была цель, которую я собиралась достичь во что бы то ни стало. В своем воображении я уже представила себе жизнь храмовницы, тихую и благостную, со служением во имя Праматери. Мия ночевать домой так и не вернулась, будить меня было некому, поэтому организм, истерзанный переживаниями, взял свое. Проснулась я после полудня от того, что организм весьма ощутимо напомнил о себе и своих потребностях. Пришлось подняться, привести себя в порядок и выйти из комнаты.
  Обычно тихий и малолюдный общинный дом гудел, как растревоженный улей. Я не сразу поняла, что произошло, пришлось остановить одного из молоденьких воинов, бегущего куда-то со всех ног, чтобы услышать невероятное - умерла Найна. В этот момент я, наконец, поняла, что имеется в виду, когда говорят, что подкосились ноги. Казалось, что из под меня выбили опору, и все, что я смогла - съехать на пол по стеночке, зажать лицо руками и тихо замычать, как от зубной боли. Парнишка перепугался, помялся рядом, а когда я отмахнулась от него, пытаясь жестами показать, что со мной все в порядке, рванул за подмогой. Я совсем не удивилась, когда рядом с вернувшимся воином увидела Миста. Правда, сегодня вечный балагур и весельчак, казалось, был сам не свой - серьезный, настороженный, угрюмый, он даже разговаривал раздраженным тоном.
  - Так что там у тебя? - Окликнул Мист провожатого, и тут же увидел меня. - Праматерь, что сегодня за день!
  Вот так я снова оказалась в собственной постели. Компанию мне составляли незнакомая молодая храмовница, тарелка теплого бульона и витаминный отвар. Под внимательным, теплым взглядом Дочери Храма я допила бульон, отставила тарелку и отложила ложку в сторону. Вообще, было что-то в этой храмовнице, появившейся в моей комнате сразу после того, как Мист, не слушая возражений, донес меня на руках до кровати. Весь ее облик: улыбчивое, доброе лицо; полная, округлая фигура; маленькие кисти рук, больше напоминавшие детские, низкий для женщины, завораживающий, бархатный голос - все это умиротворяло, успокаивало, вызывало доверие. Вот и воины, обычно не упускавшие случая поспорить или проявить упрямство, после единственной просьбы, сделанной тихим голосом, поторопились оставить нас вдвоем.
  Храмовница, представившаяся Мартой, дождалась, пока я допью бульон, забрала у меня тарелку и придвинула чашку с питьем. Я поморщилась - отвар этот прочно ассоциировался у меня с детским ощущением беспомощности. Стоило мне заболеть, как мать укладывала меня в кровать и запрещала вставать, заходя ко мне в комнату только чтобы поставить новый стакан, и забрать старый. Я часами без сил лежала в кровати с жаром, глядя в окно и дожидаясь появления отца. С его возвращением домой все менялось, и злополучный отвар не появлялся на тумбочке рядом с моей кроватью до самого утра.
  - Ну, будь хорошей девочкой, - неожиданно улыбнулась храмовница, и я ощутила, как в горле встал ком. В голосе Марты была забота и беспокойство, и я остро почувствовала обиду и нарастающую злость на собственную мать - я не слышала от нее подобного ни разу в своей жизни.
  - Он горький, - неожиданно даже для себя, совершенно по-детски пожаловалась ей.
  - Он горький, - согласилась Марта. - А ты понемногу. Глоток, потом еще глоток, а когда дойдешь до дна...
  Марта жестом фокусницы выудила из своего одеяния разноцветный леденец, насаженный на палочку.
  Мои губы сами собой расползлись в улыбке.
  - Но я не больна! - Пить отвар категорически не хотелось, поэтому я попробовала зайти с другой стороны.
  - Не больна, - опять согласилась со мной Марта. - Поэтому ты сейчас допьешь отвар и встанешь. Эти воины - такие перестраховщики. Иногда проще немножечко подыграть, чем пытаться объяснить, что они не правы.
  Я с сомнением покосилась на чашку, и взяла ее в руки. Марта одобрительно кивнула. - Вы ведь из здешнего храма? - Я отпила глоток и скривилась от горечи. - Какой он?
  Марта задумалась на секунду, потом пожала плечами.
  - Если ты видела один храм, то ты видела их все - разница только в бюджете, который был выделен на постройку стен. Мало кто понимает, что на самом деле Храм - это люди. И те, что служат Праматери, и те, кто приходит к ней за утешением и поддержкой. Для меня храм - это дом, в котором меня всегда ждут, и в котором живут мои сестры. Очень много сестер. И как во всякой семье, в храме между сестрами тоже бывают и ссоры, и обиды, и огорчения. - Марта вопросительно взглянула на меня. - Юстимия говорила, что ты хочешь стать храмовницей?
  - Да, хочу! - Я ухватилась за этот вопрос, как утопающий хватается за соломинку, в тайной надежде, что Марта станет моим союзником в борьбе с Юстимией.
  Марта оглядела меня и улыбнулась теплой, грустной улыбкой.
  - Прости, девочка, но ты не создана для служения, - покачала она головой. - Тут я совершенно согласна со Старшей Дочерью. Кстати, это именно она просила приглядеть за тобой, раз уж обстоятельства не позволяют ей сделать это самостоятельно.
  И не давая мне ни возмутиться, ни возразить, решительно встала.
  - Давай поторопимся. Во-первых, твоя подруга уже устала прижиматься ухом к замочной скважине, в надежде услышать о чем мы говорим. - За дверью послышалась возня и сдавленный возглас Мии, и я не смогла не улыбнуться. - А во-вторых, иначе мы опоздаем на прощание с Найной. Мертвые имеют право на уважение к своей смерти, как бы мы ни относились к ним при их жизни. К тому же, как ни крути, она была женой главы рода.
  Я в несколько глотков допила отвар, села на кровати, и решилась задать вопрос, который волновало меня сейчас более всего.
  - И что теперь будет?
  - Сначала будет общее прощание, а после заката ворота Храма закроются - ночь принадлежит семье. С первыми лучами солнца Найну предадут земле, и ее душа отправиться к Праматери, где все деяния её будут взвешены и оценены. - Марта отвечала, кажется, даже не задумываясь, привычными формулировками.
  - Нет, я не про это, - покачала я головой. Ритуал прощания я знала хорошо. - Что теперь будет с родом?
  На самом деле я хотела спросить совсем о другом, но так и не смогла заставить себя произнести имя.
  - А что с родом? - Искренне удивилась Марта. - Так ничего же толком не изменилось, Найну до дел рода не допускали. Думаю, что женится Эдвард не захочет - долг свой перед родом и Праматерью он выполнил, теперь очередь Сайгона о наследниках думать. Будем жить, как жили.
  И не дожидаясь моего ответа прошла к двери, и открыла её, впуская Мию.
  - Девушки, у вас десять минут, постарайтесь сильно не наряжаться. Траур все-таки.
  И, одобряюще улыбнувшись, вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.
  
  Первое, о чем спросила меня влетевшая в комнату Мия, было:
  - Есть хочешь?
  - Ужасно! - Честно призналась я. Бульон, хоть и был вкусным, но оказался совсем не сытным.
  -Держи! - Рядом со мной на кровать приземлился увесистый пакет. - Там пирожки... Мама Брендона испекла на дорожку.
  - Мама Брендона? - Я так и застыла с надкушенным пирожком в руках. - Погоди, при чем тут мама Брендона? И откуда она взялась?
  Мия очень выразительно фыркнула, закончив судорожно стягивать с себя одежду, которая теперь валялась по всему полу.
  - Ну как же? Когда мы приехали к нему домой, оказалось, что он хочет познакомить меня с родителями.
  - Внезапно! - Разговаривать с набитым ртом было не очень удобно.
  - Более того, они остались ночевать, потому что до их деревни пара-тройка часов лету.
  - И что же? - У меня внезапно родилась догадка о причине Мииной нервозности. - У вас что, так ничего и не было?
  - Как ты догадалась?! - Саркастически отозвалась Мия. - Этот остолоп обустроил в своем доме только одну спальню, и ту отдал родителям! У него, видите ли, 'повода делать еще одну не было'. Поэтому мне отвели диван в гостиной, а сам он лег рядом, на полу. Нет, я знаю, что есть девушки, которых заводит чувство опасности, и которые получают удовольствие, если их могут застукать 'на горячем', но, увы, я не из их числа. Да еще и этот кожаный диван - узкий, простыня скользит и издает совершенно неприличные звуки! Не могу представить, на что рассчитывал Брендон.
  С последними словами этой обличительной речи подруга добралась до двери в ванную комнату, и поставила жирную точку, громко хлопнув за собой дверью. Я расхохоталась, и доев очередной пирожок принялась собирать раскиданные Мией вещи.
  - Не смешно, - обиженно заявила Мия, вернувшись в комнату в халате.
  - Еще как смешно! - Снова прыснула я. Отсмеявшись, я примирительно улыбнулась Мие. - Он просто не подумал, с мужчинами так иногда бывает. Твой Брендон привык, что когда приезжают родители, то они всегда остаются ночевать в его комнате. Думаю, что он очень быстро понял, что натворил, но что-либо менять ему не позволила гордость.
  - Да уж, гордость, - проворчала Мия, выбирая между двух нарядов, которые держала перед собой на вытянутых руках. - Лежал себе, пыхтел на полу, ну чисто отцовская гончая. И вздыхал еще, тяжко так...
  
  Брендон обнаружился у двери в нашу комнату в парадном воинском, вид он при этом имел самый невозмутимый. Я покосилась на узор из бусин, пришитых к черной коже куртки, и лишь тихонько хмыкнула - видимо Мия и правда почувствовала себя обиженной, раз ярко-алый не сменился металлическим блеском. Долго раздумывать об этом мне не дали - я заметила в конце коридора переминающегося Молчуна Хью, отчаянно пытающего сделать вид, что оказался там случайно.
  - Мия, можно я с вами? - Навязываться 'третьим лишним' к паре, у которой случилась первая серьезная размолвка, было неловко, но гораздо меньше мне хотелось как-либо объясняться с Хьюго или дать ему ложную надежду.
  Мия проследила за моим взглядом и без лишних объяснений поняв мое затруднение, подхватила под руки меня и Брендона.
  - Ну, пошли?
  Не знаю, что думал при этом пока еще несостоявшийся Миин жених, но ни удивления, ни протеста он не выказал.
  В машине я забралась на заднее сиденье и тут же демонстративно прикрыла глаза, всем своим видом показывая, что я собираюсь вздремнуть. Мия же, заметно поколебавшись, устроилась спереди, рядом с Брендоном. Я из под прикрытых век успела увидеть как Брендон, возясь с приборной панелью, словно невзначай накрыл руку Мии, а та не торопиться её убирать.
  - Ну, слава Праматери! - Вздохнула я про себя, закрывая глаза. Мне было о чем подумать по дороге к Храму.
  
  Думаю, что если бы не Мия, я бы приложила все силы, чтобы увильнуть от прощания с Найной. Несмотря на то, что в нашем поселковом храме я проводила едва ли не вдвое больше времени, чем в доме родителей, сегодня я здорово трусила. Легко входить в храм, когда в твоей душе мир, но как быть, если в твоей голове бродят греховные, нехорошие мысли? Не то, чтобы я ждала кары разгневанной Праматери из разряда историй, что так любят рассказывать малышам старые храмовницы: 'И тогда из распростертой длани её статуи вылетела молния, и ударила под ноги греховницы, и упала та замертво. Ибо Праматерь даровала женщине право выбора и верность её избранника не блуда для, но ради крепости семейных уз'. И все же, за пару шагов до огромных дверей парадного входа, открытого по столь значительному поводу, я почувствовала, как ослабели и подкосились ноги. К счастью для меня Брендон и Мия почувствовали неладное и, подхватив меня под руки, практически внесли в Храм, избавив от конфуза.
  - Я думала, только я покойников боюсь, а ты вот даже сомлела. - Зашептала мне Мия, неверно истолковав причину моего страха. - Только я считаю, что мы с тобой обе правы. Взять хотя бы Найну - даром что из Щитомордников, настоящая змея была: никогда мимо чужого счастья пройти не могла. То ядом плюнет, то укусит побольней, то в уши нашипит - лишь бы людям хорошо не было. Помяни мое слово, хоть и говорят, что души, в Вобар сошедшие, мандахи стерегут и никогда обратно не выпустят, но она и на том свете не успокоится. Мне в детстве бакычу-апа рассказывала, что из таких вот гули и получаются. Мы здесь ни секундочки лишней не останемся, сделаем, что полагается - и сразу наружу!
  Болтовня Мии подействовала на меня успокаивающе: я смогла справиться с подступившей слабостью, выровнять дыхание, и даже позволила себе оглядеться. Первым в глаза бросилось похоронное ложе Найны, расположенное у самых ног статуи Праматери и щедро украшенное мехами. Стоя в хвосте медленно движущейся очереди я могла разглядеть только задрапированную в темную ткань фигуру, на которой белыми пятнами выделялись лицо и руки, да блестели в неровном искусственном свете украшения. Подбежавшая с охапкой цветов храмовница в сером одеянии послушницы почти насильно всунула нам с Мией по два цветка в руки и поспешила дальше, зорко вглядываясь в людей, выстроившихся за нами. Мы с Мией переглянулись и вздохнули: эти бордовые цветы, у которых было длинное, трудновыговариваемое название на каком-то из мертвых языков Изначальной, были больше известны, как 'поминальнички'. На прощание в Храм женщины, обычно, приносили именно их - считалось, что пара 'поминальничков' символизирует, что в даже в посмертии Праматерь не оставляет своих детей в одиночестве. Наши с Мией пустые руки оправдывало только то, что мы еще не успели узнать, где в Таншере можно найти эти цветы. 'Поминальнички' не сажали в палисадниках и на клумбах, их вообще тщательно выпалывали из суеверного страха, что они быстро пригодятся по назначению в том доме, рядом с которым растут. Я снова принялась разглядывать Храм, его внутреннее убранство, Юстимию в парадном облачении, нашла взглядом и улыбнулась, как старой знакомой Марте, успевшей вернуться в храм и переодеться в новенький, синий наряд. Я даже поймала взгляд Сони, что сидела сейчас возле тела Найны в кресле, за спинкой которого возвышался Сайгон. В общем, я разглядывала все вокруг, обращала внимание на каждую незначительную мелочь, чтобы только не смотреть туда, куда посмотреть хотелось более всего - на Эдварда. Я позволила себе только один быстрый взгляд, когда поднималась с колен, и пожалела об этом: Эдвард стоял с тем самым ровным выражением лица, которое является отличительной особенностью воинов. По нему было совершенно невозможно понять, что он чувствует в этот момент: скорбит ли он об утрате или радуется нежданно выпавшей свободе. Мне хотелось бы понять, что он сейчас чувствует: может, вину перед Найной за их несложившуюся совместную жизнь? Или облегчение от того, что ему больше не придется стыдиться выходок той, что была его женой? И стыдился ли он их, или они были ему безразличны?
  Мия была верна своим словам, и из Храма мы выскочили на хорошей такой, крейсерской скорости. И только за богато украшенными воротами я поняла, что все это время с напряжением ждала, что кто-нибудь из Дочерей Храма или даже сама Праматерь Керима обличающе укажет на меня пальцем испросит: 'Как она смеет быть здесь?' Но никто в Храме даже не обратил на меня внимание, и теперь я чувствовала облегчение и растерянность, не зная, что и думать. В одном я могла поклясться всем самым дорогим для меня: я никогда не хотела смерти Найны, и даже в мыслях никогда не смела представлять себя на её месте.
  Длинный гудок (больше похожий то ли на стон, то ли на выдох), сообщающий, что ворота Храма закрылись, завершая прощание с умершей, застал нас уже в общинном доме. Второй, я знала, раздастся утром, на рассвете, когда Найну предадут земле. Я думала, что по иронии судьбы Найна наконец-то получила то, к чему стремилась всю свою жизнь: уважение и почтение к её статусу. Её хоронили так, как должно хоронить жену главы рода, со всеми положенными почестями. Жаль, что оценить это она уже была не в состоянии.
  
  
Глава 9.
  
  Через пару дней Мия, наконец, перестала дуться на Брендона, и стала возвращаться в нашу комнату все позже, с припухшими губами и мечтательным взглядом, а однажды и вовсе вернулась только под утро, чтобы наскоро покидать в сумку самые необходимые вещи вроде щетки для волос или новенького комплекта кружевного белья. Я была искренне рада и за подругу, и за Брендона, чья куртка с брачными бусинами на несколько дней стала самой обсуждаемой новостью, породив новую волну повышенного внимания к 'свободным' невестам. От ждущих воинских взглядов становилось не по себе, и на пару дней жизнь в крыле невест замерла - девушки старались не покидать свои комнаты без особой необходимости. Все это я отмечала краем сознания, сосредоточившись на том, что считала действительно важным. Я пыталась поговорить со Старшей Дочерью.
  
  Неожиданно для меня оказалось, что поймать Юстимию для разговора (особенно если она этого не хочет) весьма нетривиальная задача: храмовница была везде и в то же время нигде конкретно. Мне сообщали, что я опоздала буквально на пять минут; либо выяснялось, что пока я поднималась наверх, она спустилась по другой лестнице; или я узнавала, что неотложные дела задержали её, но она обязательно будет чуть позже. Я даже пару раз просила воинов отвезти меня в Храм, но и ранним утром, и поздним вечером Юстимии там не оказывалось. Потеряв всякое терпение, я целый день просидела в коридоре Общинного дома, зная, что у Старшей дочери назначена важная встреча, но та была неуловима.
  
  Признавшись себе, что этот раунд остался за храмовницей, я прекратила свои бесплодные попытки официально встретиться с Юстимией и решила делать вид, что смирилась с неудачей. Для этого требовалось совсем немного: приветливо улыбаться, принимать знаки внимания воинов и не отказываться от приглашения на прогулку в машине или от полета на флайбусе. В общем, мне предстояло играть роль невесты, отбросившей всякие сомнения и решившей выполнить свой долг перед родом, и играть её убедительно. Но чем больше я думала об этом, тем больше я начинала ненавидеть себя за то, что собираюсь использовать ничего не подозревающих воинов точно так же, как это делала Ники.
  
  Впрочем, был и еще один вариант. Там, дома, отец любил повторять Дафу, у которого не всегда хватало терпения, что удача любит настойчивых. Брат же в ответ неизменно возражал, что все недостатки это продолжения достоинств. Теперь я убедилась, что они оба правы. А еще я впервые испытывала что-то вроде благодарности к матери и Ники, благодаря которым я научилась становиться невидимкой в собственном доме, ловко ускользая от чужого внимания. Кто бы мог подумать, что ненавидимые и презираемые мной привычки, от которых я так страстно пыталась избавиться, покинув родительский дом, окажутся мне подспорьем? Я снова стала незаметной тенью - это оказалось не очень просто сделать в доме, полном молодых мужчин, но у меня был богатый опыт длинною во всю мою жизнь.
  А потом Праматерь словно решила подыграть мне: в конце недели Юстимия перебралась в Общинный дом. Воины говорили, что Эдварду пришлось срочно уехать по каким-то важным воинским делам, поэтому Юстимия, неожиданно для всех, приняла на себя заботу об интересах рода. Я же продолжала притворяться невидимкой, потихоньку разведывая дальние коридоры и переходы, куда невесты обычно не заходили. Я была уверена, что рано или поздно именно там я сумею поймать Старшую Дочь. Храмовницам и женатым воинам, с которыми мне доводилось сталкиваться во время моих прогулок, я, вздыхая, вполне искренне рассказывала, как тяготит меня постоянное внимание женихов. 'Хочется куда-нибудь спрятаться', - обычно заканчивала я рассказ. Дочери Храма жалели меня, воины же больше сочувствовали парням, вынужденным бороться за внимание невест, но и тем и другим после моего прочувствованного рассказа не приходило в голову возвращать меня к остальным невестам.
  
  И снова Праматерь была ко мне милостива: встреча с Юстимией случилась раньше, чем я даже могла надеяться, и произошла она абсолютно случайно. В первый момент, глядя на фигуру в черном жреческом одеянии, появившуюся из-за поворота в одном из дальних, нежилых коридоров, я не поверила своим глазам. Храмовница тоже заметила меня и даже сбавила шаг, словно раздумывая, не повернуть ли назад, но потом решительно зашагала мне навстречу.
  - Опять ты? - Услышала я вместо приветствия. - Все еще надеешься убедить меня в необходимости твоего служения Храму?
  Голос у Юстимии был не злым, скорее усталым, да и выглядела она не так, как обычно. Несмотря на пасмурную серость за окнами и царящий полумрак, я сумела разглядеть и синяки под глазами, и резко проступившие морщины.
  Храмовница прошла мимо меня, не останавливаясь, и я едва смогла её догнать.
  - Ну, что ты скажешь мне такого, чего я не услышала раньше?
  - А что я должна сказать, чтобы Вы наконец-то поверили в серьезность моих намерений? - Решила уточнить я.
  Юстимия остановилась так резко, что я по инерции пробежала еще несколько шагов.
  - Что ты должна сказать? - Юстимия задумчиво тронула пальцами губы. - Например, ты можешь попытаться меня убедить, что твое решение принято не от отчаяния, а в сердце твоем нет места для иной любви, кроме любви к Праматери. Но мы обе знаем, что это будет неправдой. Ведь так, девочка?
  Я почувствовала, как от стыда запылали уши.
  - Значит, я права. - Юстимия с мягкой усмешкой покачала головой. - Почему бы вместо того, чтобы гоняться за мной с настойчивостью, достойной лучшего применения, тебе просто не отнести ему бусины?
  - Я... Я не могу. - Наконец обреченно выдавила я из себя. Врать Старшей Дочери здесь и сейчас мне не хотелось, но и признаваться в собственных чувствах было мучительно. - Он - вдовец.
  Кажется, мне удалось по-настоящему удивить храмовницу. В обычной жизни немногочисленные вдовцы (не зависимо от того, были ли они воинами) совсем не стремились создавать новую семью, предпочитая жизнь в одиночестве. Исключений, вроде мастера Теда, за которого сватали Ники, были единицы: даже если на руках у отца оставались малолетние дети, то он либо справлялся сам, либо вверял заботу о детях дочерям Храма. Храм же, в свою очередь, не вмешивался в личную жизнь вдовцов, уже однажды выполнивших свой долг перед родом и Праматерью.
  Теперь, когда самое страшное было сказано, я почувствовала острую потребность рассказать все. И о том, какой пьянящий восторг испытала в ночь, когда хоронили Найну, и какое горькое, отрезвляющее похмелье случилось у меня утром. Мне хотелось кричать о том, что я все понимаю - он старше меня почти втрое, а видел и пережил в разы больше, и ему совершенно не нужна ни дочь мастера из заштатного поселка, ни её чувства и бусины. Лишь праматерь ведает, чего бы я могла наговорить Юстимии, если бы нас не прервали. Эмиль, сын Камаля, внезапно появившийся в коридоре черной тенью, напугал нас обоих.
  - Юс, почему так долго? - Рыкнул он на храмовницу, полностью проигнорировав меня. И, развернувшись, заторопился обратно, буркнув через плечо, - быстрее, краст тебя пожри! Все плохо, и становится только хуже!
  Юстимия тут же бросилась за ним, разом позабыв и про меня, и про наш разговор. Я стояла, растерянно глядя за тем, как храмовница и воин удаляются в сумрак наполняющий коридор, а потом почувствовала, что закипаю. Все мои усилия, дни и часы ожидания - все оказалось напрасно! Юстимия просто отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи. Отмахнулась - и забыла!
  - Но... Как же так?! - Услышала я свой собственный голос.
  
  Наверное, часть меня прежней - нерешительная, старающаяся избегать любых конфликтов, - осталась в родительском доме, потому что я сжала кулаки и без раздумий кинулась за Старшей Дочерью следом.
  Я скорее угадывала, чем действительно видела, куда бегу, поэтому, завернув за угол, растерялась: за углом оказался тупик, погруженный в темноту. Окон в нем не было, а слабого вечернего сумеречного света из коридора было явно недостаточно. Храмовницы и воина нигде не было, казалось, что они просто исчезли, растворились в воздухе. И снова, вместо того чтобы сдаться и отступить, я решительно шагнула в темноту. Подождав, пока привыкнут глаза, я осторожно двинулась вдоль стены, на всякий случай, ведя по ней рукой, поэтому хорошо замаскированную секретную дверь в стене я скорее нащупала, чем сумела увидеть.
  К моему удивлению, от легкого толчка дверь медленно и бесшумно отъехала куда-то в сторону, а мне в глаза ударил яркий свет, так что я невольно отпрянула, прикрыв глаза рукой. Вместе со светом 'включились' и звуки: тиканье и попискивание каких-то приборов, позвякивание металла, негромкий голос Юстимии, отдававший короткие, отрывистые указание, и односложные ответы, судя по всему, Эмиля. Я убрала руку и вгляделась в открывшуюся картину. Небольшая комната с белоснежными стенами и плиточным полом, множество мониторов, приборов и проводов, развешанных на разных уровнях, и многофункциональная кровать, видневшаяся из-за спин воина и храмовницы, наряженных в голубые одноразовые халаты с завязками на спинах, не оставляла простора для воображения. Это была медицинская палата, такая же, какие есть во всех Храмах. И, судя по тому, что делала Юстимия, сейчас она использовалась по своему прямому назначению.
   Я, вопреки здравому смыслу, который просто кричал о том, что надо уйти, пока меня не заметили, перешагнула порог палаты. Шаг за шагом я подобралась достаточно близко для того, чтобы увидеть между фигурами Старшей Дочери и Эмиля их пациента.
  
  Кажется, я не смогла сдержать вскрика, хотя зажала рот двумя руками - на кровати лежал Эдвард. Обнаженное тело главы рода, стыдливо прикрытое простыней, было привязано к кровати. Обычно смуглая кожа воина сейчас казалась непривычно бледной, грудь и руки облепили многочисленные датчики, провода которых, казалось, образовали паутину, в которой безнадежно запутался этот сильный мужчина.
  Я тут же отвела взгляд: вряд ли главу рода порадует тот факт, что я видела его беспомощным, да еще и в таком виде.
  - Эмиль, ты забыл запереть дверь, - констатировала Юстимия.
  - Не до того было, - дернул плечом Эмиль, сын Камаля, словно отмахиваясь от назойливой мухи. - Ты же сама видела...
  - Праматерь, какие же вы, мужчины, нежные, - фыркнула храмовница, и в комнате снова повисла тишина.
  Я стояла, не в силах отвести взгляда от запрокинутой головы Эдварда, подмечая и испарину, выступившую на лбу, и прилипшую к виску прядь, и темные круги под глазами, и будто заострившиеся черты. Про меня будто бы забыли, и я старалась ни жестом, ни звуком не привлекать к себе внимание. Краем глаза я видела, что Юстимия с Эмилем продолжают свою работу.
  Когда храмовница отошла от кровати, запястьем утирая пот со лба и стягивая на ходу перчатки и халат, я поняла, что от неудобной позы и неподвижности у меня свело все мышцы. Эмиль, неожиданно для меня, нагнулся над неподвижным Эдвардом, расправляя укрывающую его простыню, а потом осторожно сжал пальцы безвольно повисшей руки. Я почувствовала неловкость, словно увидела что-то, не предназначенное для моих глаз.
  Отвернувшись, я попыталась собраться с мыслями, но под пристальным взглядом Старшей Дочери это оказалось не так-то просто. Сейчас, в этой комнате, казавшаяся мне такой правильной мысль о том, что мне надо обязательно догнать Юстимию, чтобы закончить разговор, казалась удивительно глупой и по-детски самонадеянной.
  - Эмиль? - Тихонько позвала храмовница, и, не дождавшись ответа, повторила громче. - Эмиль! Ты не мог бы прогуляться немного? Нам тут надо поговорить о своем, о девичьем.
  
  Дождавшись, когда за хмурым воином закрылась дверь, Юстимия методично щелкнула замками, и только после этого прошла в противоположный от кровати угол комнаты, где оказался шкаф, из которого храмовница выудила два стула. Устроившись на одном из них, она жестом пригласила меня присаживаться на второй. Мы помолчали.
  - Ну, давай, - Юстимия усталым движением потерла лицо руками. - Спрашивай. Я же знаю, что твоя голова буквально раскалывается от возникших вопросов.
  Я повторила её жест, словно надеясь, что проснусь, и, наконец, решилась.
  - Что с ним? - я кивнула на Эдварда. - Он же уехал, так почему он тут? Что-то случилось?
  Юстимия задумалась, собираясь с мыслями.
  - Он поправится? - Вырвалось у меня неожиданно обиженным, детским голосом. Так я требовала у отца пообещать мне 'быть всегда', когда узнала от него, что люди смертны.
  - Поправится, - вздохнула Старшая Дочь. Она как будто съежилась и стала меньше ростом, как надувные фигуры, украшающие детские аттракционы, под конец ярмарки. - Со временем. Что же касается остальных твоих вопросов... Что ты знаешь об 'откатах'?
  - Откатах? - Переспросила я. Это слово мне ничего не говорило, хотя в Храме я была одной из лучших учениц.
  - Их еще называют 'размыканием вдовства', 'вдовым горем' или 'горькими днями'...
  - Это оно? - Ахнула я. - Но почему здесь... и так?
  
  Про 'размыкание вдовства' храмовницы всегда рассказывали крайне неохотно, отделываясь общими словами и информацией, известной даже младенцам. Что происходит за стенами Храма достоверно не знал никто: вдовцы были на удивление немногословны. А вот слухов и домыслов вокруг этого ритуала ходило великое множество. Считалось, что чем сильнее были чувства между супругами, тем дольше придется оставаться вдовцу под присмотром Дочерей Храма. Говорили, что пришедшего в Храм мужчину запирают в особую комнату, стены которой обиты войлоком, чтобы он ненароком не причинил себе вред. Мне доводилось слышать и совершенно неправдоподобные версии, вроде того, что в Храме безутешному вдовцу заменяют страдающее сердце на новое, которое как раз для таких случаев хранится в Храме в специальной стеклянной банке. Непременным пунктом программы любых девичников были истории о вдовцах, любовь которых была так сильна, а горе так велико, что ворота Храма закрывались за ними навсегда. Нам, подросткам, и ритуал, окутанный тайной, и эти трагические истории казались одновременно печальными и красивыми. Помню, когда у зеленщика из нашего поселка умерла жена, то мы с подружками, с замиранием сердца ждали его возвращения из Храма. Мы ожидали увидеть что-то необыкновенное! Увы, старенький зеленщик нас совершенно разочаровал - в его облике не добавилось ни трагичности, ни романтики. Из Храма вернулся прежний немногословный старик с выцветшими глазами, который тут же принялся за хлопоты в своей лавке.
  
  - Значит, как и все, - резюмировала Юстимия, прерывая затянувшееся молчание. - Вроде бы что-то знаешь, но на самом деле не знаешь ничего.
  Старшая Дочь подобралась, расправила плечи, и хорошо поставленным, 'жреческим', голосом принялась цитировать давно заученный текст:
  - Великая Праматерь наша в милосердии своем решила, что если мужчина не смог уберечь доверившуюся ему женщину, то он остается жить, но смывает тяжесть потери с души своей очистительной болью. Вместе с болью из его души уходит и чувство вины, и горечь от потери близкого человека, так что к концу ритуала из Храма выходит переродившийся человек.
  - Но почему он не в Храме? - Осмелилась подать голос я.
  Юстимия неожиданно издала звук, больше всего напоминающий то ли фырканье, то ли сдавленный смешок.
  - Потому, что это Эд, - ответила Юстимия уже своим, обычным голосом так, как будто это все объясняло. - Боюсь, что даже если бы мы принесли в Храм его мертвое тело, он бы нашел способ встать и выйти обратно за порог.
  Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.
  - О, кажется я шокировала тебя! - Храмовница дотянулась, и потрепала меня по плечу. - Не бери в голову. У меня было несколько отвратительных дней, и сарказм - это единственное, что помогает мне все еще оставаться в строю. К сожалению, Эдвард уже давно и небезосновательно не доверяет Храму. А еще он ужасно упрям - впрочем, это у них семейное... Так вот, Эдвард ужасно упрям, и вместо того, чтобы попросить помощи у Храма, он до последнего делал вид, что с ним ничего не происходит. Ровно до тех пор, пока не потерял сознание в собственном кабинете. Мы с Эмилем решили, что нести его в Храм... нецелесообразно, так что пришлось расконсервировать старую медицинскую комнату. В итоге, из-за чьего-то глупого упрямства проблема, с которой легко можно было справиться в зародыше, приобрела вид необъятной... глыбы.
  Мне показалось, что Юстимия с трудом удержалась от совсем другого слова.
  - И вот теперь мы имеем то, что имеем, - Юстимия кивнула мне за спину, туда, где лежал Эдвард. - Я-то тоже хороша, понадеялась на то, что организм его все эти Праматеревы штуки переварит и не заметит. Котовый род всегда подобным отличался, вон, хоть на Сая посмотреть... Надо было Эда все-таки в Храм тащить - хоть чучелком, хоть тушкой.
  
  Я молчала, переваривая услышанное. Храмовнице я поверила сразу и безоговорочно - знаете, есть такая информация, услышав которую ты понимаешь, что это правда, особенно когда эта правду не слишком приятно услышать.
  - Ты, наверное, сейчас пытаешься понять, почему я с тобой откровенничаю? - Улыбка у Старшей Дочери вышла кривоватой.
  - Вовсе нет, - я отрицательно покачала головой. - Просто жду, пока вы сами мне об этом расскажете. Вы ведь расскажете?
  - Действительно, умная девочка. - Юстимия вздохнула. - Возможно, из тебя и правда вышла бы толковая жрица. Нет-нет, не начинай сначала, мое решение останется неизменным, и ты сама знаешь почему. Хотя раз уж ты так рвалась служить Праматери, а у нас с Эмилем нет другого выхода... Вернее не то, чтобы нет, мы как раз говорили об этом утром... И ему, и мне надо когда-нибудь спать и заниматься неотложными делами, пока Эд не придет в себя настолько, чтобы снова взять на себя свои обязанности. Эта выдумка с отъездом шита белыми нитками - и Храм, и Старейшины знают, что на самом деле происходит с главной рода Песчаных Котов. Можно было бы привлечь к помощи дочерей Храма, можно было бы кого-нибудь из Старейшин рода, но... но... Праматерь решила это за нас - ты уже увязла в этой тайне по самую маковку.
  - И что мне надо делать? - Я, как утопающий за соломинку, уцепилась за оговорку Старшей Дочери, и сейчас была готова, кажется, на что угодно. Кроме, пожалуй, того, что сказала Юстимия.
  - Дежурить у постели Эдварда.
  - Простите... что? - Я решила, что ослышалась.
  - Сидеть у постели Эдварда, когда мы с Эмилем отсутствуем. Тебе не придется ворочать его, перестилать постель или выносить утку. Я верю, верю, что ты смогла бы делать и это, но давай пощадим его воинскую гордость. Медицинские манипуляции, уж прости, тебе тоже никто не доверит. Тебе просто надо будет быть рядом.
  - И это все? - Я была несколько обескуражена. Со слов Юстимии показалось, что мне предстоит сделать что-то более важное, чем просто сидеть рядом с постелью больного.
  - Не совсем, - вздохнула Юстимия. - Твоя задача следить за тем, чтобы он не причинил себе вред. Если вдруг начнется что-то необычное, то вызывай меня - тут тревожная кнопка, видишь? Мне, конечно, данные на бук и так поступают, да и я, и Эмиль время от времени будем заглядывать, но все-таки, нам всем будет спокойней, если ты будешь за ним приглядывать.
  
  Храмовница легко поднялась на ноги и прошла к кровати, поманив меня за собой.
  - Вот еще, на крайний случай. - Крышка одного из ящиков отъехала, открывая лежащий внутри инъектор. - Судя по твоему личному делу, пользоваться этой штукой ты умеешь. Дозу в плечо - и дожидаться нашего прихода.
  Дождавшись моего кивка, Юстимия потребовала повторить выданные мне инструкции, после чего осенила меня знаком Праматери, велела запереться и словно растворилась в темноте коридора. Я ожидала, что ей на смену вернется Эмиль, но, безрезультатно подождав у открытой двери, закрыла её и заперла на все замки. Ни о каком специальном сигнале со мной не условились, из чего я сделала вывод, что у храмовницы и воина были свои ключи.
  
  Так началось мое дежурство. Несколько десятков раз измерив шагами расстояние от стены до стены я сдалась, и подтащив один из стульев, устроилась у кровати главы рода. 'Как в какой-нибудь старой легенде', - думалось мне отвлеченно. - 'Раненый воин и прекраснодушная дева у его постели' . Шум от работающих приборов стал вполне привычным для слуха, грудь Эдварда равномерно поднималась и опускалась при дыхании, и я почувствовала, как напряжение последних дней отпускает меня.
  
  
Глава 10.
  
  Сначала я старалась не смотреть на бесчувственного Эдварда и с преувеличенным вниманием изучала обстановку медицинской комнаты. Но взгляд против моей воли раз за разом возвращался к человеку, распростертому на кровати, и в какой-то момент я сдалась. А потом внезапно поняла, как мне повезло - сейчас, в этой комнатке, мне можно не таиться. У меня было полное право находиться рядом с любимым мужчиной, быть рядом с ним на вполне законных основаниях - по прямому указанию Старшей Дочери Храма.
  Я передвинула стул поближе и устроилась у изголовья, впервые без стыда или страха разоблачения разглядывая любимое лицо. Понимая, что другого случая может и не представиться я старалась запомнить все до мельчайших деталей - морщины, прочертившие лоб и тронувшие уголки глаз, густые брови, которые при ближайшем рассмотрении 'заползали' на виски, нос с горбинкой от старого перелома, пересохшие, обветренные губы, острый подбородок, и пробивающуюся, неожиданно седую, щетину на запавших щеках. Эдвард, несмотря ни на что, не казался старым, а ведь, судя по Сайгону, чуть не ушедшему Путем прерванных линий, он был старше моего отца. Даже сейчас, в болезни, Эдвард был красив, только красота его была не броской и яркой, как у того же Миста, а зрелой, увидеть которую можно было только хорошо приглядевшись. Он был словно пламя, дремлющее под слоем угля и пепла - казалось бы, смирившееся и усталое, но вспыхивающее с новой силой, если его потревожить. Я, смущаясь собственного интереса и не в силах противостоять ему, смотрела и никак не могла насмотреться. Мне мучительно, до покалывания в кончиках пальцев, хотелось прикоснуться к Эдварду, провести пальцами по его лицу, прижать ладонь к обнаженной груди - пришлось даже сжать руки в кулаки, чтобы избавиться от искушения.
  
  Я могла бы сидеть и смотреть на него вечно, но у Праматери оказались другие планы. Эдвард, безмятежно лежавший все это время, зашевелился, задергавшись в удерживающих его фиксаторах. Глаза его были закрыты, и, кажется, он не слишком хорошо понимал, что делает, потому что не издавая ни звука сражался со сдерживающими его вязками, пытаясь освободиться. Смотреть на это молчаливую борьбу было мучительно, и я не выдержала. Я говорила все время, пока освобождала главу рода от удерживающих его пут - просила потерпеть, объясняла, что делаю, и обещала, что обязательно ему помогу. Эдвард словно бы слышал и понимал меня, по крайней мере, он перестал метаться по кровати и мешать мне. Однако, я недооценила его стремление к свободе. Стоило мне ненадолго отвлечься, как Эдвард сел на кровати и с совершенно пустым взглядом принялся избавляться от проводов, опутавших его Я совершенно растерялась и попыталась заставить воина лечь обратно - увы, безрезультатно. Мне даже показалось, что проще было бы сдвинуть с места воинский автобус.
  
  - Что тут происходит? - Юстимия появилась как нельзя кстати, и, опытным взглядом оценив обстановку, стала действовать.
  Блеснул инъектор, и я услышала тихий щелчок. Эдвард вздрогнул, прекратил борьбу с приборами и повернулся в сторону храмовницы, словно присматриваясь к ней.
  - А теперь мы ляжем обратно, вот так, потихонечку. - Юстимия, уговаривая главу рода, как маленького ребенка, ловко, несколькими движениями, заставила воина лечь обратно и привычными движениями начала избавлять его от чудом оставшихся проводов и датчиков.
  - Ну, а ты чем думала, когда его отвязывала? - В голосе Старшей Дочери, к моему удивлению, не было ни гнева, ни недовольства. Она как будто ворчала - беззлобно, и по привычке. - А если бы я не пришла, ты бы что делала?
  - Не знаю. - Пришлось сознаться мне.
  - Честная девочка, - хмыкнула храмовница. - Честная, но глупая.
  - Ему же было неудобно! Он пытался освободиться. - Наконец собралась с мыслями я. - Вы же мне сами велели следить, чтобы он не причинил себе вреда... Вот я и...
  Юстимия закончила свою работу и отошла от безучастного Эдварда, глаза которого снова были закрыты.
  - И что теперь? Вы его снова... привяжете? - Меня передернуло от этой мысли.
  Юстимия отрицательно покачала головой, и тут же, для ясности, ответила вслух:
  - Нет, теперь уже не нужно. Кризис прошел.
  Я перевела взгляд на мужчину, лицо которого успела так хорошо изучить за сегодняшний вечер. Его глаза были закрыты, грудь снова мерно вздымалась в такт дыханию, и весь он казался умиротворенным и расслабленным.
  - Если хочешь - иди к себе в комнату, - неожиданно предложила храмовница. - Я могу тебя подменить. Правда, думаю, вряд ли до утра что-то изменится...
  - Я останусь! - Не дожидаясь конца фразы выпалила я, и смутилась под чуть насмешливым взглядом Юстимии.
  Храмовница кивнула и, осенив меня знаком Праматери, вышла из комнаты, заперев дверь снаружи. Я же снова устроилась на стуле рядом с кроватью - радость от того, что Эдвард пошел на поправку, была щедро приправлена отчаянием. Везение закончилось: когда наступит утро, меня вежливо поблагодарят за помощь и отправят обратно, к невестам, так что я больше не смогу быть так близко к любимому. Думать об этом было неприятно - хотелось, чтобы остаток ночи, отпущенной мне наедине с Эдвардом, ничего не омрачало. Я подвинулась ближе и несмело взяла воина за руку - его широкая, теплая ладонь на моей ладони казалась просто огромной. Выждав немного и убедившись, что Эдвард все так же безмятежно спит, я осторожно прижала его ладонь к своей щеке. Можно было бы просто закрыть глаза, и представить, что он сделал это сам, по своей воле, но я не привыкла лгать себе. Я сидела, боясь пошевелиться и запоминая мельчайшие оттенки ощущений, зная, что потом, долгими одинокими ночами, буду перебирать эти драгоценные воспоминания. По моему лицу безостановочно текли слезы, но я была не в силах оторваться от Эдварда, чтобы вытереть их или отойти умыться. Наконец мне удалось отпустить его руку и вытереть зареванное лицо прямо рукавом платья, за что моя мать, увидь она это, обязательно устроила бы мне выволочку. Потом я долго умывалась над маленькой раковиной ледяной водой, от которой сводило пальцы, надеясь скрыть последствия такого слезоразлива и прийти в себя, но добилась только того, что меня начало знобить от холода. Я снова прижалась щекой к горячей ладони Эдварда, чувствуя, как уходит холод и на меня снисходит покой и умиротворение. Последнее, что я помню, была мысль: 'Как бы теперь не заснуть'.
  Я проснулась с ощущением счастья, которое переполняло меня. В детстве так частенько бывало перед большими Храмовыми праздниками или ярмаркой: стоило мне только открыть глаза, как все вокруг - и скудная обстановка моей комнаты, и небо за окном, и даже солнечные пятна на полу казались мне волшебными. Жаль, правда, что чем старше я становилась, тем все реже и реже сказка возвращалась в мою жизнь.
  Наверное, увидев Эдварда, склонившегося надо мной, мне следовало удивиться или испугаться, но это показалось мне таким уместным, таким ... правильным, что я просто улыбнулась ему - широко и радостно. Его лицо, впервые лишенное привычной воинской невозмутимой маски, отразило целую гамму чувств. А потом я снова закрыла глаза, потому что глава рода придвинулся ближе и поцеловал меня. Мне показалось, что я шагнула с обрыва - несколько секунд невесомости, от которой сладко замерло сердце, а потом падение, которое невозможно остановить и которому невозможно противиться. Горячие мужские ладони забравшиеся под одежду, жадные поцелуи, мои пальцы, сражающиеся с застежками на платье - иногда мне казалось, что я смотрю на происходящее со стороны, чтобы тут же оказаться в гуще событий. Наверное, я бы сумела опомниться и смогла бы уйти. Наверное. Но не тогда, когда любимый мужчина смотрит на тебя с надеждой, и, пересиливая себя, просит неожиданно охрипшим голосом: 'Пожалуйста...' Я сама, своими руками притянула его к себе, обхватив его шею и плечи, не до конца сознавая, что последует за этим.
  Тяжесть чужого тела, рваное, сбившееся дыхание, запрокинутая голова, закрытые глаза и напряженное лицо - я смотрела и не могла насмотреться. Мне было почти все равно, что творится с моим собственным телом - я смотрела на человека, которого люблю, и не хотела упустить ни мгновенья нашей близости. Боль была неожиданной - хоть я и знала о том, что так, скорей всего, будет, но к этому оказалось невозможно подготовиться. Вскрик сорвался с губ сам. Эдвард раскрыл глаза и ошарашенно всмотрелся в мое лицо, чтобы тут же осторожно сцеловать выступившие словно сами собой слезы. 'Глупая, храбрая девочка', - зашептал он мне, прижавшись щекой к щеке, и щекотно обдавая ухо горячим дыханием, - а дальше я не могла разобрать слов, только интонации - успокаивающие и ласковые. Горячее мужское тело прижималось ко мне все сильней, волосы Эдварда змеились под моими пальцами, падали с его плеча и мне и ему на лица, пока Эд, раздраженно мотнув головой, не отбросил их за спину. Я почувствовала, как напряглись мышцы под моими пальцами, по телу Эда прошла дрожь, и он, длинно выдохнув, обмяк, навалившись на меня всем телом и уткнувшись лицом мне в шею.
  - Ну как тут наш ... - Голос Юстимии был подобен грому среди ясного неба.
  В комнате повисла зловещая пауза. Храмовница молчала, я затаила дыхание, Эд же, вскинувший голову при первых звуках чужого голоса, плавно переместился так, чтобы закрыть меня своим телом от взгляда Старшей Дочери. Молчание затягивалось.
  - Вижу, оклемался, - ядовито резюмировала храмовница. - Все органы работают нормально, но мозг еще не включился. Ладно, голубки. Приводите себя в порядок.
  Шаги Юстимии прошелестели в сторону двери.
  - Праматерь, ну за что мне все это?! - Пробурчала Старшая Дочь, закрывая за собой дверь.
  
  Дверь щелкнула, закрываясь, и Эдвард тут же одним движением сел на край кровати, повернувшись ко мне спиной. Я, поняв, что на мне нет никакой одежды, вспыхнула, подтянула колени к груди и попыталась укрыться скомканной простыней, обнаружившейся подо мной. Больше всего мне хотелось одного - провалиться сквозь землю, так, чтобы оказаться далеко-далеко от этой комнаты. Эдвард, казалось, не обращал на меня внимания, и я решилась. Как можно тише сползла с кровати, натянула на себя платье и брюки, рассовав белье по карманам, и осторожно стала красться к двери. Весь этот недолгий путь к выходу я изо всех сил молила Праматерь, чтобы Юстимия не заперла за собой дверь - сидеть в ожидании храмовницы один на один с главной рода было бы невыносимо. Праматерь и Юстимия оказались ко мне благосклонны. Однако когда я взялась за ручку двери, то неожиданно услышала за спиной встревоженный голос Эдварда:
  - Хлоя? Куда ты, девочка?! Постой!
  Но меня было уже не установить. Я припустила по коридорам так, как будто за мной гналась стая гулей из Мииных историй, не меньше. Ворвавшись в свою комнату я заперлась на все замки и прижавшись спиной к двери медленно сползла по ней на пол, чтобы не то заплакать, не то засмеяться.
  - И ради чего? - Билась в моей голове мысль. - Ради чего моя мать рискнула всем - положением, семьей, любовью отца? Видимо, я никогда её не пойму.
  
  Не знаю, сколько времени я проплакала - слезы текли словно сами по себе и никак не желали останавливаться. Они смешивались со струями теплой воды в душе, капали на обнаруженный в комнате поднос с нехитрым завтраком, стекали по щекам на платье, оставляя мокрые пятна. Наплакавшись до распухшего носа и рези в глазах, я поступила также, как и всегда в моменты душевных потрясений - отправилась в Храм. Хью, с радостью согласившийся отвезти меня туда, оправдывал свое прозвище промолчав всю дорогу, лишь косился время от времени в мою сторону. Я была признательна ему за это молчанье. Когда же я открыла дверцу машины, он неожиданно повернулся ко мне и положил свою ручищу мне на запястье.
  - Ты это... Если тебя кто обидел... - Голос его звучал угрожающе.
  Я накрыла его огромную руку своей и вымученно улыбнулась, чувствуя, как глаза, в который раз за день наполняются влагой.
  - Спасибо Хьюго, - я была искренне благодарна этому великану, который готов был безо всяких раздумий встать на мою защиту от кого бы то ни было. - Все хорошо. Меня никто не обижал...
  И мысленно добавила: 'Я сама себя обидела'.
  Хью в ответ только глубоко вздохнул и с сомнением покачал головой.
  Я же выбралась из машины, и, дождавшись, когда Молчун отъедет на достаточное расстояние, пошла к Храму, борясь с желанием развернуться и убежать. Из моей груди сам собою вырвался нервный смешок: и в этот раз я собиралась переступить порог храмового дома без должной благости и умиротворения в душе.
  
  В привычном полумраке молельного зала я забилась в укромный угол и постаралась снова стать незаметной - впервые за последние дни мне совершенно не хотелось встречи со Старшей дочерью храма. Я была уверенна, что больше прятаться от меня Юстимия не станет. И словно бы в ответ на мысли о жрице в молельный зал вошли двое. Мне казалось, что такое может произойти лишь в безыскусных сериалах, что так любила смотреть по утрам моя мать. Сериальным героям никогда не удавалось поговорить между собой так, чтобы никто не подслушал их тайны. Однако двое, идущие сейчас по центральному проходу, продолжали спор, абсолютно не замечая, что у их разговора есть случайный свидетель. Услышав начало разговора я забилась в свое укрытие и стала горячо молиться Праматери о том, чтобы меня не заметили.
  - Ты должен понимать, что на её месте вполне могла бы оказаться любая другая женщина. - Голос у Юстимии был таким, словно она в десятый раз объясняла очевидные вещи нерадивому ученику.
  - Даже ты? - Голос Эдварда был спокойным, даже скучающим.
  - О Праматерь! - Юстимия длинно вздохнула. - Во-первых, в отличие от неё я не влюблена в тебя словно кошка.
  Воин споткнулся и замер, храмовница выжидающе остановилась рядом. Повисла долгая пауза, которую прервал Эд:
  - А во-вторых? - Глава рода устремился дальше.
  - А во-вторых, я слишком давно тебя знаю, чтобы пресечь на корню твои мысли в этом направлении. Так что нет, нет и нет! Даже несмотря на то, что твоя задница все еще достаточно крепка и поджара для твоего возраста.
  Глава рода снова споткнулся и помянул краста.
  - Да ты, оказывается, вовсю интересуешься воинскими задницами? - Хмыкнул он.
  - Просто это было первое что я увидела, решив навестить вдовца, чуть не отдавшего Праматери душу. - Парировала Юстимия. - Имей в виду, ты мне должен: моя жизнь никогда больше не будет прежней.
  - Праматерь, храни меня от своей жрицы, у которой проснулось чувство юмора!
  
  Я вся обратилась в слух, но Эдвард и Юстимия мало того, что отошли на приличное расстояние, так еще и говорить стали почти шепотом. Я с трудом дождалась, пока за ними закрылась массивная дверь Храма - услышанное не шло из головы и совсем не помогало успокоиться. Я не знала, чего во мне сейчас больше - смущения, гнева, облегчения или радости, эмоции бурлили внутри, выплескивались через край, и я не выдержала. Выскочив из моего убежища я подбежала к величественной статуе Праматери, и, запрокинув голову, так чтобы смотреть в лицо, традиционно скрытое в полутьме и постоянно меняющее выражение из-за пляшущих по нему отсветов редких светильников, яростно зашептала, вложив в свой вопрос всю душу:
  - Что мне делать, Великая Мать? Что же мне теперь делать?!
  Праматерь молчала, впрочем, как и всегда. Ей не было дела до глупой своей дочери, запутавшейся в собственных чувствах.
  - Ну и что мне теперь делать? - Спросила я уже не Праматерь, а, скорее, саму себя.
  - Все зависит от того, что ты хотела бы сделать. - Я, еще не до конца веря, развернулась и увидела Юстимию. Храмовница впервые смотрела на меня не как на маленькую, неразумную девочку, с легким снисхождением, а как на равную себе женщину.
  - Я не знаю. - Признание вышло жалобным.
  - Что, неужели ты больше не хочешь стать Храмовой жрицей? - В голосе Юстимии была улыбка. - Надо же... А казалась такой настойчивой.
  - Может быть вы... - Начала я с надеждой, но Юстимия, не дослушав, выставила ладонь, словно отгораживаясь, и отрицательно покачала головой.
  - Некоторые решения тебе придется принять самостоятельно. Любой совет будет бессмысленным - только ты знаешь, что у тебя тут и тут. - Рука Юстимии указала на левую сторону моей груди и на лоб. - И только ты можешь решить, что для тебя будет правильно.
  Юстимия отступила на шаг, благословила меня и уже было двинулась вглубь Храма, к двери, из которой чуть раньше они вышли с Эдвардом, когда внезапно остановилась и посмотрела на меня, слегка постукивая пальцами по нижней губе.
  - Да, - кивнула она каким-то своим мыслям. - Советы не имеют смысла. А вот знание... Знание никогда не бывает бессмысленным. Пойдем, девочка, я покажу тебе кое-что.
  Я помедлила, но потом решительно тряхнула головой и пошла за храмовницей следом. Не знаю, что на меня нашло, но я тихонько пробормотала ей в спину:
  - Надеюсь, не воинскую задницу?
  Юстимия сдавленно фыркнула.
  
  
Глава 11.
  
  Казалось бы - хорошо узнав один Храм, ты узнаешь их все. По крайней мере, сами Дочери Храма делают все, чтобы поддерживать это распространенное заблуждение - здания Храмов и внутренние помещения похожи, как близнецы, и отличаются разве что цветом, размерами и богатством отделки. Но это лишь видимость, вернее - видимая часть Храма. Настоящая же жизнь Дочерей Храма, увидеть которую доводится лишь посвященным и редким счастливчикам, спрятана от глаз любопытных глубоко внутри. Причем, чем важнее то, чем занимаются храмовницы, тем глубже под зданием Храма находятся их рабочие места. Старшая Дочь Клео любила повторять нам: 'Храм - нечто большее, чем кажется'.
  Я думала об этом, следуя за Юстимией по лабиринту родового Храма. Старшая Дочь, наверняка за столько лет выучившая наизусть паутину ходов и переходов, совершенно не задумываясь, поворачивала в нужную сторону, поднималась или спускалась по лестницам и отпирала двери специальным жреческим знаком, висевшим на цепочке с крупными звеньями у нее на шее. Когда я, немного ориентировавшаяся в подземельях поселкового Храма, окончательно запуталась и поняла, что не смогу выбраться в молельный зал самостоятельно, Юстимия довольно хмыкнула и ткнула ладонью куда-то в стену. Прямоугольный участок под её ладонью засветился зеленым, и часть стены отъехала в сторону, пропуская нас через самую обычную кладовку в весьма необычную комнату. Несколько стеклянных музейных витрин, стеллажи с книгами и многочисленные изображения в рамах разных форм и размеров, огромный овальный стол, казалось, сохранившийся со времен колонизации планеты, и, словно в противовес всему этому, пустая, белая стена. В комнату вела еще одна дверь - высокая, массивная, основательная, и я подумала, что вот так, через черный вход, спрятанный за драпировкой, сюда, наверное, почти невозможно попасть. Правда, в последнее время вокруг меня стало слишком много этого 'невозможно'.
  
  Юстимия подошла к столу и сделала мне знак садиться, я покорно устроилась в одном из кресел, которое, как и стол, казалось пришедшим из прошлого. Юстимия долго что-то искала в своем буке, потом возилась со стареньким проектором, а когда щелкнула пультом - на стене замелькали изображения. Правда, без звука.
  Обычный воинский праздник - женщины, надевшие лучшие украшения, чистенькие дети, воины в танцевальных нарядах. Я недоуменно взглянула на Юстимию, но она качнула головой, и я снова сосредоточилась на изображении на стене. Праздник неожиданно сменился воинским собранием: пожилой мужчина с резкими чертами лица, видимо - глава рода, с яростью и болью говорил что-то, отчаянно жестикулируя и потрясая кулаком. После того, как он закончил свою речь, повисла пауза, и вдруг к нему, словно нехотя, подошел один из воинов. Сказав что-то старику, воин склонил голову в поклоне, а потом, не поднимая головы, намотал на руку свои длинные волосы и собственным же ножом срезал их у самого затылка.
  Даже я, сидящая по эту сторону экрана, ахнула. Это было невозможно, невероятно, немыслимо! Я всегда считала истории про отказ от клятвы роду легендой, выдумкой, а короткую стрижку Сайгона - способом досадить отцу, и только. И вот теперь я видела, как сказка становится былью.
  Тем временем воин на экране стряхнул срезанные волосы под ноги старику и стремительно отошел куда-то в сторону. Старик обвел присутствующих тяжелым взглядом, и, сказав что-то, принялся ждать.
  Сначала паузы были долгими и мучительными - каждый раз мне казалось, что вот-вот все закончится. Но, по мере того, как росла горка волос у ног старика, паузы между появлением новых воинов становились все короче. Юстимия выключила проектор, когда воины собрались в небольшую очередь.
  - Как же это? - Спросила я у нее, не в силах найти слов, чтобы сформулировать, что именно меня волнует. - Почему?
  Юстимия же ответила в излюбленной храмовницами манере вопросом на вопрос:
  - Что ты знаешь о клане Серого Ястреба?
  Ответ сорвался с языка раньше, чем я поняла, что говорю:
  - Разве это не легенда?
  Юстимия вздохнула и закатила глаза, а я прикусила язык - ведь практически только что сама удивлялась тому, как многое из того, что я считала невозможным или в существование чего не верила, оказывалось реальнее некуда.
  - Я знаю только то, что глава рода Серого Ястреба прогневал Праматерь. Он не только потерял её милость, но и лишил весь род заступничества Храма, отчего род прекратил свое существование.
  - Своеобразная трактовка, - Юстимия слегка поморщилась и устроилась на краешке стола. - А теперь я расскажу тебе, как все было на самом деле. Последнего главу рода Ястребов, того самого, которого мы с тобой видели, звали Малик ибн Хасан, что значит - как ты, наверное, догадалась - Малик, сын Хасана. Когда-то давно, после гибели рода, воины договорились называться именно так, в память об исчезнувших Ястребах. Но слаб человек, и ненадежна его память: шли годы, сменялись поколения - и смысл размывался и ускользал. Спроси сейчас у любого воина: 'Почему вы зоветесь именно так, а не иначе?' - и он не сможет ответить. Впрочем, может оно и к лучшему, ведь забывают не только воины. Потомки же Ястребов сделали все, чтобы Ястребы стали легендой. Сама посуди, что такое легенда? Что-то не слишком реальное, эфемерное и сказочное. Есть ли смысл преследовать легенду или следить за ней? Может ли легенда восприниматься серьезным противником? Конечно же, нет. И кому придет в голову, что за маской легенды скрываются вполне реальные потомки древнего воинского рода?
  Юстимия невесело рассмеялась.
  - Так что же все-таки случилось с Ястребами? - Я почувствовала, что вот-вот запутаюсь в витиеватых фразах Старшей Дочери - смысл ускользал.
  - Храм. - Юстимия сказала это просто и обыденно. - С Ястребами случился Храм.
  Я недоуменно смотрела на Старшую Дочь, ожидая продолжения.
  - Никто достоверно не знает, что послужило причиной случившегося: поговаривают, что Малик ибн Хасан помешался от горя, потеряв своего единственного сына Аббаса ибн Малика. Говорят, что Малик ибн Хасан решил, что смерть Аббаса - это кара Всевышнего бога, которому издавна поклонялись Ястребы, за терпимость к Дочерям Храма и вере, которую они несли. Я не знаю, правда ли это, а спросить, как ты понимаешь, давно уже не у кого. Малик ибн Хасан велел разрушить все Храмы Праматери, а Дочерей её изгнал с подконтрольных Ястребам земель.
  - А Храм?
  - А что Храм? - Юстимия пожала плечами. - Дочерям Храма нечего было противопоставить воинской силе. Те из них, кто попытался вернуться, снова были изгнаны или попали в заточение. И Дочери Храма ушли с земель Серых Ястребов.
  - Ушли?! - Я не поверила своим ушам. - Как ушли? А как же...
  - Никак. - Отрезала Юстимия. Она встала, и раздраженно прошлась туда-обратно. - Что, по-твоему, должны были делать Дочери Храма? Им оставалось только ждать, и ждать пришлось не так долго. Ястребы стали терять воинов и невест - те уходили в другие роды. Молодым, в отличие от Малика ибн Хасана, было что терять, о чем мечтать и на что надеяться. Ястребы стали терять земли: их захватывали другие, молодые и сильные, роды, да и большинство жителей были не против сменить покровителей и защитников. В конце концов Малик ибн Хасан остался заперт в осажденной столице вместе воинами, оставшимися верными клятве. Столица продержалась несколько недель, и пала. Говорят, что той ночью Малик ибн Хасан сам открыл ворота воинам клана Черных Медведей, и они вошли в пустой город, в котором не осталось ни одного живого человека.
  Я потрясенно молчала - перед глазами стояла картинка пустых улиц вымершего воинского города, реалистичная до озноба. Я не хотела верить в то, что рассказала Юстимия, и не могла не поверить ей.
  - В той, давней истории не было победителей. Хотя, конечно, принято считать, что это была полная и безоговорочная победа Храма. Вон, даже историй насочиняли, приплетя божественную волю. - Юстимия снова принялась мерить шагами комнату. - Большинство же моих сестер-в-Праматери - тех, кто знает, что на самом деле произошло - считает, что это было самое сокрушительное поражение Дочерей Храма.
  Юстимия остановилась напротив и наклонилась ко мне.
  - А знаешь, о чем еще стыдливо молчат все эти истории - и назидательные храмовые, и героические воинские? - И, не дождавшись ответа, продолжила. - О женщинах. О женах воинов, что предпочли остаться и разделить судьбу своих мужчин.
  - Они... погибли? - Я с трудом смогла произнести этот вопрос, кажущийся невероятным кощунством.
  - Никто не знает. Когда в город вошли Медведи, в нем не оказалось ни одной женщины. В первые часы на это никто не обратил внимания, а когда Медведи спохватились... Малик ибн Хасан, единственный, кто мог бы пролить свет на эту тайну, уже ушел за Грань. Многие считают, что и к этому приложили лапу Медведи, но если и так - это был акт милосердия.
  - Зачем вы мне это рассказываете? - Запоздало удивилась я.
  - Ты еще не поняла? - Ответно удивилась Юстимия. - Женщина воина - это его сила и слабость. Взять, к примеру, Найну...
  Старшая Дочь внезапно прервалась на середине фразы и мягко улыбнулась куда-то мне за спину:
  - Все в порядке, Марта, девочка уже уходит. Проводи её, пожалуйста.
  Я растеряно обернулась и, действительно, увидела за спиной улыбающуюся Марту, хотя могла поклястся, что не услышала ни шагов, ни шороха одежды - так, будто храмовница возникла из воздуха.
  - Пойдем, Хло. - Сделала она приглашающий жест рукой. - Я провожу тебя в Дом Невест.
  И я послушно пошла за Мартой, почти не обращая внимания на лабиринты переходов - я думала о том, что же именно хотела сказать мне Юстимия. О том, что в словах храмовниц всегда есть двойное дно, на Кериме знали, кажется, все. Праматерь запрещала им вмешиваться в людские дела, но позволяла давать подсказки, ибо сильный разумом сможет понять и обратить себе на пользу, а слабый, в неведении своем, избежит ненужного искушения.
  
  Добравшись до своей комнаты, я отказалась от душеспасительной беседы с Мартой, несмотря на её настойчивость, и, как была, прямо в платье, рухнула на свою кровать. События, несущиеся подобно диким крастам, лишили меня последних сил, и я провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то щелкнул выключателем. Проснулась я также мгновенно, едва ощутив, что в комнате кто-то есть и тут же почувствовала, как сильная мужская рука прижала меня к кровати, а жесткая ладонь закрыла мне рот. Не успев как следует испугаться, я разглядела лицо Эдварда и услышала его шепот:
  - Не бойся, это я. Нам надо поговорить.
  Я кивнула, насколько это было возможно в моем положении, Эдвард тут же отпустил меня и стремительно отошел от кровати. Пока я приглаживала растрепавшиеся волосы и расправляла сбившуюся и помятую одежду, глава рода терпеливо ждал, сидя на стуле, подавшись вперед и опершись локтями на колени. Больше всего сейчас он походил не на тотемного кота, а на большую, взъерошенную птицу. Усевшись на край кровати, я благовоспитанно сложила руки на коленях. Повисло молчание: я выжидающе смотрела на Эдварда, он же молча разглядывал свои руки. Когда тишина стала нестерпимой, Эд кашлянул и признался:
  - Я не знаю, как сказать...
  И тут я впервые поняла, почему Юстимия в такие моменты сквернословит или взывает к Праматери. Мне самой больше всего захотелось побиться обо что-нибудь головой.
  Неожиданно Эд поднялся, шагнул ко мне и опустился на одно колено.
  - Я помню про священность выбора женщины, Хлоя, дочь мастера Гюнтера. Мне невместно пытаться влиять на твой выбор. И уж тем более недостойно проявлять нетерпение и настойчивость, более свойственные молодым женихам, приближающимся к Грани. И все-таки... Я прошу твоих бусин, Хлоя.
  Я подавилась вдохом и закашлялась от неожиданности - от Эдварда, конечно, можно было ждать чего угодно, но такого?!
  Воин смотрел на меня снизу вверх с убийственной серьезностью, не отводя и не пряча взгляд, так что я сразу поняла, что это не шутка. Не дождавшись от меня ответа, мужчина тихонько кашлянул, и я, наконец, опомнившись, заставила его подняться. Мы снова уселись друг напротив друга, настороженные и нахохленные, как птицы на проводах.
  - Бусин? - Только и удалось выдавить мне. - Зачем?
  Теперь слова искал уже Эдвард.
  - Я хочу, чтобы ты назвала меня своим мужем. И как можно скорей.
  - Зачем? - Вырвалось у меня снова.
  - Дело в том... - Эдвард прервался на полуслове, но потом решительно закончил фразу. - Возможно, ты носишь моего ребенка.
  Я неверяще уставилась на главу рода. Это было настолько глупым, невероятным предположением, что я не могла поверить, что он говорит серьезно.
  - Это невозможно. - Напомнила ему я. - Дети на Кериме рождаются только в освященных Праматерью браках.
  - Но не Сайгон. - Отмахнулся от моего довода воин. - Как минимум одно исключение из правил уже было, так почему бы не случиться второму?
  - А как же проклятье? - Спросила я тихо, чувствуя себя так, будто ступаю по тонкому льду, готовому любой момент треснуть под моими ногами.
  - Проклятье? - Эдвард недоуменно нахмурился, а поняв о чем я, пожал плечами. - А, ты о слухах... Найна так и не смогла смириться с собственной болезнью, вот и придумала... Кажется, она и сама в это поверила.
  - Но как же... - начала было я.
   Эдвард покачал головой:
  - Меня давно не волнует, что говорят за моей спиной. А ей было так проще.
  В этой короткой фразе был весь воин - каким бы ни был их с Найной брак, Эдвард помнил о своих обязательствах перед женой. Многие ли из воинов даже ради любимой женщины согласились, чтобы их доброе имя трепали кумушки в соседних поселках?
  - Хорошо. - Машинально ответила я, мимолетом подумав, что на самом деле ничего хорошего в ситуации нет. - Пусть так. Никакого проклятья никогда не было, а Сайгон родился вопреки всем законам Праматери. Пусть. Я даже готова поверить, что у нашей близости могут быть ... последствия, хоть это противоречит и здравому смыслу, и всему, чему меня учили. Но 'могут быть' вовсе не значит 'будут', так к чему эти разговоры о бусинах?
  Эдвард кривовато улыбнулся и привычным жестом потер незагоревшую полоску кожи, которую раньше закрывал браслет
  - Сайгон мой сын, но был ли я ему отцом? - Голос у воина был глухим. - Я не хочу, чтобы моего ребенка снова воспитывал другой мужчина.
  Откровение Эдварда окончательно выбило меня из колеи - слишком много событий произошло за последние пару дней, слишком много новой информации обрушилось на меня. Я не успевала за изменениями, происходящими со мной - они, как огромный водоворот, подхватили и несли меня помимо моей воли, и я уже не могла бы с уверенностью сказать что для меня будет правильным, и как мне нужно поступить. Картина мира, казавшаяся мне такой простой и понятной, превратилась в множество осколков, которые я беспомощно пыталась приладить друг к другу, не очень понимая, какого результата я жду.
  Искушение было очень велико. Мысль вручить Эдварду вместе с бусинами свою жизнь и судьбу, позволив ему самому разбираться с проблемами и принимать важные решения, была такой заманчивой, что я чуть не согласилась. Бусины, надежно спрятанные в глубине шкафа, казалось притягивали меня. И все же я замерла в нерешительности - первый порыв прошел, и доставать их из тайника теперь казалось не самой лучшей идеей.
  - Нет, не могу. - Призналась я, утыкаясь пылающим лицом в ладони.
  - Почему, Хлоя? Скажи мне, что не так? - Забеспокоился Эдвард, от которого не укрылась моя внутренняя борьба. - Я слишком тороплю события? - Дело в этом? Прости, мне не стоило... Я уже и забыл, насколько сложно бывает сделать окончательный выбор молодой девушке. Нет? Тогда что? Может быть ты обижаешься, что я не ухаживаю за тобой так, как должен? Любое твое желание, только скажи...
  - Мне ничего от тебя не надо. Мы не на ярмарке, а я не торгуюсь с тобой, желая подороже продать свои бусины. Просто это все... - Я неопределенно махнула рукой. - Это все как-то неправильно.
  Эдвард нахмурился:
  - Хлоя, что я должен сделать, чтобы ты выбрала меня?
  Я лишь вздохнула - у меня не было ответа на этот вопрос.
  - Я не знаю, - пришлось признаться мне. - Действительно не знаю. Мои родители... Они просто жили вместе, под одной крышей, как соседи. Когда-то давно отец любил мать, но потом его любви перестало хватать на двоих. А я не хочу так! Я видела, что бывает совсем по-другому.
  Эдвард молчал.
  - И дети... Дети должны быть желанными! Это даже важнее, чем вся эта любовь.- Я старалась, чтобы голос не дрожал, и вскочила на ноги, чтобы не смотреть на Эдварда снизу вверх, как побитая собачка. - Моя собственная мать не любила меня! Это... больно... Послушай, воин, ты ведь не знаешь меня, не имеешь понятия о том, чего я хочу и о чем думаю, и все равно готов ради призрачного шанса на рождение ребенка бросить свою жизнь к моим ногам. Не слишком ли сильно ты рискуешь?
  Эдвард долго молчал, внимательно разглядывая свои огрубевшие ладони. А когда заговорил, ему снова удалось выбить почву у меня из под ног.
  - Моя дочь могла бы быть твоей ровесницей. Когда она родилась, то была такой маленькой, что мне казалось - она поместится у меня в ладонях. Наверное, так оно и было, я не знаю - мне не довелось взять её на руки. Каждый день я приходил в Храм, смотрел сквозь стеклянную стену на неё, всю в проводах, трубках и датчиках, и не мог поверить, что это происходит на самом деле. А потом все закончилось. - Воин так резко вскинул голову, что я вздрогнула от неожиданности. - Ты спрашиваешь, не слишком ли велик риск? Велик, но я готов рискнуть.
  Смех вырвался сам собой, безо всякого участия с моей стороны - я хохотала и никак не могла остановиться. У меня случилась настоящая истерика, в очередной раз за последние дни. Окажись рядом Юстимия или кто-либо из храмовниц - дело, скорее всего, закончилось бы оплеухой. Даф, в свое время, приноровился плескать в лицо Ники холодной водой из чашки. К несчастью, здесь и сейчас со мной был только воин, не могущий позволить себе ничего подобного. Ему оставалось лишь терпеливо ждать, пока я отсмеюсь.
  - Ты готов рискнуть? - Выдохнула я, все еще смеясь. - Ты? Рискнуть? Воистину, героический поступок! Впрочем, тебе не привыкать - ты уже однажды принес себя в жертву интересам рода.
  Мне стоило бы начать гордится собой - глава рода опять не нашелся с ответом.
  - Предполагается, что я приду в восторг от твоего самопожертвования, оценю открывшиеся мне возможности и тут же паду в твои объятья, наскоро нашивая на тебя бусины там, куда дотянутся руки? - Мне пришлось утереть выступившие на глазах слезы. - Прости, но ты выбрал не ту невесту.
  Эдвард ничего не ответил, лишь посмотрел, но от его взгляда вся моя веселость куда-то делась.
  - Мне не нужен выгодный брак. - Я была серьезна, как никогда. В этот момент решалась моя судьба и зависела она лишь от меня - от того, насколько я смогу объяснить Эдварду что я хочу и от того, насколько я смогу донести до него важность моих слов. - Уезжать с поездом невест ради этого не имело смысла - подходящую партию можно было дождаться и в доме родителей. Мне не нужно чтобы ради этого брака что-то или кто-то приносил себя в жертву. Мне не нужно, чтобы мне делали одолжение. Я не хочу никаких соглашений и контрактов, какими бы заманчивыми они не были. Я хочу семью, Эдвард. Настоящую семью, какой она должна быть - с любящим мужем, с желанными детьми и с домом, в который всегда захочется вернуться. Я хочу, чтобы муж действительно любил меня, а я любила его. Большего мне не надо, но и на меньшее я не согласна.
  Эдвард все так же молча смотрел на меня, откинувшись на спинку стула, и по выражению его лица было совершенно невозможно понять, о чем он думает.
  - Я понимаю, зачем ты здесь. - Запал угас, и мне было неловко и за свою вспышку, и за то, о чем приходилось говорить. - Ты считаешь, что виноват в том, что случилось утром. Думаю, что разговор с Юстимией тоже этому поспособствовал. Но вы ошибаетесь, и ты, и она. Это был мой выбор - выбор женщины.
  Я заставила себя подойти и встать рядом с Эдвардом, и не удержавшись, прикоснулась к его плечу.
  - Я понимаю, что откат...
  - К красту откат! - Неожиданно рявкнул воин, вскакивая на ноги. - Да что вы все прицепились к откату! Что вообще могут знать об откатах те, кому не довелось прочувствовать и пережить это самим? Теорию? Общие принципы, отличающиеся от настоящей жизни также, как Праматерь, идеальная до отвращения, отличается от живых женщин?
  Я отшатнулась от неожиданности, ойкнула, оступившись, и тут же мои предплечья оказались в тисках воинских рук.
  - Краст, что может быть банальней! - Бесновался Эд. - Прийти и попросить бусин! Но нет! С тобой ничего не может быть просто! Проще намотать собственные кишки на кулак, чем получить их от тебя!
  Я настолько опешила от его тирады, что не нашла ничего лучшего, чем переспросить:
  - Получить от меня... кишки?
  - Праматерь! - Простонал Эд. - Когда я успел так согрешить перед тобой, что ты посылаешь мне ТАКИХ женщин?
  Не успела я опомнится, как он склонился над моим лицом. Внутри меня все замерло от гремучей смеси из предвкушения, ожидания и капельки испуга. Эдвард был горячим, я жалась к нему, пытаясь быть ближе и ближе, хваталась за его плечи и шею, выгибалась под его ладонями. Одежда стала мешать, она казалась досадным и ненужным препятствием. Но стоило мне стащить с Эдварда куртку, как он тут же мягко отстранился, прервав поцелуй.
  - Ты видишь, что откат не при чем? - С трудом справившись с голосом выдохнул он.
  Я кивнула, не слишком понимая смысл сказанного, но чувствуя, что от меня ждут согласия.
  - Так ты нашьешь мне бусины? - Я с трудом возвращалась в реальность, поэтому на протянутую мне воинскую куртку долго смотрела с недоумением.
  Опомнилась я лишь тогда, когда Эдвард, бросив короткое 'Жаль', развернулся и стремительно покинул мою комнату. Когда я, наскоро поправив одежду, выбежала за ним следом - он уже растворился в темноте коридоров.
  
  
Глава 12.
  
  Я не знаю, кто придумал, что 'утро умнее вечера', но для меня наступление следующего дня ничего не изменило - было по-прежнему непонятно, что делать и как жить дальше. Я не могла разобраться даже в собственных чувствах - чего уж говорить обо всем остальном? Мысли бегали по кругу, словно ярмарочный ослик, запряженный в повозку. Я куда-то шла, что-то говорила, даже, кажется, улыбалась и шутила с кем-то. В какой-то момент я обнаружила себя на дороге к Храму - как в тот раз, когда столкнулась с Хосе. Кажется, меня подвез кто-то из воинов, может быть даже Мист, потому что от поездки осталось ощущение радости и веселья. Я уверенно двинулась к Храму, но чем ближе я подходила к его величественному зданию, тем короче и неуверенней становились мои шаги. В конце концов я остановилась прямо посреди дороги и с изумлением поняла, что сама мысль о Храме больше не приносит мне ни радостного предвкушения, ни спокойствия. Я растерянно заозиралась, пытаясь понять, что делать дальше: оставаться посреди дороги было просто глупо, а в Храм у меня в буквальном смысле 'не шли ноги'. Тогда-то я и разглядела за густой изгородью храмовое кладбище. Арка в изгороди нашлась достаточно быстро и я без раздумий шагнула в нее - в отличие от Ники мы с Дафом никогда не боялись кладбищ.
  
  Вскоре после моего рождения родители перебрались в дальний поселок - в дне пути от прежнего. Мать любила рассказывать, что поселковый староста умолял отца переехать, потому что им был нужен Мастер его уровня, а она 'не смогла устоять перед прекрасным домом, который гораздо больше подходил для семьи с маленькими детьми'. Думаю, что на самом деле она просто устала от косых взглядов соседей и шепота за спиной, поэтому мертвой хваткой вцепилась в это предложение. А еще мать окончательно рассорилась со свекрами, которые как и я были живым напоминанием о случившемся, поэтому после переезда она прекратила с ними всякие отношения. Точно так же, как оборвала все связи со своей родней, выйдя за отца замуж. Пытался ли отец как-то повлиять на ситуацию? Не знаю, в моих детских воспоминаниях нет ничего подобного. Однако, при всей кажущейся покладистости, Мастер Гюнтер не уступал нашей матери в упрямстве - в гости к бабушке с дедушкой мы с Дафом ездили регулярно. Мать то ли действительно ни о чем не догадывалась, то ли мастерски делала вид, что её это не беспокоит.
  Я помню, как головокружительно пахло в бабушкином доме приправами и выпечкой, как собирались за огромным столом папины братья и сестры со своими семьями, как дедушка пытливо оглядывал всю семью из под седых кустистых бровей прежде чем возблагодарить Праматерь. Отца, самого младшего в семье, любили и жалели, считая, что он испортил себе женитьбой всю жизнь, и эта любовь и жалость щедро переносилась на нас с братом. Про нашу же мать же старались не упоминать вовсе, а если и приходилось, то говорили о ней коротко и емко - 'эта'. Бабушка была круглой и уютной, на ней всегда был яркий цветастый фартук в оборочках. В бабушкин живот можно было уткнуться носом, ей можно было всегда поведать все свои горести, а ее объятья были самым безопасным местом в мире. Деда же мы любили не меньше, чем боялись. Строгий и неулыбчивый, не любивший суеты и шума, он мастерски резал свистульки из прутиков, делал кораблики из подручного материала, позволял помогать ему в мастерской и с охотой отвечал на вопросы, какими бы глупыми они не были, но при этом мог вытянуть хворостиной, если ловил 'на горячем'. К несчастью, когда мне едва исполнилось пять дед слег и, как ни билась храмовая жрица, сгорел за неделю. Это был единственный раз, когда отец поехал к родителям не таясь и не скрываясь. А на утро после похорон не стало бабушки, не желавшей отпускать своего Густава одного. Она улыбалась так светло, что никто из домочадцев не решался разбудить её, еще не догадываясь, что она поспешила догнать мужа за Гранью.
  С тех пор каждая поездка к отцовской родне начиналась с их поминовения. Потом мы ходили от могиле к могиле, и отец всегда негромко приговаривал: 'Человек - как дерево, держится корнями, а корни его в земле' Впрочем, наше небольшое поселковое кладбище, утопающее в зелени и цветах, с белыми поминальными домиками совсем не походило на то, по которому я брела сейчас. В детстве я была уверена, что бабушка с дедушкой умерев, не ушли насовсем, а стали невидимками, перебрались жить в затейливо украшенный вязью домик, что стоит над их могилами, и мы приходим к ним в гости. Иногда мне казалось, что я слышу бабушкин голос или покашливание деда, а его ладонь, как и раньше, ложится на мою макушку. Внушительные поминальные сооружения, мимо которых я шла сейчас, меньше всего походили на домик невидимой бабушки - возведенные по всем канонам, а потому похожие друг на друга, как близнецы, они должны были быть воплощением безутешной скорби, но вместо этого казались бездушными и безразличными.
  Тем неожиданней было увидеть яркое пятно среди этого царства скорби - оно было так же неуместно в этом траурном мире, как тростниковая птичка, залетевшая в сумрак Храма.
  Когда я подошла ближе, то этим пятном оказалась старушка, закутанная в несколько цветастых шалей. Она стояла у свежей могилы, щедро украшенной цветами и поминальными фонариками, и что-то тихо бормотала себе под нос, кивая в такт головой. Не желая мешать ей, я сделала несколько шагов в сторону и словно наткнулась на невидимую стену. Над могилой рядом не было поминального домика в привычном его понимании - конструкция из металлических прутьев казалась набросанным прямо в воздухе эфемерным и легким эскизом. Наверное, не будь я дочерью Мастера, я бы просто не сумела оценить ни профессионализм, ни красоту замысла - ветер играл яркими лентами, привязанными к кованым завиткам, и казалось, что беседка то ли летит, то ли плывет над землей. На могильной плите не было имени - только Длань Праматери, и две даты с разницей в неделю. Я почувствовала, что меня знобит - сомнений не было, я стояла перед могилой маленькой дочери Эдварда, а рядом лежала... Найна. Тем неожиданней было видеть, как старушка любовно оглаживает своими высохшими ладонями могильный холм, а из глаз её текут слезы. Нет, я не видела её на церемонии прощания - необычный наряд наверняка бы привлек мое внимание - и все же ей не безразлична была лежащая тут женщина.
  - Отмучилась, бедная. - Пояснила она, видимо заметив мой удивленный взгляд. - Не свою жизнь прожила, не свою судьбу выбрала, так пусть хоть покоится с миром.
  - Вы ее знали? - Мое удивление только усилилось.
  - Знала. - Согласилась старушка. - Кто не знал Найну, жену Эдварда? И не знала - это уж с какой стороны посмотреть. Но разве теперь это важно, милая? Кто, по-твоему, похоронен в этой могиле?
  - Жена главы рода Песчаных котов. - Ответила я недоуменно - старушка совершенно точно знала ответ на свой вопрос.
  Старушка в ответ лишь кивнула и сделала рукой знак продолжать.
  - Дочь прежнего главы рода Щитомордников, племянница нынешнего главы - продолжала я, каждый раз получая в ответ кивок и знак продолжить.
  - Это все? Немного... - Подытожила старушка, так и не дождавшись от меня продолжения. - Ты не сказала главного - женщина, и что важнее - керимка.
  Просеменив ко мне и подхватив под руку, она потянула меня в сторону.
  - Пойдем, милая, присядем. Этот разговор не годится вести на ходу.
  Старушка шагала уверенно и бодро, в темпе, которого я никак не ожидала от хрупкой женщины её возраста. Когда я окончательно запыхалась, она махнула рукой куда-то в сторону:
  - Почти дошли, сейчас у Гейба и присядем.
  Я не сразу поняла, что женщина имеет в виду один из поминальных домиков. Мне стало тревожно - старушка была, кажется, немного 'не в себе', да и окружающая обстановка не способствовала безмятежности. Однако мои тревоги оказались напрасны - женщина, ориентируясь по каким-то только ей понятным приметам, свернула с натоптанной тропинки, и мы оказались у широкой каменной скамьи, уже нагретой солнечным светом.
  - Ты думаешь я сумасшедшая? - Старушка церемонно уселась, расправив свое одеяние, но взгляд у нее был лукавым. - В некотором смысле ты права. У меня даже есть официальная бумага из Храма - они пытаются защитить меня, в меру своих сил.
  Знаешь, в чем прелесть сумасшествия? Впрочем, ты еще слишком юна, чтобы задумываться об этом. Сумасшедшим позволено говорить о том, о чем любой нормальный человек побоится даже подумать.
  Старушка внезапно будто потеряла всякий интерес к разговору, подставив лицо к солнцу и закрыв глаза, тем неожиданней было, когда она заговорила, не меняя позы.
  - Балованные дети.
  - Простите, что? - Мне показалось, что я ослышалась.
  - Керимки - балованные дети. - Повторила она. - Бывает, что мать, живущая в извечном страхе за ребенка, родившегося слабым и болезненным, словно помещает его в кокон из своей любви и заботы, выполняя любую его прихоть, но при этом не давая ступить без её ведома ни шагу, и бдительно следя, чтобы никто не смог его обидеть.
  - Бывает, - согласилась я, вспомнив Ники.
  - Только мать у нас не простая, - вздохнула старушка, повернувшись, наконец, ко мне. - А целая Праматерь. И за неимением своих дочерей облагодетельствовать она решила всех керимок. Надеюсь, что она искренне верила в то, что делала - иначе это не имело никакого смысла. Ведь посмотри, что получилось, милая - у женщины есть право... Но где же обязанности?
  - Какие обязанности? - Опешила я.
  Она только усмехнулась в ответ.
  - Вот видишь... ты даже не задумалась о том, что у женщины могут быть обязанности. Впрочем, ты не одна такая: спроси любую керимку - удивится.
  Мы снова замолчали.
  - Скажи, милая, - осторожно тронула мое запястье старушка. - тебе действительно кажется нормальным, что керимский мужчина женится только потому, что у него нет выбора? Не потому, что он выбрал эту, самую лучшую, самую важную женщину, не потому, что он хочет засыпать и просыпаться с ней в одной постели, умиляться, глядя как она жмурится от солнца или как напевает песенку за готовкой, а потому что иначе ему смерть? Много ли радости от верности, если она гарантирована брачным браслетом - и захочет не сможет? Стоит ли гордится удачным браком, если уйти от жены муж может только за Грань?
  - Неправда! Что вы такое говорите! - Возмутилась я. - Не все мужчины такие. И браки бывают счастливые, я видела..
  - Да, бывают и исключения. - Согласилась она. - Но посмотри-ка хотя бы на воинов, что ухаживают за тобой. Сколько из них, не раздумывая, примет от тебя бусины, потому что ты подходящий вариант, а у них осталось не так много времени? И ведь большинство будет вполне довольно своей участью, а некоторые так и вообще будут считать, что им повезло. Будь ты обычной керимкой, тебя бы это тоже устроило: хороший дом, полный детей, богатый и щедрый муж, платья и украшения - не хуже, чем у людей. Казалось бы, чего проще - отдать бусины? Но ты ведь не торопишься, и не потому, что набиваешь себе цену или еще не определилась с выбором. Не стоит возражать - я вижу чуточку больше, чем ты думаешь. Кстати, ты не задумывалась, почему бусины дарят мужчинам, ведь в этом нет смысла?
  - Но это же традиция! Так принято! - Я была ошарашена вопросом.
  - Принято - но правильно ли? Традиции тоже не на пустом месте возникают, у них свой, особый смысл есть. Только со временем смысл этот часто теряется - 'так надо', а зачем, почему уже и не важно. А ведь сначала было все иначе - мужчины еще помнили, что значит быть мужчинами. Тогда они первыми говорили о своих чувствах, а не ждали, когда до них снизойдут.
  Старушка снова отвернулась и подставила лицо солнцу, и мне на мгновение показалось, что перед её мысленным взором проносятся картинки из прошлого, как будто она видела их своими глазами. Честно говоря, я бы этому не удивилась.
  - В те времена мужчина дарил своей избраннице бусы - обычные бусы на крепкой, суровой нити. Этот подарок ни к чему её не обязывал: хочешь - бери и носи, а хочешь - сразу откажись от подарка, чтобы не давать ложную надежду. Но если девушка решала ответить взаимностью, то ей надо было доказать, что этот мужчина и правда ей нужен. Для начала нить, на которой были собраны бусины, надо было порвать. Это было совсем не просто - подыгрывать и облегчать задачу никто не собирался. Говорили, пока в сердце девушки есть хотя бы тень сомнения - ей не совладать с нитью, справиться может лишь сделавшая выбор. Рассыпавшиеся бусины нужно было найти и собрать, а потом нашить на куртку избранника. Да! Нашивать бусины надо было обязательно самой, каждым своим стежком соединяя свою судьбу с судьбой своего мужчины. - Старушка замолкла, а когда заговорила снова, в ее голосе была горечь. - И посмотри, во что это превратилось? Мало того, что бусины стали делить на 'брачные' и 'простые', так женщина их теперь мужчине бросает, как кость собаке. А мужчина только разве что хвостом по полу не стучит - лишь бы дали, дальше он готов все сделать - и бусины сам нашить, и любой каприз исполнить. Что угодно, только чтобы до Рубежа успеть. Весь смысл потерялся! Раньше нашить бусины - это было как брачный обет принести, даже больше, слова - это слова, сказанное ветер унес, а бусины - это ...
  Она беспомощно взмахнула руками, словно не сумев выразить словами свою мысль.
  - Это было наполнено смыслами, о которых вы даже не задумываетесь сейчас, раздавая бусины горстями. Тогда, нашивая бусины на куртку, женщина показывала своему мужчине, что будет рядом с ним, разделит с ним все радости и тревоги, что она готова прилагать усилия, вкладывать свою душу и силы в создание семьи, что она берет свою долю ответственности за то, чтобы семья была счастлива. Немудрено, что женщины постарались забыть об этом, и заставили забыть мужчин. Но, думаю, кое-кто еще помнит...
  Закончив свой монолог, старушка легко улыбнулась мне и, хихикнув, кивнула в сторону Храма.
  - Кажется, мне пора. Сюда спешит Марта, а это значит, что мне сейчас устроят головомойку.
  Со стороны Храма к нам действительно шла храмовница. Судя по всему, она торопилась и была настроена весьма решительно. Разглядеть лицо мне удалось не сразу, но когда жрица оказалась ближе, я увидела, что старушка была права.
  - Это моя младшенькая. - Довольным шепотом призналась собеседница. - По моим стопам пошла.
  - Матушка! Вы опять? - Марта начала возмущаться еще за несколько шагов до нашего укрытия. - Что за ребячество! Вы не хуже меня знаете, почему мы просим придерживаться определенных правил!
  Матушка повернулась ко мне и шаловливо развела руками, как будто говоря 'вот видишь'. Поднявшись на ноги и расправив свое одеяние, старушка замешкалась, а потом, наклонившись к моему уху, шепнула.
  - Не о том мысли у тебя, милая. Лучше подумай, что ТЫ можешь дать своему мужчине! - И повернулась ко мне спиной, будто разом утратив всякий интерес.
  Марта уводила свою матушку к Храму за руку, словно маленького, непослушного ребенка, сердито выговаривая ей что-то вполголоса, так что я не могла разобрать ни слова, лишь слышала интонацию.
  
  Я осталась одна на освещенной солнцем скамейке. Если не обращать внимания на кладбище вокруг, то место было вполне подходящим, чтобы посидеть и подумать, а подумать было о чем. Я подставила лицо к солнцу и закрыла глаза, также как моя случайная собеседница. Вопреки ожиданиям, голова сразу сделалась легкая и пустая - хотелось просто сидеть и наслаждаться теплым днем, тишиной и неожиданно снизошедшим на меня покоем. Здесь и сейчас все сомнения и так мучившие меня вопросы показались мне глупыми и никчемными, будто их отгородил толстый прозрачный пластик. Обрывки мыслей проносились в моей голове, не задерживаясь, я перескакивала с одного на другое, пока я не начала вспоминать. Вот кухня в доме отцовых родителей, и бабушка с грохотом кидает половник в кастрюлю, в сердцах бросая 'Праматерь, вразуми этого старого дурня!'. Я знаю, что сердится она не по-настоящему, да и дед, в притворном испуге закрывающий голову руками, смотрит на нее с затаенной улыбкой. Вот гостящие у нас Уна и Расмус вернулись с прогулки и, думая, что их никто не видит, смотрят друг на друга так, что мне становится стыдно, будто я увидела что-то неприличное. Вот Даф забирает у Марийки маленького Зиги, и украдкой проводит по её щеке ладонью, а она вскидывает на него глаза. Вот храмовница Лана входит в беседку, и отец устремляется ей навстречу, лишь в последний момент заставляя себя остаться на месте. В этот момент я открыла от неожиданности глаза и даже замотала головой, стараясь скорее вытряхнуть из головы неподобающие мысли, и, как утопающий цепляется за соломинку, ухватилась за воспоминание о том, с какой любовью и гордостью отец представлял меня знакомым по дороге в Нашер. Что-то было в том разговоре, что заставляло меня снова и снова вспоминать и эту стоянку, и лица мужчин, и то, что они говорили. Пожелания удачи, обсуждения воинов... Близко, но не то... И вдруг, словно вспышка, перед глазами мелькнул пожилой мужчина лица которого я не запомнила, и его вскользь брошенная фраза: 'Эти воины уцепились за свои старые порядки, как краст за мосол'. Я почувствовала, как по спине прошел холодок и стали влажными ладони, а перед глазами встал взъерошенный Эдвард, протягивающий мне свою куртку с вопросом 'Так ты нашьешь мне бусины?'
  - Кое-кто еще помнит, - прошептала я вслед давно ушедшей старушке, и мне почудился короткий смешок в ответ.
  
  
Глава 13.
  
  Решив, что не готова сейчас ни к разговорам, ни к чужому вниманию, домой я отправилась кружным путем, о существовании которого узнала, пока 'охотилась' за Юстимией. Хорошо утоптанная тропинка вела меня сквозь храмовый парк, то ныряя в малоприметную аллею, то прокрадываясь за шпалерами, увитыми цветущими розами, то отступая в тень старых деревьев. Я не торопясь брела по ней и как будто видела все в первый раз - настолько ярким и солнечным казался мир вокруг. Будто мне довелось снова вернуться в детство, когда деревья казались большими, отец - самым сильным, а мир - огромным и дружелюбным. Я поймала себя на том, что безотчетно улыбаюсь, но не смутилась и не попыталась придать лицу серьезности - лишь улыбнулась шире и принялась мурлыкать легкомысленную песенку из тех, что становятся популярными несмотря на неодобрение Храма. Странно, раньше все они казались мне ужасно глупыми, я даже сердилась, когда Даф принимался мурлыкать их за работой: 'Ты и я, мы связаны Судьбой, скованны браслетами, я не могу жить без тебя - как будто больше не о чем петь! А посмотри на эти рифмы! Кровь - любовь, и так шесть куплетов подряд!' Брат неизменно фыркал в ответ на это и предлагал мне назвать еще хотя бы одну тему, которая трогает души сильней, чем любовь и смерть. И вот теперь я сама тихонько напевала 'Я лозой вкруг тебя обовьюсь и расти не устану... '
  В моей душе впервые царил покой - я приняла решение, вернее, наконец-то позволила себе не сомневаться в нем и не искать подтверждений его правильности. И, как в дни перед отъездом в Нашер, мне снова казалось, что я будто лечу, едва касаясь тропинки ногами - такую радость и облегчение я испытывала. Не могу сказать, в какой момент я окончательно сделала выбор - сейчас вчерашний разговор с Эдвардом казался мне далеким, словно это был один из тех дурных и очень реалистичных снов, что снятся обычно под утро, и после которых еще долго не можешь понять, что же из того, что ты помнишь, тебе приснилось, а что произошло на самом деле.
  Я все прибавляла и прибавляла шаг, а добравшись до поселка, вообще перешла на бег, но у забора, окружающего дом Эдварда, растерянно остановилась, не решаясь открыть калитку. Мне было страшно. Не знаю, чего я боялась больше - сказать о своем решении вслух или услышать ответ Эдварда, но, когда я уже совсем было решила 'прийти в другой раз', мне вспомнился Эдвард, протягивающий куртку. Теперь, зная истинный смысл его поступка, я хорошо понимала, какие чувства он испытывал на пороге моей комнаты. Я решительно нажала кнопку вызова - Эдвард заслуживал усилий с моей стороны. К моему удивлению, никаких вопросов не последовало, тишину нарушил только писк открывшегося замка - пути обратно не было. Когда я уже подходила к дому, входная дверь открылась и на крыльцо выскочил босой и встрепанный Эдвард в домашней одежде.
  - Хлоя?
  - Нам надо поговорить.
  Эдвард посторонился, придерживая дверь и пропуская меня в просторный холл, а потом шагнул следом.
  - Поднимемся в кабинет? - Предложил он. - Или тебе будет удобней в гостиной?
  Я лишь пожала плечами - мне было все равно. Эдвард, недолго поколебавшись, повел меня вглубь дома.
  Гостиная произвела на меня угнетающее впечатление. Нет, каждый элемент оформления, каждый предмет в ней был добротным и кричащим о своей стоимости - и многослойные портьеры, и мебель, и изображения в золоченых рамах, 'украшающие' стены, и безделушки, призванные создавать уют, и камин 'под изначальную', и вычурные люстры, и светильники, и огромный ковер ручной работы, от узоров которого у меня начала кружиться голова. Но собранное в одном месте все это богатство никак не хотело составлять единый ансамбль, превращая гостиную в склад ненужных вещей. Так бывает, когда во время ремонта освобождают одни комнаты, вынося из них мебель и вещи в другие. Эдвард оглядел гостиную и досадливо поморщился.
  - Может быть все-таки пройдем в кабинет?
  Я отказалась и, набравшись смелости, выпалила:
  - Мне нужна твоя куртка!
  Я ожидала увидеть на его лице радость, удивление, грусть, злость - что угодно, кроме воинской невозмутимости, с которой Эдвард выслушал мою просьбу.
  - Я хочу нашить тебе бусины. - Пояснила я, и видя, что он не реагирует, жалобно добавила, - пожалуйста!
  - Что-то изменилось со вчерашнего вечера? - Эдвард потер пальцами лоб и виски, и я увидела, что он устал и слегка нетрезв. Пройдя к одному из диванов, он вольготно устроился на нем, вытянув ноги и откинувшись на спинку.
  - Я изменилась, - развела я руками.
  Мне пришло в голову, что я стою, будто ученица, отвечающая наставнице пропущенный урок. Эдвард, видимо, тоже подумал о чем-то таком, потому что похлопал ладонью по креслу, стоящему рядом, предлагая садиться
  - То есть ты веришь, что человек может измениться? - Зачем-то уточнил он, дождавшись, пока я сяду. - Эти юношеские заблуждения...
  Я почувствовала себя задетой:
  - А ты считаешь, что не может?
  - Не может. - Подтвердил Эдвард. - Я не только считаю так, но и не видел за всю свою жизнь человека, который смог бы полностью измениться. Тем более за одну ночь. Так почему ты пришла, Хлоя?
  Я растерялась. Мне казалось, что будет достаточно объявить Эдварду о своем решении, как все сразу станет хорошо, а в результате я сидела в неуютной комнате с хмурым, уставшим мужчиной, который даже не пытался облегчить мне задачу. Впрочем, самому ему тоже было неловко - помаявшись, он решительно поднялся и прошел к одному из шкафов. Вернулся он уже с наполовину полным хрустальным графином и двумя стаканами, которые со стуком поставил на низенький столик.
  - Тебе налить? - Буркнул он, с усилием открывая пробку. - Прости, льда нет.
   Я испуганно отказалась.
  - Тогда я, с твоего позволения... - Эдвард плеснул себе из графина и снова откинулся на спинку дивана, почти полностью обхватив стакан ладонью. И мне неожиданно стало стыдно - все это время я думала о себе, о своих мыслях, чувствах и желаниях. А ведь жизнь Эдварда тоже нельзя было назвать спокойной: неожиданная свадьба Сайгона, смерть Найны, наше вчерашнее объяснение - и это помимо обязанностей главы рода. А еще этот крастовый откат, на несколько дней выведший его из строя. Я совсем иначе взглянула на любимого мужчину. Вчера у него был тяжелый день, и дело даже не столько и не только во мне - наверняка, достаточно придя в себя, Эдвард занялся неотложными делами, скопившимися за время его болезни и требующими внимания. Сегодня же он хотел отдохнуть - вот поэтому в доме нет ни помощников, ни охраны, которые положены главе рода, а волосы, небрежно собранные в хвост, и не слишком презентабельная, явно привычная и удобная домашняя одежда только подтверждают эту догадку. Эдвард хотел побыть один и не важно, собирался ли он в одиночку прикончить этот графин, ходить по дому нагишом или просто лежать, уставившись в потолок - ему было это необходимо. А тут, как снег на голову, заявилась я, и снова с разговорами. А ведь мог бы просто не открывать калитку, но не сделал этого, и теперь мучается от необходимости поддерживать разговор и невозможности выставить меня за дверь.
  - Кажется, я пришла не вовремя. - Эдвард едва заметно поморщился, но промолчал. - Тебе сегодня не до разговоров. Но не надейся, я не передумаю. Я приду завтра. И послезавтра. И после-послезавтра, если понадобится. Я упорная, Юстимия может это подтвердить.
  Я встала, Эдвард, нехотя, поднялся следом.
  - Не провожай меня - я найду выход сама. Ты спрашивал, почему я пришла? Я пришла не потому, что ты нужен мне и я люблю тебя, хотя это правда. Я пришла потому, что нужна тебе. Потому что хочу заботиться о тебе, потому что хочу, чтобы ты был счастлив со мной.
  Плакать не было никаких причин, и все равно, проклятые слезы так и просились наружу, и я мужественно улыбалась, стараясь чтобы Эдвард ничего не заметил.
  - Мне и правда не стоило приходить сегодня. - Примирительным тоном призналась я. - У меня и бусин с собой нет.
  Бросок Эдварда я заметила, но как-то среагировать не смогла бы при всем желании - на его стороне был опыт и годы тренировок.
  - Значит, нет бусин? - Преувеличено внимательно уточнил он, удобнее устраивая меня на своих коленях и притягивая к себе.
  - Нет. - Призналась я шепотом, не в силах отвести от него взгляд. - Я торопилась и забыла их взять.
  - Ну и краст с ними! - Решил Эдвард. - Потом пришьешь.
  И поставил поцелуем точку в разговорах.
  
  Поцелуи очень быстро превратились в нечто большее, но, когда увлекшийся Эдвард запустил руки мне под платье, нас прервали самым неожиданным образом.
  - Отец! - Раздалось от входа в гостиную. - Ты здесь?
  Эдвард раздосадовано зашипел, словно настоящий песчаный кот, и тут же, одернув на мне платье, прижал мою голову ладонью к своему плечу, не позволяя повернуться и не давая вошедшему разглядеть мое лицо. Судя по обращению, это был Сайгон, у которого были свои ключи, и это объясняло и как он открыл калитку, и почему мы не услышали ни звука открывающейся двери, ни шума в холле.
  - С тобой не могут... - Говоривший резко запнулся, и я поняла, что он увидел, поскольку окончание фразы он произнес заметно тише, - связаться. Прости, это срочно!
  - Подожди меня в кабинете, - вздохнул Эдвард.
  После ухода Сайгона воин пересадил меня на диван, взгляд у него был виноватым.
  - Праматерь знает что! - пожаловался он мне. - Один день хотел отдохнуть, чтоб никто не дергал.
  И тут же, поняв, что именно сказал, Эдвард встревожился.
  - Это не касается тебя. Я очень рад твоему приходу. - Он замолчал, но было видно, что его что-то беспокоит. - Подождешь, пока я разберусь с делами?
  Я лишь пожала плечами в ответ - все мои планы на сегодняшний день заканчивались на разговоре с Эдвардом, я даже не задумывалась о том, что буду делать дальше.
  - Пожалуйста, останься. - Этот мужчина умел быть убедительным.
  - Хорошо, - улыбнулась я, видя, как мгновенно светлеет его лицо.
   Он улыбнулся в ответ и поднялся, окинув взглядом гостиную. Не изучи я его так хорошо, то даже не увидела бы едва заметную гримасу отвращения на его лице. Интерьер гостиной и правда был ужасен: какофония цветов и обилие позолоты подавляли, а рисунок на ковре действовал гипнотически - я в очередной раз с трудом отвела от него глаза, почувствовав приступ головокружения. Не знаю, приложила ли Найна руку к этому смелому дизайнерскому решению, но её авторство могло бы многое объяснить. Я представила, как остаюсь тут одна и пялюсь на ковер до тошноты и рези в глазах.
  - Эдвард, - практически взмолилась я, придя в ужас от воображаемой картины. - Можно я подожду тебя в какой-нибудь другой комнате? Мне тут...
  - Неуютно? - Подсказал Эдвард и вздохнул. - Во всем доме только моя спальня и кабинет подходят для нормальной жизни.
  Я вздохнула в ответ - в кабинете Сайгон ждал отца с какой-то срочной новостью, и я не хотела, чтобы из-за моего каприза Эдвард устраивал переполох. Эдвард, видимо, думал о том же, потому что я неожиданно услышала:
  - Может, ты согласишься подняться в спальню?
  Вопрос повис в воздухе. Сообразив, что опять сказал двусмысленность, Эдвард досадливо дернул плечом, собираясь пустится в объяснения, но я не дала ему это сделать.
  - Почему бы и нет?
  Вот так я и оказалась в спальне любимого мужчины, на его личной территории. Хотелось бы сказать 'на которую до этого не ступала нога женщины', но задумавшись, насколько это соответствует действительности, я качественно испортила себе настроение, так что некоторое время мрачно слонялась по комнате, разглядывая обстановку. Самая обычная мужская спальня - светлые стены, массивная мебель темного дерева, так давно вышедшая из моды, что стала классикой, паркет, на котором раскинулся темный ковер с геометрическим узором по краям. И огромная столешница у окна, протянувшаяся от стены и до стены, на которой были разложены в живописном беспорядке отдельные листы или стопки бумаги, папки, книги и справочники, какие-то записи, поверх которых лежал большой стационарный бук и небольшой наладонник из тех, что только недавно стали появляться на Кериме. На спинку черного кресла, сдвинутого в сторону, была брошена майка. Я усмехнулась - в этом Эдвард мало отличался от отца или Дафа, разве что на полу не было видно грязных носков, скрученных в сиротливые комочки. Словно в противовес бумажному беспорядку, на темном покрывале на кровати не было ни морщинки, ни складочки, подушки лежали уголок к уголку, а от белья едва заметно пахло цветочной отдушкой. На одной из прикроватных тумбочек одиноко лежал пульт от галавизора. Я поискала глазами, куда бы присесть, но кроме кресла, которое я вряд ли бы сдвинула с места, ничего не обнаружилось. Поколебавшись, что будет большим вторжением в личное пространство - устроится в кресле у рабочего стола, или сесть на кровать - я выбрала кровать и нашарила пульт. Разговор, похоже, затягивался, так что я, окончательно осмелев, удобней устроившись на кровати, подсунув под спину подушки и с блаженством вытянув ноги, принялась перелистывать каналы. Мне было почти все равно, что смотреть, поэтому я остановилась на передаче из жизни животных одной из планет-заповедников, и некоторое время с интересом наблюдала, как два крупных самца экзотической птицы с ярким оперением борются за внимание невзрачной серой самочки. Ровный голос диктора, успокаивающая тихая мелодия, сопровождающая картинку и полумрак, царящий в комнате, окончательно позволили мне перевести дух и расслабится. Я почувствовала, как разжимается в груди тугой узел, как на меня снисходит спокойствие... и уснула.
  
  - Хлоя? Хлоя, пора просыпаться. - Голос, звавший меня, показался мне очень знакомым. - Не стоит спать на закате - будет болеть голова.
  Я проснулась, мгновенно вспомнив, где я, почему оказалась тут и чей этот голос.
  - Хлоя, я знаю, что ты уже не спишь. - В голосе Эдварда слышалось веселье.
  Я несмело подняла голову и тут же наткнулась на его взгляд. Улыбающийся Эдвард лежал рядом на боку, подперев голову рукой. Другой он держал мою руку. Я представила, что все это время он лежал рядом, смотрел на меня и просто держал за руку, и в груди стало горячо.
  - Кажется, у меня входит в привычку будить тебя, - мягко усмехнулся он, засмущав меня еще больше.
  - Почему ты не разбудил меня раньше?
  - Ты так сладко спала. - Эдвард пожал плечами и тут же сменил тему. - Поужинаешь со мной? Я сейчас спущусь в кухню и что-нибудь придумаю, а ты сможешь спокойно привести себя в порядок.
  Эдвард бережно поцеловал мою ладонь и с сожалением выпустив мою руку решительно поднялся. Уже в дверях он неожиданно остановился и, обернувшись, сообщил:
  - Пока ты спала, Сайгон привез кое-что из вещей его жены. Я оставил сумку с ними в ванной.
  Дверь за ним закрылась
  Я прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь успокоиться. Знает ли Сайгон кто я? И если да, то догадался сам или ему сказал Эдвард? И что именно он сказал? Почему вещи Сони, а не мои? Старается не дать повода для сплетен? Или опасается лишних вопросов?
  Я вспомнила бережное прикосновение губ к ладони и замерла... Возможно, он не хочет давить на меня? Дает право самой решать, как и когда объявить о наших отношениях? И объявлять ли?
  И почему я так беспокоюсь, знает ли Сайгон? Ведь в том, что сейчас происходит нет ничего предосудительного. Боюсь, что он не примет меня в роли ... мачехи?
  От абсурдности этого предположения я прыснула, представив, как говорю Сайгону 'сынок'. Отсмеявшись, я приняла самое женское из возможных решений - 'потом подумаю'. Сейчас чистая одежда и ванная комната были гораздо актуальней.
   Голову я решила не мыть, и вовсе не потому, что было нечем - на полке в душевой кабине в строгом порядке стояли разнообразные флаконы и тюбики. Раз уж Эдвард справлялся с их помощью со своими волосами, то и я смогла бы найти себе что-то. Просто представила себе процесс сушки волос в лицах и красках, и тут же отказалась от этой идеи: фена в ванной комнате я не заметила, а заглядывать в шкафчики посчитала неприличным. Вопрос, как Эдвард справляется с мокрой головой, занимал меня все время, пока я переодевалась в новую одежду, обнаруженную в пакете. Соня, лучшая из женщин, догадалась положить даже белье, в пакете с которым обнаружилась коротенькая записка 'надеюсь, размер подойдет'. Разворачивала упаковку я с некоторым сомнением, все-таки Сонина фигура обладала большей... выразительностью, но в пакете оказался спортивный бюстгалтер-маечка с 'памятью тела', подстраивающийся под фигуру владелицы. К моему удивлению, в комплекте с ними шли две пары совершенно одинаковых трусиков. Я пожала плечами, вернула лишние в пакет, сложила в сумку грязные вещи и вернулась в спальню. Эдварда там не было. Поколебавшись, я решила не дожидаться его возвращения, а самой отправиться поиски кухни. Спустившись по лестнице, я услышала весьма эмоциональный возглас и поспешила в его направлении.
  Эдвард обнаружился стоящим у плиты спиной ко мне. Длинные волосы были собраны в косу, длине и толщине которой я почти позавидовала. Он воевал со сковородкой, на которой, судя по запаху, готовилось мясо. На столе уже ждал овощной салат в стеклянной салатнице. Эдвард обернулся, почувствовав мое присутствие.
  - Давно не готовил, - признался он.- Не до того было.
  В этот момент на сковородке что-то зашкворчало, и Эдвард, тихо выругавшись, снова сосредоточился на ней.
  - Достань, пожалуйста, тарелки, - попросил он. - Там, в угловом шкафу.
  Я выполнила просьбу, снова проникшись смелым дизайнерским решением, не пощадившим и кухню. Эдвард с жестом фокусника разложил готовое мясо по тарелкам, выложил на стол приборы и салфетки и отодвинул для меня стул.
  Дождавшись, когда я сяду, он выставил на стол бокалы и разлил в них красное вино.
  - Берег для особого случая, - Эдвард чуть заметно усмехнулся, и устроился напротив.
  Я, поколебавшись, потянулась к бокалу - отказываться было неловко, хотя я бы предпочла сок или воду. Эдвард аккуратно коснулся своим бокалом моего, и не говоря ни слова, отпил вина. Я тоже сделала глоток. Наверное, у меня слишком мало опыта, или я просто ничего не понимаю в винах, но вкус ничем не отличался от тех вин, что мне доводилось пробовать. Эдвард смотрел выжидающе, поэтому я сказала то, что он ждал:
  - Отличное вино. Спасибо.
  Некоторое время мы просто молча ели - я никак не могла придумать тему для разговора. а Эдвард увлекся едой. Ел он очень 'вкусно' - было видно, что еда ему по-настоящему нравится. В какой-то момент он поймал мой взгляд и уточнил:
  - Что-то не так?
  - Ты очень красиво ешь. - Неожиданно призналась я. - На тебя хочется смотреть и смотреть.
  - Лучше бы хотелось есть. - Отшутился Эдвард. - Ты едва попробовала мясо. Или тебе не нравится?
  Я опустила глаза в тарелку и отложила приборы.
  - Все очень вкусно, спасибо. Я просто наелась.
  Эдвард отставил в сторону пустой бокал, укоризненно покачал головой и сказал устало:
  - Хлоя, пожалуйста, никогда не пытайся обмануть меня.
  И столько чувства было в этой просьбе, что я почувствовала себя ужасно глупо. Я и правда никогда не умела врать так правдоподобно и вдохновенно, как Ники, которая искренне верила в свою ложь, или так непротиворечиво и логично соединять факты и ложь, как Даф. Лучше всего мне удавалось умалчивать и недоговаривать, но сейчас был явно не тот случай. А потом я вспомнила Найну...
  - Невеста должна есть как птичка, - процитировала я то, что нам с Ники приходилось выслушивать от матери перед каждым выходом в гости или на храмовый праздник. - На тарелке должно остаться не меньше половины.
  - Что?!- Не поверил Эдвард.
  - На тарелке... - Покорно начала повторять я.
  - Кто тебе сказал такую глупость? - Перебил меня озадаченный Эдвард. - Откуда ты вообще это взяла?
  - Мама говорила, - призналась я. - Это правило такое. Если все съешь, то решат, что ты прожорливая, и тебя будет тяжело содержать мужу. Поэтому иногда девочки специально... когда жених не нравится...
  Под ошарашенным взглядом Эдварда я говорила все тише и тише...
  - И что, помогает? - Эдвард интересовался вполне искренне, без тени издевки.
  - Иногда, - я вздохнула, потом поспешила объяснить. - Если матери про выкуп не договорились.
  Эдвард ненадолго задумался, видимо укладывая в голове новую информацию, и с чувством резюмировал:
  - Какой только дурью не забивают девчонкам головы!
  Я промолчала, но это не спасло меня от продолжения разговора.
  - То есть дело не в том, что тебе не нравится, и не в том, что ты не любишь мясо вообще? Дело в дурацких правилах, которые тебе вложила в голову твоя мать?
  Дождавшись моего не слишком уверенного 'да' Эдвард потянулся через стол и взял меня за руку.
  - Тогда можешь есть спокойно, - и пояснил в ответ на мой удивленный взгляд. - Ты же не собираешься отказываться от своих слов? Вот и славно. Потому что я не собираюсь отказываться от тебя.
  Был в этих словах какой-то скрытый смысл, невысказанное обещание, от которого у меня сильно забилось сердце. Но не успела я понять, что происходит, как Эдвард отпустил мою руку и с улыбкой закончил:
  - Сколько бы ты не съела.
  
  После ужина Эдвард, вежливо, но твердо отказавшись от моей помощи, принялся убирать со стола. Между делом он очень просто и буднично спросил:
  - Ты останешься?
  И я растерялась. Не то, чтобы я была против, просто я оказалась не готова к такому повороту.
  - А что мы будем делать? - От неожиданности я выдала самый глупый вопрос из возможных, и тут же мысленно надавала себе тумаков. Вряд ли Эдвард собирался играть со мной в 'ладушки'.
  - Я бы показал тебе дом, но... - Эдвард замялся.
  - Для жизни пригодны только спальня и кабинет. - Вспомнила я. - Спальню я уже видела, остается кабинет.
  Эдвард сделал приглашающий жест рукой и пошел, показывая дорогу. Я шла следом, смотрела на его растрепавшуюся косу и мучительно сражалась с желанием запустить в нее пальцы. Видимо, вино за ужином было лишним.
  Кабинет закономерно оказался рядом со спальней, за соседней дверью. Эдвард открыл дверь, включил свет и посторонился, пропуская меня внутрь. Кабинет был небольшим, а массивная мебель темного дерева, такая же старая, как и в спальне в сочетании с плотными шторами, наглухо закрывавшими окно, делали его еще меньше. На рабочем столе Эдварда был идеальный порядок - ни бумаг, ни документов, ни папок, только письменные принадлежности, занимающие раз и навсегда отведенное им место. За стеклянными дверцами шкафов, стоящих вдоль всех стен, тоже не было привычной мне по мастерской отца мешанины из документов, книг, стопок бумаг, засунутых наспех и теперь торчащих в разные стороны. Шкафы, огромный стол, два кресла с обоих сторон стола, ровно напротив друг друга, кожаный диван под окном, кофейный столик рядом - вот и вся обстановка.
  Эдвард присел на край стола, с любопытством наблюдая за мной. Я обошла стол кругом, заглядывая в шкафы сквозь стеклянные дверцы, зачем-то потрогала обивку кресла, потянулась было к тому, что стояло на столе, но, испугавшись, отдернула руку - трогать что-либо казалось почти святотатством. Я прошла дальше, завершая свой обход, и стала протискиваться между одним из шкафов и столом, отмечая, что Эдвард вряд ли пользуется проходом с этой стороны. Мы оказались с ним буквально нос к носу. Эдвард придержал меня за талию, поймал мой взгляд и опять спросил:
   - Так ты останешься?
   И снова, как за ужином, в этом простом вопросе был и намек. и скрытый смысл, от которого сладко сжалось сердце в груди.
   - Я останусь! - Выдохнула ему в губы, прежде чем решительно прижаться к ним своими губами.
  
  
Глава 14.
  
  Это было невероятно, немыслимо, возмутительно, и я никогда не поверила бы, что такое возможно, но Эдвард от меня скрывался! Причем делал это так изящно и ловко, что Юстимии было впору брать у него уроки. Казалось бы - вот только что он привез меня в свой дом, чтобы посоветоваться про цвет стен, вот только что целовал меня в укромном уголке так, что у меня кружилась голова и подкашивались ноги, и вот я уже стою одна посреди ремонтных работ, препорученная чьим-нибудь заботам, а его и след простыл. Я даже не сразу поняла, что происходит, а когда поняла и потребовала объяснений - Эдвард сделал честное лицо и так заморочил мне голову, что я почти поверила в его объяснения. Почти.
  
  И вроде бы в его объяснениях не было нестыковок и изъянов, и вроде бы мне не о чем было волноваться: Эдвард с гордостью носил куртку с моими бусинами, снисходительно терпел шутки и подначки молодых воинов, с удовольствием пикировался по этому поводу со старшими. Он с равным воодушевлением руководил и ремонтом дома, и подготовкой к свадьбе, от масштабов которых мне становилось не по себе. Я не могла упрекнуть его ни в холодности, ни в невнимательности - доказательств его интереса ко мне было вполне достаточно, и они были... весьма ощутимыми. И все же чувство, что Эдвард избегает меня, крепло с каждым днем. Устав гадать о причинах и измучившись в попытках понять, что же не так, я неожиданно для самой себя рассердилась на собственную нерешительность. В конце концов, я уже один раз играла в прятки и выиграла, так почему бы не повторить?
  
  Мной овладел веселый азарт: я устраивала засады, приезжала без предупреждения, придумывала неожиданные, но веские доводы, чтобы оказаться с ним рядом, или претендовать на его время. При этом я беззастенчиво пользовалась преимуществами, которые давал статус невесты Эдварда, и не чувствовала никаких угрызений совести.
  
  В тот день один из молодых охранников проговорился, что Эдвард собирался заехать В Храм и я, решив устроить неуловимому жениху сюрприз, отправилась туда дальней дорогой, через парк. Этим путем почти никто не пользовался, будто он и правда был тайным - я всего пару раз столкнулась там с дочерьми Храма, которые, впрочем, не выказали ни удивления, ни неудовольствия. Одинокая прогулка не тяготило меня, скорее наоборот - после того, как мои бусины украсили куртку Эдварда, я оказалась в центре внимания. Пусть внимание и было доброжелательным, но шепот и взгляды, которые сопровождали каждое мое появление, казалось, цеплялись за подол моего платья, как репьи цепляются за хвост собаки. А кроме того, я была почти уверена, что за мной постоянно следует кто-нибудь из воинов - просто так, на всякий случай. Эдвард на мой прямой вопрос отшутился в своей излюбленной манере, не сказав ни 'да' ни 'нет'. А еще, ускользнув в храмовый парк я могла 'не держать лицо', как подобает невесте главы рода, а побыть самой собой - Хлоей, дочерью мастера Гюнтера. Почти у самого Храма я увидела, как мне навстречу стремительно движется Юстимия, расплываясь в хищной улыбке.
  - На ловца и зверь бежит! - Сообщила она мне в ответ на приветствие. - Ты-то мне и нужна, пойдем-ка со мной, девочка!
  И ухватив меня за запястье, потянула за собой так быстро, что я едва успевала переставлять ноги. Я бежала за храмовницей, тщетно пытаясь понять, что могло произойти. Это событие явно касалось меня и было настолько важным, что старшая дочь Храма сама отправилась на поиски. И чем дольше я думала об этом, тем больше портилось мое настроение: единственным значимым событием, которое приходило на ум, была грядущая свадьба, а в странном поведении Эдварда мне стал видеться особый, зловещий смысл. Так что, входя в Храм я была почти уверена, что увижу там своего воина и мне не понравится то, что он скажет.
  Действительно, первым, кого я увидела в Храме, был Эдвард - я машинально отметила, что мои бусины на месте. Он перехватил мой взгляд, чуть заметно улыбнулся и пошел навстречу, как ни в чем не бывало. Юстимия подтолкнула меня к нему, и я практически влетела в объятья моего жениха - растерянная и непонимающая, что происходит.
  - Значит, слухи не врут. - Неожиданно раздался до боли знакомый голос. - Что ж, тем лучше. Хлоя, нам надо поговорить.
  Я развернулась так резко, что Эдварду пришлось поддержать меня, но не смогла выдавить ни слова. Молчание нарушила храмовница.
  - А теперь, когда Хлоя присоединилась к нам, как ты и просила - потрудись объяснить, кто ты и что хотела от девочки.
  - Я - Гретта, дочь Шульца. И я - мать Хлои. - Мама попыталась придать своей позе значительности - раньше в такие минуты я обычно терялась, мучительно переживая собственную никчемность, но теперь, глядя на нее, я чувствовала лишь парадоксальный, жгучий стыд за то, что она выглядит смешно и глупо, но не понимает этого.
  Юстимия так пристально всмотрелась в лицо матери, что та отшатнулась, тут же растеряв весь лоск.
  - Гретта, значит... Как интересно выходит, - сама себе сказала храмовница. -Пожалуй, надо впредь быть внимательней.
  И тут же продолжила обычным тоном:
  - И что же ты хочешь, Гретта, дочь Шульца, мать Хлои?
  - Вы должны дать мне поговорить с Хлоей!
  - Должны-ы-ы... - протянула Храмовница. - Не напомнишь, когда бы это я успела задолжать тебе Гретта? Нет? Тогда, может быть, тебе оказался должен глава рода? Тоже нет? Странно как-то получается. Мы должны, но не помним этого.
  - Она моя дочь! Разве я не могу поговорить со своей дочерью? - Мать ощутимо нервничала - разговор явно шел не так, как она планировала.
  - Твоей дочерью? - Теперь Юстимия даже не пыталась скрыть иронию. - Кажется, моя сестра в Праматери из вашего поселка, плохо выполняет свои обязанности. Так вот, если ты забыла, нет больше никакой ТВОЕЙ дочери. Была, но вся кончилась, как только за ней закрылись двери родительского дома. Есть невеста воинов, её жизнь и благополучие отныне в руках Праматери. А мы, скромные дочери Храма, уж как-нибудь САМИ приглядим за девочкой.
  - Пожалуйста, - взгляд у матери стал затравленным. - Мне очень нужно с ней поговорить.
  Вздохнув, я почувствовала, как Эдвард сильней прижал меня к себе. Сейчас, глядя на эту немолодую, все еще красивую женщину, когда-то подарившую мне жизнь, я думала о том, как забавно устроен мир. Маленькой я искала её любви, став постарше - страдала от её безразличия и боялась её гнева. В самых смелых моих мечтах я не могла представить, что когда-нибудь моя мать сама захочет поговорить со мной. Так захочет, что презрев все правила и приличия, проедет земли рода из конца в конец и будет спорить ради этого разговора с самой Старшей дочерью. Жаль только, что мне это больше не нужно.
  - Наверное, мне стоит хотя бы выслушать... - Я запнулась, не в силах назвать эту чужую женщину 'матерью'. - Выслушать. Если, конечно, мне будет позволено.
  - Ну, если ты хочешь... - Юстимия пожала плечами, то ли не одобряя мое решение, то ли не понимая, зачем мне это надо. - Только не отходи далеко.
  Эдвард же развернул меня к себе, обхватил лицо ладонями, и глядя в глаза тихо, но очень веско пообещал:
   - Я буду рядом. Ничего не бойся.
  Пока мы шли вглубь храма, я торопливо спросила.
  - Где отец?
  Мать отмахнулась:
  - В машине у Храма сидит.
  Неожиданно она резко остановилась, развернулась и вцепилась обеими руками в ткань на моей груди.
  - Ты должна спасти Ники! Она все, что у меня есть! - Взгляд у матери был безумным, так что я здорово испугалась. - Праматерь, ну почему она?! За что?!
  - Что случилось? - Я постаралась потихоньку высвободить платье из её пальцев.
  - Она собирается отдать бусины! - Горестно вскрикнула мать. - Этому занюханному вдовцу, которому привечает отец.
  Я испытала одновременно и облегчение, и злость - бусинами, подаренными Ники, легко можно было выложить дорогу до Нашера. Это было настолько обыденным событием, что еще одна горсть бусин никак не вязалась с отчаянием матери.
  - Брачные бусины, ты понимаешь, БРАЧНЫЕ!!! - Мать теперь нервно комкала ткань собственной юбки. - Хло, ты должна что-нибудь сделать! Не дай Ники испортить себе жизнь!
  - Мне показалось, что мастер Тод, сын Джеймса - хороший человек. - Осторожно ответила я. - Вряд ли бы он унизился до выпрашивания бусин. Ты не думаешь, что Ники могла его полюбить?
  - Могла полюбить? - Мать почти визжала. - Да Ники втюрилась в него, как блудливая кошка! Она не совсем не слушает меня больше и не в состоянии трезво мыслить. Хлоя, твоя сестра своими руками копает себе могилу, а ты отказываешься мне помочь!
  - Но что я могу сделать?
  Лицо матери стало по-настоящему страшным.
  - Да что угодно! Хотя бы раз в жизни сделай что-нибудь для своей сестры!
  Я не сразу поверила в услышанное, а когда поняла, что мать говорит серьезно, то захлебнулась словами, которые рвались из моей груди. Я даже не знаю, что меня потрясло в тот момент больше - слова матери, или комок из невысказанных слов, непрощенных обид и запретных чувств, которые я старательно не замечала все это время. Не знаю, чем мог бы закончится наш разговор, если бы не Юстимия, стремительно возникшая рядом с нами, и как бы случайно загородившая меня своей спиной.
  - Сказано было достаточно. - Я в который раз позавидовала Старшей Дочери и её умению говорить так, чтобы окружающие слушались. - Клодин, это ты там? Наша гостья устала, проводи её в комнату отдыха. Я подойду позже.
  Когда из полумрака Храма к нам в синем одеянии младшей дочери вышла Клодин, я на несколько долгих минут забыла обо всех своих горестях. Высокая, рослая храмовница была чуть ли не крупнее Эдварда. Голос у нее оказался под стать - низкий и глубокий.
  - Позвольте, я провожу вас, - пророкотала она, и не дожидаясь ответа подхватила мать под руку, то ли уводя, то ли унося её вглубь Храма.
  Юстимия развернулась ко мне, явно собираясь что-то сказать, но, посмотрев в мое лицо, лишь махнула рукой в сторону главного выхода.
  - Сходи, повидайся с отцом, раз уж так...
  Я поискала глазами Эдварда, чтобы предупредить, и неожиданно обнаружила его прямо за своей спиной.
  - Пойти с тобой? - Голос у него был напряженным, впрочем, после 'милого семейного разговора', свидетелем которого он стал, его беспокойство было вполне понятным.
  Я лишь покачала головой:
  - Нет, я сама. Прости.
  
  После полумрака Храма дневное солнце слепило, и я остановилась у выхода, чтобы дать глазам привыкнуть. Отца я заметила не сразу, скорее даже догадалась, что это он сидит на подножке машины с открытой водительской дверью, упершись руками в колени и уронив голову в ладони.
  - Папа?! - Оклик вышел тихим и каким-то несмелым. Я только сейчас поняла, как сильно я скучала по ним с Дафом все это время. - Папа!
  Отец вскинул голову, и я бросилась к нему со всех ног, как в детстве, когда бежала прятаться от матери в его мастерскую. И так же, как в детстве, он раскрыл объятья, чтобы я могла спрятаться в них от всего мира. Прижавшись к нему, вдыхая такой родной, такой знакомый запах одеколона и трубочного табака, я снова чувствовала себя маленькой, потерянной девочкой. Отец молча гладил меня по голове, но даже это его молчание было наполнено теплом и спокойствием. И как в далеком детстве я расплакалась прямо у него на груди.
  - Ну почему, папа? Почему она так?! - Я с трудом выговаривала слова, захлебываясь плачем.
  Отец только гладил меня по спине, не мешая выплакивать застарелую обиду, и я была благодарна ему за эту молчаливую поддержку. И как всегда бывает, долго продолжаться это не могло.
  - Хлоя?! - Впервые появление Эдварда вызвало у меня только глухую досаду. - Крастова матерь, что здесь происходит?!
  Я не хотела, чтобы он видел меня такой - зареванной, некрасивой, с красными пятнами на опухшем лице. А еще больше я не хотела, чтобы он был свидетелем моей встречи с матерью в Храме, чтобы он понял, что я - совсем не такая, как ему надо.
  Я стояла, вцепившись в отцовскую куртку, и боялась повернуться.
  - Уходи. Уходи, пожалуйста. - мой голос после истерики был больше похож на карканье.
  Повисло молчание. Я не знаю, успели ли отец с Эдвардом за несколько секунд найти общий язык и выработать общий план, или они оба просто слишком хорошо знали меня, но в следующее мгновенье Эдвард сгреб меня в охапку и понес прочь.
  
  Я думала, что Эдвард отвезет меня обратно, в дом Невест, и слегка удивилась, когда вместо того, чтобы припарковаться у крыльца, как он обычно это делает, Эдвард объехал здание и остановился во внутреннем дворике.
  - Самое время поговорить - сообщил он, заглушив мотор, и вышел из машины, чтобы мне помочь.
  Беседка во внутреннем дворике никуда не делась, и мне внезапно вспомнился солнечный блик на золотом браслете Найны, и её рука, занесенная для удара. Воспоминание было настолько ярким, что я испугалась. А потом накатил настоящий ужас от мысли, что Эдвард привык использовать эту беседку для неприятных разговоров, и сейчас, в этот солнечный, теплый вечер, все и закончится, так и не успев начаться.
  - Хлоя, ты что? Пойдем в дом. - Неожиданно ласково позвал Эдвард, и подхватив меня под руку повел к малоприметному крыльцу.
  
  То ли от слез, то ли от пережитого ужаса я покорно поднималась по лестнице, почти не замечая окружающую обстановку. Мы куда-то шли, Эдвард что-то спрашивал, но я лишь качала головой, не в состоянии выбраться из серого, липкого марева, в котором пребывала. А потом яркий солнечный свет ударил мне в глаза и я будто очнулась. Мы стояли на крыше общинного дома возле распахнутой чердачной двери, и Эдвард крепко, но нежно поддерживал меня. И этот вот солнечный свет, и ветер, нещадно трепавший одежду и волосы, и панорама поселка, будто лежащего у моих ног, и даже ощущение защиты и опоры, сплетясь в единое целое, выматывало душу, заставляя чувствовать неясное беспокойство.
  - Хлоя, посмотри на меня. - Видимо, в который раз попросил Эдвард, и заметно успокоился, когда я подняла на него глаза. - Наконец-то. Я уже не знал, что и думать. Ты в порядке?
  Я лишь виновато улыбнулась ему в ответ - сказать, что я в порядке, было бы преувеличением. Эдвард легко поднял меня на руки и уверенно зашагал по крыше.
  - Кажется, у тебя входит в привычку носить меня на руках. - Я обняла его за шею и пристроила голову ему на плечо.
  - Мне нравится. - Отозвался Эдвард. - Это плохо?
  - Да нет... - я растерялась от такой постановки вопроса. - Если тебе не тяжело...
  - Тяжело? - Эдвард чуть слышно рассмеялся. - Ты совсем ничего не весишь.
  И словно для того, чтобы доказать мне это, Эдвард плавно опустился на крышу, так и не выпустив меня из рук. Мы сидели на крыше, обнявшись и прижавшись друг к другу, будто остались одни в целом мире. Где-то там, внизу, кипела жизнь, что-то происходило, но тут были только мы, да еще небо, такое огромное, что казалось - протяни руку, и оно ляжет тебе на ладони.
  - Хлоя, - позвал меня Эдвард, а когда я подняла к нему лицо, неожиданно серьезно попросил, - Поговори со мной.
  И я мгновенно поняла, о чем именно он спрашивает:
  - Это долгая и не слишком приятная история.
  - Я никуда не тороплюсь. - Эдвард едва заметно вздохнул, когда понял, что я продолжаю упрямо молчать. - Хлоя, девочка, у нас обоих есть прошлое. Ты сумела принять мое, но не позволяешь мне узнать хоть что-то о своем. Это неправильно.
  
  Чтобы начать рассказ, мне пришлось закрыть глаза - мне не хотелось увидеть, как Эдвард... Вернее, я просто боялась на него смотреть.
  - Со стороны мы казались обычной семьей, каких вокруг множество...
  Я говорила, и говорила, не в силах остановиться и страшась открыть глаза. В какой-то момент я поняла, что по щекам текут слезы, и платье на груди промокло насквозь. Мне было все равно. Вместе со слезами уходили старые обиды, блекли пронизанные горечью воспоминания, будто я перечитывала старую книгу, в героине которой узнавала себя. А потом я впервые сказала вслух то, что не могла произнести все эти годы:
  - Моя мать не любит меня. И я ничего не смогу с этим поделать.
  Я с трудом открыла опухшие от слез глаза, встретилась с воином взглядом и замерла от нежности, с которой он на меня смотрел.
  - Мне жаль, Хлоя - отозвался он. - Мне очень жаль.
  Его пальцы скользнули по моему лицу, стирая остатки слез, а потом он наклонился и поцеловал меня. А когда мы оторвались друг от друга, и я справилась и с бешено колотящимся сердцем, и со своим дыханием, то поняла, что устала от недомолвок и недоговорок. Пришла пора расставить все по местам. Я собрала остатки того, что когда-то было моей гордостью, и попросила, стараясь чтобы голос не звучал слишком жалобно:
  - Если ты больше не хочешь носить мои бусины, то лучше отдай их сейчас. Я это переживу.
  - Уж если ты разлюбишь - то теперь, теперь, когда весь мир со мной в раздоре... - Эдвард усмехнулся. -Так, Хлоя? А что делать, если я уже не смогу разлюбить тебя? И не хочу отдавать бусины?
  - Раз... разлюбить?! - Я в который раз за этот долгий день решила, что мне послышалось. - Ты сказал разлюбить?
  Эдвард едва заметно улыбнулся, словно мои слова показались ему забавными...
  - Я должен был догадаться... Ты так и не поняла.
  - Что... - начала было я, но осеклась, ошеломленная неожиданной догадкой. - Ты... ты любишь меня?
  - Конечно, люблю. Я думал, ты осталась в тот день, потому что поняла это. - Эдвард нежно провел пальцами по моей щеке. - Только не говори, что я уже позабыл, как ухаживают за невестой.
  - Не скажу. - Согласилась я. - Так за мной никогда не ухаживали. Ты первый, с кем у меня дошло до бусин.
  Мне не хотелось ни расспросов, ни жалости - сегодня мне хватило и того и другого, поэтому я заговорила первой.
  - Моя сестра, Ники... Она красивей меня и умеет нравиться мужчинам. Особенно тем, которые нравятся мне. Если бы ты только её увидел...
  - То я бы что? Хлоя! - пальцы Эдварда заставили меня поднять лицо и посмотреть на него. - Я не знаю, что ты вбила себе в голову, и почему женихи в вашем поселке - безмозглые бараны, но это и не важно. Я люблю тебя.
  - Почему?! Я не красавица, у меня нет особых талантов, да и мой отец даже не воин, так - обычный мастер. Юстимия была права, на моем месте могла бы быть любая другая!
  Эдвард мгновенно подобрался, а взгляд у него сделался неуютным.
  - И когда же старшая дочь Храма успела сказать тебе подобное?
  - Не мне - тебе! Тогда, в Храме... после того, как мы... тем утром...
  - Ты слышала наш разговор? Но как...
  - Случайно. И я знаю, что тот, кто подслушивает, вряд ли услышит о себе что-то хорошее...
  - Или неправильно поймет то, что слышал.
  - А разве можно иначе понять эту фразу? Мы ведь и правда случайно оказались вместе.
  - Какое теперь это имеет значение? - Эдвард нашел мою ладонь и прижался к ней колючей щекой. - Я просил твоих бусин, и ты пришила их на мою куртку.
  - А теперь ты жалеешь об этом.
  - Что?!
  - Ты избегаешь меня.
  Эдвард тяжело вздохнул.
  - Я знал, что ничем хорошим это не кончится.
  - Знал? - Я почувствовала, что шиплю, не хуже настоящей кошки. - То есть это не череда случайных совпадений, о которой ты так убедительно говорил в прошлый раз?!
  Задохнувшись от возмущения, я пихнула Эдварда, высвобождая зажатую между нами полу его куртки, и принялась с риском для ногтей отрывать с таким старанием нашитые бусины. Вернее - попыталась. Бусины не поддавались, и я с тоской подумала, что я сама же усложнила себе работу.
  - Хлоя, что ты... - Эдвард не сразу понял, что происходит. - Краст, Хлоя! Что ты творишь! Прекрати немедленно!
  И не успела я понять, что происходит, как его руки сомкнулись у меня на запястьях, а сама я оказалась придавлена к крыше тяжестью его большого тела.
  - Хватит! - рявкнул он.
  После потасовки я хватала ртом воздух, но частое, рваное дыхание Эдварда у моего виска меня удивило - мне всегда казалось, что у воинов хорошая подготовка.
  Я дернулась, пытаясь высвободиться, но Эдвард лишь сильнее сжал мои запястья и прижался ко мне. Я предприняла еще одну попытку, и тут услышала стон Эдварда.
  - Не могу больше, - выдохнул он сквозь зубы. - Видит Праматерь, я не железный.
  Я растерянно замерла, стараясь не шелохнуться
  - Ты хотела знать, почему я избегаю тебя, Хлоя? - Эдвард смотрел мне в глаза, и от выражения его лица я чувствовала невнятное беспокойство. - Вот поэтому!
  Поцелуй не был ни осторожным, ни нежным - Эдвард требовал то, что принадлежало ему по праву. Не знаю, в какой момент он перестал удерживать меня, и уже я цеплялась за него, чтобы не отпустить, не дать отстраниться.
  
  
И с праздником, дорогие дамы!
  
  
Оценка: 8.40*55  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  М.Эльденберт "Поющая для дракона" (Любовная фантастика) | | М.Кистяева "Я всё снесу, милый" (Эротическая фантастика) | | М.М "Ученица палача" (Приключенческий роман) | | Е.Васина "Договор на счастье" (Современный любовный роман) | | К.Юраш "В том гробу твоя зарплата. Трудовыебудни" (Юмористическое фэнтези) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона. Книга 2" (Любовное фэнтези) | | А.Хоуп "Тайна Чёрного дракона" (Любовная фантастика) | | Д.Данберг "Элитная школа магии. Чем дальше, тем страшнее..." (Попаданцы в другие миры) | | Н.Любимка "Власть любви" (Приключенческое фэнтези) | | М.Мистеру "Прятки с Вельзевулом" (Юмористическое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"