Архарова Яна: другие произведения.

Архитектор Еропкин

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Не совсем отчет по РИ "Слово и дело", околохудожественным текстом: Россия, век осьмнадцатый, альтернативный переход от Анны Иоанновны к Елизавете Петровне, история лирическая, дивность термоядерная, местами не без свинцовых мерзостей. за появление этого текста благодарю мастера этой игры, без которого ничего бы не было, друзей моих драгоценнейших и ту, которая оказалась;), автора цитаты в одной из прочтенных подборок, про "но лучшим памятником ему останется построенный им город" и Андреа Палладио, потому как город Петербург, разумеется, который очень хотел этой истории - ибо матчасть, складывалась и когда я осознал про собор, его посвящение и панораму с собора - отступать мне было некуда. и - да, нужно - РР, который - я от души надеюсь, никогда не увидит этого текста но без его истории о барочных вещах этого я бы не назвал никогда. Да и без него самого тоже. И еще раз прошу прощения у героя. Но как это было - это было слишком несправедливо. И я рад, если смог передать солонку

  Есть такая страна - Россия. Бог граничит с ней (с)
  
  ...За восемь дней до ранней Пасхи главный архитектор Комиссии о Санкт-Петербургском строении Петр Михайлович Еропкин самолично инспектировал, как перенесли стены величайшей из колоколен петербургских грянувшие после ростепели злые весенние морозы, а заодно с ними и готовое было под своды устроение того собора, что для простоты потом назовется Смольным, а освящен будет как Собор всех учебных заведений во имя Воскресения Христова. Взбежал до самого верха, нашел кладку изрядной и строение прочным, о чем и сделал запись, спустился до первого обустроенного четвертого яруса и остановился передохнуть. Смотрел, как утро поднимается над Петербургом, как подсвечивает солнце печные дымы и золотит - дальнюю иглу шпиля собора Петропавловского, как уходят вдаль, чертежом вернейшим - линия за линией - улицы строения недавнего, к самому сердцу и площади города беспримерной, к самой Петропавловской крепости. Думал - о том, что печное устроение, немногим перечертив, позаимствует - от того, что выстраивал для городского дома друга своего, Артемия Петровича - на прямой линии дом был, далек и невидим, но не для знающего взгляда; о том, как печные дымы уходят ввысь, отражая на бесконечном зерцале небес чертеж устроения города, ясный лишь птицам да взору небесному...
  
  В золоте, в морозном воздухе с легким снежком - сдаваться зима пока не собиралась - внезапно, среди размышлений своих, смотрел и увидел. Осиянней морозного утра, подогнанные с величием и изяществом, о котором не сказать словами человеческими - полные света нездешнего, работали - кружились искусно - неведомые сферы небесные, величием божьего замысла и небесной механики. Только видел он, что в золото и лазурь, в непостижимую работу небесного механизма прочно вставлена - главная площадь града Петрова, необозримая ширь Невы, с кораблями ее и Адмиралтейством, с прочнейшей и благороднейшей шестерней крепости Петропавловской, с золотой иглой шпиля ее собора... И за ним вслед входят, встраиваются в неведомый замысел небесный и работают - ради бесконечного его блага - улицы, трудом его рук и его мысли, расположившиеся - лучшим для городов незабвенных и в мире единственных - трехлучием римским, сходясь - к центру и сердцу...
  
  Поначалу, восхищенный, потрудился зарисовать увиденное. Чертеж при нем был найден. Но рука уже была слаба и линии нетверды. На том задумался - гармония сфер не всякий раз и беспричинный услаждает взор музыкой сладчайшей - не иначе, чрезмерно много вчера отвел времени на рабочие труды, после утомительнейшей из комиссий еще глубоко заполночь засидевшись - продумывал план, да траты на камень и работы при постройке Шекснинского канала, которые обещал приватным порядком представить бессменному главе Комиссии о Санкт-Петербургском строении фельдмаршалу Миниху Христофору Антоновичу. Постоял, решил спускаться. И упал. Невысоко - едва ли до следующего ряда лесов. И переполох поднялся быстро. Однако - труды оказались тщетны, "Дух его отлетел", - как было записано в спешно поданном рапорте...
  
  В чертежах и иных бумагах, по завещанию доставшихся учрежденной школе Петербургской устроения архитектурного, заодно с богатой библиотекой и отписанными средствами, на обороте чертежа береговой опоры и механизма моста подъемного через Неву, были найдены - мелким почерком написанные и нетщательно зачеркнутые строки: "Государыня дела моего и сердца моего, не было в жизни моей страшнее тех дней, когда я о Вас не думал".
  
  Нижеследующих же записок нигде найдено не было.
  
  ***
  
  Фортуна ветрена и переменчива - день триумфа и величайшего моего счастья от дня моего падения на дно бездны отделяли тогда не более, чем полночь и полдень. В пятом часу ли я слушал и разговаривал дерзкие речи с лучшим другом моим и иными, кто свою дружбу мне позже и великими делом окажут, в шестом ли - указывал дорогу к лучшему месту на застройке пожарищ, где и тайное дело и тайного человека сохранить можно так, что не найдут, да не успел сопроводить - спешно был вызван на аудиенцию... В седьмом ли, позже ли - выходил, пьяный небывалым счастьем, сжимая в руках чертеж прожекта моего об устроении петербургском, три года высочайшей подписи дожидавшегося - и дождавшегося, и сердце мое исполнено было высочайшей радости и смятения высочайшего...
  
  ...Государыня моя, говорил ли я с Вами той ночью, снилось ли, но помнить буду вечно: Вы мне приказали построить Вам Город...
  
  Поутру же было - помню, недавно отзвонили колокола, разогнав последние, горчайшие и сладостнейшие, чары ночного морока - и не успел я не лучшую ночную работу, примерный план дальнейшего осушения и наброски сметы, которой пытался я исправить смятение ума, еще пересчитать требовалось, чтоб прошла она взгляд бессмысленный этого... лошадника немецкого, а то и лошади - когда за мной пришли и взяли. Люди, устроения безусловно необходимого в государстве, однако не из тех устроений, что всякому гостю и взгляду должны быть видны и похвальны, но для дел рабочих и тайных, кроющихся в помещениях дальних. А в те поры устроенного поистине безобразно, о чем мы в предыдущий день и вели дерзкие речи... И счастлив бы я был забыть о тех речах, когда был взят - и вели меня в Тайную канцелярию. Помнил: бывал я недавно туда приглашен, спрошен о глупостях и живым выпущен, но знал, что второй раз не отделаюсь, что некогда был приглашен, а теперь - взят...
  
  Сожалел я еще и о том, что бумаги, перо и даже грифель были конфискованы у меня. Но и в каменном строении дело это тайное исполнено было столь безобразно и столь сыро, что даже жалкого света, которым я располагал, хватило мне - нанести и различить чертежи на стенах, раз ничего другого не осталось. Сожалею о том, что по слабости своей тогда не занялся я продолжением работы над делом сложнейшим и ближайшим, над подсчетом смет, не возразил бы я, если бы именно они крепко врезались мне в память и повторять не пришлось. Но тревоги мои были велики, а чертеж Ропшинского парка и расположения его беседок, мысли занимавший мало, устроения же приносящий много, занял мысли мои много больше и позволил обдумать, о чем говорить, в каких речах сознаваться, и кого, в случае самом несчастном, называть... а еще как после чертежа верхних беседок согревать пальцы.
  
  Ничего не стоило обдумывать. Потому что пытка спрашивает, а боль отвечает. И касаться этих стен тоже не стоило бы. Руку рабочую, правда - а за пальцы я боялся - я сломал сам. По глупости. Когда сняли, отлили, пригрозили более горькими муками дня завтрашнего, отвели, поставили и заперли. Я зачем-то попытался шагнуть и упал. По темноте кромешной и жесточайшей телесной слабости.
  Темнота же помешать не смогла: я видел - столь же ясно, сколь то, что недавно предал я - на худшие муки лучшего из друзей своих, от которого много благодеяний видел, но большим сокровищем была его дружба неизменная - нижний край чертежа парка, беседка полукругом о шести колоннах, постамент в центре, на постаменте - вот где ей быть должно - статуя, изображающая Цереру полногрудую, владычицу плодов земных - с гранатами и виноградом. Ясно видел - и сегодня нарисую.
  
  Ваше же, Государыня моя, лицо прекраснейшее, в этой смрадной и ледяной яме неустроенной вспоминать было неуместно. Я и не вспоминал. Впервые - за дни, прекрасные и безумные, что миновали с той поры, как впервые Вас разглядел.
  
  ...Государыня души моей и помыслов моих, нынче я вспомнить не могу, какой счастливейший случай привел меня в тот день в дом Ваш, одну только волю Провидения могу подозревать в том. Помню, что меня разозлили отвратительно и тесно устроенные лестницы, высоты и крутизны опасной, и потолки проходов, низкие несносно. Помню, мысли мои были заняты планом устроения тогдашнего Зимнего дворца, и верхних окон его, - улучил момент и место, рисовал - не сходилось... В той задумчивости глубочайшей и увидел, помню, алые цветы в волосах Ваших и завитки их, столь искусно и изящно устроенные, что зарисовать на память взялся и далее продолжил. А когда оторвал грифель от легкого наброска портрета Вашего, понял, что люблю Вас всем сердцем моим.
  
  Стрелы Амура сладки в годы юные, не обремененные рассуждением и должностями, в годы же зрелые, когда здравые рассуждения пристали человеку, любовь валится, как... Словно ахнула рядом с самой высоты лесов сорвавшаяся бадья, стоишь, еще оглушенный - понять не можешь, где ты и на каком ты свете... Словно не одну жизнь, а время бесконечное прожил я в те оглушающие дни, видения ночные, сладостней которых нет, смущали разум мой, дерзости я в себе находил немало, а лучшее и посоветованное лекарство - бесконечные дела рабочие - не могли помочь, а с Вами рядом - вовсе не давались мне. В ослеплении моем смел я и надеяться на легчайшую благосклонность Вашу... И не смущали меня перспективы печальные за радость эту мельчайшую, за меньшее из снисхождений Ваших, рисковать отправиться далеко, вплоть до острога Охотского - а слухов про то ходило немало. Здесь полагал я с разумением, что там, где встали русские войска, строение каменное и земляное всегда понадобится - а я в этих науках не из последних, и иным бы обучился... А счастье жизни моей и случай Ваш со мной бы остались.
  
  ...Страшно было думать: я бы мог остаться навечно в этой смрадной дыре, не вправе вспомнить лица Вашего и в самый смертный час. Страшнее себя спрашивать - если бы на новый день муки мои продолжились и знали бы здешние мастера, о чем задавать вопросы - смог бы я не назвать Вас, и что бы я назвал.
  
  Однако Фортуна моя снова переменилась ко мне. Думаю, к утру ближе - я помню, колокола звонили, хотя мне тогда казалось - звонят они весь день - в узилище мое ворвались совсем другие люди, военные, переодели и перевязали наспех и увезли. Я поначалу понять не мог...
  Да, Государыня моя, это был тот самый день и та самая ночь. Мне по размышлению странно и самому, что я в ней был. Но был, и успевал - пока расставляли караулы, указывал - выходы тайные и надежные, еще с реки и с поварни. Помню - снег скрипел, помню, казалось мне - что звонят колокола бесконечно, и бьют пушки, и сама величайшая механика свода небесного кружится надо мной. Думать могу - не с того ли стакана хлебной, что предложили для куражу и влили, не отказывался - а больше с того бальзама, боль с утомлением изгоняющего, что принял много, а рецепта тогда записать не мог, о чем ныне, иными сырыми днями, с морозцем, сожалею изрядно.
  
  Это на новое утро слег я в горячке жесточайшей и страдал хворью немало. От чего и лишен был сладчайшего счастья видеть триумф Ваш, Государыня моя. Первые дни страдал жестоко, друзья говорили мне - посылали уже за священником, кто говаривал - и дважды. Однако, величайшим милосердием божьим и попечением друзей моих, суждено мне было жизни не лишиться, очевидно - еще мог понадобиться. Выздоравливал. Учился чертить заново - с тем, что осталось. Заодно наставлял соседских недорослей тверских в науках математических и искусствах иных. В троих нашел рвение к наукам достойное и талант явственный. За что благодарен им буду - юному рвению пытливых умов этих обязан я второму прожекту из Вам представленных, о создании в городе нашем Петербурге школы устроения архитектурного. Говорил и повторю, если спрошен буду - это дурак - растение сорное, сам от себя родится и сам пробивается, и должен быть бит, лучше по молодости, пока дурной ум палкой воспитуем бывает, а старому ослу ничего не обломаешь. А таланты - дело редкое, их искать и развивать надобно - для нужды великой отечества нашего Российского, для трудов дальнейших во благо его неустроенности, которым в свой срок благодарно будет.
  
  Вам же, Государыня дела моего и сердца моего, до конца дней моих благодарен буду за то немилосердие ваше, что не снизошли вы к моей тогдашней слабости и немощи, и первой просьбе моей, и не отпустили меня от благословенного поприща моего, сколь бы иных не тщилось место мое занять...
  
  ...Не скрою, в минуты жизни злые, когда мрачные думы накатывают на меня тяжелой невской осенней водой, что накрывает берега низкие, которые я еще не успел обустроить - кажется мне страшное. Что если было все, дальше случившееся, блазней и мороком - и триумф Ваш, величайший, и мое устроение городское, Град Петров, каков он ныне - и трудами моими - улицы ровные и дома каменные, и сладчайший рисунок нового дворца Вашего - светлым сном, дарованием последним - и очнуться мне суждено в той же смрадной яме - для смертных мук и самой смерти позорнейшей. Признаюсь сердечно, не готов я в часы сих сомнений призывать на помощь силы разума и безмерное милосердие божье - выгребал одной яростью, думал про дураков, коих - как немало на свете и в делах моих. От мерзавца-подрядчика и пьянчуги-лоцмана, что недавней осенью умудрились на камни посадить полную барку прочного камня волжского и в щепы ее разбить, - в деле устроения каналов, посему, промедления быть не должно... До иных, высоко поднявшихся и хорошо напудренных, однако слепых и равнодушных к делу величайшему, бесконечному и беспощадному - устроению Отечества нашего, занятых только унылыми и мелкими тяжбами. Которых и бить бы вовремя, а мне язык придержать приходится - говорить, тоном просительным, иной раз умоляя на дело устроения великое средства, право, меньшие - чем и треть Вашего нового ожерелья обходится... А за какие блага и таланты иной дурак Вашей милостью обласкан, я и думать не хочу.
  
  Одно только хорошо - просыпаюсь от дум моих и неоспоримо знаю - ни в видениях предсмертных, ни в кознях диавольских - не родится - столько дураков неотстроенных, столько только одна земля наша породить может - российская, на всё богатая, в том числе и на дурней своих бесконечных.
  
  И - врешь! - говорю тогда думам моим черным - было, не блазнится - и мало было, останется - и дальше будет. До моего вдоха последнего и до дней последних земли нашей. И город, и трехлучие его величайшее, в центр себе поставившее лучшее из площадей и строений - Адмиралтейство и гладь Невы, выход наш ко всем морям.
  
  ...И беседка та, с богиней Церерой, в виноградах и гранатах - есть. В масштабах меньших и в месте ином. Статую ту, по моему эскизу высеченную, преподнес я в свой срок другу моему Артемию Петровичу, для малого двора и сада в доме его, что я согласился достраивать. Не знаю только, хватит ли смелости мне сознаться во времена какие-нибудь - поставил вечной памятью себе о том, как мал и слаб бывает человек, и как велика, благодетельна и милосердна дружба людская...
  
  Но сколь ни слаб человек, а дела великие совершает. Было так и будет - и до последнего выдоха моего совершать желаю и гордиться - я, архитектор Санкт-Петербургский и Российский, Петр Михайлович Еропкин - трудами своими причастен к замыслу дерзновеннейшему и величайшему, творению Государя нашего Петра Алексеевича, в месте, сиром и неприютном, в краях северных и суровых, возвести город, величием своим превосходящий искусство римское - а единственной красотой своей - памятные нежнейше сердцу моему берега венецианские. Чертежом достойным, улицами широкими, каналами, домами каменными и иным устроением - мечтанными набережными моими и мостами небывалыми, неизбежно будущими - как сил и средств достанет.
  
  Конечно, дворцом новым вашим - что бы я промолчать ни хотел, о кружевах его и позолоте, конечно - дерзновением проекта нового - на месте неблагоустроенном по высоте с колокольней Петропавловской сравняться и превзойти, в одних стенах соборных связать и соединить - простоту и небесное устремление архитектуры русской и легчайшую красоту искусства италианского... Первейшим автором которого должен почитать, и почитаю - Вас, Государыня Отечества и сердца моего. Что бы ни произносил я иной раз в запальчивости своей - восхищен буду и люблю Вас прочно и неизменно. Каждой линией чертежной, каждым уложенным камнем - от нездешнего мрамора и дорогих в рубке и доставке розовых гранитов, до надежного камня волжского и иначе и не везде прочной плиты путиловской - славил я имя и величие Ваше, коим трудами моими в веках суждено остаться, Град Петров и Отечество мое. И славить буду - до последнего вздоха моего.
  
  А ежели будет на то воля единственного Устроителя Земли и Небес - и дальше не закончу.
   В неизбежных по возрасту сметах моих, человеческих, не найду для себя ни прочности, ни права надеяться - от мелких тяжб моих, где отвратительно и тягостно прощать мне, от гневливости моей и зависти к иным, до скрытых на дне моего сердца самых тяжких грехов моих, коим ни нахожу прощения, сколь бы ни искал, уповать лишь могу. Что в землях наших, не слишком устроенных, до величайшим образом выстроенных небес немногим дальше, чем до Охотского острога, что человек сотворен был соработником - величайшему Архитектору строя небесного - а кто, как ни я, знать может - сколь в такой работе потребны подмастерья. Если в движении вечном и работе прекраснейшей Града Небесного, хоть на малейшем отрезке его, потребны будут подмастерья, если в невероятной милости своей величайший Архитектор Небесный позволит мне взяться за инструмент - хоть за лопату землекопа, если в тех краях безупречных бывают - труды таковые, необходимые - знаю... Государыня моя, и в устроении Града Небесного, буду я работать - к бесконечной славе и бесконечной памяти имени Вашего сладчайшего. И Города. Моего.
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  О.Герр "История (не)любви" (Любовные романы) | | Н.Романова "Ступая по шёлку" (Любовное фэнтези) | | М.Атаманов "Искажающие реальность" (Боевая фантастика) | | П.Роман "Игра богов" (Боевое фэнтези) | | И.Арьяр "Тирра. Невеста на удачу, или Попаданка против! Интерактивный" (Любовное фэнтези) | | К.Юраш "В том гробу твоя зарплата. Трудовыебудни" (Юмористическое фэнтези) | | М.Боталова "Академия Равновесия. Охота на феникса" (Попаданцы в другие миры) | | Vera "Праздничная замена" (Короткий любовный роман) | | А.Хоуп "Тайна Чёрного дракона" (Любовная фантастика) | | А.Анжело "Сандарская академия магии" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"