Архипов Андрей Михайлович. Ветлужцы (Волжане 2)

Андрей Архипов

Ветлужцы

Глава 1

Небесные хляби разверзлись почти сутки назад, неистово хлеща упругими струями речную поверхность и листву прибрежного кустарника. Они словно винились за три недели жаркой, сухой погоды, и теперь пытались разом возместить пересохшим водоемам и пожухлой растительности весь недостаток влаги за эти дни. Казалось, что вокруг остался лишь дождь, заполнивший собой все окружающее пространство, а все живое замерло, пережидая буйство стихии.

И, тем не менее, по руслу Ветлуги на ощупь шли три ушкуя, лениво перебирая веслами поверхность реки. Шли сквозь сплошную стену воды, повинуясь наитию и слабому отблеску утреннего света, едва пробивающемуся через пелену туч. Почти от носа до кормы суда были затянуты плотными навесами из парусины, но это не спасало положения. Глубокие лужи копились на провисших полотнах, прикрывающих гребцов от разбушевавшихся дождевых потоков, и прорывались в разные стороны стремительными ручейками.

В один из таких моментов на носу головного судна появился ратник, чья коренастая фигура была с головы до ног закутана в какое-то подобие плаща. Его воинскую принадлежность выдавал лишь меч, вздымающий полы верхней одежды. Именно своим оружием воин ненароком задел стойку, на которой крепился тент, и струя воды тут же обрушилась ему на спину, вырвав из уст негромкое ругательство. Последнее плавно перешло в натужное сипение и ворчливое замечание куда-то в сторону:

- Федька! Отчего полотно не закрепили, как следует? Руки бы вам всем оторвать и пришпилить к заднему месту! Может это тебя заставит головой думать? Кха-кха... - речь сменилась надсадным кашлем и хриплой удушающей одышкой.

- Так второй день льет как из ведра, Захарий Матвеич! Сил уже нет никаких! А холстина размокла, да растянулась, - следом за первым ратником показалась курчавая голова второго. - Отлежался бы ты, не ровен час, сляжешь в бреду. Вон как жаром-то пышешь. Нечего было ночью по мокрому лесу шататься, дозоры проверяя! Кто тут в глуши такую рать рискнет тронуть?

- Кто-кто... А то ты не слышал кто? Не сам ли серебришко отстегивал за речи доверенные? Вот к ним и идем, кха-кха... Ладно, давай под навес вернемся, есть, кому за рекой смотреть.

Оба воина вернулись под громыхающий дождем тент, но постарались остаться вне зоны слышимости других членов судовой команды. Даже восклицания в порыве запальчивости вырывались у них слегка приглушенно.

- Вот отчего ты, оказывается, товарищей своих дожидался, - повертел головой Федор. - Новое дело затеял? А я то всё голову себе ломал, зачем ты у черемисов топтался? Сукном да поволоками заморскими у них торговать, это... Это как хлеб по зернышку продавать, в то время как в соседней лавке пудами отвешивают! Лишь людей насмешим тем десятком сороков белок, что на дне бочки сложены. И то ведь по шкурке у этой нищеты выменивали - как вымело у них все...

- То-то и оно, что лишь по весне за пушной рухлядью все ходят. Но ныне у нас другие заботы, а расторговаться сукном да аксамитом можно и в Муроме том же, кха-кха...

- А с весью разбойной что делать будем? На щит возьмем?

- Кха... Не ведаю, Федька. С одной стороны, дела мне до того купчишки и людишек его нет. Набрал каких-то голодранцев из низов новгородских, да ушкуйничал среди чуди да югры. Вон, Кузьма, - взгляд Захария скользнул в сторону соседнего судна. - Он лишь рад тому, что на той части важских земель, где он выкупил право дань собирать, одним лихим ушкуйником меньше стало. С другой стороны, хоть и оборванцы они были, но из Новгорода и посадов его!

- Точно! Наказать окрестных душегубцев надобно, дабы неповадно было им трогать людишек наших.

- Это так, но по здравому размышлению не такие уж они и злодеи, иначе послухи не стали бы их выгораживать. Ты же сам слышал, что покарали они того купца за нападение на местного воеводу, а тех, кто после этой бойни остался в живых, - судили!

- Так не по-нашему судили!

- Ну, так там в большинстве своем отяцкие людишки живут, они под Правдой Русской и не ходили никогда. А ряда с ними у нас не было, да и не будет! Таких примучить одним пальцем можно...

- И нужно! Но не нам! Не понимаю я, зачем ты в это дело ввязался, Захарий Матвеич. Какой тебе с этого навар будет? Неужто чутье купеческое на этот раз подвело тебя?

- Ха... Как было не влезть к медведю в берлогу! Ведь по дешевке мне ивановские скорлат отдали, а водмол так и вовсе за бесценок. Ступай, говорят, Захарий, до Мурома через Ветлугу реку, ищи там купца Онуфрия, да продавай наш товар себе в прибыток. А коли узнаешь что про него худое, так торопись вернуться, в долгу не останемся. И если разорение ему какое учинено было, так по мере сил накажи тех разбойных людишек... И Кузьму с Якуном мне сосватали. Скажи, Федька, с чего бы это им такую силищу посылать, а? До разговора со мной уже прознали что-то про дела ветлужские?

Федор протер ладонью мокрую от дождевых капель бороду, стряхнул брызги вниз и наклонился к самому уху купца:

- Не мое это дело, Захарий Матвеич, но про буртасцев мы тоже с тобой слыхали. А их было не меньше, чем нас на ушкуях. Уж лучше подешевле сукно развозить, да локтями его продавать, чем головы свои понапрасну класть за такие вот подачки.

- Кто бы еще дал мне его по доброй цене! В розницу у суконников не укупишь, а весь товар с того же Готланда эти мерзав... они целиком скупают. Нет у меня столько серебра, дабы встрять в ту торговлишку! А вот если на щит местные поселения взять, тогда смогу и вклад церковный в Ивановское общество внести, а не просто монетами на покупку сукна разжиться. Да и ты, небось, долю захочешь выкупить, а? Вижу-вижу, по глазам заблестевшим. Не торопись с этим, обучись сперва. Ты ведь лишь прошлой весной помощником моим стал... Ха! А сколь со мной ходишь всего, годков семь уже? Ох, время летит! Совсем молодым ведь тебя брал к себе...

Тонкий медвежий рев перекрыл шум дождя, заставив скривиться Захария и вздрогнуть Федора.

- Опять изгаляться начал, - чуть не сплюнул купец на узкую дощатую палубу под ногами.

- Вот-вот, отпустил бы зверя, авось выживет, - поддержал его Федор.

- Да не про косолапого я! Медвежонок тот надоест ему когда-нибудь и прогонит он его в лес. Над нами всеми Завидка издевается, насилу спроворил я его к Кузьме на день. И дернул же меня нечистый на него согласиться... Об этом более всего жалею. Хотел купцу знакомому угодить, когда тот предложил мне сына младшего до осени в обучение. Даже подумал вначале, что это ивановские мальца пихают для погляда за мной, ан нет... Видать, не знал мой знакомец, что делать с этим убогим. А ныне я не ведаю, как от него отделаться, какое уж тут обучение! Вроде слушается во всем и умом не скуден, да ведь каждый день что-то учиняет, стервец. Один раз драку с черемисами затеял, так я насилу откупился отрезом, потом дружинных двоих подначивать стал...

- Это когда он их уйти уговаривал?

- Ага. Давайте, мол, сбежим, захватим лодку малую и купцов щипать начнем на Волге реке. Те ко мне ринулись с наветом, а я сразу в ответ ему спрос учинять: зачем он людишек моих баламутит? А этот... шутка, мол, то была, а дружинные твои на нее купились! Кто же знал, что умом они не богаты? Тьфу... кха-кха... А когда мы весной медведицу на рогатину посадили и он детеныша ее на ушкуй взял и в короб засадил? И ведь как хитро это обставил, шельмец: со мной поспорил, что плясать его выучит и гадить лишь на берегу мохнатый будет! Одно радует - он почти все лето на погосте просидел и на глаза мне не показывался. А вечор что удумал... Не знаешь? Шелом на зверя своего привязал и палку вручил, дабы тот ее обеими руками держал, будто меч это. Прохожу мимо, людишки мои улыбаются, да взгляды прячут... Никак меня через этого топтыгина им высмеивал! Ссажу на берег, как есть ссажу стервеца или измордую до посинения! Что угодно пусть его отец мне высказывает потом...

- Дымы, Захарий Матвеич, дымы! Умудрился кто-то развести под проливным дождем! - донеслось с носа ушкуя.

- К берегу, кха-кха... - закашлялся купец от громкого возгласа. - Подсушиться надобно и согреться...

- Лодья! Наперерез нам идет!

- Вот и добре, поднимай людей, Федор... На руле! Правь на дымы!

Ушкуй медленно повернул к правому берегу, разворачиваясь по пологой дуге и сближаясь с лодьей, которая до этого момента шла наперерез, а потом встала, ощетинившись веслами. Наконец, щетина на встречающем судне втянулась, а само оно стало против течения, медленно сползая вниз в слегка тающую пелену дождя.

- Сей миг подойти бы и взять нахрапом, - выразительно заглянул в глаза своего начальства Федор. - С обоих бортов вместе с Кузьмой, а?

- Ээ-э-х, избави тебя Бог, Федька, из-под руки моей когда-нибудь выйти, - жалостливо поглядел на него Захарий. - Глянь, как на лодье щиты вздеты над бортом и сулицы меж ними торчат! Да и судно у них выше нашего, так что на него забираться надобно, а не прыгать с разбега. Наверняка и луки изготовлены, под навесом до поры держат, так что малой кровью не возьмешь. Да и подумай, что брать-то? Лодью в пять гривен? Десяток замшелых кольчуг? Ну, наберешь ты даже на сто гривен кун доспехов, а какими потерями это достанется? Это же не торговая лодья, а дозорная... Ох, крепко сторожится местный люд.

- Ну, доспехов и оружия поболее будет, Захарий Матвеич, - неуверенно возразил Федор.

- Тем более! Ума у тебя нет, Федька! Что же ты за купец будешь, если только прибыток считаешь, а убытки оценить не можешь. Кха-кха... Да к тому же половина тех доспехов иссечена будет, а часть воев вовсе за бортом окажется и на дно уйдет. И не в том даже причина моего недовольства тобой. О главном ты забыл, о деле! Завалишь его по своей глупости, так тебе из купцов в Новгороде никто руки не подаст потом! Да и воев на ушкуй не найдешь, раз слава о тебе недобрая пойдет. Тебе серебро давали, чтобы ты разбой учинял или дело делал?

- Не ведаю о серебре ничего, Захарий Матвеич, - растерянно поморгал ресницами Федор. - Да и не разбой это будет...

- Как до тебя туго иной раз доходит! Если бы не умел счет правильный товару вести, то разжаловал бы давно... А товар по дешевке - это не серебро по-твоему? Вызнать нам про купца этого надо, вернуться и доложить обо всем. А остальное - как придется. Понял? Суши весла!

Ушкуи один за другим ткнулись носами в песчаную отмель и замерли, дожидаясь, пока лодья, выгребая против течения, не подойдет к берегу. С ее носа прыгнул немолодой уже воин с иссеченным морщинами лицом и, пройдя половину расстояния до ушкуя, замер, опустив левую руку на оголовье меча. Захарий, покряхтев и прокашлявшись, постарался солидно спуститься по сходням ему навстречу, а в конце пути отвесить уважительный поклон. В ответ он получил поклон более сдержанный и вопрос, произнесенный не самым радушным тоном.

- Зовут меня Пычей, представляю я воеводу нашего на заставе сей... Да и не только на ней. Кто такие будете и куда путь держите?

- Новгородские мы, - осторожно начал свою речь купец. - Сам я Захарий, Матвея сын. А со мной сотоварищами Кузьма и Якун. Торговать идем сукном в Муром, но наведываемся и по ветлужским поселениям с той же целью. У черемисов были, к вам вот пришли. Не подскажешь ли, славный Пычей, где тут у вас можно успешно расторговаться? Кха-кха... И кто тут живет? Какому князю подчиняетесь?

- Слишком много вопросов, не менее славный Захарий... Но отвечу. И с киевских земель у нас людишки есть, и удмурты здесь издревле живут, и черемисы в округе обитают во множестве. Однако вижу, что занемог ты и лечение тебе надобно. Жаром так и пышешь, да и глаза неровно блестят. Коли поручишься за людишек своих, то отведем тебя в поселение, где лекарь наш обитает, а их рядом с весью поселим, под навесом пусть обсушатся. Плыть тут не так, чтобы долго... к полудню будем, там и расторговаться попробуете. И товарищи твои пусть обещание дадут, что не имеют к нам злого умысла.

- Даю я такое поручительство и за себя и за них. Кха... А что, добрый лекарь у вас? А то еще двое хворых у меня на ушкуе... Расплачусь сразу же честь по чести.

- Лучший окрест. Может, и в Новгороде у вас такого нет. А серебришко свое побереги пока. Сначала излечись, а потом, как говорит полусотник нашего егерского полка, будем меряться у кого добрые дела, хм... длиннее. Ну, раз поручился за всех, тебе и отвечать. За нами следуйте.

Сверкнув глазами, Пычей вернулся к своей лодье, которую сразу же начали отталкивать от берега. А Захарий в задумчивости вернулся к ушкуям, где был атакован вопросами спрыгнувших к нему на песок купцов.

- Давайте ко мне на борт, там про все уведомлю. Кха... Однако сразу скажу: если вой мимоходом роняет слова о своем полусотнике и каком-то полке ратном, то без должного выведывания я сам остерегусь их трогать и вам не дам. Меня знаете, не дай вам Бог поперек моего слова что сделать!

***

Завид осторожно пробирался сквозь густые заросли, поминая через каждые пять минут нечистую силу. Нет, в лесу "гостем" он никогда не был, проведя на заимке отца почти все свое детство, но тут была самая настоящая чащоба. Иной раз деревьям было некуда падать, и они гнили прямо на корню, грозясь обрушить свои тяжелые склизкие стволы прямо на его голову. Стоило признать, что в таких мрачных местах Завид все-таки изредка бывал. Еще с той поры как он начал осваивать воинскую науку, отец стал брать его с собой в походы, так что болотистые леса новгородских земель и сумрачные чащи Заволочья были ему не в новинку. Однако он в первый раз продирался через такие дебри в одиночку.

Как-то раз его батя сказал, что семейное купеческое дело Завиду светит только в том случае, если со старшим братом что-то случится. Но в любом случае достанется конь добрый, доспех полный и острый меч харалужный. А также помощь в любое время и серебра немалое количество в том случае, если захочет обзавестись собственным хозяйством. Не так уж и мало, с одной стороны. С другой, - каждый новгородец от своего родителя броню и коня должен получить, чтобы не преуменьшалась сила ратная родной земли. Так уж издавна заведено. Однако Завид не обижался ни на отца, ни на брата.

Во-первых, именно они занимались с ним военной подготовкой, не доверяя никому это важное дело. Дорого?го стоило отрываться от дел купеческих, состоя в золотой сотне самых богатых людей новгородских, пусть даже далеко не в самом начале этого списка. Правда, понимать это Завид стал только теперь, когда ему исполнилось шестнадцать лет, и на подбородке уже проклюнулся светлый пушок будущей окладистой бородки. А отец ведь уделял ему внимание каждый день, обучая мечу и лучному бою. Лишь, когда стало совсем невмоготу из-за того, что пришлось проводить в постоянных разъездах не по одному месяцу, передал его обучение Мирославу, своему старшему сыну. И не без пользы, гонял тот младшего братика так, как чужой ратник гонять не будет, ни капли не жалел. Зато, как понимал теперь Завид, такая забота лишний раз поможет ему выжить в нелегкой ратной жизни, так что воспитанием родительским он был очень доволен. Вторым же доводом, его утешавшим, было твердое убеждение, что не стоит делить мошну купеческую на несколько частей, иначе дело всей семьи без большого оборота может и загнуться. Какая уж потом помощь! Это понимал даже последний их холоп. Да и заниматься торговлей ему самому ничуть не хотелось.

Однако была еще одна причина спокойного его отношения к тому, что не он получит наследство - Завид просто любил старших родичей, несмотря на то, что доставалось ему за свой проказливый нрав от обоих довольно сильно. Получал так, что кожа в одном месте теперь на редкость дубленая и боль он терпеть может как никто другой. Но вот то, что они встанут за него горой в случае опасности, сомнений не вызывало, поскольку доказывалось не раз. Наказывать дозволялось только им, другие тронут - отец запросто мог поднять на защиту всю улицу. Родитель проказливого отпрыска всю жизнь строго проводил разграничение: тут свои - их не обидь, потому что они встанут за тебя в случае чего. На соседней улице - другое общество, с ними лучше не ссориться, но и волю давать не надо. А вдалеке от новгородских пятин - чужаки. Там было позволено многое, хотя шкодить и отсиживаться за чужой спиной дозволения не давалось и в этом случае. Не сумеешь защититься - не лезь.

Из-за этого, кстати, отец и отправил своего младшего сына поплавать с другим купцом. Захотелось ему посмотреть, что получится, если тот выпустит весь свой пар без пригляда родичей. Сдюжит или сломает себе шею? Все это Завид понимал, но иной раз обстоятельства и его неуемный характер были сильнее. Вот, к примеру, драка с черемисом. Ну не понравилось тому, как Завид фыркнул, оглядывая его коня. А что он должен был делать, глядя на эту клячу? Разве что всплакнуть, глядя на ее длинные зубы, провислую спину и мягкие бабки... Ну, да тот получил потом сполна за свои оскорбления.

Однако на текущий момент все обстоятельства играли в его пользу, а строптивый нрав никому из окружающих не мешал. Началось все с прибытия в черемисскую весь, которую почему-то называли Переяславкой. Вообще-то непонятно, чье это поселение, потому что попадались и белобрысые рожи, надоевшие с самого Новгорода и раскосые физиономии, более присущие каким-то степнякам. Были и отяки, которые себя называли удмуртами. Кроме того, два десятка черемисских воинов прохлаждались около ворот веси, временно побросав там свои пожитки. Сразу же по прибытию новгородцев им пришлось освободить крытый навес, сооруженный на пажити неподалеку от речного берега.

Точнее, это сооружение только называлось так, а представляло собой почти достроенный длинный сруб, поставленный около лесной речушки, впадающей в Ветлугу. Не хватало у него только дверей, а также не были прорублены оконца под крышей для выпуска дыма. Когда Завид увидел, из чего у этого навеса сооружена крыша, у него аж челюсть отпала! Надо же, доски на это дело догадались внахлестку пустить, ну... горбыль большей частью, конечно, но все равно... еще бы золотыми листами покрыли, как купола у церквей! Однако после дождя, который, не переставая, лил почти два дня, этот навес показался новгородцам манной небесной, учитывая, что внутри стояла пышущая жаром огромная печка на дубовых сваях с трубой, уходящей через крышу. Что такое манна, Завид не знал, с трудом постигая премудрости писания, но неоднократно слышал о ней от новгородского батюшки, который служил в небольшой деревянной церквушке на их улице. И только скинув промокшую одежду и повесив ее сушиться рядом с этой печкой, он понял, о каком счастье говорил священник. Вот в таком неземном блаженстве он провел несколько часов, и даже едкий запах сушившихся портянок ничуть не задевал его обостренное чутье.

Когда же под вечер дождь прекратился, пришел Кузьма и сказал, что Захарий Матвеич совсем слег, а пока он недужит, необходимо осмотреться окрест и понять, что происходит вокруг веси. После чего кликнул охотников на это дело. Причем пойти они должны были без доспехов, оружия и, конечно же, в тайне от хозяев. Завид вызвался вместе с двумя другими желающими, тем более, что благостное настроение и не думало ухудшаться.

Как только стемнело, три тени бесшумно выскользнули из сруба, кивнули выставленным неподалеку дозорным и растворились во мраке леса, который встретил всех густой капелью, срывающейся с деревьев при малейшем порыве ветра. В отличие от двух других воев Завид сразу нырнул в лощину, забился там в кусты и просидел добрый час, дрожа от холода. Как оказалось, сделал он это не напрасно, потому что почти сразу обоих новгородцев провели назад со связанными руками. Те вяло ругались, доказывая своим охранникам, что лишь отошли в кусты подальше, однако все их стенания остались без ответа. Быть может, их даже не понимали, поскольку сопровождающие вои большей частью молчали и общались друг с другом на каком-то неизвестном языке. Выждав еще немного, Завид рыбкой скользнул по траве и через половину поприща уже миновал выставленный в лесу дозор с Переяславки, заметив это по приглушенному покашливанию, донесшемуся из-под гигантской, раскидистой ели. Конечно, от такого ползанья он поднялся по уши мокрый, но зато гораздо более счастливый. В первую очередь из-за того, что оказался изворотливее своих старших товарищей. А во-вторых, поднимаясь, он заметил извилины лесной речки и слегка выделяющуюся в темноте широкую тропу, уходящую вдоль нее в лесную глухомань. Тут уж Завид совсем расцвел, однако сразу свернул обратно в лес, разумно рассудив, что надо дождаться утра и только потом начинать пробираться вдоль нахоженной дороги без риска поломать себе конечности.

Так он и поступил, выступив в путь едва небо, затерявшееся в верхушках деревьев, слегка посерело. Вот только исполнить такой грандиозный замысел было совсем непросто, один раз он даже чуть не попал под падающее дерево, опершись на него, когда поскользнулся и съехал по глинистой почве небольшого овражка. Однако все обошлось и Завид продолжил пробираться по сумрачной чащобе. Прохладное утро холодило тело через еще не высохшую одежду, ноги тяжело передвигались по земле, волоча за собой прилипшие к сапогам шматки вязкой глины, но это совсем не печалило доблестного разведчика, пробиравшегося через неприятельские заслоны. Мелкие трудности будут преодолены, все секреты выведаны, а непонятные жители ветлужских лесов поставлены на свое место. Он же вернется домой на белом коне... да нет, не на белом и вообще, откуда здесь настоящие боевые кони? Однако вернется с добычей, стоя на носу головного ушкуя, а отец и брат встретят его на берегу и одобрительно похлопают по плечу...

- Слышь, Мстислав, а может ну его, этого хлопца, пусть себе идет, как шел, а? - неожиданно раздалось шагах в двадцати от Завида, с края поляны, на которую тот выбрался, собираясь осмотреться. Голос этот заставил новгородца замереть от неожиданности, а исходил он от молодого паренька в забавной одежде, который сидел в трех метрах над землей на толстой развилке березы и поигрывал в руках самострелом. - Я уже хлюпаю носом и простыл... Наверное. А этот олух уже целый час кружит по одному и тому же месту, будто леший его водит. Вызваться его проводить, что ли? А то он до морковкиного заговенья не дойдет никуда.

- А может, свяжем его Тимк, а? - раздалось с другой стороны. Еще один юнец чуть постарше первого деловито наматывал веревочные кольца себе на руку. - Бегай тут за ним целый день... А наши там в мяч играют, небось без нас продуют отяцким.

Поняв, что дело плохо, Завид круто развернулся и попытался укрыться в кустах, зеленеющих метрах в пяти от него. Однако добежать до них он не успел. Над головой пронеслась какая-то тень, плечи неожиданно обхватила веревочная петля, а потом неведомая сила рванула его тело назад. Упав на спину, он дернулся, пытаясь дотянуться одной рукой до засапожника, а второй стаскивая сдавливающую его веревку, однако на спину ему навалились несколько человек, лицо сразу уткнули в жидкую грязь, прикрытую начавшими преть опавшими листьями, а руки деловито скрутили, предварительно вытащив ножик из-за голенища сапога.

- Тяжелый какой! - С тяжелым придыханьем произнес голос, принадлежащий старшему из мальчишек. - Еле сдернул его с места...

- Когда же ты меня научишь аркан бросать, а? - вопросил первый, соскакивая с березы.

- Видишь же, что сам еще не умею. Батя в поле конного на полном скаку ссаживает, а я... Петля чуть за листья задела и захват выше пошел, едва не добрался он до засапожника. Баловство все это в лесу.

- Мало ли как судьба повернется, такое умение может в другой раз жизнь спасти...

- Может, но до такого лучше не доводить. Головой мыслить надобно... Вот, к примеру, если бы мы в последний миг не спохватились и ребят с собой не взяли, то пришлось бы стрелять!

- Это да! Не бегать же за ним по мокрому лесу, да и в мяч поиграть охота. Ну что, продеваем его руки-ноги через шест и тащим к себе?

- Для этого руки надо перевязать спереди, а он вон как зыркает, того и гляди, кусаться начнет!

- Слышь, здоровяк, кусаться будешь? Или, может, так пойдешь, а?

Привязав Завиду, кипящему от ярости, веревку на шею, четверо подростков побрели с поляны на тропу, привычно выбирая себе путь через бурелом. Новгородец покосился на самострел в руках одного из оставшихся и сдержался от того, чтобы попытаться вырваться, пусть даже и со спутанными руками.

- Ну, пошли, что ли? - чуть дернул за веревку тот, которого звали Тимка. - Не волоком же тебя тащить? Что молчишь? Язык откусил или онемел от счастья, что нас встретил? Да ты не тушуйся, мы парни мирные, такого большого дядю как ты обижать не будем. Только не кусайся, ладно?

- Да я вас... - рык вырвался из горла Завида, однако кончик болта на взведенном самостреле качнулся в его сторону, и ему вновь пришлось погасить в себе нестерпимое желание растолкать хилых юнцов и убежать в чащу . - Да я вас на клочки...

- О! Сразу видно, свой парень! - хлопнул его сзади по плечу Мстислав. - Мы тоже такие! Нас если тронешь, то сразу зарычим. Слышь, ты в мяч играть умеешь? А со спутанными руками? Да ты не обижайся, мы же не со зла тебя повязали... А вот насчет рук я не шутил: как научишься играть в мяч, так сразу и освободим. Хохму знаешь, как учили плавать в пруду, из которого воду слили? Мол, сначала плавать научитесь, а потом снова его наполним? А, не ведаешь, что такое хохма? Сей миг расскажу тебе несколько...

Как не распалял себя Завид, представляя в очередной раз, что эти малолетки повязали его как щенка, но злость под напором беспрерывного словесного потока со стороны Мстислава начала куда-то улетучиваться. Через поприще он даже улыбнулся какой-то очередной шутке о вороне, у которой зайцы выманивали сыр, а через час хода уже недоумевал, почему он мог относиться к этим отрокам с неприязнью. Ну да, повязали, а он бы на их месте по-другому поступил? Все-таки они тут живут, и именно он пришел к ним обманом что-то выведывать. Да и... Точно! Хотел бы он иметь младшего братишку, который был бы похож на одного из них, а то ведь только сестренки достались, в куклы до сих пор играющие. Он бы уж обучил его, как следует меч в руках держать! Хм... А пока не мешало бы у этого Мстиши выведать, как бросают веревочную петлю...

- Ну, вот и пришли, - Тимка повернулся к Завиду. - Представляешь, сколько бы ты сюда по бурелому добирался? Эй, пацаны, делимся как обычно! Так и быть, этого дылду ставим вам на ворота! Ну и что, что со связанными руками? Зато вас больше будет!

***

- Ну, как там Захарий-то? - Кузьма вытянул шею, пытаясь разглядеть своего товарища, уложенного на широкую лавку под небольшим оконцем, прорубленным посередине стены.

Такое новшество, закрытое бычьим пузырем в деревянной рамке, было устроено в доме по настоятельной просьбе Вячеслава. Лекарь очень настойчиво мотивировал его необходимость невозможностью при осмотре больного поднимать того к волоковому окошку под самую крышу. И тем, что сам он не родился летучей мышью, чтобы висеть при этом на стрехе. А для особо непонятливых добавлял, посмеиваясь над озадаченными лицами, что для лечения посетителей ему нужен яркий свет, а не тусклая лучина. Однако в этот час выражение его лица было безрадостным. Вытерев руки о полотенце, роль которого играла старая выстиранная холстина, он задернул занавеску, закрыв Кузьме обзор горницы или, как ее называли местные, истопки.

- Дела у него... плохи, - объявил Вячеслав честному собранию, состоявшему из Петра, Пычея и новгородских купцов, которые буквально полчаса назад перебрались в дом Любима, перенеся на себе впавшего в беспамятство Захария. В процессе рассказа о своих товарищах и целях прихода на Ветлугу тот сперва стал заговариваться, вызывая недоуменные переглядывания Кузьмы и Якуна, а потом начал терять сознание, сползая по бревенчатой стене дружинной избы на пол. - Думаю, что воспаление легких он подхватил, может и крупозное... Ну, чуть понятнее попытаюсь объяснить. Легкие он застудил сильно, вот. Кашель давно у него?

- Да уж второй день скоро пойдет, - не на шутку разволновался Кузьма. - А вечор еще промок, в лесу дозоры проверяя, тогда и жар вовсю попер... А отлежаться ни в какую не хотел. Вот ведь какая беда-то.

- Одышка у него была?

- Федька сказывал, что с самого утра и началась... И что, никак Захарию не помочь?

- Погодь с этим. Слабость, утомляемость, озноб, головная боль? Ел хорошо?

- Да, ить... мы на других ушкуях были. Но жаром от него так и несло... Точно! Снедать с нами отказался, хотя и потчевал нас, как сюда вышли.

- Ох... - сокрушенно помотал головой Вячеслав и попытался объяснить купцам, что кроме постановки диагноза он практически бессилен. - Привезли бы его чуть пораньше, хотя бы на день... Тогда бы я чесночные горчичники поставил или пустырником напоил. В общем, облегчение организму его сделал бы небольшое, а с болезнью он и сам справился бы, вон какой здоровый. А теперь...

- Не уберегли мы, значит, Захария, - повесил голову Кузьма, а Якун, вздрогнув, перекрестился на резную деревянную икону, висевшую в переднем углу.

- Я, конечно, попою его клюквой, жаропонижающие травки дам, но шансов у него... мало. Вот, разве что...

- Ты, лекарь, не обессудь меня, не все я понял из того, что ты говорил, - встрепенулся Кузьма. - Но я серебра отвешу, сколь запросишь, ну... сколь есть при себе, если Захарий выкарабкается.

- Ну вот, уже торговаться со мной начал, будто я полный воз с тебя запросил, - грустно улыбнулся Вячеслав и поднял руку, прерывая начавшего оправдываться купца. - Не про плату я пекусь, а про здоровье товарища твоего. Есть у меня корень один, - обернулся он на мгновение к Петру. - Знахарка мне его дала, а Радимир опознал и сказал, что тут его доселе не видал, но очень похож он на "адамов корень", который привозят из Тмуторкани. У меня на родине его иной раз разводили как декоративное... Для красоты сажали. Я почему его запомнил... Один малец у нас им отравился, в рот ягоду потянул и началось... понос, рвота. Обошлось всё, выжил мальчонка, но я потом детально прочитал, что же это за плющ с ягодками был и что лечит он.

- Да ты потравить товарища нашего хочешь, что ли? - открыл рот молчавший до сих пор Якун. - Зелья на нем колдовские желаешь испытывать?

- Да погодь ты, баламут, - Кузьма ткнул своего подельника локтем в бок. - Не слушай ты его, лекарь, вечно он чего-то не понимает. Ты сказывай, сказывай дальше...

- Так вот, - прокашлялся Вячеслав. - Называется это растение переступень белый, дней десять назад я из него настой сделал. Однако прав твой товарищ в одном, Кузьма: не знаю я точно, как лечить им, хотя слышал, что помогает оно даже от крупозного воспаления легких. Но уж слишком ядовитое. Малую дозу дать - может не помочь, перестараешься - потравишь... Вот и решайте сами судьбу вашего товарища. Но знайте, если лечить сейчас не начнем, а на завтра ржавая мокрота пойдет, то винить будете только себя. Вот так.

- А скажи, лекарь, - задумался Кузьма, - как выходит, что ядовитая трава помочь может?

- Ну, обычными травами издавна люди лечатся. Той же ромашкой, чабрецом, пижмой... А на самом деле все эти растения ядовиты, только одни в большей степени, а другие в меньшей. Да и не яд это, просто содержание некоторых веществ у них разное, а человеку пользу приносит только определенное их количество. Не больше и не меньше. Как бы это объяснить... Вот выпьешь ты меду хмельного чарку, легко и светло на душе у тебя будет, а если братину и не одну? Как свинья, прости Господи, ползать по земле будешь. А то и копыта отбросишь... Так же и с травой или цветком. У каждого растения что-то есть для нашего здоровья, только надо знать какую долю взять от него. Вот и Захарию для того, чтобы поправиться, нужно от этой ядовитой лианы всего небольшой кусочек. А вот какой - только догадываться могу...

- Пойдем, Кузьма, - потянул товарища за рукав Якун, - бесовские это речи. Бог здоровье ему дал, он и заберет. Коли нужен ему Захарий, так и представится он нынче по его воле, а не нужен, так поживет еще на этом свете. Забираем мы товарища нашего от вас, у нас отлежится...

- Ты сам не ведаешь, что глаголешь, купец, - вмешался в разговор Петр. - Какие бесовские речи? Откель тебе знать про промысел божий? Может, он нашу весь как раз и послал товарищу твоему, дабы спасение он тут свое нашел? Или тебя проверяет, поможешь ли ты Захарию недуг свой побороть, или бросишь на произвол судьбы аки пса шелудивого?

- Ты меня не попрекай поступками, - начал заводиться Якун. - Я пытаюсь его спасти от колдуна вашего! Может, вы нас извести хотите по одному?

- В своем ли ты уме купец, что такие речи мне в глаза бросаешь? - поднялся с лавки, стоящей в углу, Петр. - Не по своей ли воле вы к нам пришли, а потом помощи лекаря нашего попросили?

- Вот так вы и заманиваете путников, а потом режете их, как скот! - слюна с ощерившегося в гримасе взбесившегося купца стала брызгать во все стороны. - Вон, Онуфрия со всеми его людишками порешили в ночи, дабы ушкуем и рухлядью его завла...

Тяжелый кулак отодвинувшегося назад Кузьмы обрушился на затылок Якуна, заставив его щелкнуть зубами и медленно осесть на пол. Петр, уже положивший руку на изголовье меча, жестом остановил Пычея, начавшего заходить за спины новгородцам.

- Прощения прошу у вас всех за речи товарища моего, - прервал установившуюся тишину Кузьма, потирая ушибленный кулак. - Дурнем был, дурнем и помрет... Мало ли какие слухи ветер разносит, не стоит все так на веру принимать.

- И ты меня послушай, купец, - насупился Петр. - Догадываемся мы, зачем вы пришли. Не спорь со мной! Не малые дети тут перед тобой собрались... Утром отведу тебя к новгородцу, которого пощадили мы, сам с ним потолкуешь, один на один, без послухов. Есть тут избушка одна недалече, плотники ее как раз достроили, вот туда его и приведут... Одно тебе скажу, не купец тот Онуфрий был, а тать, законы людские попирающий. Даже если бы не первый он на воеводу нашего поднял руку и язык свой поганый, то все одно с него за обиду спросили бы. Мальцов наших он силой держал у себя на ушкуе, измываясь над ними. А дети у нас... Под стрелы половецкие бабы наши вставали, дабы их защитить, не разбирая своих ли прикрывают или соседских. Неужто после такого отдать чад наших зверю дикому в человеческом обличии на растерзание? Как потом смотреть в глаза матерям их? Так что выслушай сначала того новгородца и тогда уж суди, как ты поступил бы на нашем месте...

- Спаси тебя Бог за то, что на речи Якуна гневу не поддался и меч не вынул, э... воевода.

- За него я покамест, будет сам скоро. И еще одно. Людишек черемисских видел? Так вот, это вои кугуза ветлужского. Так что с князем будете дело иметь, если глупость какую замыслите, а мы не остановим вовремя.

- Пока я за воев наших в ответе, не будет тебе от нас никакого ущерба. А еще про Захария я хотел спросить лекаря вашего...

- Спрашивай, - кивнул головой Петр, отходя в сторону.

- Верно ли, что не пойдет лечение ядом этим поперек божьего соизволения? Ведь смертушка наша лишь его промыслом приходит...

- Видимо, непонятно я объяснил, либо ты не так слушал, Кузьма, - хмыкнул Вячеслав. - Мы все из одних веществ состоим - что растения, что скотина, что люди. В том же писании как сказано... "Из праха ты взят и в прах возвратишься..." Важно только с этим прахом не переусердствовать, когда лечить будем.

- Ну, сызнова не все понял, но раз в писании сказано, так лечи Захария, - махнул рукой купец. - На себя грех возьму, коли представится. Мне он поближе был, чем дурню этому, - Кузьма поддел носком сапога руку товарища, все еще лежащего без памяти.

- Крепок у тебя кулак, купец, - хмыкнул Петр. - Как бы не помер он, опять ведь слухи про нас пойдут. Заберешь своего языкастого земляка или лекарю оставишь?

- Заберу, оклемается.

- Ну, тебе виднее. По мне, таким ударом и быка свалить можно.

- Не, не свалю, - помотал головой Кузьма. - Но кулак мой на голове не раз испытан, так что к утру очухается. Гхм... я вот спрос имею еще. Нельзя ли все-таки расторговаться нам тут у вас, на пажити? Начал было Захарий про сукно говорить... А у нас и нитки с иголками есть и другой всячины навалом.

- Я лишь рад тому буду, - согласился Петр, опять усаживаясь на лавку и приглашая собеседника устраиваться напротив. - Да и у нас будет, что тебе предложить. Надеюсь, вои ваши от похлебки мясной и хлеба прямо из печи не откажутся? А нашим бабам хоть малый, да прибыток. Охотиться окрест мы вас все одно не пустим, а брюхо набивать чем-то надо, так? Будет и еще кое-что на продажу у нас... А клич по весям я нынче же брошу, страда закончилась и для торга самое время. Да и приятнее это, чем головы друг другу сносить, так?

- Знамо дело... А поселение тут не одно, значит, стоит? Тогда место доброе мы нашли, дабы прибыток торговый поиметь.

- Поглядим, как дела пойдут... Вот только прошу тебя, Христа ради, не бродите в округе - держи своих воев в узде. Мои церемониться не будут. Других же недужных с нашими людьми сюда посылай. Кхм... А пока лекарь болезного Захария пользовать начнет, может, поснедаем чего, а? Сам Вячеслав опосля к нам подсядет. Заодно под чарку меда и вести какие из Новгорода узнаем... Да не трогай ты дурного этого, Пычей, пусть полежит на полу. Ему сейчас все равно. Кликни Агафью со двора лучше, я ее упреждал насчет того, что вечерять сядем. А я сей же миг у Любима по сусекам пошвыряюсь, где-то было у него хмельное...

***

Стена, на которой только мгновение назад можно было рассмотреть смоляные подтеки, ходы жуков-точильщиков, извилистой дрожью проползших по поверхности бревна, и сбитые топором сучки, уходящие белеющими пятнышками вверх, вдруг подернулась масляной пленкой и расплылась. Якун прищурился, попытавшись вернуть мелкие детали, но даже такое небольшое напряжение сразу отдалось пронзительной головной болью, от которой он сразу пришел в себя.

- Никак очнулся? - прогромыхал над ухом голос, в котором еле уловимо скользнули знакомые нотки. - А мне Кузьма наказал ожидать, как ты очнешься. Федька, говорит, к хозяину твоему тебя все одно не пустят, так посиди с его товарищем, проследи, дабы он еще раз о притолоку головой не ударился!

- Где я? - Якун, превозмогая боль, сел на полатях, тянущихся вдоль стены на несколько десятков шагов. - Чё было-то?

- Чё-чё... Сказал бы я тебе! Что, совсем ничего не помнишь?

- Брр-р-ра... - потряс головой Якун, после чего согнулся в рвотном спазме, наклоняясь под полати. - Смутно помню, как Захария отнесли к лекарю... О! Потравить хотел его лекаришка. Никак меня опоил чем? Где мы?

- Успокойся, все по-доброму нынче. Солнышко светит, дружинные наши погреться вылезли из избы, дозоры у ушкуев стоят. Кто-то торговлишку справляет, кто-то в состязаниях забавляется.

- Да ты что, Федька! Порежут ведь всех... Даром мы сюда такую рать гнали?

- Окстись, Якунюшка! Долбанули тебя по голове, хм... вот ты и не помнишь ничего.

- А кто долбанул?! - Якун поднялся, шатаясь, с полатей, нащупал висевшие ножны и стал судорожными движениями вытаскивать меч, который чуть вышел и застрял, не поддаваясь резким рывкам. - Они, паскуды, и напали! Поднимай дружинных! Всех вырежу... Мы с Онуфрием на одной улице жили, я его с малых лет знал. Ааа-а... - купец рванул посильнее, и ножны соскочили, освободив лезвие.

- Зря ты веревочку порвал, - спокойно произнес Федор, устало усаживаясь на нары. - Не пустят тебя на пажить теперь. Воевода местный у всех, кто на торг захочет выйти, оружие перевязал и воском запечатал. Вроде и не мешает, но лишний раз подумаешь, прежде чем меч из ножен тащить. Кроме того, Кузьма запретил тебе выходить. Во-первых, отлежаться после его удара надо, во-вторых...

- Так это он? Продался, душегуб?

- Ты тут мечом не размахивай перед моим носом! Смотри-ка, правдолюбец выискался! А кто нас всех заложил перед этими, как их там... ветлужцами, а? Кто сказал причину, по которой мы тут все оказались?!

- Ты что, Федька? Белены объелся? Как это я мог?

- Как, как! А вот так! Взбеленился у них так же, как сей миг кобенишься, и выложил все как на духу! Думаешь, зачем тебя Кузьма по загривку приложил? Да чтобы не выболтал еще чего! Но и того, что было, хватило... Как потом перед ивановскими оправдываться будешь?

- Ик... - Якун побледнел и молча подошел к Федору, присаживаясь рядом. - Вот попал я... По миру ведь пустят за долги мои.

- А ты помалкивай больше и оружие не тягай! Все одно ничего не получится. Кузьма троих посылал, дабы разведали, что творится в округе. Двоих тут же привели, а третий совсем пропал... У них на опушке с луками, да самострелами почти два десятка воев расположились, не скрываясь, лодья выше по течению с ратниками стоит, да черемисы около веси посменно ходят. Если тех добавить, кто на торгу стрелы кидает в болтающееся на веревке поленце, так лишь чуть-чуть меньше, чем нас будет...

- Зачем?

- А?

- Зачем кидают-то?

- Да не зачем, а за что! Сковородка железная тому будет, кто точнее в мордочку нарисованную попадет. И наши туда же пристроились. Тьфу...

- Чего плюешься, Федька? Весь сапог мне измызгал!

- Да... В доспехах ветлужцы почти все. В тулы глянул - там стрелы каленые, не чета черемисам. А ты... поднимай ратников! Всех порежу! Мне Кузьма строго наказал: коли ты опять взъяришься - поленцем тебя приголубить. И вдарил бы, Якуша, вдарил...

- Хмм... - купец аккуратно ощупал себе затылок, морщась от прикосновений.

- Да и не соберешь ты рать. Не до этого воям нашим.

- Что так?

- Да ты сам сходи... без меча. Соскучились вои по горячему после такого ливня, а тут каких только разносолов им девки не предлагают. Повытаскивали из своих загашников серебришко, да трясут около молодок, а те... ох, горячи! Так что пока не отгуляют, на бой ратный не соберешь ты их.

- А сукно наше как, расходится?

- Могло быть и получше, но... Да неплохо, в общем, пошлин не берут. Никаких, Якун, ни с покупки, ни с продажи. Даже за береговыми никто не подошел! Меха знатные дают, белок почти нет, но бобрами и соболями не одну бочку забьем. Утварь железную предлагают. Я с утреца клинья к одной статной черемиске подбил, так обещала она мне половину ушкуя таким добром забить и отдать при том недорого. Мол, своим соплеменникам на Вятку везла, да почему бы с таким пригожим молодцем не расторговаться? Князю на стол ту посуду не поставишь, но хозяйке готовить на таких котлах и сковородах лепо будет...

- А еще есть?

- Есть, да не про твою честь... Да ты сходи, Якун, на торг, сам все пощупай руками.

- А откель у них такая посуда, спрашивал?

- Ну... Набрали все в рот воды и молчат. Однако девица та по секрету поведала мне, что ходили их купцы за три моря, да оттуда такую утварь и привезли.

- Брешет...

- Да брехать-то, может, и брешет от неведения своего, однако она мне еще пряности предлагала. Значит, с полудня привезли сие богатство.

Снаружи раздался громкий окрик, тяжелые шаги простучали по половицам и над собеседниками навис тяжелой темной громадиной Кузьма, играя желваками на скулах.

- Знал, сволота? - его кулаки ощутимо сжались. - Знал про делишки Онуфрия с ивановскими?

- Да ты что, Кузьма? - начал привставать Якун. - Про что ты?

- Ты один из нас с ним общался и знать мог про то.

- Про что? Ведать не ведаю ничего, кроме его похода в Булгар, Кузьма. Хочешь, побожусь? - Якун вынул большой серебряный крест из-под нательной рубахи и, поцеловав его, истово перекрестился.

- Выдь отседова, Федька! Иди прочь, говорю, ежели не хочешь, чтобы тебе уши отрезали по приезде в Новгород... То-то же. Вот что, Якун, - Кузьма тяжело опустился на полати и потер ладонями лицо. - Говорил я с новгородцем тем. Девок муромских, да мордовских Онуфрий мыслил с татями тамошними в Булгар свозить. И не его умом то дело замышлено, сам понимаешь... Если наследил он там, то вовек не отмоемся за свои расспросы перед князем местным. Да и листья уже желтеть начали, так что при малейшей задержке зимовать там придется. Дело свое мы сделали, весть донесем про то, как Онуфрий дни свои кончил. А отомстить за него - не судьба, да и не хочется мне, Якун, безвинных людей губить и ратников своих при этом класть. А положим многих, если свару затеем... Пусть ивановские сами разбираются. И про девок муромских им ни гу-гу. Понял? А то порешат нас с тобой, и пикнуть не успеешь! Или ушлют на гиблое дело. Так что ты как хочешь, а я распродаюсь и ухожу. Не грозит Захарию тут беда, да и за лечение я серебра отсыплю. А за порядком на ушкуе смотреть того же Федьки хватит. Тем более девица одна товар мне с выгодой предложила. Успеть бы его в Новгород привезти, да по посадам до зимы пройтись.

- Ах-ха-ха... - Якун начал захлебываться смехом. - Статная да пригожая такая че-че... черемиска? Прости... ты меня, Христа ради, столько на меня навалилось, не выдержал я...

- Так что с той черемиской неладно?

- Беги быстрее, пока Федька у нее обещанный тебе товар не перенял. Ох-ха-ха...

Глава 2

Шум и сутолока царили недалеко от тына Переяславки в полном своем великолепии. Продолжительный ливень унялся еще вчера, оставив на склонах холмов грязные подтеки, слегка влажную землю и утреннюю прохладу, заставляя высыпавший на торг люд ежиться и кутаться в теплые одежды. Неяркое осеннее солнце подсушивало луговую землю и скакало зайчиками по пажити, отражаясь от многочисленных доспехов, растекшихся волной вдоль склона холма. Именно там, прямо на чуть пожухлой траве расположились торговцы, выставив на всеобщее обозрение свои товары и привлекая окрестный люд протяжными, громкими возгласами. Большая их часть, несмотря на радостные улыбки, с которыми они зазывали к себе покупателей, была недоверчиво обряжена в брони и лишь тонкие конопляные веревочки, перевязывающие крест накрест оголовья мечей и ножны хранили хрупкое равновесие на торгу.

Ближе к ушкуям заняли места те новгородцы, которым поручили заниматься продажей сукна. Они сложили на предварительно собранных жердяных настилах несколько рулонов сукна и развесили рядом разнообразные отрезы материи для всеобщего обозрения. Около этих невысоких помостов постоянно толкались бабы, щупая серую заморскую ткань и бросая восхищенные взгляды на вывешенные рядом лоскутки парчи алого и синего цветов. Последние были выставлены не столько ради продажи, сколько ради показа, что приезжие купцы не лыком шиты, и товар у них есть на любого покупателя, платил бы только запрашиваемую цену.

Еще чуть ближе к веси разместились торговцы нитками, иголками, затейливыми гребнями из кости морского зверя, разноцветными бусами и мелкими скобяными изделиями. А совсем близко от ворот нашел свое место переяславский и отяцкий мастеровой люд, стекшийся со всех окрестных поселений и вынесший на всеобщее обозрение затейливые глиняные горшки и кувшины, резные деревянные игрушки, прялки, долбленые корыта и остальную мелочь, на которую хватило времени долгими зимними вечерами. Между ними вперемешку расположились несколько новгородцев, чрезвычайно обрадованные тем, что пошлин никто не спрашивает, а свое купеческое начальство куда-то делось и торговать им разной мелочевкой никто не запрещает.

Вторым рядом около ушкуев уселись припозднившиеся отяцкие охотники из дальних гуртов, сперва расположившиеся торговать пушниной и выделанной кожей около самых ворот. Однако мимо них то и дело начали мелькать языкастые переяславские кумушки и бросать мимоходом язвительные замечания. Те поначалу не понимали причину такого внимания, как и сами слова, но доброжелательный Юсь удобно устроился рядом с ними и начал переводить все пожелания вплоть до третьего колена, которыми отяков награждали постоянно шастающие между весью и торгом бабенки. Мол, все мужи с Переяславки и Сосновки меха отдали на черемисскую дань, потому и защита от тех явилась, а вы... да пусть вам будет пусто, как и вашей торговли! Попытки охотников оправдаться и сказать, что живут они по своим законам, все договоренности выполняют, а воины их почти в самую страду ушли на обучение в воинскую школу и теперь тоже стоят в дозорах, успеха не принесли. Бабы обратный перевод Юся не слушали, а жесты им вслед показались отякам несколько несолидным ответом на устроенную словесную бойню. Так что продавцы мягкой рухлядью в итоге плюнули и перенесли свой товар на пажить поближе к новгородцам, благо, что те сразу проявили к нему интерес.

А между тем, вдоль стихийно разросшихся торговых рядов бродили бойкие бабенки со снедью, которую расхватывали новгородские ратники с маслеными глазами. Бравые вояки пригоршнями черпали из лукошек красную клюкву, лопающуюся во рту взрывом кислой освежающей прохлады, и заедали ее пышущими жаром ломтями свежеиспеченного хлеба. Правда, они не столько пытались расплатиться за съеденное, сколько ухватить молодок за выступающие места, рассчитывая, что это будет достаточной оплатой за их интерес к товару. Некоторым этого действительно было достаточно и тихое повизгивание звучало усладой для выгуливающихся воев, однако несколько раз голосистые бабенки призывали Свару, который с ленивой грацией сытого кота прогуливался по рядам в сопровождении двух ратников с самострелами. Тот молча подходил к участникам скандала, благо тем деться с пажити было особо некуда, и грустно смотрел в глаза виновнику, коим всегда оказывался новгородец. Видимо, почти все были настроены миролюбиво, да и проскакивало в глубине взгляда переяславца в этот момент что-то безжалостное, поэтому нарушители спокойствия сразу изъявляли желание сотрудничать. А уж завидев его внушительный эскорт, сразу расставались с розовыми шиферными пряслицами, ходящими иногда в качестве монет по Киевской Руси, либо тянулись в мошну за куной, сердясь за дороговизну, но оплачивая огромную краюху ржаного хлеба целиком.

Однако бывало всякое, и в самый разгар торга Свара натолкнулся на порядком разгоряченную хмельным медом троицу, которой был уже сам черт не брат. Один из новгородцев сплюнул под ноги торговому дозору и стал протискиваться между ними и торговкой, заодно попытавшись оттолкнуть невысокого главу воинской школы рукой. Тот недоуменно проследил за его движением и автоматически поймал новгородца за кисть, шагнув при этом вперед. Далее все прошло в полном соответствии с навыками, наработанными Сварой на многочисленных занятиях с полусотником. Круговым движением он завел новгородцу руку назад до предела, шагнул за спину и ударил под колено. Ратник закопался лицом в траву, щедро вымазанную глиной не до конца просохшего склона, а ринувшимся на помощь дружкам уперлись в переносицу болты самострелов сопровождения. А дальше уже наступил бенефис Свары и он оттянулся по полной программе.

- Гей, люди добрые! - заголосил он противным голосом, подражая визгливой торговки, застигнутой на обвесе, пытаясь этим разрядить мгновенно накалившуюся обстановку. - Доколе нас в грязи такой заставлять будут торговать? Честным ратникам не разойтись, чтобы не спотыкнуться и друг друга не задеть! В следующем году все честь по чести должно быть, слышал ли, Никифор?! И мостки деревянные, и навесы от дождя! - После поданного сигнала о неприятностях, переяславец обернулся к стоящим под прицелом воинам и мгновенно перешел на доверительный тон. - А мы с вами по чарке меда выпьем, я угощаю, так?

Оторопевшие от быстрой смены обстановки, двое новгородцев даже растерялись, встречая протрезвевшими глазами жала болтов и обращенный к ним жалостливый взгляд Свары. Тот сразу попытался воспользовался их замешательством и начал подавать недвусмысленные намеки, которые позволили бы разойтись с миром.

- Думаю, что хмельное приятнее будет, чем бойню тут устраивать, - переяславец кивнул на верхушку холма, куда на его голос уже подбежали трое лучников. - Ребятушки, проведите их к Агафье, пусть нальет им чуть-чуть за мой счет, а мы уж позже к вам присоединимся, - кивнул он на лежащего ратника, который, несмотря на вывернутую руку, пытался привстать, что-то нечленораздельно мыча. Не ожидая, что новгородцы уйдут и бросят своего товарища, Свара наклонился к поверженному противнику и отчетливо прошептал. - Коли мысль есть виру с меня потребовать, так отойдем, и выскажешь свое пожелание. Только сначала вспомни, кто руки первый распустил, видоков даже искать не придется. А распрю на торгу продолжишь, так на бой тебя вызову. Одолеешь меня - другой на мое место встанет и так будет, пока не уложим тебя в сырую землю. Успокоился? Нет? Сам хочешь биться со мной? Тогда так объясню: вся кровь твоих соратников, что прольется из-за твоей дурости, на тебе будет. Может и бойней все закончиться, новгородцам переяславцы никогда не уступали, кхм... как, впрочем, и вы нам. Коли не хочешь такого исхода, так я тебя подниму и прощения перед всеми попрошу, а потом мировую с тобой выпьем, а? Мне это не зазорно будет, мой нрав тут все знают, зато твоей чести поругания не будет. А все одно захочешь сразиться, так я к твоим услугам, но после торга. Ну? Вот и договорились!

Свара отпустил захват, поклонился окружившей их толпе в пояс, не дожидаясь пока ратник поднимется, и задорно закричал:

- Эх, братцы-ветлужцы! И вы, новгородцы честные! Экий я нескладный оказался, уронил воя нечаянно-негаданно. Прощения прощу у общества за несуразицу такую!

Затесавшиеся среди окружающих ушкуйники, передвинувшие было ножны мечей удобнее и искоса наблюдавшие за лучниками на холме, немного расслабились. Правда, на некоторых лицах было написано разочарование, вызванное тем, что не удалось посмотреть лишний раз на поединок, однако оно тут же сменилось оживлением. Они неожиданно поняли, что Свара извинился лишь перед обществом, как и обещал, однако совсем не собирался просить прощения у обиженного им новгородца. Но и тут переяславец их подвел, потому что полез скреплять примирение к измазанному глиной ратнику троекратным целованием, что вызвало вокруг еле слышимое хихиканье. Обиженный вой после такого проявления теплых чувств совсем протрезвел и сплюнул в сторону, выражая отношение к торгу, Сваре, себе любимому, попавшему в такую переделку, и ко всем уже начавшим повизгивать зрителям. Дело все-таки могло кончиться плохо, однако представление закончилось появлением чем-то раздосадованного начальства ушкуйников в лице Кузьмы, который продрался сквозь толпу и рявкнул на своих ратников, пригрозив разобраться самолично со всеми зачинщиками смуты.

Проводив взглядами тут же ушедшего купца, толпа разочарованно вздохнула и начала потихоньку расходиться, оставляя наедине раскрасневшегося от такого поворота событий новгородца и Свару, тянущего того к Агафье чуть-чуть опохмелиться. Слегка поартачившись, ратник согласился, и парочка ушла. А спустя полчаса упомянутая Агафья, поджав хвост, уносила все хмельное прочь с торга, памятуя данные угрозы Свары утопить ее в бочке с медом. Мол, она эту хмельную кашу заварила, она же и должна понести наказание. Правда, при этом товарка была довольная, как коза, забравшаяся в огород с капустой. Ее выручка с продажи съестного к тому времени превысила все желаемые пределы.

А началось все с совета Николая, который заскочил проведать Любима и вскользь обмолвился, что вместо того, чтобы разносолы разносить по торгу, надо бы вынести столы и покормить новгородцев горячим. Посуды только набрать побольше и заготовить вместительные котлы с едой. Кто хочет - подошел да закусил, чем бог послал. А выпить захотел - так прошу за отдельный стол, там меда нальют. Почти всю ночь вместе с согласившейся помочь Радкой Агафья колдовала над новыми чугунными котлами и сковородками, пытаясь приготовить что-нибудь повкуснее. А утром ее старания были вознаграждены тем, что проснувшиеся новгородцы потянулись не к своим походным кострам, а на запахи теплого хлеба и ароматных приправ, которые тянулись от столов с выставленной там густой мясной похлебкой. Чуть позже к разомлевшим ратникам подоспел жареный в диких яблоках кабанчик, запеченные в глине гуси и обжаренные в меде лесные орехи, подаваемые с горячим взваром.

К полудню все заготовки кончились, и Агафья решила поторговать одним крепким медом, отпустив помощницу. И все вроде шло успешно до того момента, как пришел Свара с новгородцем обмывать примирение. Расшугав всех от бочки с медом, они выпили братину на двоих, после чего осоловевший от выпитого ушкуйник ушел отсыпаться. А глава воинской школы неожиданно стал ей проникновенно рассказывать о способах, коими пользовались еще предки, чтобы сохранить хладный труп на несколько дней. Он выразительно поглядывал на ее налитые телеса и тару для хмельного напитка, смакуя подробности того, что надо делать в случае, если содержимое в бочку не убирается. Тут уж даже Агафье стало понятно, что надо бежать и дала деру, пока ратник не перешел к практическому показу, ломая ей суставы на таком ядреном и желающем еще пожить теле и заталкивая переломанные руки и ноги в такой небольшой объем. Свара же отправился к следующей точке сбора глазеющей праздношатающейся толпы, где устраивала драматическое представление молодая черемиска, прибывшая сюда с двумя десятками ратников и никак не желающая расстаться с окружающим ее завалом из металлической утвари.

***

- Ох, соколик мой ясный! Да кабы парчу твою я в лес могла вздеть или в ней же нижнюю рубаху в ручье простирнуть, так я бы и поменяла тебе ее на сковороду железную! - Улина ненароком положила руку на крепкое плечо ратника, отчего того пробила испарина, и он весь покрылся красными пятнами, будто стоял не прохладный денек начала осени, набухший влагой вчерашнего ливня, а жаркий полдень середины лета. Между тем черемиска как ни в чем не бывало продолжила. - Так я в ней только париться по теплой погоде буду, да и тяжесть в ней неподъемная. Ишь, додумались нитку серебряную в нее вздевать и цену, будто за золотую драть! Да и что я этим лоскутком прикрывать буду, срам свой? На большее не хватит... Представляешь ли ты, добрый молодец, меня в лоскутках этих?

- Э... Гм, платочек себе спроворишь, красавица, - с натугой ответил тот, вертя в руках покрытый серебристым сиянием затейливого рисунка отрез материи на шелковой основе. - Все женихи окрест твои будут...

- Ой, что ты, родимый, - замахала руками девица, застенчиво улыбаясь. - Да разве сравнятся гридни князя нашего с такими добрыми воями, как новгородцы? Хотя люди говорят... яйцо, что крашеное, что белое - вкус один.

- Не скажи, молодица! - крякнул молодцеватый ратник, оправляя свои пшеничные усы и давая возможность ускользнувшей было надежде опять проникнуть себе в сердце. - Может, примешь в подарок от меня отрез тканный? Вечером приходи, сговоримся.

- Ой, ласковый мой, да кабы выручку мне к вечеру сделать, я бы на крыльях к тебе прилетела. Да ведь хозяин не даст покоя! За каждую куну, изверг, дрожит! Коли не продам хотя бы половину днесь, так и не отпустит меня, чистить эту утварь заставит. Может, ты мне поможешь почин сделать? - Голос девушки задрожал, и глаза наполнились слезами. - У меня тут всего-то пяток котлов походных, да сковород десяток, я тебе любую посудину сей же миг задарма отдам! Так, глядишь, к вечеру и расторгуюсь. Он, кровопивец, по полторы гривны пытается толкнуть котелки эти, да я тебе за гривну и пять кун отдам. Смотри какой! Без шовчика, ровненький, клепок нет нигде, железо толстое, не прогорит...

- Это как это без шва? Чудно?. Я самолично видел, как знакомый кузнец похожую утварь из нескольких пластин делал, да клепками сбивал.

- То-то и оно, а тут чудо заморское. Ни у кого такого нет в Новгороде, а ты иметь будешь. Да тут одного железа на четверть пуда. А я тебе еще вот такую подвеску для костра дам. Матушка еще жива твоя, а, родненький? - заглянула Улина в глаза вою. И тут же подпустила в голос холодку. - Или жена с дитями дома ждет?

- Гхм... матушка есть, - неудачно соврал тот, начав вертеть котелок во все стороны.

- Вот, ей приятное сделаешь, - сделав вид, что ничего не заметила, кивнула черемиска. - Нацепит она подвеску на жердину, наденет на нее котелок и благословит тебя за подарок твой. Глянь, как сделано: пальцы не обожжешь, да и жердину снимать не надо, так что одной рукой управиться можно...

- Ну, ты хоть за гривну отдала бы, красавица...

- Ой, что ты, хозяин лютовать будет! Ох, да вон он идет, - махнула Улина куда-то на край пажити. - Верно, ругаться будет, что так дешево отдаю... Гривна и три куны, милый. Иначе лишат меня оплаты моей. Быстрее решайся, соколик, отдам, пока он не увидел! Пусть тебе удача благоволит, ясноглазый, что ты серебром расплачиваешься! Э, молодец, что ж ты мне четверть гривны киевской дал? - тон черемиски резко изменился и стал похож на цыганскую разудалую речь. - От своей рубленую часть давай, от новгородской! Или мыслишь, что я их в первый раз вижу? Киевская на четверть легче будет! А три куны? Да я порося на них возьму, милый! И что ты мне шесть беличьих шкурок суешь? Еще три давай! Мало ли как охотники отяцкие их продают... Не две, а три! Спаси тебя твой Христос, воин!

- Николай, свет очей моих, иди, принимай выручку, - голос красавицы опять сменился на мягкую, грудную тональность.

- Ох, договоришься ты, девица! Трофим приедет и взбучку тебе устроит, - сонно пробормотал ей в ответ Николай, пригревшийся на холодном осеннем солнышке чуть выше на холме. Наконец он открыл зажмуренные глаза, приподнялся с земли и сошел к черемиске вниз. - Что же ты парчу-то не взяла... ха, на платочек?

- Такой платочек лишь вместо шелома в битве надевать сгодиться. Ох... Скорее бы уж он приехал и устроил взбучку эту, - поникший тон Улины говорил сам за себя. - Я ведь так рвалась за ним, а он почти и не задержался тут, сразу отбыл! Вот и ты меня бросаешь.

- Не грусти, девонька. Мы все тут, рядом, просто вчера в очередной раз козла выбивали, остыла печь у нас. Почти всю ночь провозились, так что мне поспать бы еще чуток, а земля уже холодноватая... Вон, кстати, Петр идет, ему выручку и отдашь. Он ведь твоему жениху первый друг был с детства, знаешь?

- Знаю...

- Тогда выше носик свой держи, а я пошел. Свару кликнешь, если что, а в помощники я Вышату тебе пришлю, ну... рыжего мальчишку такого. И то не знаю, нужен ли он тебе? Четверти часа не прошло, как товар мы подвезли, а ты уже почин учинила. Да еще какой! - Николай склонился к уху черемиски и перешел на шепот. - Мы и в треть цены не думали продать...

- Так я сызмальства с дедушкой по торгам хожу, - понеслось вслед собравшемуся уходить кузнецу. - С чего бы другого мне язык ваш так знать? Тут моя стихия, - Улина приподнялась на носки и потянулась руками вверх и в стороны, явив всему миру гибкий, почти девичий стан. - Эй, народ честной! Налетай, подешевело! Жарить, парить, на чем будете?! Утварь железная, что до внуков ваших доживет! Горшки, что любой огонь выдерживают и на пол упадут - не расколются! Красота неописуемая цветов железных по бокам, да ромейских плодов, из которых они вино свое делают! И тебе, Петр, не хворать, - прервалась она на секунду. - Осталось всего ничего, новгородцы славные! Двум продам, третьему не достанется! А вот и покупатель знатный пожаловал! Федор, смотри сам, чем торгуем, поутру я тебе лишь три диковинки заморские и показала.

- Э... кхе, красавица, - подошедший помощник Захария сначала раскланялся с Петром, а потом уже начал перебирать утварь. - А сказывала, что ушкуй мой до половины забьешь. Тут же одним чихом все накрыть можно.

- Товаром моим и два твоих судна забить легко, - парировала Улина. - Только пока ты чихать тут будешь, местный глава весь товар мой заберет! Вишь, приценивается. А вот бренчит ли в мошне твоей серебро, еще неизвестно. Маленьким крючком большую рыбу не выудишь!

- Ишь, стрекоза, чего надумала, серебро наше с Захарием подсчитывать...

- Ох, наше! Гляньте на него, люди добрые, никак он кошель Захария со своим перепутал!

- Кхм... - покраснел Федор, недовольно оглядывая собирающуюся толпу, привлеченную громким зазывным криком Улины. - Ныне я купец, за него. Давай-ка цены называй свои, а не языком попусту трещи как сорока. И товар показывай!

- Так смотри, за погляд с тебя не возьму ни куны! Только как бы не расхватали до тебя все! - Улыбчивая черемиска размашистым круговым движением показала на потенциальных покупателей, которые сгрудились вокруг нее тесным кругом и неторопливо передавали из рук в руки железную посуду, простукивая ей днища и пытаясь даже принюхиваться.

- Ты меня с ними не равняй, милая, - неожиданно успокоился Федор, понявший, что его пытаются вывести из равновесия. - Я у тебя скопом все возьму, если в цене сойдемся, даже ваш воевода гхм... не сдюжит против меня, - покосился он на Петра, и подпустил чуть ехидства в голосе. - Если ты, конечно, не преувеличила, бабонька, и утвари у тебя хватит на целый ушкуй.

- Хватит, хватит! Только вот не знаю уже, что и спросить с тебя. Воевода местный мне заранее кое-что предложил...

- Тогда прежде поведай нам, какую цену ты хочешь, и о чем вы с ним сговаривались!

- Да что говорить-то тут...

- Да ты скажи! - послышалось из толпы, внимательно следящей за происходящим торгом.

- Да что сказать?! Сами товар видите! Такой и в Новгороде не найдешь...

- Да видим мы все, - не выдержал Федор. - От какой цены нам плясать? Давай, не рассусоливай!

- Да ты не робей, говори, - опять вмешался какой-то голос, донесшийся из второго ряда людей, тесно обступивших место торга.

- Эх, была, не была! Отдаю все по дешевке! Котлы большие по полторы гривны, малые по гривне и пятнадцати кунам пойдут, сковороды по полгривны, а горшки железные с цветами по гривне кун отдам.

Окружающая толпа притихла, и стало слышно, как заблудившийся трудяга шмель басовито пролетел в сторону леса навстречу холодной осени и своей гибели.

- Одурела, что ли, лапотница? - Федор вытаращил глаза и шагнул в направлении Улины. Та успела рукой придержать Петра, ринувшегося было к ней на защиту, и выставила перед толпой изящный сапожок, чуть приподняв край поневы.

- И в том, что лапотница я, неправ ты, - невинным голоском произнесла черемиска. - И то, что продавца хаешь, в укор тебе пойдет! Может, и цену за такие речи набавлю.

- Да ну тебя! Сколько ты хочешь на самом деле? Ишь, заломила!

- Да ты сам скажи, купец, почем взять хочешь?

- Кха... Ну, по десять кун за горшок, по пятнадцать за котел малый и по двадцать пять за большой.

- Тю... Да ты надурить меня хочешь! - возмутилась Улина, уперев руки в бока. - Потом всем рассказывать будешь, как посмеялся над глупой бабой! Надо мной же похахатывать все будут! Скажут, за сколь купила, за столь и продала, да еще все лето рать на свое серебро кормила, что в страны заморские плавала вместе со мной за товаром. Стыд-то какой мне будет!

- Да брешешь ты все! Как баба в заморские земли ходить может?

- А может и брешу насчет того, что была там! Только много ума не надо, чтобы ратников нанять, да купца с ними отправить! А уж ныне это мой товар, не в убыток же себе его отдавать?! А ты задарма все забрать хочешь!

Замолчавшая толпа оттаяла, и даже послышались голоса поддержки смелой черемиски от слегка ухмыляющихся жителей Переяславки.

- Так держи, девонька! Вона какие котлы, без шва единого, даже от молота кузнечного следов нет, истинно чудо заморское!

- Ну... - спустя минуту такого гомона Федор пошел на попятный. - По сорок котел большой возьму и горшок по двадцать. Все, последнее мое слово.

- Будто ты не знаешь, купец, сколь надо припасов для рати судовой! - Улина завертела головой в разные стороны и потащила из толпы новгородца, который недавно купил у нее утварь. - Да я вот ему, как первому покупателю котел большой за полторы гривны отдала... Так ведь, родненький? - острый каблучок сапожка впился ратнику в ногу. - А тебе только за то скинула, что ты скопом все берешь! Пойду на Вятку ту же, большая утварь по две гривны разойдется! - Второй каблучок ненароком прошелся по сапогам Петра.

- Да уж что на Вятку идти, красавица, тут расторгуешься хорошо. - Вздрогнул Петр, но тоже подключился к торгам. - Я бы у тебя и по гривне все котлы походные скупил. Рать растет, а сухой кусок воям в горло не лезет...

- Ну, твоя взяла, красавица, - обреченно махнул рукой Федор. - Беру все большие по его цене, но на остальную посуду все же убавь половину стоимости.

- Ох, ласковый мой, да я бы с превеликим удовольствием, - всплеснула руками Улина, показывая на пробирающегося через толпу Кузьму. - Но видишь, еще один покупатель идет, а он уж точно на все мои цены согласится. Как уговаривал меня поутру, с товаром встретив, как обхаживал... Только вот имени своего не сказал. Все вы такие, кобели проклятые!

- Кузьмой меня кличут, молодица, - растолкал всех любопытствующих от товара подошедший новгородец и начал перебирать железную утварь. - Только напраслину ты на меня возводишь, хая словами погаными, товар я твой обхаживал, а не тебя. Хотя, не будь ты такова... какая есть, то кобели бы около тебя не крутились.

- Ох, срезал девку на лету, - послышалось из толпы.

- Срезал, срезал, родненький. Поставил на место лапотную, - безропотно согласилась Улина и тяжело вздохнула. - А что делать? Нрав свой на торгу не покажешь, так разденете, разуете и без единой куны оставите. Сколько ты, Федор, за котлы большие дать хотел, по гривне за штуку? Отдать тебе, что ли, весь товар?

- Давай, красавица, - подобрался тот, протягивая ладонь и чуть смущаясь, что скреплять договоренность придется с бабой. - Все возьму. Вот тебе в том мое слово!

- Ну-ка, охолонь, Федька! - резко вмешался Кузьма, заставив того отдернуть протянутую руку. - Какое имя от родителей получила, молодица?

- Получать легко, отдавать трудно. Ну да ладно, бери за так, купец: Улиной меня родные зовут.

- Так вот, Улина, набавь куну к каждой цене, что тебе этот... купчишка сказал, и товар на мой ушкуй грузи.

- Эй, Кузьма, да что ж ты делаешь? - возмущение было написано большими буквами на лице Федора. - Не пожалует тебя Захарий за такое твое вмешательство!

- С Захарием я сам разберусь, если... когда он поправится. И, между прочим, Федька, за лечение его я сговаривался заплатить, хотя его монеты все у тебя в мошне лежат целехонькие. Не пришел ты вечор ко мне и не предложил серебро своего хозяина за его же здоровье выложить!

- Кгхм... моя вина, Кузьма. Однако же и ты не прав.

- Ну, раз признал, то отойдем в сторонку и сговоримся, - кивнул в ответ купец и повернулся, чтобы начать выбираться из толпы.

- Ох, теперь гораздо проще все стало, - облегченно вздохнула Улина, провожая взглядом развернувшихся новгородцев. - Ну что, воевода, верно ли то, что возьмешь ты весь мой товар за ту цену, что называлась тут?

- Сговаривались лишь насчет котлов, - подыграл ей Петр. - Однако же и по поводу другого товара я поторговаться не прочь. Прибыток сулит эта утварь изрядный если развезти ее по поселениям нашим. Однако не уверен я, что такую цену готовы заплатить людишки. Поиздержались они мехами в этот год... Разве что отдать в расчете на зимнюю добычу?

Замершие при первых словах черемиски новгородцы переглянулись и вернулись обратно к разложенному товару, стараясь не обращать внимания на его хозяйку.

- А не дурят ли нас, Федька, а? - внятно произнес в толпу Кузьма. - Вечор сказывали, что черемисы те княжьими ратниками являются. А окрест сей девицы более никого из ее племени не наблюдается...

- Точно! - просиял Федор. - Она же нам про рать толковала, которую нанимала, дабы на полудень ходить. А где она, эта рать-то? Нечистое дело тут творится, сговорились они.

- Что скажешь, девица? - кинул Кузьма вопрос в задорные, полные бесенят глаза Улины.

- А то и скажу, купец, что зря ты пытаешься камешки подводные в таком простом деле найти. Думаешь, что такой поход без ведома ветлужского кугуза мог случиться? А монеты на сей товар я у себя взаймы взяла, мошну из-под поневы достав?! Ох, да что я мелю-то, пустоголовая! - запричитала Улина. - И зачем я тебя обманываю, купец честный новгородский! Да сами они тут горшки эти клепают! Каждый второй у них тут кузнец! И бабы, и дети!

- Ладно, остановись! - потряс головой Кузьма, не обращая внимания на оторопелые взгляды, которыми награждали черемиску Петр и другие общинники в толпе. - Аж звон в ушах пошел от придумок твоих... А почему товар в этой веси? Пошто не самому кугузу отвезли, дабы лицезрел он плоды дел своих торговых?

- На это я тебе отвечу, купец, - вмешался Петр, в голове у которого сразу закрутились те наставления, которые ему оставил воевода. - Утварь сия предназначена была для продажи в землях суздальских, муромских и рязанских. А мы первое поселение по Ветлуге, где храниться может этот товар без разорения для кугуза. Пошлин не берем, охрану предоставляем... Более того, скажу я тебе, вои наши вместе с черемисами ходили в земли дальние и ныне в Суздаль с ними же отправились. Только вот оплошали мы немного, сговорившись за серебро стеречь по дороге этот груз железный! - Он досадливо цокнул языком и добавил. - Нет бы долю в товаре взять!

- Да ты сам видишь, Кузьма, - поправила что-то в своей прическе Улина, - сколько воев тут живет, да какие! Черемисские гридни ни в какое сравнение не идут с ними. Я не про доблесть воинскую сказываю, - поправилась она, увидев смешинки в глазах новгородцев, - а про доспехи и ратное умение! Видел ли ты такое, чтобы на каждом втором муже в захудалой веси бронь добрая была вздета, и сабли харалужные на поясах висели, а? Потому и выбрал их князь наш. С одной стороны - в землях его живут, зависят от него, с другой - с силой такой надо в мире жить, а то и в союзе... Да и применять ее себе на пользу.

- Уговорила, языкастая, - махнул рукой Кузьма, не имея сил более спорить. - Берем мы по Федькиной цене весь товар твой на двоих.

- Так бери! Только кто ж тебе отдаст его, золотой мой? - ухмыльнулась Улина. - Мы с Федором не сговорились, а моя цена в половину его дороже была. Да еще Петр, что воеводу замещает, себе товар требует.

- Да неужто ты, краса ненаглядная, не уступишь нам до цены нашей? - с придыханием вмешался младший из новгородских купцов. - Ведь все скопом берем...

- Мне, Федор, со своего лица воду не пить! - отрезала черемиска. - Оттого, что ты его похвалишь, оно милей мне не будет. Хотя... раз такое дело, могу еще набавить цену на утварь свою, если хочешь!

- Э... Это еще почему?

- А за погляд приятный, - ехидно ответила Улина. - Мыслю я, что ты торгуешься так долго лишь для того, чтобы лицезреть меня подольше. А за удовольствие надо платить!

- Так мне что, за взгляд на парчу мою монеты с людишек ваших спрашивать? То же ведь красота неописуемая!

- Не за взгляд, Федор, - покачала та головой. - Если покупатель подойдет, да вместо тебя сам твой товар нахваливать начнет, неужто ты цены не поднимешь?

- Так-то оно так, да я не товар превозношу, а красоту твою...

- Так и я не набавляю, а лишь грожусь! А могу, если не прекратишь мне зубы заговаривать!

- Ну, хватит, Федька, - вмешался Кузьма, слушавший перебранку с насупившимися бровями. - Ты, девица...

- Баба я, Кузьма, давно уже баба вдовая, правильно ты меня назвал недавно...

- Будь, по-твоему, Улина, баба так баба. Какая цена твоя? Не для торга, а по какой отдашь? Иначе развернемся и уйдем. И на прибыток свой плюнем...

- На прибыток ты свой не плюнешь купец, - замотала головой черемиска. - Разве что припечет тебя сильно... Но цену скажу. По дюжине кун с котлов скину от моей цены, по десять с горшков и по пять со сковород. Таков мой сказ.

Федор пододвинулся к Кузьме и скороговоркой нашептал ему конечную стоимость каждого покупаемого изделия. Тот поморщился и продолжил торг:

- Еще по десятку кун скинь с каждой вещи, красна дев... Улина, и по рукам ударим.

- Лишь по пяти могу, а со сковород только по три. Но ты заберешь весь мой товар, так?

- Заберу, слово даю. А Петр пусть уж у меня покупает, - хмыкнул Кузьма в бороду.

- Вот моя в том рука, купец, - узкая ладошка утонула в лапе торгового гостя, вызывая гул одобрения со стороны окружающей толпы.

- Так, насчет погрузки... Сколь товара мы взяли, Федька? А то мне надобно сукно свое переложить для устойчивости.

- Дык... Так покидаешь, откель ему много быть? Хоть и грозилась мне она половину ушкуя загрузить, так если на двоих делить...

- Делить, делить... - передразнил Кузьма своего напарника, тряся бородой. - Федька! Белены ли ты объелся, не вызнав, за что торговался? Вот и имей дела с таким сиволапым... Ох, Захарий, Захарий. Ну да ладно, зарубку себе поставлю на память о твоем разумении.

- Нагнись ко мне поближе, купец, - поманила новгородца пальчиком Улина. - Ухо свое мне подставь, говорю, а то не достану я до тебя!

Черемиска приблизила свои губы к нагнувшемуся Кузьме и что-то ему прошептала. Тот недоуменно отшатнулся и попросил повторить еще раз. Однако та в ответ притворно надула губки и раскинула руки, созывая начавшую было расходиться толпу.

- Эгей, люди честные, купец-то не верит моему счету! - Улина полезла за сапожок и достала оттуда выглаженный кусочек бересты. - Читай, коли умеешь. Тут все написано про товар ваш. Чего, где и сколько. Добрые люди помогли, сама-то я письму не обучена.

- Э... да не наше это письмо, хоть и похоже чем-то, - помотал головой Кузьма, который некоторое время честно пытался разглядывать вырезанные знаки, но потом отдал бересту обратно. - Это где ж ты такого грамотея нашла, что совсем невнятные резы нанес? Небось, и заплатила ему? А, девонька?

- Тетка Улина, дайте мне, - вперед протиснулся паренек с огненной шевелюрой и протянул руку за записью товара.

- Э, Вышата?

- Он самый, я давно тут стою, а на бересте сам писал.

- От какой умелец выискался, - начал похихикивать Кузьма с вторившим ему Федором.

- Вместе посмеемся, дайте срок, - пробурчал Рыжий и начал зачитывать список. - Котлы большие. Всего двести восемьдесят штук, котлы...

Смех мгновенно прекратился и Кузьма хищно подобрался.

- Сколь, говоришь, по счету котлов?

- Две сотни и еще восемь десятков, что непонятно-то?

- Ты, малец, не дорос еще, дабы возмущение свое проявлять при старших, - рука Кузьмы выпросталась из суконной однорядки, накинутой прямо на доспех, чтобы дать затрещину пацану, но тот успел юркнуть за спину черемиски.

- Погодь Кузьма моих мальцов обижать, - начала та недовольно поднимать голову.

- Какой он твой, если ты даже имени его не знала?!

- Не важно, все равно мой! По делу говори, там ведь мелкого товара не меньше, чем котлов этих будет. Да и приблизительную цену я тебе назвала, или ты опять скажешь, что не расслышал?

- Кхе, - крякнул Кузьма, озадаченно хватаясь за бороду. - Ты вот что, девонька, не позорь меня перед честным людом...

- И ты не обессудь за настойчивость мою. В стороне потолкуем? - Улина пробралась через расступившуюся толпу и пошла в сторону от торга, увлекая за собой обоих купцов. Вырвавшись вперед, черемиска пружинистым шагом достигла середины пажити и остановилась перевести дух. Сердце забилось в груди в диссонанс с дыханием, каждое старалось перегнать друг друга в стремительном жизненном забеге, качая кровь по жилам и наполняя ее кислородом... Не выдержав паузы, Улина опять продолжила движение, неспешно продвигаясь к кромке леса. Постепенно взбудораженный организм успокоился и к тому моменту, когда ее догнали купцы, лишь розовый румянец выдавал ее переживания.

- Моя оплошка, да еще какая... - прервал свою перебранку с Федором Кузьма и с возмущением добавил. - У нас, если мы сложимся с Федькой, столько монет все одно не будет. Захарий на сукно почти всё серебро пустил... Разве что им возьмете? Нет? Даже если с мошной Якуна считать, то малости не хватит! Да откель столько монет у кугуза вашего, а? Он же в нищете сидит и даже без мехов! Ах, ты, вот он куда их пустил, а мы-то гадали...

- Да ты не переживай, Кузьма, сговоримся мы о нехватке твоей, - промурлыкала черемиска. - О чего откажешься, то Петру пойдет. Если возьмет он по такой цене, конечно... Остальное тебе в долг запишем. Все честь по чести, на бумаге.

- Ишь ты, на бумаге... А не боишься, девонька? Законы у нас свои, моему слову поверят быстрее, чем расписки этой!

- Вчера обманул - сегодня не поверят, Кузьма. Да и вои твои - разве не видоки?

- Это мои люди, - брякнул Кузьма и напрягся, ожегшись о взгляд Федора. - Все в одном деле, Федька... Да я не о том, девонька.

- И я не о том. В следующем году приходи сызнова, будет тебе товар, с которым не стыдно в тот же Готланд пойти. И опять же в долг часть дадим.

- Да и с этим вроде не зазорно идти...

- На твое усмотрение, купец, - Улина с вызовом посмотрела на Кузьму. - Но условия у нас будут для тебя на этот счет, если придешь... скажем, в начале лета.

- Это какие же? - хмурый взгляд новгородца говорил сам за себя.

- Не бойся, тебе не в убыток будут, а какие... Точно я и сама про то не знаю. Сам воевода местный с тобой говорить будет, а то и кугуз ветлужский. Не согласишься - никто тебя не приневолит, возьмешь лишь то, что укупишь. А согласишься - в скором времени в золотую сотню новгородскую войдешь.

- Это не тебе судить... гхм.

- Я и не сужу, купец, мое дело - слова тебе эти передать. От кого - не спрашивай... И так понятно. Тебя все это тоже касается, Федор. Да и приведете кого-нибудь с собой - серчать на вас не будем. Лишь бы торговать шли, а не войной на нас.

- Кхе... Ну ладно, девонька. Спаси тебя Бог, э... боги твои. Не дала лицом в грязь упасть перед воями моими. Когда товар ждать?

- Свозить сей же миг начнут, а часа через три после полудня остаток доставят, тогда и расплатишься... - выдохнула Улина и тут же добавила, увидев в глазах купца невысказанный вопрос о такой задержке. - В лесу скрытно укрыт наш товар, думали его следующей весной по Оке развозить.

- Еще к тебе дело, девонька, - помялся Кузьма. - Стыдно мне самому к Петру идти. Предупреждал он, дабы не совались мы, куда не следует, однако молодой отрок Захария с дружками, ну... полезли куда-то без спроса. Тех привели, а этот запропастился куда-то. Уж выведай, не случилось ли с ним чего?

- Так вестник поутру прибегал, купец. С мальцами местными он в мяч играет. Не спрашивай - сама не знаю, что это за диво. Просил лишь передать, что вскоре вернется. Да Федор все одно Захария останется дожидаться, так что не волнуйся за воя вашего, не пропадет.

Договорившись с новгородцами встретиться при расплате, Улина по натоптанной тропинке поднялась к воротам веси и присела на краешек лавки, прикопанной с утра каким-то сердобольным человеком. Солнце приятно грело затылок и плечи, принося расслабившемуся телу успокоение. Лесная даль высветилась на горизонте, слегка теряясь в дымке испаряющейся после дождя воды. Среди ровного зеленого покрова немногочисленными шишками вспучились озаренные неярким осенним светом верхушки дубов, отвоевавшие у окружающих деревьев простор для своих пышных крон. Ровное голубое небо с пробегающими барашками облаков раскинулось прямо над пажитью, спустив на грешную землю зябкий ветерок, выдувающий крохи тепла из разгоряченной плоти. Смежив веки, Улина сидела несколько минут, наслаждаясь покоем, из которого ее вывела пружинистая поступь одоспешенного ратника. Легкий скрип лавки известил ее о том, что появился новый собеседник.

- Устала?

- Не то слово, Петр. Торговать мне в радость, а вот втемяшить в голову этим баранам ваши с Николаем задумки... Мол, тут войско несметное и надо приходить в следующем году товар покупать, а не на щит весь брать!.. Аж взмокла вся.

- Не бараны они, Улина... - Петр сбросил с себя и накинул ей на плечи епанчу. - Ой, не бараны. Притворяются да скрытничают изрядно. И то, что цену ты для них до небес подняла - в нашем деле как бы не помехой потом окажется. Навар-то невелик у них будет. Да и от расписок долговых захотят отказаться, воев новгородских сворой на нас спустив...

- Тебе решать, Петр, товар-то ваш, - поежилась черемиска, плотнее закутываясь в накинутый плащ. - Взаймы можно и не давать. А насчет баранов - это я усталость свою вымещаю словами. Может статься, эти купцы на наше войско совсем неисчислимую рать приведут из-за долга этого. Ворон ворону глаз не выклюнет, а они все в этом Новгороде... стервятники.

- Мыслишь, сами себя мы перехитрили?

- Не знаю, жизнь покажет... а воевода скажет. Да и излишек серебра помехой не будет. Однако мне кажется, что жадность у них перевесит, делиться-то прибылью торговой ни с кем не надо, а в случае войны им лишь жалкие крохи перепадут. Не горюй об этом, Петр, мы сделали что смогли, да и дальше стараться будем!

- Это точно, а не ошибается лишь тот, кто не совершает даже малости.

- У нас говорят, что сонливой собаке только дохлый заяц и достается...

Глава 3

Вцепившись глазами в силуэт новгородца, Свара медленно ступал по самой кромке вытоптанного пятачка с остатками травы, измазанной глиной, в такт движения противника. Ноги осторожно ощупывали раскисшую поверхность земли, в то время как тело само непрерывно раскачивалось в разные стороны, перетекая из одной стойки в другую. Новгородец, рослый и плечистый воин, на лице которого застыла кривая ухмылка, шел по кругу, держа обеими руками секиру, насаженную на длинное метровое древко с заостренным железным подтоком. Против его топора у Свары был меч и уже порядком искромсанный щит с каймой, выщербленной местами до широкого умбона. Но не только венец испытал на себе силу тяжелой секиры, окованная сердцевина тоже застыла вмятинами от обрушившихся на нее ударов.

Передние ряды воинов плотно обступили площадку, на которой происходил бой, и цепко выхватывали каждое движение противников. На долю задних оставались совсем незначительные фрагменты, поэтому им в основном приходилось довольствоваться обсуждением затянувшегося поединка. Но Свару пока не трогали ни горящие азартом глаза первых, ни негромкий гул со стороны последних. Улыбка переяславца погасла, как только он увидел холодные расчетливые глаза соперника в самом начале поединка и острый шип в продолжение верхней части древка у его секиры. Опасения подтвердились: новгородец был не просто сильным, иногда Сваре казалось, что противник превосходит его на голову и играет с ним как с необученным юнцом.

Началось же все с безобидного подтрунивания ушкуйниками над своим соплеменником, пившим мировую со Сварой. Тебя, мол, уронили да в грязи изваляли, а ты потом еще и сам добавил, добираясь до полатей практически на четвереньках. Тренировался на полусогнутых в атаку ходить? Да уж, от такой позы все противники в оцепенение впадут, а если еще грязью бросаться начнешь и похрюкивать - тогда просто разбегутся!

Однако любое подтрунивание над еще не опохмелившимся индивидуумом приводит обычно к неоднозначным последствиям. На соратников что обижаться? Они тебя в сече прикроют, несмотря на свои злые языки. А переяславец... да он же обещал поединок, точно! Поэтому с утра пораньше, несмотря на то, что два из трех ушкуев были почти готовы отплыть, новгородец со своими товарищами отправился искать удовлетворения у Свары. Тот, к вящей их радости, отказывать им в этом не стал, только попросил для разминки начать с деревянных мечей. А дальше уж как дело пойдет...

На потешный бой сразу стал подтягиваться народ, изголодавшийся по зрелищам, тем более Свара устроил из поединка настоящий спектакль. Комментируя шквал засечных и отножных подплужных ударов, которыми его награждал новгородец, он с присущей ему язвительностью оценивал их по пятибалльной шкале, которую ввел еще полусотник, не поднимаясь при этом выше двойки. Постоянными смещениями и подсечками вкупе со злым языком переяславец довел противника практически до кипения, и тот потребовал сменить мечи и биться до первой крови. На резонный вопрос Свары о том, стоит ли портить себе кольчугу из-за гнева, который вытеснил остатки рассудка из головы, неудачливый соперник не успел ничего ответить, поскольку был отодвинут в сторону степенным новгородцем, оказавшимся его десятником.

Тот сразу же посоветовал своему ратнику замолчать и отойти в сторону. Нечего, мол, переть на рожон, сперва следует меч в руках научиться держать. Видимо авторитет старшего товарища был на высоте, потому что обиженный в очередной раз воин сник и бочком удалился из круга. Проводив его взглядом, новгородский десятник тоже потребовал сменить мечи, объяснив, что на деревяшках сеча по-другому проходит. Тут уже уперся подошедший вовремя Петр, которому совсем не хотелось, чтобы напоследок был кто-то покалечен. Однако к этому времени на берегу собралось уже достаточное количество новгородских воинов. Из них выстроилась целая очередь желающих скрестить мечи со Сварой или любым другим ветлужским ратником, да и подошедшие купцы мечтали перед отъездом насладиться поединками.

Поняв, что отговорками не отделаться, потому что иначе события могут двинуться совершенно непредсказуемым и кровавым маршрутом, Петр пошел на попятный. Перекрикивая гул голосов, он через сплошную пелену громких выкриков выдвинул условия проведения поединков. Чтобы быть допущенным до каждого боя, нужно внести ногату. В крайнем случае, плату должен внести соперник, который хочет с тобой сразиться. Сеча проходит до сдачи противника, до первой крови или до первого удара, пусть даже остановленного или нанесенного вскользь, но который неминуемо должен был нанести увечье сопернику. Если же это увечье все-таки наносится, то пострадавшему следует выплатить виру до десяти гривен в зависимости от повреждения или отдать свой доспех. Кроме того, виновный выбывал из дальнейших состязаний. Собранная плата должна пойти на приз победителю или победителям в соответствии с проведенными ими боями в том случае, если они не хотят состязаться между собой. Последнее было оговорено особо, потому что поединков между своими дружинниками за деньги и до крови Петр не допустил бы ни под каким соусом.

Такие условия сразу ограничили число новгородцев, желающих размяться, однако и без того их набралось более двадцати человек. Со стороны ветлужцев изъявили желание попробовать свои силы только двое переяславских дружинников - Ждан и Арефий, а также четверо отяцких воинов, среди которых выделялись Гондыр с Терлеем. Кроме того, решили поучаствовать в состязаниях и двое черемисов - Паймас и Яныгит. Все переяславцы и отяки после некоторого перешептывания между собой подошли к Петру и заняли у него серебряные монеты, вызвав насмешливые возгласы новгородцев про обнищавшее местное воинство. Однако временный ветлужский глава заметил, что такое заимствование будет весьма выгодным. За половину выигрыша, который его воины обещают отдать обратно в казну, они получат бесплатное лечение в случае нанесения им раны и заботу о дальнейшей судьбе в случае увечья. Он же рискует лишь серебром, зато проверит своих воинов в деле.

Обескураженные новгородцы отошли, почесывая в затылках и повернули свои нападки на Свару, который все это время мирно сидел в стороне и совершенно не собирался участвовать в каких-либо мероприятиях. Причем на их язвительные насмешки он лишь слегка сонно заметил, что не собирается тратить свои монеты, чтобы участвовать в детских забавах, однако если кто-то хочет вложить за него свой пай, то он совсем не против поддержать такого бескорыстного человека. Благодушных бессребреников нашлось двое. Одним из них оказался уже упомянутый десятник Найден, а вторым - дружок уже не раз битого новгородца, который пригрозился наказать зарвавшегося переяславца. С последним Свара и померился силой в первом своем поединке.

Насмешничать над молодым неоперившемся юнцом глава воинской школы не стал, ограничившись легкой полуулыбкой, которую он показал лишь расправившись со своим соперником. Взяв меч в левую руку, Свара сразу поставил того в неудобное положение. Новгородец немного растерялся, однако сразу же обрушил удар на переяславца, пытаясь в следующем движении ударить его щитом. Принимать его меч Свара не стал, шагнув в сторону и сбив плоскость летящего клинка направо от себя. Остановив щит противника встречным ударом заостренного умбона, переяславец застыл, переместив меч к подколенной жиле новгородца. К своей чести, тот сразу признал поражение и покаянно отошел в сторону, принимая шлепками по спине сожаление своих товарищей.

После этого в круг вышел Найден, оказавшийся для Свары крепким орешком. Поймать его встречным выпадом на неосторожном движении переяславцу не удалось, хотя он и попробовал специально открываться, предварительно измотав десятника частыми атаками с сериями чередующихся подплужных и засечных ударов. Поэтому в определенный момент Свара ушел в глухую защиту и стал дразнить противника своим застывшим видом, вынуждая его нападать. На одной такой атаке он и поймал новгородца, приняв его меч на плоскость своего клинка, и ударив ему краем щита по руке в кольчужной рукавице, держащей оружие. Сам при этом Свара получил удар закругленным умбоном в предплечье, заставивший его отшатнуться назад, однако в то же мгновение противник разорвал дистанцию и остановил бой, вложив меч в ножны и тряся поврежденной кистью.

- Знатно приложил, - Найден покачал головой в ответ на заслуженный уважительный поклон переяславца. - Не скоро отойдет...

- К лекарю обратись нашему, примочку поставит - все полегче будет, - Свара кивнул в сторону сидевшего на возвышенности Вячеслава, за которым Петр послал при первых же признаках нарождающейся бучи. Взяв новгородца за локоть, он потянул его за собой, разрывая цепочку сгрудившихся воинов и давая возможность кому-то из них занять его место в круге. - Да ты не ерепенься, он без платы твою боль утихомирит, если я приведу.

- Да разве мне жалко за лечение отдать, успев перед тем за свои побои самолично заплатить? - только и усмехнулся Найден.

Тем временем события развивались своим чередом. В круг выходили те, кому уже давно не терпелось потешить свою молодецкую удаль или те, кто хотел сравнить свои навыки и силу не с опробованными уже много раз соратниками, а с новыми партнерами. Те вполне могли преподнести немало неожиданных жизнеутверждающих уроков с помощью острого меча, пробившегося через все слои защиты. И за это стоило заплатить. Однако многие или кусали локти, жалея последние монеты, запрятанные на дне кошелей, или думали о себе несколько лучше, чем было на самом деле. Мол, мы умнее, со стороны посмотрим на опасное действо, а заодно и развлечемся. Дураки же все раны на себя возьмут и нас зрелищами побалуют...

В отличие от остальных жизненных перипетий, где действительно лучше учиться на чужих ошибках, стезя воина всегда предполагала обладание отменными физическими навыками, которые закреплялись только постоянными упражнениями и опытом. Опытом, который откладывался глубоко в подсознании, заставляя тело реагировать на опасную ситуацию гораздо раньше, чем разум определял ее наличие, и который чаще всего можно было приобрести, рискуя собственной шкурой.

А рисковать приходилось. Первыми это на себе испытали черемисские ратники, не имевшие приличных доспехов, которые ушли из круга, получив резаные раны. Хорошо еще, что порезы не пришлись на места, где проходят основные кровяные жилы, и Вячеслав довольно быстро заштопал их, дезинфицируя заранее приготовленным настоем, который ему Агафья вместе с кипятком живо таскала из веси. Следом бились новгородцы с соседних ушкуев, которым не досталось местных противников. Тут всё обошлось без происшествий, не считая слегка вывихнутой ноги от неудачного падения.

А вот дальнейшие бои с участием отяков и переяславцев были чуть более затяжными и даже отчасти ожесточенными, что отразилось и на нанесенных ранах. Усмотрев хорошие доспехи ветлужцев, новгородцы поставили к ним наиболее опытных воинов. Поэтому отяцкие ратники выбыли все сразу и безоговорочно, достойное сопротивление оказал только Гондыр, метавшийся по огороженному живым кольцом пятачку, как разъяренный раненый зверь. Однако и он был пойман встречной атакой, получив неприятный укол в незащищенную голень. Терлей хоть и пытался поначалу держать крепкую оборону, но в первые же минуты словил удар плашмя по затылку, совершенно потеряв до этого своего противника из виду, и упал на несколько секунд без сознания. Остальные двое отяков продержались гораздо дольше, но только из-за того, что были подвергнуты избиению по сценарию, схожему с тем, который устроил Свара обиженному новгородцу.

В отличие от них Ждан и Арефий являлись довольно опытными переяславскими дружинниками, было им лет по тридцать пять и до этого они ничем особо не выделялись и смиренно несли службу по защите веси. Собственно принимать участие в боях они вначале и не хотели, однако вопросительный взгляд, кинутый Петром, подвиг их выйти для защиты доброго ветлужского имени, потому что на отяков надежды не было с самого начала. Слишком уж недолгий опыт под руководством Свары те имели к этому времени, а прежний... прежний не имел никакого значения, когда в круге напротив них встали опытные новгородцы. Поглядев на избиение новых дружинников, переяславцы вышли настроенными довольно серьезно. Ждан решил схитрить и стал довольно неумело двигаться по площадке, уверив противника в своей безобидности. А когда тот решил шквалом атак принудить его думать только об обороне, резко сблизился и ударом по плоскости клинка выбил оружие из рук новгородца, ухмыляясь всей своей заросшей жестким черным волосом физиономией.

Арефию пришлось гораздо труднее, соперник попался ему многоопытный и осторожный. Пара довольно долго ходила вокруг да около, примериваясь редкими атаками к силе противника, однако новгородца принудили к активным действиям раздающиеся ему в спину подбадривающие и язвительные выкрики. В бою он бы наплевал на такие восклицания, но в поединке до первой крови азарт взял своё и он кинулся в ожесточенную атаку, чередуя рубящие удары и неожиданные уколы в ноги. Отступая под напором противника, Арефий один такой вертикальный удар отвел чуть в сторону мечом, приняв основную тяжесть на щит. Затем он резко крутанул кистью, посылая свой клинок по верхней дуге в лицо новгородца. Тот отшатнулся и уставился на тонкую струйку крови, орошающую бороду из неглубокого пореза на подбородке, который даже не достал до кости. Оценив меткость опасного удара, новгородец уважительно кивнул и оставил Арефия принимать заслуженные поздравления в одиночестве.

Однако тут же в круг выступил тот самый новгородец с секирой, подкидывая на ладонях две серебряные монеты и подзывая к себе Свару. И что было тому делать? Серебро на дороге не валяется, да и лишний опыт против топора не помешал бы - степняки большей частью в сшибке использовали сабли и переяславские дружинники почти поголовно таскали с собой легкие мечи, которые им было удобнее использовать в паре со щитом, чем секиры. Однако получаемый опыт давался Сваре слишком дорогой ценой и чем больше проходило времени, тем больше он убеждался, что дело тут нечисто.

Существует извечный вопрос по поводу того, кто победит в поединке - топор или меч? Речь, конечно, идет о противниках с примерно равным опытом владения оружия и о том, что используется не метательный топорик, а достаточно массивная боевая секира. Топор длиннее, что дает ему преимущества при условии, что меч не полуторник. Секиру всегда можно перехватить узким хватом, нанося в таком случае более мощные удары с размаху. При этом достаточно легко проламывается доспех, да и через щит можно достать противника по голове.

Поднять щит повыше и прикрыться им, одновременно всаживая меч врагу под ребра, скажете вы? Да, конечно, руки у того сильно заняты... А если идет массовая сшибка и одновременно его сосед ныряет своим клинком к вам под щит? Ах, он один? Ну ладно, но тогда и секиру можно взять широким хватом, прикрывая левую руку вытянутым нижним краем лезвия, называемого бородой. В таком положении можно легко сократить дистанцию, принимая удар меча серединой толстого древка - все равно с одного или двух ударов его не перерубить. А если топорище в этом месте еще и оковать железными пластинами...

Да, на средней дистанции топором есть, где развернуться. Хочешь - руби в подмышку, если противник занес над тобой меч, хочешь - замахнись, а потом неожиданно воткни подток врагу в незащищенную ногу, хочешь - цепляй щит и дергай на себя. А если в навершии секиры еще красуется длинный шип, то обратным движением его острие можно воткнуть в какое-нибудь уязвимое место. Например, в лицо!

Что, слишком грозное оружие против меча? Да не скажите... Рядом с мечом еще присутствует щит, в котором данный топор очень даже хорошо может застрять при должной сноровке. А у владельца секиры такой защиты нет, иначе как он сможет держать топорище двумя руками? Поэтому, отразив удар щитом, можно спокойно расправляться с соперником, нанизывая его на свой меч, все-таки колющий удар гораздо быстрее рубящего и маневренность у мечника в чем-то больше. А если при этом еще резко сократить дистанцию, то лезвие топора вполне может оказаться за спиной и получить удар можно лишь древком по морде...

Вот на такой фокус и попался в первый раз Свара, уже предвкушая, как лезвие рассекает кольчугу новгородца на его правом боку. Только вот противник попался уж слишком резвый и сразу ушел с линии атаки, потянув свой топор из-за спины Свары. Если бы переяславец вовремя не убрался с дороги, нырнув в перекат, то не исключено, что сам он остался бы без своей головы... Не помогла даже бармица - острый топор распорол ее наискось секущим движением, дойдя до кольчуги на плече, и едва не коснулся шеи.

Дальше все происходило по тому же сценарию. Стоило Сваре провести опасную для новгородца связку или поставить того в неудобное положение, как он сразу же в ответ получал такие коварные удары, что не раз был на волоске от того, чтобы приобрести тяжелое увечье, несовместимое с жизнью. По крайней мере, несовместимое для избравших воинскую стезю. На кой ты будешь нужен общине, если придется ковылять на одной ноге? А ведь топор не раз летел со всего размаха, с целью отрубить конечность или воткнуться в бедро. Такой удар не остановишь, да новгородец и не думал его останавливать. И только чудом Свара успевал пару раз убираться с его пути, уже не думая о встречной атаке. Однако, когда он с новгородцем не сближался, тот абсолютно равнодушно кромсал его щит на дальней дистанции. Наконец, переяславец не выдержал и начал размышлять:

- "И что же он хочет? - мысли заскакали вспугнутыми зайцами в неожиданно ставшей пустой голове. - Серебра ему не надо, поскольку при таких ударах в конечном счете виру придется платить... За меня, мертвого. Пытается разнести вдребезги щит, чтобы потом без лишних хлопот со мной расправиться? Хм... Уровень его как бы не выше, чем у того же десятника буртасского будет. Пожалуй, и воевода может не справиться, если его топорище своим мечом не перерубит с одного удара. Так что этому бугаю все равно, есть у меня щит или нет. Тогда почему он медлит? Тянет время? Зачем? - взгляд его заскользил по плотному кольцу стоящих воинов. - Вот купцы новгородские стоят: Кузьма ухмыляется, сложив руки на груди, дальше... Якун вроде, так? Следом за ним Петр стоит, потом бледный Терлей и Гондыр, пожирающий глазами поединок. Вот черемисы тесной стеной выстроились по кругу... Что-то не так, - задумавшийся Свара чуть не пропустил опасно промелькнувший около его головы топор и мгновенно разорвал дистанцию. - На чем же я остановился? Ага, черемисы... - грязное ругательство едва не сорвалось с его языка. - Что эти дурни тут делают? Почему отошли от ворот веси? Хорошо, если не открыли нараспашку! Или это их смена вместо отдыха тут прохлаждается? Почему в ближнем круге почти одни наши? Да, как говорил Иван, идиотов лечит лишь острый клинок! Не знаю точно, кто такие идиоты, но полусотник говорил, что хуже дурней... Ворота, главное узнать, что у ворот происходит! Ведь совсем близко с ними стоим, меньше сотни шагов! И вроде верхушку тына на холме вижу со взгромоздившимися на нем пацанами, но вот что происходит пониже с моим-то ростом - не углядишь. Это что за перегляды такие?! - переяславец уловил, как его противник чуть кивнул стоящему в сторонке Якуну и тот сразу же стал уходить на задний план. - Эх, была, не была! Кто тут у нас посметливей? Гондыр!"

Поймав взгляд отяка, Свара ему подмигнул и, стараясь не отвлекаться от фигуры новгородца, сбросил щит краем на землю и тут же кинул его Гондыру, показывая рукой, что тот надо приподнять на уровне пояса. Тот ошеломленно его схватил и тут же вознес на нужную высоту, выполняя поданный знак своего командира. Такие безмолвные указания полусотник стал вводить почти сразу, обсуждая каждую отмашку с воинской верхушкой, а потом с ней же для начала и отрабатывая. Один раз такая наука уже помогла им, позволив скрытно зайти ночью по реке в тыл новгородцам, пригодилась и теперь.

Вспрыгнув на щит, и не обращая внимания на прижатые его ногами пальцы Гондыра, а также ошеломленные возгласы в круге, Свара мгновенно окинул взглядом ворота, заметив около них с десяток новгородцев. Часть из них толпились непосредственно около охраны, и пытались на языке жестов о чем-то с ней договориться.

События тут же сорвались и понеслись вскачь. Происходящий поединок сразу же был забыт и казался потом всем очевидцам событий медленной утренней разминкой сонных, неуклюжих хрюшек, копошащихся в выгребной яме. Возвышающийся над толпой переяславец заливисто свистнул, одновременно показывая всеобщий сигнал опасности и, шагнув на плечо Гондыра, оттолкнулся и рыбкой стал падать на Якуна, пристроившегося позади Петра. Он всего лишь на мгновение опередил секиру, отправленную в полет его соперником, который попытался помешать этому прыжку, увидев, как Свара плотоядно улыбнулся перед тем, как обрушиться на купца. Но этого мгновения не хватило, чтобы совсем увернуться от удара топора. Тот пришелся на левое предплечье переяславца, заставив его перевернуться в воздухе, боком рухнуть на Якуна, после чего кулем свалиться ему под ноги.

Толпа сразу хищно раздалась в стороны, оставляя на небольшом пятачке пытающееся подняться тело, под которым начало расплываться кровавое пятно. Над ним застывшим изваянием замер Якун с засапожником в руке. За ножом он не нагибался, поэтому была большая вероятность, что обнажил он его в толпе заранее, а уж Свара увидел это и бросился на него. Пока эти мысли еще доходили до разума обступивших их ратников, те уже на всякий случай потащили мечи из ножен и стали расходиться в стороны, группируясь по своим сородичам и соратникам. На мгновение картинка застыла, но только до того момента, как около ворот не раздался лязг обнажаемого оружия.

- А, свинячье отродье, - выругался Якун, одновременно вытирая кровь с лица, засовывая нож обратно за голенище и кося глазом на медленно и беспорядочно отходящую в сторону толпу ветлужцев. - Порезал все-таки меня, поганец, меч прямо в лицо сунул... Ну что встали?! Режь их! Вышибай ворота и под корень всех, пока не очухались! - он потащил клинок из ножен и заорал, озверело оглядываясь по сторонам. - Шевелитесь, сукины дети! Я вам обещал поживу - берите! Дмитр, не стой столбом, подбирай свою секиру и веди этих олухов к веси!

Часть воинов, возглавленная недавно проводившим поединок ратником, медленно стронулась с места и двинулась в сторону закрытых ворот веси, где около калитки одновременно с выкриками купца началась ожесточенная резня подошедших новгородских ратников с черемисами.

- А ты, Кузьма, прикрывай нам спину! И тебя это, Федька, касается! Чтобы ни один из этого отребья нам ее даже не поцарапал бы! - кивнул Якун на уже почти пришедший в себя и ощетинившийся десяток ветлужцев во главе с Петром, к которому из леса поодиночке подбегали и вставали в ряд другие воины.

Их строй постепенно смещался в сторону веси, обходя по дуге толпу новгородцев, однако еще смотрелся среди них растерявшимся лосем, выскочившим из густой чащобы на поляну и неожиданно оказавшимся среди стаи голодных серых хищников. Лосенка, который пасся чуть в стороне, уже не спасешь - на пути к нему стоят матерые волки, скалящие зубы, но родительский инстинкт тянет туда несмотря ни на что. Еще мгновение и эти зубастые злодеи бросятся уже на самого лесного великана, чтобы начать терзать такую желанную добычу, откусывая пахнущие сладкой кровью куски свежего мяса. Однако угроза получить крепким копытом еще сдерживает их и заставляет лишь кружить возле массивного зверя, в то время как более успешные собратья уже накинулись на беззащитную поживу поменьше... Не присоединиться ли лучше к ним, ухватив свой кусок, чем ожидать, что из начавших уже трещать кустов придет еще выручка к лосиному племени?

- А что это ты понукать нами взялся? - громкий спокойный голос Кузьмы контрастировал с хриплыми криками Якуна. - Еще не запряг! Да и насчет поживы ты поторопился, - кивок головы указал на кипевший около тына бой. - Мы тут тебе не помощники. У меня с этими людьми торговые дела, которые я рушить не намерен! Слышишь, Петр?! С места не сдвинусь!.. Эх, был бы я походным воеводой поставлен, то висеть бы тебе, Якун, на высо-о-оком су-ку...

- Да ты что?! - растопырил в стороны руки мятежный купец. - Против своих идешь?! Нас убивают, а ты в стороне отсидеться думаешь? Да ты знаешь, что с тобой за это в Новгороде сделают, а? Про ивановских запамятовал?

Кузьма в ответ на это сплюнул себе под ноги.

- Ох, и остолоп же ты, Якун, как я погляжу! Да плевал я на тебя и на ивановских твоих, я сам себе хозяин! Давно уже слышал я, что после ухода из города нашего князя Мстислава дел темных уже кое-кто не гнушается, однако думал, что не допустит посадник такого...

- Да что он ныне значит, этот Добрыня! После того, как Мстислав за свой уход в киевские земли вольности новгородские нам вернул, мы сами посадника выбирать будем, а не принимать от князя его ставленника! Да что я перед тобой распинаюсь! Эй, люди новгородские! Становись ко мне все те, кому слава воинская нашего города дороже, чем мелкие делишки старшин ваших! Присоединяйтесь к воям моим, будет вам добыча и полон знатный! Баб полно в веси, а защищают их... ратников добрых там на пальцах одной руки не набрать, да и те, страшась силы нашей, до самого леса уже попятились! Остальные лишь смерды да язычники поганые, которые меч в руках не держали отродясь! Сами видели неумех этих! Я за все ваши дела отвечу перед Господином нашим Великим Новгородом, рушь свой поряд с купчишками этими, да становись ко мне!

По толпе новгородцев прошел шелест и в нескольких местах из толпы, под посвист и неодобрительное ворчание вышли несколько человек, сразу стремившихся отойти подальше от скрипящего зубами Кузьмы.

- Завид! А ты куда, сукин ты сын?! - охнул Федор, разглядев молодого отрока, который стал пристраиваться чуть позади Якуна. - Да... Да что ж это деется, а? Как ты потом Захарию Матвеичу в глаза будешь смотреть? А родителю своему? Ведь порушишь все уважение к нему!

- Молодец, Завидка! - полуобернувшись, Якун похлопал по плечу юного воина и шагнул вперед. - Вот воин настоящий! Отец его в сотню самых уважаемых людей входит, и этот далеко пойдет! Кто еще с нами?

***

Тимка вместе с другими пацанами понуро переминался с ноги на ногу, стараясь не глядеть на стоящую под помостом Фросю. Подростки без разрешения явились утром в Переяславку, самовольно оставив работы, и почти сразу же попали под зоркие очи своей начальницы. Та долго не церемонилась и прошлась по всем реальным и мнимым грехам мальчишек, решив не откладывать им наказание за содеянное. И распекающая и провинившаяся стороны понимали, что выговор был достаточно формальным, не каждый день проходят торг и боевые поединки, однако раз попались, то сами виноваты - нечего было залезать на тын и выставляться на всеобщее обозрение.

- Первый раз за все время руда кончилась... Не уголь, а руда! Мне же Николай голову оторвет за вас, ленивых!

- Не оторвет, Ефросинья Петровна, - все-таки поднял глаза Тимка. - У него там козел в домнице нарисовался, а заодно он футеровку перекладывает.

- Ишь якими словами ты кидаешься, Тимофей! Нарисовался... Футеровка! - бросила на него грозный взгляд Фрося. - А про то, что руду к выплавке вы несколько дней готовить будете, так об этом ты успешно забыл, да?

- Две седмицы никакой плавки не будет точно, - Тимка бросил настороженный взгляд за спину старосты Болотного поселения. - Чугун переделывать в сталь отец собрался как-то хитро, чушек уже достаточно накопилось. А за это время мы всё подготовим...

- А что руды много никогда не бывает, тоже запамятовал?

- Так у нас поутру занятия в воинской школе проходят, - выпалил Мстислав, который появился из-за спины Ефросиньи, как черт из табакерки, заставив ее вздрогнуть всем телом.

- Ох! Что же ты пугаешь меня, Мстиша? - сразу потешно схватилась за сердце та. - Знала ведь, что вы двое всегда вместе. Раз Тимка тут, значит, и ты подойдешь. Однако всякий раз меня врасплох застаете... А теперь на небо посмотри, юный отрок! - резко поменяла тон Фрося. - К полудню уже дело идет, а у вас ни обучения воинского, ни дел сделанных. И не говори мне, что остальные тем временем работают!

- Так работают же, - вмешался Тимка. - Нас только пятеро сюда явилось...

- А вот за это я вас отдельно выдеру, чуть позже и очень больно! Все десятники явились вместе со своим главой, - кивнула она на Мстислава. - Вы тут прохлаждаетесь, а подчиненные ваши должны за вас норму выполнять?

- Исправимся, тетка Ефросинья, - вытянулся по струнке Мстислав. - Андрейка за меня остался, а сами мы тут по воинским делам, новгородца заплутавшего к веси привели. С завязанными глазами особо по тропе не разгонишься, вот и припозднились с ним немного. Как бои закончатся, так сразу и уйдем обратно.

- Нашел тетку... - нашла к чему придраться Фрося, сделав вид, что немного обиделась. - Я тебе староста, а не тетка! Да и молода я еще для того, чтобы меня так величать! - продолжила она ворчать на Мстишу. - Сказано же, что в веси нельзя без нужды появляться! Здесь только те бабы остались, кто воинство наше кормит, а остальные даже на торг являлись издалека! Кхм... А что это ты прячешь за спиной? Никак самострелы спер из дружинной избы?

- Да с тына все бои как на ладони, - ответил Мстислав, сделав вид, что ничего не слышал по поводу самовольного присвоения казенного имущества. - В круг нас не пустят, там только вои опоясанные...

- Ты не крути, вопрос был задан!

- Отец мне разрешил их взять после того, как новгородца отловили, - нехотя признался Мстислав. - Все одно без дела пропадают, раз не взяли их с собой в Суздаль. А нам Тимкиных двух мало для тренировок. Луки же боевые для нас еще непосильны...

- Ой, разрешил ли? - Фрося вопросительно подняла бровь и уставилась на Тимку, уже зная, что тот признается, если виноват.

- Сперли, Ефросинья Петровна, - покаянно кивнул головой тот. - Но разрешение хотели спросить, как только батя его освободится.

- Ну, так не забудьте, - спокойно та восприняла эту весть. - А еще за вами норма полуторная за нынешний день. Вечером приду проверить, а пока... - Ефросинья не выдержала и хмыкнула. - Пока отдохнет ваша тетка старая перед весью на лавочке.

Проводив глазами удаляющуюся поступь внушительной фигуры старосты Болотного поселения, Мстислав достал из-за плеча завернутые в холстину самострелы.

- Юрка, ты боевой бери. Мошка... ты Тимкиным старым обойдешься, угу? А я себе с Андрейкой один на двоих беру, все согласны? Прошка же у нас с малолетства батин лук охотничий тягает, нечего ему переучиваться, так? Кстати, надо бы тебе, Прохор, прилежных к стрельбе отроков в свой десяток забрать. Тогда и выпросить для вас боевой лук полегче будет. Самый лучший не дадут, конечно, но нам бы хоть с чего начать. Так, болты разобрали? Тимк, когда твой батя наконечники делать начнет?

- Как чугун в сталь перегонит. Из чугуна, сам понимаешь, их на один раз и хватит. Не говоря уже о том, что доспех не пробьют.

- Не вполне понимаю, но верю...

- А ты не верь, а проверь! Набей чугунок землей и сбрось с высоты на камни. Вдребезги! Особенно это касается посуды из последней партии. А вот после передела чугунного не только крепкое ковкое железо будет, но и без примесей. Вовка так говорил...

- Пацаны! К верху! - поманил разложившихся на помосте ребят Прошка, который поглядывал через тын с возрастающим интересом.

- Не к верху, а наверх. Что там, новый бой начался? - поднял голову Тимка.

- Не! - Прошка перешел на шепот. - Новгородцы... зайти хотят.

- Сюда?! - Мстислав подскочил как ужаленный. Следом за ним к краю тына подскочили все остальные подростки.

- Не обязательно... Может, просто побеседовать хотят со стражей, а? - вопрос Тимки на несколько секунд повис в воздухе.

- С черемисами? Целым десятком? Думаешь, они знают их язык? - Мстислав недоверчиво покачал головой. - Нет, Тимка, не знаешь ты обычаев наших, в здравом уме не пойдут вои толпой со стражей лясы точить! Даже было бы промеж них несогласие какое, так и то подождали бы как сменятся они. Иначе любая стычка не личным делом будет, а распрей со всем поселением. Согласен?

- Угу... Я-то все надеялся, что кто-нибудь к нам с миром заявится, но что-то ни у кого не выходит. Вот и черемисы нервничают - половину оставили снаружи, а остальные внутрь втянулись и калитку закрыли. Ну что? Действуем?

- Свара свой бой начал, - прокомментировал Прошка произошедшее в воинском круге событие.

- Не до него пока... Расходимся по двое с разных сторон ворот, - принял решение Мстислав и, понизив голос, начал командовать. - Прошка, ты спрыгивай и становись перед калиткой... Становись, говорю, только в стороне чуть! Это мы из самострелов с помоста стрелять можем, а тебе роста не хватит, чтобы высунуться с луком из-за изгороди. Накладывайте тетивы и взводите! Тимофей! Ты куда?!

- Там же Фрося сидит! - сунув кому-то в руки свой самострел, Тимка с этими словами стремглав понесся по улице прочь от ворот, не обращая внимания на окрики друзей.

- Куда побежал? Она же на пажить вышла, - недоуменно повертел в руках Тимкино оружие Прошка.

- На кудыкину гору! Лезь обратно вместо него! - неодобрительно покачал головой Мстислав.

Перед воротами между тем разгорелся ожесточенный спор между одним из черемисов и новгородцами. Ветер сносил слова перебранки, но и так было примерно понятно, что дозорный не пускает приезжих гостей в весь, выставив сулицу поперек тропы. Те горячились, напирая на него втроем, и произносили имя Захария, однако тот встал накрепко и только качал головой в разные стороны. Не выдержав, один из новгородцев схватился за древко, но тут же перед ним возникло острие другого копья, выставленное одним из черемисов, находящихся чуть ближе к воротам. Троица на мгновение отступила, но была поддержана выкриками своих товарищей, наблюдавших за зрелищем шагах в двадцати от происходящего и была вынуждена приступить к очередному напору на стражников.

- Эй, Вараш! - Мстислав чуть присвистнул в сторону молодого черемиса, который недавно пропускал их в весь. Тот стоял около калитки и внимательно смотрел за разворачивающейся на пажити сценой через небольшое окошко. Когда черемис оглянулся, Мстислав знаком показал, будто он натягивает лук, и вытянул палец в сторону пастбища. На недоуменный взгляд Вараша предводитель ветлужских пацанов подергал тетиву на своем самостреле, показал себе на спину и еще раз ткнул в сторону стоящих поодаль новгородцев. Стражник несколько мгновений вглядывался наружу и коротко кивнул Мстиславу в ответ, одновременно что-то произнеся на своем языке. Трое его приятелей тут же бросились к своим вещам, сложенным чуть в стороне и потянули из саадаков луки, натягивая на них тетивы.

- Что ты заметил? - шепотом спросил Прошка, пристроившийся сбоку от своего мальчишечьего начальства.

- Четверо новгородцев подошли уже с наложенными тетивами, налучи у них широкие и изготовленный лук отчасти туда влезает, так просто не заметишь... Что там у Свары?

- Похоже, что ему... как это, по-вашему... крепко достается, вот! - Прошка досадливо цокнул языком. - Смотри! Свара! На щите!

Переливчатый свист приковал взгляды со всей пажити к воинскому кругу и заставил всех замереть, вглядываясь в непонятные многим знаки, которые Свара прочертил в воздухе. В следующий момент тот уже падал вместе с попавшей в него секирой, которая лишь на мгновение блеснула росчерком на неярком солнце. Однако стоявшие около веси новгородцы сразу же, по одному им известному знаку рассыпались, окружая четверку черемисов с двух сторон, и выпустили в прогал между собой лучников, тянущих стрелы из тула. Передний черемис даже не успел размахнуться своей сулицей, как уже падал с рассеченным горлом, по которому ближайший к нему новгородец чиркнул засапожным ножом. Остальные с криками ощетинились короткими копьями, прижавшись к воротам.

- Бей по лучникам! - надрывный крик Мстислава совпал с захлопнувшимся оконцем калитки и руганью на черемисском языке. Высунувшись над тыном, он разрядил одновременно с Прошкой самострел в ближайшего к нему новгородского стрелка и чуть погодя нырнул за изгородь. Своего запоздавшего десятника он силой потащил вниз и тут же стал заряжать новый болт. Упавший Прошка последовал его примеру, наступив ногой на арбалетное стремя и вытягивая на себя "козью ножку", а спустя мгновение надрывно засипел над ухом.

- Один упал с двумя болтами...

Тут же помост заскрипел от тяжести впрыгнувшего тела и один из черемисов, высунувшись над частоколом, начал часто посылать стрелы по новгородцам.

- Залп! - высунувшись наружу, Мстислав краем глаза заметил, как вражеские ратники вплотную схватились на мечах с двумя черемисами, успевших бросить по противнику свои сулицы... - "Еще по одному с каждой стороны положили! Так, присесть, вставить ногу в стремя, повернуть ножку... как неудобно-то в таком положении! Положить болт под защелку... Теперь скомандовать!" - голос сорвался и громким фальцетом прорезал звуки битвы. - Залп!!!

Рядом со всего размаху уселся Прошка, прижимая руку к уху, из-под пальцев которой закапала кровь, заливая его светлую рубаху.

- Живой? - тот энергично замотал головой и судорожными движениями стал вытирать свою пятерню о штаны, насухо вытирая кисть руки. Стреляющий черемис перегнулся через тын и попытался спасти своих прижатых товарищей, выстрелив почти отвесно. Однако с глухим вскриком откинулся назад и слетел с помоста, прижимая руку к застрявшей в плече стреле. Буквально через пару секунд его заменил Вараш, на ходу подняв тул со стрелами и лук, зацепившийся тетивой за изгородь.

- Отвлеки его! - прокричал Мстислав, не надеясь на понимание, однако дополнительно показал на плохонький наконечник наложенной черемисом стрелы и змейкой провел кистью вдоль тына. Понял ли тот мальчишку, или просто невольно отвлек внимание новгородских лучников, высунувшись из-за изгороди, чтобы оценить обстановку, но дело было сделано. Вараш получил звонкую отметину стрелой по шлему и, отступив чуть дальше по помосту, попытался выглянуть опять. А Мстислав, почти одновременно с ним подняв свою непокрытую голову, разрядил самострел в фигуру новгородского лучника и бросился под защиту тына. Однако в последний момент он все-таки успел бросить взгляд наружу, а заодно и на соседний помост, где стреляли его друзья, и теперь пытался составить запечатлевшиеся картинки в одно целое.

- "Двое лучников, в которых я опять не попал и четверо новгородцев с мечами, добивающие последнего ратника у ворот. Еще двое черемисов с нами на помосте... И всё?! Вот попали... А осталось три болта".

Рядом вскочил, тренькнул самострелом и отполз чуть в сторону Прошка, весь вымазанный кровью. Одновременно с этим первый удар топора пошатнул калитку, а следующий разнес вдребезги доску, в которой было вырезано оконце.

- Хорошо, что высовываться с самострелом не надо высоко, - дрожащим голосом пролепетал Прошка и чуть погодя добавил. - Страшно-то как...

- И мне, Прошка, и мне... - Мстислав с помоста разрядил самострел в просунувшуюся через образовавшийся проем руку, которая пыталась нащупать засов. Попасть не удалось, но болт пробил калитку, высунувшись наружу, и больше попыток нанизать свою конечность на стрелу не повторилось.

- Едрыть твою, раскудрыть вашу! - треск ломающегося дерева, сопровождаемым знакомым громовым голосом перекрыл поле боя. Мгновенно вскочившие при этих словах на ноги мальчишки увидели Фросю с обломком лавки в руках и валяющегося рядом новгородского лучника. Второй в этот момент разворачивался на нее, но Мстислав успел прицельно разрядить в него свой самострел.

- Бей под ворота! - тут же крикнул он, заряжая свой последний выстрел. Три болта и две стрелы взяли свои жертвы, выкосив двух из четырех прикрывшихся щитами новгородцев. Оставшиеся дружно порскнули в стороны, получив вдогонку еще две стрелы, бессильно отскочившие от их доспехов. Однако тут же на защитников обрушился залп, которым хотела отвлечь внимание на себя новая волна нападавших. Двое лучников отстали от приближающейся толпы и стали осыпать защитников стрелами, посылая их одну за другой, а еще один воин раскручивал веревку, выполняя команду крепкого ратника с секирой наперевес, возглавляющего быстро приближающуюся процессию из полутора десятков человек. Первые же стрелы скинули обоих черемисов с помоста. Но если один упал с простреленным горлом, то Вараш дернулся и медленно уселся под изгородью, где стал, стискивая зубы, тянуть стрелу из простреленного предплечья.

- Что у вас там, Юрка? - крикнул Мстислав в ответ на раздавшийся с соседнего помоста вскрик.

- Мошку подстрелили, - донесся всхлип оттуда. - Стрела из спины высунулась...

- Жив?!

- Лежит пластом, глаза закрыл... - голос Юрки окончательно сорвался.

- Фрося, быстро сюда! - разрезал наступившую тишину пронзительный Тимкин крик, пронесшийся в наполовину распахнутую калитку.

- Дура-а-ак! Закрой! - сорвался Мстислав и прыгнул с навеса, успев разглядеть по приземлении только втиснувшуюся фигуру Фроси и ее растерянный взгляд... Взгляд, которым она ошеломленно провожала спину шагнувшего наружу Тимки, держащего на изготовку ружье в направлении подбегающих к нему новгородцев.

- Вот теперь закрывай! - донеслось через поломанные тесовые доски калитки за секунду до выстрелов, разорвавших в клочки тягостную обреченность, на мгновение воцарившуюся в окружающем пространстве.

Глава 4

Сознание возвращалось медленно, позволяя мыслям лишь изредка всплывать на поверхность, чтобы глотнуть "свежего воздуха". И то только для того, чтобы неудовлетворенно отметить, что расплывающиеся красные пятна перед глазами и дрожащий темный потолок опять опрокидываются в черный провал беспамятства.

Однако в этот раз четкий рисунок бревен, проконопаченных болотным мхом, не стал растекаться перед взором Дмитра и он сразу же попытался ухватиться за край лежанки, чтобы отвернуть свое непослушное тело от ставшей уже ненавистной стены. Однако на другой бок ему сразу перевернуться не удалось - правую руку что-то держало. Нащупав кончиками пальцев веревку, он обреченно вздохнул, пытаясь вспомнить, как он тут оказался. Память не захотела приходить ему на помощь, затянув прошедшие события пеленой малозначительных встреч, смеющихся лиц и набором бессмысленных фраз, оставляющих после себя ворох ненужных эмоций.

- "В полон никак попал... А слабость моя? - свободная рука стала суетливо шарить по телу, пытаясь нащупать источник его неприятностей. Уткнувшись в ровный толстый слой холстины, туго обтягивающий грудь, и пошевелив пальцами ног, Дмитр немного успокоился. - Ранен, но не изувечен. Выкарабкаюсь, еще и не в такие переделки попадал..."

Он все-таки отвернул свое ослабевшее тело от стены, натянув до предела веревку, и попытался вытолкнуть из себя непослушными губами просьбу, которая комом стояла в пересохшей гортани.

- Пить... - хриплый шепот потревожил занавеску в дальнем углу, из-за которой выступила неясная фигура. Спустя несколько томительных мгновений живительная влага потекла в измученное жаждой горло, орошая струйками бороду и стекая по шее.

- Очнулся, наконец, - ломающийся молодой голос отрока показался знакомым. Дмитр попытался его вспомнить, но мешанина звуков и лиц опять завертела свою круговерть в голове, заставив тело устало откинуться на лежанку и замереть в неподвижности. Тем временем обладатель так и не опознанного голоса вернулся к себе и вышел из-за занавески уже с зажженной лучиной, которую осторожно воткнул в светец рядом с раненым воином.

- Вот теперь я тебя узнал, - с придыханием прошептал Дмитр. - Ты Завид... тебя Захарий к себе взял на обучение. Тоже полонили?

- Нет, - покачал головой отрок и перебил начавшего говорить ратника. - Тебе нельзя говорить, лекарь запретил. Вот, выпей настой... Как оклемаешься, все узнаешь.

Завид приподнял ему голову и поднес к губам терпкий, горьковатый напиток, заставляя выпить его до дна вместе с густым осадком из мелко размолотых листьев, пахнущих чем-то неуловимо знакомым и приятным.

- Как же мы так оплошали? - успел проговорить Дмитр, растворяясь в сладком забытье сна вместе с полными горечи ответными словами отрока.

- Как, как... Как недоумки, жадные и злобные недоумки. Или, как говорят местные жители, больные на голову идиоты!

Следующие три дня Дмитр проспал, изредка пробуждаясь, чтобы выпить настой или перевязать рану, однако вместо Завида к нему на помощь приходила молчаливая женщина, которая указывала, что надо делать рубленными, односложными фразами. Было видно, что язык ей дается с трудом, поэтому спрашивать ее о чем-то не хотелось. Но пришлось, когда Дмитр понял, что терпеть больше не может и выпитое уже не выходит по?том, а настойчиво просится наружу. В ответ на его слова и знаки та кивнула, а спустя несколько минут к нему вошел Завид с каким-то воином. Они отвязали веревку, подхватили его под руки и, несмотря на раздавшееся ворчание, что за угол он и сам дойти может, отвели в ближайший хлев. Только там, справив нужду, Дмитр попробовал немного размяться и попробовать свои силы, имитируя удары по воображаемому противнику. Однако голову повело, он потерял ориентацию и чуть не угодил спиной в навозную кучу, доказав себе, что ноги его почти не держат и нечего раньше времени думать о свободе.

- "Да, баба одной рукой справится, - грустно ухмыльнулся он своим мыслям о побеге. - Что ж, пусть новые хозяева откормят сначала, а потом уж буду доказывать им, что не с тем они связались".

Однако связываться пришлось не с местным воинством, а со своим, пришедшим слегка в расширенном составе. На следующий день почти оклемавшегося ратника посетили с визитом оправившийся после болезни Захарий в сопровождении Завида.

- Это же сколько я провалялся тут, а? Захарий? - вместо приветствия просипел Дмитр.

- Для кого Захарий, а для тебя Захарий Матвеич, - не остался в долгу тот, присаживаясь на предложенную Завидом лавку. - А провалялся ты неделю с малым. И спасся лишь благодаря лекарю местному, спаси его Господь.

- Пусть так... И что дальше? Привязан, как корова в стойле, зубами бы перегрыз веревку, да сил мало, не уйду я далеко отсюда.

- Да и не с кем тебе уходить. Сам я следующим утром отплываю, дабы добраться домой до морозов, а Кузьма с Якуном ныне далече... хоть и обещали меня дождаться в четырех днях пути отсюда. Надеюсь, что не обманут.

- Это как это далече? Это что же, меня бросили, как собаку последнюю?! - приподнялся с лежанки Дмитр.

- Цыть у меня тут! - поднял голову Захарий, насупив брови. - Голос он на меня повышать вздумал!

- Прости, Захарий Матвеич, - обреченно откинулся обратно Дмитр. - Не ведомо мне, что случилось со мной, вот и маюсь придумками своими. Помню поединок в круге, помню, как Якун сигнал дал, как секиру бросил, а дальше... Дальше как в тумане непроглядном у меня все. Лица какие-то, грохот... Сам-то ты как? Оклемался, гляжу?

- Оклемался, - с недовольной гримасой махнул рукой купец. - Благодаря опять же лекарю тому. Но лучше бы загнулся и не видел, что вы тут натворили.

- А что такого натворили? - настороженно переспросил Дмитр. - Тебя выручать шли, Захарий Матвеич. Кажется, мы сразу ринулись на весь, а люди Кузьмы встали с какого-то перепугу! Вроде с ними все оговорено было, однако...

- Ты, что ли, обговаривал, а? - свирепо уставился на лежащего ратника купец.

- Да нет, Якун сказывал... - растерянно пробормотал тот.

- Вот то-то и оно! Говорил он, небось, что лекарь тот зельями колдовскими опоить меня хочет да потравить почем зря, да? Свежо предание... Лечили меня! И вылечили, иначе загнулся бы! С края могилы подняли! - Захарий откашлялся и сплюнул на земляной пол. - А Якун твой разлюбезный, пользуясь отсутствием моим хотел власть под себя подгрести! И слова он ни одного Кузьме не сказал, иначе тот харю бы ему начистил так, что мать родная не узнала бы. Мыслил он, что как резня начнется, то все волей или неволей к нему присоединятся, дабы за своих вступиться. Ан нет! Не пропил еще Кузьма разум свой и людишкам нашим не позволил до конца слово порушить, которое мы ветлужцам давеча давали. Так что Якун ваш бросил тебя и остальных воев в рубку такую лишь ради того, чтобы спесь свою потешить вместе с корыстью. Слово мое ему дешевле пня березового стало! Проворонил один товар, решил другой мечом взять, нас не спросив!

- Не только ради корысти, Захарий Матвеич! - начал горячиться Дмитр. - За людей новгородских, которых тут побили давеча, отомстили бы мы! Ради этого шли ведь!

- Отомстить... Ох, Якун, Якун. Не сказал он вам ничего! Промолчал, сволота такая! Говорил Кузьма с одним новгородцем выжившим, без свидетелей толковал, так что всю правду вызнал. Сам тот давешний купец на воеводу местного напал, понося его всячески, а перед тем малых детей его в полон взял. Как тому не озвереть? Помнишь, чем дело закончилось, а?

- Думаешь, и нас вздернут? - побледнел Дмитр. - Уж лучше прирежь меня сейчас, Захарий Матвеич, от твоей руки смерть не ропща приму. Не хочу, как последний тать в веревке болтаться... А верно ли все это? Точно ли знаешь?

- Святая истина! Второго дня я сам с тем воем толковал, да не с ним одним. А Якун о том с самого начала знал, курва! Кузьма после той беседы все сразу ему выложил. Так что кроме своей корысти этой погани на все наплевать было.

- Так... Одно мне объясни, Захарий Матвеич, никак в толк не возьму. То, что по глупости своей мы в это дело влезли - ты мне растолковал. Однако хоть и властвовал над нами Якун, но решение мы совместно принимали, да и поход наш торговым был - могли бы и разорвать ряд, если бы сами не захотели в это дело ввязаться. Не о нашей бестолковости речь, а о том, как мы силой такой весь не взяли? Даже для нашего ушкуя те черемисы были на плевок один. А дальше бы закрепились за изгородью, и хрен бы нас кто оттуда вышиб, не сравнять их лапотников с воями новгородскими. Ну ладно, я стрелу случайно поймал, хоть и не ведаю, как смог это допустить, а все остальные куда смотрели?!

- Кхм... Не стрелу, Дмитр, не стрелу.

- Это кто же меня так приголубить мог один на один? Или скопом навалились? Так сзади меня еще больше десятка бежало!

- Не знаю я, что там было, но людишки толковали, что гром небесный раздался, а потом еще и еще... Не иначе, как поперек промысла Господнего вы пошли. А как первый гром прогремел, так за тобой люди скопом и начали ложиться, а первыми лучники пали... Точнее, глаза им посекло, а дальше уж ветлужцы набежали и добивать их стали.

- Не из-за тына стрелами побили их?

- Нет. Стрелки там были, только...

- Что?

- Малые ребятишки весь ту стали оборонять, как черемисов положили перед воротами. Трое их всего потом и выбежало с самострелами, да еще один перед воротами валялся. Не на них же думать?

- Тетиву спустить дело нехитрое, - угрюмо покачал головой Дмитр. - Но немыслимо из трех самострелов весь десяток посечь одним махом! В одного попасть и то надо уметь, мальцы на сие дело не способны. А что же ветлужцев Якун с остальными не остановил? Одно дело - самим на щит весь брать, а другое - спину нам оборонить.

- Оборонить... А нечего было силком других в бойню втягивать! Никто из оставшихся в сечу не желал лезть, как бы вы их не пихали. Тем более к ветлужцам из леса еще помощь подошла, пока вы там пререкались... А уж при раскатах грома так и вовсе все окаменели, да креститься начали! Якуна же к тому времени гирькой уже приголубили, дабы распрю меж своими не учинял. Сразу в беспамятстве и свалился.

- Кузьма сподобился?

- Как бы не так... Якун его к себе не подпустил бы, - Захарий поерзал на жестком сидении лавки, прокашлялся и кивнул на стоящего рядом Завида. - Вот, погляди на этого храбреца, он и выпростал свою гирьку, вначале вызвавшись вас поддержать... Да не гляди ты волком! Прав он был! Надо было пресечь сие гибельное дело, учиненное Якуном! Еще бы пораньше, тогда и вас успели бы отозвать и не попали бы вы под гнев небес...

- Ладно, как не ряди, а уж если пошло все наперекосяк, тем же и кончиться должно было, - Дмитр оценивающе посмотрел на владельца гирьки. - Ты, отрок, одно лишь скажи, твоя в этом корысть какая? Якун же тебя со свету сживет, коли повстречаетесь...

- Мальцов тех жалко было, - отвернулся в сторону Завид. - Я с ними целый день провел, они мне как... ну как младшие братья стали! А вы бы их посекли...

- Разве что под горячую руку попались бы, мы же не нехристи какие, совесть имеем. Хотя... раз они с самострелами были, то посекли бы, своя жизнь дороже. Добрая душа твоя, значит, все дело загубила. Ладно... А что это ты с ними сроднился так?

- Разве это словами обскажешь? Сначала повязали меня как щенка малолетки эти. Сворой навалились и повязали. Но зато потом ни словом, ни взглядом не обидели, лишь смешили всю дорогу. Кто так с пленником поступает? А еще и на игрища свои взяли. Ты, Дмитр, не думай, я на детские забавы давно не смотрю, - стал торопливо оправдываться Завид. - Но игра в мяч ох и завлекает!

- Что за чудо такое?

- Мяч-то? Ну, он как голова, только легкий, из кожи, набит сухим мхом. Его в ворота надо загнать, но условия на это есть - руками мяч трогать нельзя и друг дружку бить тоже. А в остальном делай, что хочешь... Что там двое вытворяли! Всю поляну прошли, мяч меж собой пиная так, что он ни разу на землю не упал! Я попробовал потом, так только насмешил всех! Однако похохотали и стали учить чеканить...

- Хватит! Уймись, Завидка! - начал смеяться Дмитр. - Мало того, что слов от них нахватался каких-то, так тебя еще и понесло как обычно, не остановить... Головами играют будто звереныши, надо же такое выдумать! Все, хватит! Будет, я сказал! Захарий Матвеич, ты лучше скажи, кто из наших остался в живых?

- В живых? Пятеро в целости остались, что ушкуй охраняли, да несколько из тех, кто после первой стычки уцелел. Раненых с тобой полтора десятка наберется, из них ты самый тяжелый был. А почти с десяток преставились... - Захарий небрежно, будто отбывая повинность, перекрестился и продолжил. - Всякие раны были, но в основном ветлужцы душу отвели, когда к воротам бежали. Многие после грома подниматься стали, вот их и...

- Сам бы не так сделал? - вопросительно поднял глаза Дмитр, увидев, как купец махнул крест накрест ребром ладони, будто вычеркивая из жизни заблудших соплеменников.

- Как без этого, своя рубаха ближе к телу... Ладно, Бог всех рассудит! А мы потом выпьем за помин их души, хотя я, кроме тебя и кормчего у Якуна близко и не знал никого. Радоваться надо, что выживших у вас много осталось. Тех, кто в беспамятстве был или просто под горячую руку не попал, повязали почти сразу, а потом даже и лечить вздумали.

- Для чего лечить? Чтобы порешить потом? Ты, Захарий, обещай мне...

- Успокойся, не поубивают вас. Сговорились мы насчет виры... за всех, кроме тебя. Потому и сижу ныне у ложа твоего.

- Вот как? Значит, одного меня им достаточно? - Дмитр устало запрокинул голову вверх и уставился в потолок. - Чем же я их прогневил, что они не голову Якуна потребовали, а мою? И сколько он за свою шкуру не пожалел отдать?

- Насчет тебя нам не все ясно, но казнить тебя не будут, это точно. Правда, сначала они опять хотели всех на сук повесить, но как раз прибыли их вои во главе с воеводой из Суздаля. Он и упросил собравшийся копный суд по-другому поступить.

- Копа? По старине судят, значит... А сколько воев? Не соврали нам, что и впрямь в этой веси целая сотня наберется?

- Не соврали, четыре воинских десятка пришло на лодьях больших, а болтают, что это еще не всё... Уж не знаю, как они в деле, но прибывшие вроде на вид справные.

- И что этот воевода от нас потребовал?

- Потребовал? По десятку гривен серебра выкуп с каждого. Ну и некоторые доспехи они к рукам прибрали, конечно.

- Эк они хватили, это кто же им такое отдаст? - Дмитр, несмотря на слабость, натужно засмеялся. - Легче новую рать привести, дабы отбить родичей или новых воев нарожать...

- Вот и мы так сказали. Так они знаешь, что удумали? Сбросили до гривны серебром, которые в семьи погибших и раненых воев пойдут, но с двумя условиями. Первое про то, что все полоненные ратники на писании господнем поклянутся объявить во всеуслышании на торгу новгородском их грамотку. А грамотка та о том, что если любая семья из пятин наших пожелает переселиться на Ветлугу под руку воеводы местного, то им выделено земли будет столько, сколько они обработать смогут. А еще дом помогут поставить с печкой большой и полгривны на хозяйство выделят.

- Ох ты, етыть... Да к ним голытьба одна попрет, дабы монетами поживиться.

- Чтобы поживиться, нужно еще сюда дойти, а монеты выделят лишь тем, кто с детишками.

- А с детишками уже не голытьба, что ли?

- А они и такими не побрезгуют, как я понял. Кроме того, сирот еще созывают... Обещают поставить на ноги, а до той поры учить грамоте, а также ремеслам всяким или воинскому делу, по желанию.

- Утомил ты меня, Захарий Матвеич, враками своими, уж прости за отсутствие к тебе вежества. Или дурни они, каких поискать, или нас дураками выставить хотят! Второе вернее. А то и продать тех сироток в полуденные страны желание имеют.

- И я так думал до беседы с полоненным новгородцем. Про многое он умолчал, но подтвердил, что мальцов местных уже обучают этим самым ремеслам и грамоте. А про науку воинскую ты и сам догадаться можешь...

- Это ты про тех, кто с самострелами был?

- Про них. Кроме того, нет у них тут холопства, и даже закупов не наблюдается. А тех полоняников, кто с мечом к ним пришел, они обещались отпустить через год. Это тебе насчет полуденных стран...

- Все одно из наших пятин сюда люд не дойдет, сгинет по дороге.

- Я не к тому речь веду, хотя думаю, что не сгинут, - помотал головой Захарий. - Они купцам обещались платить за провоз этих людишек. С каждой привезенной семьи сотую часть со стоимости своих товаров скидывают или по два десятка кун с каждого ребенка. Но только с тех, кто своей волей прибыл. Каждый сам может выбрать себе выгоду...

- Так можно навезти кучу людишек и железом целый ушкуй набить за счет того, что половина цены скинется! Был бы товар.

- Товар есть. Про утварь сам знаешь, обещали в достатке привезти к лету, а еще показывали они мне разные кованые премудрости и мелочи скобяные: сошники, ножи зело острые, наконечники для стрел, гвозди... да много всякой всячины. Говорят, что вместе с посудой железо доброе привезли, так что к лету нам под заказ сделают, что захотим. И дешево.

- Ты купец, тебе виднее...

- Да пусть лжу возводят, коли хотят, раз монет за заказ тот не спрашивают загодя. А если товара не будет, то к ним в следующий раз и не придет никто... Да и железа доброго в этих болотах отродясь не было и не будет, так что доставили издалека, как же иначе? А что касается привоза людишек... Скажи, какой купец смердов к себе грузить будет в ущерб воинской силе своей? От силы три-четыре семьи возьмет... Но возьмет, оттого что его прибыток от перевоза зависеть будет. А ветлужцам от этого та польза, что воев меньше с купцами придет, да и смердов этих на землю осадят.

- Если с пятин людишки сюда потянутся, то как бы князь наш не обиделся... - хмыкнул Дмитр.

- Когда еще то время наступит. Мстислав ушел к Киеву поближе, от отца великое княжение потихоньку перенимать, а сын его силу в Новгороде не имеет, так что не до того ему будет... Ладно, опять я отвлекся от главного! Я про запрет холопства тебе намекаю на землях этих.

- Мыслишь, подневольные людишки побегут сюда?

- Тьфу на тебя... Не дай Бог, тогда нам никакой торговли здесь вовек не увидеть. Выжгут эти земли, и соли набросают, дабы не росло ничего.

- Ну, уж...

- Уж ну! Я про твою судьбу намекаю.

- Тогда договаривай, а то меня в сон уже клонит от речей твоих, - криво улыбнулся Дмитр. - Прибьют меня или нет?

- Было еще второе условие. И выдвинул его тот ратник, с которым ты дрался в круге...

- Выжил, значит? То-то мне показалось, что скользнул вниз он перед броском моим. Отомстить хочет или просто еще раз силушкой померяться? В любом случае, я ему не откажу, хорошо дерется, да и нюх у него... Как он прознал, что у нас что-то затевается, а?

- Бьется неплохо, но ты сильнее. Однако не годен он теперь для битвы ратной, рука у него левая не двигается, да и не виру с тебя просит. На службу они тебя зовут, Дмитр. Сначала расспрашивали Кузьму, кто у нас сильнее в воинском деле. Узнав про тебя, вызнавали твою подноготную до седьмого колена, не нравилось им, что под Якуном ты ходил...

- А кто меня кроме него возьмет? Я ведь кому ни попадя могу правду в глаза сказать, кому такое любо? Каждый норовит за меч схватиться. А Якун мне драться не запрещает, наоборот, подзуживает постоянно. Правда, из его людей со мной уже не связывается никто...

- Вот это им тоже отчасти понравилось. Говорят, для обучения воев им человек нужен, на три года ряд будет, а потом иди куда хочешь. Жить свободным человеком будешь, роту воеводе принесешь. Одно условие - норов свой только при обучении показывать.

- Не смогу, ты же знаешь.

- Знаю, но они сказали, что болтать тебе не запретят, лишь бы сам на правду не обижался. А поединков столько на той учебе обещают, что до постели будешь еле доползать.

- Ну-ну...

- А Якун, земля ему пухом, - Захарий улыбнулся каким-то своим мыслям, - от роты тебя освободил. Вот так.

- Что, помер он? Перестарался ты, Завид?

- Нет, это просто Захарий Матвеич присказку от ветлужцев перенял, - довольно блеснул глазами отрок.

- Это какую же?

- Да они, как про Якуна скажут что, так всегда добавляют: земля ему пухом или, мол, вечная память! - улыбка Завида расползлась во весь рот.

- Думаешь...

- Уверен, не забудут они его! Воев простых еще могут простить, а Якуна - нет. С остальными свары не стали затевать из-за него, да и остальных воев отдали, все-таки Кузьме еще сюда приходить летом... - Завид покосился на Захария, не рискуя говорить за него. - Однако насад небольшой за день до ухода Кузьмы и Якуна убыл, а там вперемешку и черемисы и ветлужцы были. Дорога в верховья Ветлуги длинная, кто знает, откуда стрела прилетит? Ты что, плохо тебе?

Бледное лицо Дмитра раскраснелось, а плечи стали мелко подрагивать, будто он сейчас не выдержит и расплачется. Наконец, с трудом сдерживаемый хохот вырвался наружу, перейдя в натужный кашель.

- Ох-хо-хо... кха-кха... Мне эти вои все больше нравятся. Головами играют, живого человека поминают как покойника, в купеческих делах тебя перещеголяли, Захарий Матвеич, а виру... виру они стребовали какую изначально захотели. Не будет мне с ними скучно, ой не будет!

***

Солнце уже скрылось в серой хмари набежавших туч и дневной свет, падающий из оконца под крышей, почти не освещал неприбранный стол дружинной избы, за которым сидели и чего-то ждали несколько человек во главе с воеводой. Тот застыл насупившись, краем уха слушая как староста жалуется на погоду и свою спину, разболевшуюся совершенно не ко времени.

- Погодь малость, - ладонь Трофима прервала стенания Никифора. - Вестник донес, что закончил лекарь наш Свару лечить... Чего же он не идет?

- Оперировать закончил, - вмешался Николай, ни мало не смущаясь взглядов, осуждающих того, кто посмел поправить воеводу. - А само действо называется операцией. Сращивать сухожилия - это вам не хрен собачий, а очень даже серьезное дело. И не факт, что все получится, так что будьте готовы ко всему. Сначала разрезать надо рану...

- Что же он сразу не срастил? - нашел новую тему для разговора Никифор, которому невмоготу было сидеть в четырех стенах в ожидании каких-то событий. - Не пришлось бы тогда заново его резать...

- Потому что Свара без памяти был, стоеросовая ты башка. Как бы он сказал, что рука у него не двигается?

- А сразу как очнулся? - продолжал настаивать Никифор. - Пока рана не заросла?

- Не... - помотал головой Николай. - Уже нельзя было.

- Это почему? Не оттого ли нельзя было, что ты не понимаешь ничего в лекарском деле? И сам ты похож на эту... стохреновую башку, вот!

- А я и не говорю, что понимаю что-нибудь, - улыбнулся в усы кузнец на переиначенную поговорку. - Я просто заранее поговорил со Славой, потому и знаю все наперед. На, лучше съешь семечку жареную...

- Это из тех желтых цветков, что выросли у вас на огороде? - опасливо потянулся за семечком староста. - А что одну-то? Дай хоть пяток...

- Не дам, - отрезал Николай, раздавая всем по одной штуке. - Это только на пробу. По весне раздам по малой горсти, посадите, вырастите, тогда и лузгайте на здоровье, а кто захочет - может и масло гнать подсолнечное.

- Это как это... гнать?

- Колесо подливное плотники уже ставят для мельницы выше заводи, туда же и пресс поставить можно. Однако для этого сначала надо целое поле семечками засадить.

- А картошку вашу дашь попробовать? Вспомни, что обещал!

- Не-а, эту совсем не дам, мы сами не будем есть, хотя и хочется. А обещал я поделиться, а не дать попробовать! Вот по весне и наделю глазками тех, кто огороды под нее подготовит. А еще морковью и луком. От первой семян хоть завались, а вот лук пока только на чернушку пойдет, ну... на луковички малые.

- Да знаем уже, - махнул рукой Никифор и устало вздохнул. - Бабы все уши прожужжали про овощи твои, всем попробовать охота. Кое-кто не выдержал, да семечко-другое за пазуху положил... кхм. Вдруг передумаешь, а они на огороде вашем горбатились.

- За картошку руки оборву, а остальное... Пусть чуть-чуть семян разбежится, мало ли, что случиться с нашим хранилищем может. Я и сам все по нескольким местам раздам для пущей сохранности. Ты только скажи бабам, чтобы без моего благословления не сажали...

- А ты батюшкой заделался? Или на самом деле слово заветное шепнуть надо?

- Да нет, просто уши надеру тому, кто придет за этим словом. Чтобы неповадно было без разрешения что-то брать. Спросили бы, так дал без вопросов... Просто мне пока лучше знать, как семена эти хранить, особенно картошку. Кстати, надо бы под нее новую землицу отвести. Это как раз тот случай, когда лес свести не жалко... И так, правда, совсем неплохо получилось, по полтора десятка крупных клубней на куст в лучшие годы у нас не бывало. Однако для того, чтобы ее раздавать, нам надо гораздо больше, так что опять глазками сажать будем. В разных местах.

- А вот насчет озимых...

- А что не так?.. - автоматически произнес Николай и тут же замахал руками. - Я же отправил вас к Вячеславу, вот и решайте все вопросы с ним. Он специалист в этом деле, а не я. Так что просто безропотно делайте все, что он велит...

- Так что там за разговор про Свару был? - вмешался Трофим, не дождавшись, что Никифор вернется к лекарским делам. - Почему нельзя было сразу жилы эти ему шить, как очнулся и почувствовал, что рукой двинуть не может?

- Начну с самого начала, - огладил свою бороду Николай, стараясь собраться с мыслями. - Во-первых, опыта у Вячеслава маловато, не разглядел он при обработке раны, что сухожилие перерезано, больше озабочен был, чтобы Свара кровью не истек. А уж когда очнулся он, резать было нельзя, потому что мог получиться болевой шок... Умер бы он!

- От боли?

- Да, сердце может не выдержать, если человека часами резать. Если бы ты опий не привез, то и сейчас бы Вячеслав не взялся Свару заново вскрывать.

- С трудом я те лепешки нашел в Суздале. Торговец один иноземный продавал бабам, чтобы дети их не плакали.

- Ага, наркоманов с детства воспитывают...

- Про что ты?

- Да нет, продолжай...

- Да я уж и закончил. Кабы знал, сколько стоит зелье это, нипочем бы не стал соглашаться привезти его по просьбе Вячеслава.

- Могли бы и местным средством обойтись, не все же посконные рубахи шить из него. Ну да ладно, это дело Славы - про что говорить, а про что и умолчать... - еле слышно пробурчал Николай, а на просьбы говорить громче лишь вздохнул и ответил. - Прости, воевода, разворчался я что-то сегодня, старею, что ли. В любом случае ткани у него в ране, то есть кожу и мясо размозжило топором, и надо было выждать, чтобы все немного зажило. А теперь в сон его лепешками твоими Слава вогнал, и сшивать сухожилия шелковыми нитями будет. Что уж получится - бог его знает, но нитки эти вроде рассасываются в теле через год, да и Свара на все готов был, лишь бы руку вернуть...

Послышались торопливые шаги, отдающиеся гулким эхом от длинного наклонного помоста и в низенькую дверь, согнувшись, зашел Вячеслав, молча прошел к братине с хмельным медом и шумно сделал несколько глотков.

- Допивай уж, для тебя всю припасли... - кивнул головой воевода. - Николай говорил, что у тебя после шитья руки завсегда дрожат. Все обошлось?

- Вроде да. А если пить много, так и во время шитья дрожать будут, - ответил лекарь и, отставив посудину, устало опустился на лавку, прислонившись спиной к стене. - Рассказывайте, о чем договорились? И как ваше путешествие прошло, если коротко? Я, наверное, один о нем не слышал ничего за делами своими...

- Что тут говорить, - махнул рукой воевода. - У вас эти самые дела не в пример нам прошли. И расторговались неплохо и оружием побряцать успели. Стоило ли уезжать?

- Говорил же я, Трофим, что моя это оплошность, - донесся из угла голос Петра. - Раз виноват, то наказывай, как пожелаешь.

- Твоя, моя... наша! И хватит виниться, лучше думай, как летом гостей торговых встречать и дружинных новых готовить! Ладно, Вячеслав, опишу я тебе слегка поход наш прошлый, потому как тебе со мной отправиться предлагаю в новый...

- Куда это?

- Давай по порядку и не перебивай воеводу своего, - устало глянул на лекаря Трофим, с сожалением понимая, что на новых членов общины надо было рявкать еще три месяца назад, а теперь уже несколько поздно и лишь ехидным замечанием иной раз можно добиться, чтобы они вовремя замолчали. - Если коротко, то без помощи Василия Григорьевича, сотника суздальского, нас бы по миру пустили. Он и с купчишками свел, которые часть товара по сходной цене скупили, и к тысяцкому подход показал, дабы столковались мы с ним по мерянам. А пока по людишкам рядились, Лаймыр за три дня остатки товара на торгу распродал. Цену мы установили чуть ли не на треть меньше вашей, так что иной работник, скопивший с весны более полугривны, в хозяйство свое мог котелок добавить. Однако на выкуп мы изрядно потратились, по гривне кун нам каждый из тех мерян обошелся, так что сотня из прибыли сразу долой. В копилку нашу разве что соизволение ростовского тысяцкого и дальше с нами дело иметь... Мытного немало отдали, хотя Василий Григорьевич и толковал, что это по-божески. Всех пошлин на четверть от стоимости товара набралось.

- Товар с двух плавок забрали? Э... извини, что прервал, Трофим Игнатьич, - все-таки выдал Николай, уловив недовольный взгляд воеводы.

- Тебе лучше знать, одних котлов четыре сотни было. Поработали вы изрядно! Если ты про доход, то за вычетом мыта, выкупа и... прочих расходов получили мы шесть сотен гривен кун и еще два десятка к ним. Не считая выручки от мягкой рухляди, которая одной частью в общину Переяславки пошла, а другой отякам на раздачу. Сколько с полей наших вышло кадей ржи, Никифор?

- Э... Всего у нас восемь сотен работников в двух весях набирается. С бабами. По полкади на душу собрали. И это если с малыми детишками считать, а без них еще больше. Да ты еще привез столько, что иным гребцам ноги поставить было некуда, мало что за борт все не вываливалось. Как только не потопли по пути сюда?

- Не потопли же, а ненастье один раз переждали. Веса в том хлебе всего ничего, а вот места занимает... Не дело его на боевых лодьях таскать, что-то другое измысливать надо. Так вот, на пять сотен гривен мы шесть сотен кадей ржи купили. По десять кун коробь вышла. Хватит нам?

- И по кади на душу хватило бы, а так с излишком останемся. А уж остаток гривен...

- Ты не части, Никифор, - прервал излияния старосты воевода. - Где он, тот остаток... Вы, Петр, сколь выручили?

- Четыре с половиной сотни гривен кун. Серебром расплатились купцы, хотя и должны нам около сотни остались.

- Серебром? Хорошо живут они в своем Новгороде. Тогда вот что... Посчитайте кто сколько пробыл на работах общинных и рассчитайтесь. Делите триста кадей ржи, сотню гривен и всю утварь, что осталась. Сотню кадей и посуду по надобности за теми отяками закрепите, что на особицу еще живут...

- Много им хлеба будет, - протестующее вскрикнул староста. - Они посудой уже много похватали за уголь свой.

- Так рассчитайтесь с ними из названного мной до конца, а сколь зерна останется - с мерянами поделитесь, обещались мы им, что прокормим эту зиму. Устроились они уже?

- Достраивают дома недоделанные в Сосновке, они же следом за тобой прибыли, а ты с неделю всего здесь, - задумчиво кивнул головой староста, производя в уме какие-то свои подсчеты. - Потесниться пришлось, но ничего, гораздо хуже жили. Эх, а их две сотни душ я и не посчитал еще!

- Ну, так посчитай... и поспрошай что им еще надобно. А то, что останется после от двух сотен кадей, в запас убери. Слышишь, Никифор? Мало ли как дело повернется... Да! И работникам, что я привез, тоже выдели зерна по надобности, - Трофим на мгновение задумался и мрачно выдохнул. - Так и не останется ничего...

- Знамо дело, если выделять всем подряд! Это ты про холопов суздальских речь вел? На них остаток монет истратил?

- Никифор!

- Э... да ить, я что? Просто спросить хотел одну закавыку. Они же в Болотном селятся, в школе, только... Ты же их с семьями выкупил, а на земле селить пока запретил. Кем они будут у нас?

- Мастеровые они людишки, ими и числиться будут. Два кузнеца среди них есть с подмастерьями, остальные плотники да гончары, - воевода посмотрел в сторону Николая. - Как устроятся, забирай все полтора десятка семей со всеми потрохами к себе. Считай, это тебе подарок за то, что для нас сделал. А то ты жаловался все, что людей у тебя не хватает.

- Это что же, - с придыханием спросил Никифор, озадаченно переглядываясь с растерянным новоявленным хозяином. - Ныне один он всеми холопами владеть будет? Один на все веси наши?

- Да угомонись ты, старый пень, так и знал, что не поймешь! Никаких холопов, так всем и скажи! Были они всю жизнь вольными людишками, только потом по дурости своей в закупы подались, а следом и в холопов обельных превратились. Составишь с ними ряд на десять лет как положено, пусть выплачивают понемногу все, что на них потрачено было. И еще условие поставишь мое - никуда отсель не переселяться до того срока и не болтать о работе попусту, вот и все. Не захотят - скатертью дорога...

- Фу-х, - облегченно выдохнул староста, немного успокоившись. - А нам показалось, что передумал ты насчет холопства. А уж как они изумятся... Вольную дали, кровом над головой обеспечили, хлебом завалили по самую...

- Все, Никифор, потом языком болтать будешь. Эту твою нужду мы вроде поправили, Николай. Есть ли у тебя какая другая надобность?

- Да вроде нет, - задумался тот, стараясь свыкнуться с мыслью, что испытывать недостаток в людях он некоторое время не будет. - Проблемы есть, как не быть, а надобность...

- Что не задается у тебя?

- Сам пока не понимаю. На тот случай, если случится что со мной, объясню немного...

- Ты поперед своей смерти ее приход не загадывай, - цыкнул на кузнеца воевода. - Она сама знает, когда придти.

- А мне мнилось, что она рисковых любит...

- Так то рисковых. Мы под мечом каждый день ходим и ее дразним, оттого она нас и запоминает.

- А у меня дело не легче. Я уж не говорю, что я в эту домну не раз срывался и на веревке повисал - это все моя торопливость меня подводила. А вот неровен час, авария какая-нибудь случится, тогда жидким металлом так обварит, что не спасет меня ни Вячеслав, ни сам господь бог. Я иногда подхожу к домне, да прислушиваюсь, как она дышит и стонет... перекладывать ее пора. А как я пару седмиц назад конвертер запускал...

- Кислородный, что ли? - недоуменно уставился на него Вячеслав.

- Да нет, - хмыкнул Николай. - Откуда у меня кислород? Хотя... принцип тот же. А ты никак новостей насмотрелся в свое время?

- Ну да, трудовые будни пятилеток. Так что с конвертером? С ним основная морока?

- Ага. Представьте себе небольшой такой куб... почти куб, - начал водить руками Николай, обрисовывая в воздухе размеры своей новой игрушки. - Само собой футеровка из доломита и вся мощность с водяного колеса подается на мехи, которые воздух в сопла на дне конвертера качают. Решил я для пробы слить чугун в него прямо из домницы, переключил меха, выбил пробку... Кстати, плохонький чугун тот был, из отяцкой руды. Так вот, заработало все! В первые минуты аж искры полетели вместе с брызгами металла, всю бороду мне спалило, насилу отскочил. Слил шлак, сыпанул извести, а вскоре уж и основной процесс пошел, пламя над горловиной встало. Как углерод выгорел весь... ну, уголь в металле, тогда уже бурый дым столбом повалил. Через пару минут сыпанул я туда угольной пыли для раскисления, да помешал быстренько длинной кочергой.

- Так вроде все получилось, так?

- Ага, разлил сталь в чушки и Любиму отдал. Потом из того металла Петр купцам новгородским всякие скобяные изделия показывал. Вроде понравилось им, а?

- Не то слово, - донеслось из угла, где пристроился Петр. - Аж засветились все, когда я им пообещал к лету сделать столько, сколь они закажут. А ножи разве что на зуб не пробовали, но остались довольны. Особенно цене.

- Ну, сталь там, кстати, не ахти какая была, - расплылся от удовольствия Николай, однако через мгновение взял себя в руки и стал раскладывать по полочкам проблемы. - Сера, наверное, не вся выгорела... Я, поэтому в следующий раз чугун из нашей руды взял, которая гораздо лучше была. Расплавил его в вагранке, слил через летку из копильника расплав и стал ждать искр и пламени... Ну и дождался. Побулькало немного все и застыло к чертовой матери! Весь конвертер тоже пошел к ней же, лишь чугун еще сгодится на переплавку! Вот и гадаю теперь, что делать.

- Так разница только в руде была? - подал голос Вячеслав.

- В ней, родимой... - кивнул кузнец. - И ведь весь чугун из руды нашего болотца на загляденье вышел! На пилораме зубчатый рельс ходит как часы, ни трещинки, ни выбоинки. Я на пробу две чушки расколотить попытался. Из отяцкой руды одна лопнула от усилий моих, а из нашей хоть бы хны... А вот почему он не дуется, никак не пойму!

- Потому что! - хмыкнул Вячеслав. - Неужели не понятно? Или тяжелее тот чугун или вязче. Если дело иной раз не получается, то бестолковым что надо делать? Точно! Прыгать на месте, пока мозги на это самое место не встанут.

- А то я тебя бестолковее... ветеринаришка плюгавый, - оскалился Николай. - Понятно, что в первом фосфора было больше. Только я из плотины все выжал, меха сильнее качать не могут, сопел на дне конвертера прорву наделал и высоту его уменьшил. И ничего!

- Тогда меха меняй, тракторист несчастный, ты же сам говорил про какие-то поршневые воздуходувки!

- Говорил, а что толку? Сейчас вот лежу по ночам и выдумываю их заново! Думаешь, я схемы всего на свете с собой захватил?

- Так и я анатомический атлас в рюкзаке не нес!

- Цыть, мастера! - привычно всех расставил на места воевода. - Аж взопрел, пока вас слушал! Ничего не понятно, но... кидаться дерьмом друг в друга перестаньте! Что смотрите, рот раскрыв? Я не один в Суздаль плавал, а от Ивана вашего дальше кормы не сбежишь. Делом давайте займемся, а проблемы свои ты когда-нибудь решишь, Николай. Только я тебе еще одну работу подкину. Для Ивана надо црены отковать, это не к спеху, по весне ему отправить надобно...

- Это что за диво такое?

- Црены? Хм... Они похожи на огромные сковородки, несколько саженей в ширину достигать могут. Нужен црен, дабы соль из него выпаривать. Ты поспрашивай других, может тебе кто понятнее объяснит, а мне не довелось их глазами видеть... Так, с тобой все. Петр, две сотни гривен с Никифором поделите и спрячьте подальше. Остальное я с собой заберу.

- Так куда ты едешь, воевода? - Петр ощутимо напрягся. - Опять на меня весь оставляешь?

- Угу. Погодь чуть, пока не забыл... - Трофим удобнее устроил локти на столешнице и достал лист бересты, исчерканный извилистыми линиями. Уперев ноготь указательного пальца на одну из загогулин, воевода поднял взгляд на своего старого друга. - Помнишь то место над Ветлугой, о котором мы тебе с Иваном толковали? Там еще одинокая береза на вершине холма стоит... Давай собирай десяток людишек, что за себя постоять могут и отправляй туда на зимовье. Как разведают, что в округе творится, в том числе по рудам всяким, пусть лес заготавливать начинают на изгородь и избы. Полусотню человек там по весне поселим, может быть, даже крепостицу на холме этом поставим.

- А кугуз ветлужский?

- Лаймыр ушел к нему на насаде договариваться сразу по нашему сюда приезду, заодно и по поселениям своим пройдется и предупредит о зимовье. Ведь мы не просто для жилья на землице той встаем, а чтобы домницы в округе строить для поселений черемисских. Захочет, пусть своих воинов в крепостицу сию посылает дабы душа его спокойнее была, так и передал ему... Кстати, от Гондыра вестей не было?

- Нет, - помотал головой Петр. - Он на волоке хотел остановиться, чтобы там подождать судно Якуна, а туда идти седмицы полторы-две. Не волнуйся о нем, на своей шкуре он почувствовал меч новгородский, так что гонор его если и был, так мигом слетел как шелуха эта с семечки... Сделает дело как надо, ввязываться в драку не будет. Так куда ты идешь?

- Куда? Вот какое дело, братцы... Уж более двух десятков лет прошло, как ушли мы с моря Русского из-за усобиц наших. А со смертью Олега Святославича два года назад Тмуторкань и вовсе Царьграду отошла.

- Одно Олешье осталось... - добавил Петр, заложив руки за голову и приготовившись слушать нерадостные новости.

- Вот-вот, но толку с того Олешья, малая капля крови нашей в устье Днепра. Суздальский тысяцкий нам все подробно рассказал, только вот сил у меня нет, чтобы донести вести до вас, дайте с духом собраться...

- Не тяни, Трофим, - подался вперед Петр.

- Ныне... ныне мы земли около Сурожского моря оставили, - безрадостные слова воеводы сразу застряли в вязкой тишине. - Ушли последние поселенцы с Белой Вежи. Пала последняя крепость на Дону, которую еще Святослав нам завоевал и ныне нет у нас пути на восток. Саркел пал под копытами уходящих в Грузинское царство половцев... Да к тому все и шло последние годы.

- Земля незнаемая... - протянул Вячеслав и, чуть помедлив, схватился за братину и сделал внушительный глоток.

- Про что ты, Слава? Слово уж больно знакомое, - встрепенулся Николай.

- Пройдет много лет, и скажут так наши... потомки про эту землю, - продолжил Вячеслав не столько для своего земляка, сколько для остальных.

- Да и ныне незнаемая, - выдохнул Трофим. - Дабы шеломом Дону испить рать в целую тьму снаряжать надобно. Поедешь со мной, Вячеслав? Несколько тысяч беловежцев пришло на земли киевские, и принял их с радостью князь Владимир. Часть по черниговской земле на реке Остер осела, где выходцы от них еще раньше поселение основали. Их купцы по разным городам киевским разошлись, а остальным беловежцам Мономах отдал пустующие городища на реке Воронеж. Добрые мастера среди них есть и воев в достатке, часть из них в свое время из самой Тмуторкани в Саркел переселилась. Все христиане, хотя кровь в каждом течет самая разная... Не раз по молодости мы с Петром в походы туда ходили, может и отыщутся знакомцы наши.

- А я зачем вам нужен? У меня и тут дел невпроворот, - чуть подумав, озадаченно покрутил головой Вячеслав. - Пацан отяцкий, Мошкой его ребята зовут, пластом вторую неделю лежит. Не знаю, куда судьба его выдернет, на тот ли свет или на этот, но... надо мне с ним быть. Тимку в очередной раз подстрелили! Что же вы делаете, а? Он же нас второй раз спас, только на этот раз ему другие ребятишки помогали. В прошлый раз так и вовсе троих буртасцев завалил... может поэтому от них до сих пор никто мстить не явился, а?

- Пошто пеняешь юными отроками, Вячеслав? - мрачно вскинул голову воевода. - Отдариться ему? Предлагал в прошлый раз, так он самострел выпросил. Что еще? Все отдам...

- Ах, вот про что ты подумал, Трофим Игнатьич. Мол, я ему выпрашиваю что-то, раз серебро делили? Хотя, может и выпрашиваю... Одень ты этих отроков в кольчуги, а? Ведь добыли не одну и по росту наверняка подобрать можно что-то? Неужто не жалко пацанов, что под выстрелы лезли в посконных рубахах?

- Понятно. Никак я не привыкну, лекарь, что ты прежде о других заботишься, а уж потом о себе. Будут им доспехи... Слышал, Петр? Хоть с новгородцев побитых отдай, хоть с воев своих сдирай, кто службу плохо несет, но подбери мальцам по росту с небольшим запасом, пусть привыкают к тяжести воинской. Э... про воев наших я шуткую, но в остальном... И пока Сваре неможется, подбери воя, кто станет с детишками заниматься.

- Буртас полоненный есть, Алтыш. - мгновенно ответил Петр, показывая, что уже думал об этой проблеме. - Его Свара сам хотел на новых дружинных поставить, если твое дозволение на это получит.ружинных поставить.ти вести до васивлечение ихда наться повышенный налог. ри раза. ия и т.д.)(денежную и силовую).

- Полоненного? Кхм... Тут сам думай, не было меня довольно долго чтобы вопросы такие наскоком решать. Да и одно дело - дружинники, другое - дети малые... хм... почти отроки. Тут особый человек надобен. Если буртасец сойдет для этого дела, то вольную ему даю и... пусть ряд подпишет. А еще серебра ему посули. Что дальше?

- Два вопроса, воевода... - улыбнулся Вячеслав. - Все никак не узнаю, зачем вам я?

- Ты сам сказывал, что новых людишек всех через тебя пропускать, так?

- Так.

- Вот на месте и отберешь всех по здоровью. Сидели они на торном пути, болезни у них всякие могут быть, так что лучше сюда их не тащить, прав я? Знахарка тебя сумеет заменить?

- Заменит если простые случаи будут... Все так, Трофим Игнатьич, уел ты меня. Два дня дашь? За это время мальчонка или оклемается или...

- Дам, сами еще не изготовились. Что за второй вопрос?

- Э... я все понимаю, Трофим Игнатьич. Двести гривен туда, сотня сюда... Петр распределит, Никифор отдаст. А если Никифор так посчитает, что лишнее серебро у него в мошне появится?

- Что?! - суетливый и невзрачный староста сделал такой рывок через стол в сторону лекаря, что всем осталось лишь отдирать его руки от рубашки Вячеслава.

- Ты в уме ли, лекарь? Если мы своим доверять не будем, то как жить тогда вместе? - привстал воевода из-за стола.

- Я в своем уме и... Никифор, ты прости меня, не хотел я тебя обидеть ничем. Не про тебя речь, а про то, что торговаться вы хорошо умеете, а вот считать нормально не приучен никто. Я ни разу не видел никаких записей. Где что лежит, сколько оно стоит, приход, расход... Меня в свое время налоговая за копейку драла, а у вас гривны туда-сюда летают! И никто не знает точно сколько товара! Из-за проданной пушнины до сих пор клочья по Сосновке летают. Никифор отдал им серебро одним куском, и никому нет дела, как его между собой люди делить будут! В общем, воевода, хоть тебя буду учить, хоть любого на твой выбор, но должен быть человек, умеющий счет товару вести, а также приход и расход казны правильно составлять. Сам я многое не понимаю, но вы все тут вообще раздолбаи... Людей везти собрались, а у самих даже мыслей нет, как налоги с них потом считать. Одним металлом жить хотите? А если он кончится или Николая трамвай переедет, тогда что? Не согласитесь - не поеду!

- То, что серебро одним куском дал, это правильно. Может, надумают его сообща на дело какое полезное пустить. А вот про раздолбаев я уже слышал... от Ивана, - от усмешки воеводы лекарь разве что не отпрыгнул назад. - В общем, так, Вячеслав... За слова твои гнусные я тебя на растерзание своей жены отдам. Слышал, как она торговалась? Вот и я только наслышан, надо бы воочию увидеть, как она тебя за глотку возьмет. Времени у нас на реке Воронеж будет вдосталь, вечера долгие, а Улина у меня баба разумная... Пока всю душу из тебя не вытрясет, спать не ляжешь!

- Эхма... Так только тебе от этого, воевода, худо придется.

- Что так?

- Если Улине со мной учебой заниматься, с кем тебе бока на ночь греть?

- Что?! - грозный вскрик Трофима вынес Вячеслава в сени в одно мгновение, а на пути воеводы стеной встали Никифор и Петр.

- Да сядьте вы, - махнул рукой воевода сразу же после исчезновения лекаря и сел на свое место. - Я уже привык за плавание свое к одному малахольному. Главное тут - рявкнуть погромче, сразу все по углам разбегаются. Да и лекарь нам всем живой нужен, нешто я не понимаю? А они не столько обидеть норовят, сколько язык свой острят. Коли друг дружки рядом нет, так другим достается. Ну ничего, мы этот язык и обрезать под корень можем... Вон, Николай уже ухмыляется, сей миг что-то скажет, а ну подь сюда, кузнец! - Трофим потянул из-за сапога нож и ласково поманил им Николая к себе. - Не махай рукой, будто я шуткую! Ну, что же ты вскинулся из-за стола и поскакал неведомо куда? Никак лекаря успокаивать? Дверью не хлопай! Тьфу... Ну вот, теперь можно и о них побалакать. Все как один вежи не имеют к тем, кто над ними стоит. То ли сами не из последних людей были, то ли все так общаются в землях их потерянных, то ли власть имущие у них так погано себя вели. Однако руки у всех золотые, за то их прощаю и вам велю. Кабы не они... ну да ладно, не петь же им песнь хвалебную, как бы не лопнули от спеси, если невзначай услышат ее. Давай, Петр, доставай тот бочонок, что под лавкой стоит, и наливай в братину, расскажу я вам, как на двух лодьях уходил, а на трех пришел. Или вы подумали, что серебром мы расплачивались за новый парус, дабы зерно домой привезти? Как бы не так, слухайте... Вышли мы в низовья к Лаймыру на ушкуе и двух буртасских лодьях, с последними у нас промашка как раз и вышла. А что было делать? До насадов у плотников руки так и не дошли, они еле на плаву держались...

Глава 5

Едва теплившийся в овражке костер неожиданно полыхнул в ночную темноту снопами ярких искр, сопроводив этот фейерверк глухим треском смолистых поленьев, и на мгновение высветил две неясные тени, пытающиеся ускользнуть от разлетающихся в разные стороны угольков. В конце концов, одна фигура наклонилась в сторону, и на разгоревшийся огонь посыпался песок, после чего едкий дым густым клубком окутал оба силуэта, выдавив из них забористый кашель и заставив часто махать рукавами посконных рубах.

- Ну что же ты, Кежай, сосновых дров набрал, да еще и сырых в придачу, а? - утробный бас говорящего разогнал царящее в низине молчание.

- Сам бы и ходил за ними... - отозвался второй голос с нотками недовольства. - А то воды тебе принеси, в котле нагрей, раков свари.

- Так ты же моими раками собираешься угощаться, так?

- Почему это?

- А кто за ними в речку лазил?

- А я светил...

- Светил он... даже ног своих не замочил, так старался!

- Зато котелок мой! Как бы ты раков иначе сварил, а?

- Как-как? Запек бы. Пусть вкус не такой, зато не слушал бы твоего нытья. Расскажи лучше, как котелок тебе этот достался?

- А то ты давеча, Паксют, не слушал, как я перед мужами честными распинался?

- Да я лишь под самый конец твоего рассказа подошел...

- Да? Ну ладно, слушай... Как водится, сторожил я лодьи купцов булгарских, которые пять дней назад остановились у нас перед тем как по Итилю вверх подниматься. Мыслю, к новгородцам шли с шелком из стран заморских, вот.

- Ага, так они тебе и рассказали куда идут, - Паксют недоверчиво покачал головой. - Да и сторожить нам товар свой не доверит никто! Наше дело порядок на пристани блюсти, сбор побережный принять, да услужить купцам чем-нибудь. В основном - услужить, про мыто им даже не заикайся! Все-таки булгарцы в нашем городке чрезмерную власть забрали. Куда только инязор смотрит?

- Куда-куда? Далече он от этих мест, - махнул рукой Кежай и стал снимать свой котелок с огня. - Да и не станет он с Великим Булгаром распри затевать, не с руки ему с ним за эти места ссориться - на Итиле сила не за нами. А торг наш хоть и невелик, но в казну прибыток ему дает, побережное опять же...

- Да, место у нас самое, что ни на есть торговое, все пути через нас идут. А раздолье какое! Итиль с Окой как разольются по весне, так противоположных берегов иной раз не видно...

- Ну, это ты лишку хватил, да и островки по всей реке натыканы, - возразил Паксют, не отводя глаз от пышущих жаром раков, раскладываемых его собеседником на крышке от берестяного короба. - Так что там дальше случилось у тебя?

- А на чем сказ мой споткнулся? А, на купцах булгарских! Куда им еще идти кроме Новгорода? По Оке ныне не рискнут, суздальцы сильно осерчали на них, могут и товар отнять. А вот вверх по Итилю можно и проскочить, ростовцы всегда своим умом жили и из-за обид разных могут закрыть глаза на повеление своего молодого князя. Ну, так вот... В тот раз Чипаз уже задвинул светило чуток за край земли, так что понемногу сумерки на землю опускаться стали. Сошел я к урезу воды, крошки хлебные бросил в реку, чтобы Ведява за ноги к себе не утащила, зачерпнул полный берестяной туесок и отнес к костру... Сижу, в чапан поплотнее запахнувшись, и жду, когда камни нагреются, дабы взвара клюквенного напиться. Но вдруг чую спиной взгляд чужой, будто мало я Ведяве поднес и она из реки вышла и смотрит на меня укоризненно. Хотел повернуться, но спину как свело всю! Ну, думаю, смертушка ко мне пришла, а сзади песок уже хрустит, швырк-швырк, швырк-швырк...

- На богиню подумал?

- Ага, на ее шаги. Но пересилил себя, оборачиваюсь назад, а там... Чудище на меня из воды выползло! Рог один у него сбоку торчит, а изо рта зубы, как... с палец длиной, если не больше, а тело еще в воде всё. Испугался я так, что чуть в штаны не опорожнился! Да не смейся ты, обошлось же. А вот был бы ты на моем месте...

- Давай дальше, - прикрыл свою улыбку ладонью Паксют. - Мне уже известно, что это за диво было, так что не напугаешь...

- А по первому разу многие чуть не сомлели, а иные оглядываться на реку стали, - самодовольно произнес Кежай и продолжил. - Вот стою я, задрал голову, а от этой морды наша, эрзянская речь доносится... Подумал, что заговорило чудище со мной, на песок уселся, в ушах шум стоит, не пойму ничего. Однако через некоторое время спрыгнул с шеи этого змея на берег ратник и парнишка из эрзян. Последний меня по щекам похлопал и очнулся я... Оказалось, что соплеменник он наш с Оки, с тех мест, что напротив Мурома, а зовут его... забыл как, вот дела. Зато как остальные его кличут, запомнил. Мокшей, забавно да?

- Так из мокшан он может быть?

- Нет, наш он, даже морда круглая. А вот остальные ветлужцы были.

- С Ветлуги? Черемисы?

- И их было чуть, но больше этих... отяков или удмуртов, кто как их зовет. Первый раз увидел, как два этих племени вместе дела делают!

- Так торговые дела кого хочешь вместе сведут. Даже у булгарцев людишки разной крови на судах плавают, - махнул рукой Паксют и опомнился. - Раки-то остыли! Заговорил ты меня совсем!

Некоторое время молчание нарушалось лишь хрустом раздираемых панцирей и смачным высасыванием ароматного мяса. Бережно завернутый в тряпицу кусочек соли был поровну поделен между собеседниками и аккуратно отправлен по крупицам в рот. Наконец, насытившись, собеседники отвалились на наваленный рядом с костром лапник, и снова перешли к неспешному разговору.

- Оказалось, что фефлуф..фы... - Кежай вдосталь наковырялся палочкой в зубах и только потом продолжил. - Остановились они где-то на том берегу, а одна лодья к нам сюда зашла на... эк..кур..цию, вот. Богам своим поклоняться, что ли... Предводитель их говорил, что в иные времена город у них тут стоял, тоже Новгород, но Нижний.

- Издревле мы здесь жили, никто и не упомнит, сколько поселение наше на Дятловых горах стоит. Да и городком оно давно уже стало, дед мне сказывал, что с той поры, как хазарам дань платили. Они крепь и поставили тут, оттого оно и называется Обран ош по имени посадника хазарского.

- Хм... а я слышал что валы отсыпать начали лишь с той поры как булгарские купцы торговлю через нас повели и тут осели. Да и название наше по кому-то из них... В любом случае, путает твой предводитель что-то.

- Не мой, а ветлужцев, Иоанн его звать. Ничего по этому поводу не могу тебе поведать, мог и Мокша переврать что-нибудь. А предводителя как раз не было рядом с нами, да и по-нашему он совсем не разумеет. И вот что сказал еще ветлужский эрзянин! Холопов у них нет, совсем! И закупов тоже не имеется... С теми, кто должен чего-то, община ряд подписывает и он ей платит понемногу...

- Это как это? Я вот пять лет назад у булгарца местного монетами разжился, так до сих пор ему плачу. Оттого и сижу ныне с тобой тут - все-таки дополнительный заработок... А с чего это община на себя мои долги брать будет? Чудишь ты что-то, Кежай.

- Так мне какой прок с этого знания? Ты в долги залез - ты и спрашивай как там да что. А я за что купил, за то и продаю. Спроси, спроси! Тем более, искали они мастеровых людишек, вдруг откупят тебя? А придти ветлужцы обещались через... - эрзянин задумался и что-то мысленно подсчитал, загибая пальцы на руках. - Через два или три дня, если не напутал я ничего. Слушай дальше... Успел их предводитель в городок попасть, не закрыли еще ворота. Сам панок его встретил и в дом пригласил, а там уж Иоанн ему товары свои показал да подарками наделил.

- Откель ты знаешь все, будто сам там был? - недоверчиво покачал головой Паксют. - И с какой стати панок с ними встречаться должен?

- Так мне Мокша после о том поведал, он с нашего языка на ветлужский все речи меж ними перекладывал... А что ты сомневаешься? Про ветлужцев и до этого сплетни от черемисов доходили, а тут оружные на лодье сами пришли, да еще с товарами. Да и с чего это нам голову задирать перед ними? Две сотни воинов в нашем городке, да и тот лишь земляным валом и тыном огорожен, а у них по слухам не меньше. В общем, задержались они, а ночевать расположились там, где лодью на берег вытащили. Я же недалече от них службу нес...

- Ха... Служба! Кабы не долги мои и отработка на булгарца того, я бы и близко не подошел сюда. На прокорм и тот не хватает, иной раз ложишься, а живот от голода сводит. А податься с семьей куда? Поймают и булгарцу тому головой выдадут. А уж от него одна дорога - в невольники...

- Да ты честный чересчур, а тут надо просто вовремя подсуетиться. Я вот ветлужцам раков принес, мясца свежего, меда хмельного, а они мне вишь каким котлом отдарились?

- Кха... ты вот что, Кежай... Помалкивай с этого момента о котле этом, нескладно у тебя выходит, да и слухи уже нехорошие ползут.

- Что за слухи такие? Ну-ка, договаривай...

- А такие слухи, что ты все замыслы булгарских купцов ветлужцам сдал. Крутился там ночью и видел, как те на лодью со змеем заморским таращились, которая раньше под буртасцами ходила. Разумеешь ведь их язык?

- Ну...

- Вот те и ну! Кто, кроме тебя мог их заложить? Замолчал? Ты не хмурься, мне резона никому про тебя говорить нет, тем более про твой котелок от булгарцев разговоры и идут. С ветлужцами-то они помирятся, нешто из-за такой ерунды им мечи друг на друга вострить? А вот тебе стоит поостеречься, предательство они не простят и даже панок тебе заступником не будет. Найдут поутру в воде твое тело, скажут - Ведява утащила или ночью оступился...

- Не накаркай! А что промеж ними случилось потом, а? А то я краем уха слышал, но так и не понял ничего.

- Что случилось? Булгарцы о том с горьким смехом вспоминали. Откуда я знаю? А мне сорока на хвосте притащила!

- Сказывай, не томи.

- Хм, сначала ты скажи, что у тебя выспрашивал этот... Иоанн?

- Да ничего такого, спросил, есть ли острова вверх по течению и где камней потяжелее набрать можно. Да, еще холопы Джафара затемно проезжали, бочку с дерьмом вывозили, так он к ним подошел, шептался через Мокшу о чем-то...

- Это тот немощный купец, что из своих хоромин выйти не может?

- Ага, а потом еще... Нет, уже не упомню, тащилась ли у них за лодьей однодеревка. Но ночью точно крутилась одна около них!

***

Юсуф мысленно потирал ладони, не забывая благодарить Аллаха за столь щедрый дар, идущий к нему в руки.

- Смениться и облачиться в доспехи, - повернулся он к гребцам, по лицам и спинам которых стекал пот от усиленной гребли последних минут, несмотря на то, что попутный ветер гнал судно на приличной скорости. - Скоро из луков достанем неверных, и начнется потеха!

Лодья ветлужцев с мордой дракона на носу, которая и являлась лакомой целью, медленно, но верно снижала свой ход. То ли решила пропустить якобы спешащие по делу суда булгарских купцов, то ли решила встать на стоянку у показавшегося впереди лесистого острова посреди Оки...

- "Не рановато ли отдыхать вздумали? - засомневался Юсуф. - И так все утро в Джуннэ-Кала прохлаждались, да кашу в своих котлах готовили! Котлах, ха! Неплохой товар они в балынские земли везут, панок доволен остался подарками их, хотя покупать ничего не стал. Что ж, нам больше достанется... Только вот где взяли они эту утварь? С буртасов? Сучьи дети эти ветлужцы, как они смогли положить таких воинов? По слухам тех лисьих хвостов целая сотня была, да и сотник Ибраим был далеко не глуп, тот еще волчара. Да, если бы не товар, не стал бы я связываться с этими неверными, но за хороший куш почему бы и не рискнуть? Ветлужцев на лодье всего два с половиной десятка, почти всё их судно утварью забито. У нас же на двух дощаниках рати больше чем у них почти в три раза, какой уж тут риск? Наоборот, вои со свету сживут, если навар с этого дела не поимеют..."

Судно ветлужцев приблизилось к узкому извилистому острову, поросшему лесом и делящему Оку примерно на две равные половины, после чего резко дернулось вперед и влево, оставляя небольшой участок суши посередине реки по правому борту. На лодье будто почуяли, что сзади идут не мирные купцы, а опытные загонщики, из последних сил настигающие жертву. Юсуф оценил расстояние до противника примерно в сотню саженей и скрипнул зубами. Не всякий лучник на такой дистанции с качающейся палубы попадет в цель, но почему бы и нет? Главное - сбить противника с ритма и нанести как можно больше ранений, осыпая его плотным дождем стрел. Да еще у ветлужцев на борту началось нездоровое шевеление, неужели поняли, что по их душу идут? Юсуф обернулся по левому борту и махнул рукой Ильясу, стоящему на носу своей лодьи идущей чуть сзади. Тот тоже вглядывался в убегающий от них парус и кипящие у него по бокам буруны от частых взмахов весел.

После зычных команд купцов на нос каждого судна выскочили лучники и выпустили в сторону ветлужцев дымящиеся стрелы. Тянущиеся за ними шлейфы тут же были подхвачены боковым ветром и размазаны в серой мгле осеннего неба. Однако поправка на снос тут же была учтена и два десятка булгарских лучников запели свою смертоносную песню. Первые щелчки тетив отправили в полет не только каленые стрелы, но и всю накопившуюся за несколько часов преследования раздражительность.

- "Скоро острые жала возьмут первую кровь с новых зарвавшихся соседей, скоро свершится месть за соплеменников... Хм, буртасов уже соплеменниками считаю?"

Юсуф внимательно смотрел на ощетинившиеся лица лучников и ратников на веслах. Кого только не было в его команде кроме серебряных булгар, к которым он причислял и себя. Сувазы, буртасцы, вятичи и даже мерянин, нанятый им в новой крепости Учель, куда тот бежал со своей семьей, спасая свое язычество. Вот этот мерянин и привлек внимание Юсуфа тем, что наложил стрелу на тетиву, но не стал стрелять, а озадаченно смотрел на лодью ветлужцев, не предпринимая никаких действий. Купец тут же бросил взгляд вверх по течению реки, оценивая картину, расстилающуюся перед его глазами. На корме впереди идущей лодьи выстроился ряд высоких щитов, прикрывающих ее от прямых выстрелов, а вот от ударов оперенной смерти, посланной навесом... От борта до борта судно перекрывал плотный ряд сбитых между собой досок, полностью защищающий гребцов. Этот деревянный щит, сооруженный на скорую руку, был густо утыкан стрелами, из-за чего дощаник стал похож на гигантского ежика, пущенного вплавь на детском кораблике с парусом. Том самом кораблике, который малыши обычно вырезают из коры, чтобы по весне запустить в недалекое путешествие по какому-нибудь журчащему ручью. Юсуф даже помотал головой, чтобы разогнать навеянное чем-то воспоминание... Убегающая лодья тем временем повернула свой нос к показавшейся оконечности острова, стремясь зайти за него и избавиться на время от нарастающего ливня стрел.

- Не стрелять! Следить, чтобы с острова никто по нам не ударил! - громовой голос купца прокатился по водной глади. - Грести до сближения! Долго они не протянут, у нас людишек поболее будет! Частые смены гребцов! - Одновременно Юсуф указал мерянину на юркую однодеревку, которая показалась из-за уходящей лодьи и судорожно заметалась, пытаясь уйти с направления движения булгар. Вместо того, чтобы причалить к острову и заползти под кусты, какой-то рыбак пытался спастись, уйдя на стремнину Оки. Подождав несколько мгновений, за которые купеческие суда немного сблизились с шустрой лодочкой, Юсуф чиркнул пальцем по горлу. - Не нужны нам видоки по сему делу.

Мерянин тут же вскинул лук, выпуская в полет стрелу в направлении светлого пятна холщовой рубахи, однако неминуемая гибель рыбака была чудесным образом отсрочена. Поймав стрелу на лопасть весла, тот перегнулся за борт и нырком ушел на глубину. На этот раз озадаченное выражение лица появилось не только у лучника, но и у купца, после чего они несколько секунд обменивались удивленными взглядами. Ну что же, повезло рыбаку, не иначе как чудо ему явил Аллах. Пусть себе живет дальше! Может, всплывет не только из водной толщи реки, но и из мрака своего невежества, проникнется чистым светом новой для него веры, раз такое чудо на него снизошло. Юсуф проводил взглядом проплывающую мимо лодку, огладил бороду привычным жестом омовения и устремил свой взор на лодью ветлужцев. Та, вместо того, чтобы уходить за оконечность острова, чтобы подарить себе несколько мгновений жизни, стала круто разворачиваться бортом к преследователям.

- "Не иначе, как с достоинством решили судьбу свою принять, не надеются уже убежать. Что же, лучше лицом к лицу свою смерть в бою встретить, чем от нее же удар в спину получить, обливаясь холодным потом в попытке спастись. Однако лишиться жизни - это в любом случае не самый лучший вариант среди тех путей, что посылает нам Аллах. Я бы на их месте... Ладно, не время о том рассуждать!"

- Готовься к сшибке! Стрелки, залп по моей команде! Кормчий, впритирку к борту подводи! С двух сторон накинемся разом и покончим с ними! Никто из вас и пальца оцарапать не успеет, как все уже завершится! - за щитами по бортам лодьи стали выстраиваться ратники, морально готовясь к прыжку на соседнее судно.

- "Да, - продолжал рассуждать купец. - Одно дело кинуться в бой на твердой земле, другое - прыгнуть в полном облачении за борт. Не ровен час - промахнешься, тогда никто не спасет, пойдешь ко дну навстречу прелестным гуриям. Только вот встретят ли они утопшего или пройдут мимо, качая своими бедрами в такт услаждающей слух музыке? А, шайтан! Мачта! И еще одна!"

Мысленные восклицания Юсуфа прервал жесткий удар, полученный разогнавшейся лодьей по днищу. Толчок сбил купца с ног и опрокинул на стоящих впереди людей. Те, поверженные вниз резким сотрясением судна и столкновениями со стоящими рядом ратниками, сбивались на носу судна в сплошной бронированный клубок с торчащими из него конечностями и оружием. Лодья перед своей остановкой, дернув вверх носом, почти преодолела препятствие в воде, продравшись по нему вперед с жестким скрежетом несколько метров. Одновременно она приняла своей обшивкой легкие для нее удары катящихся комочков живой плоти и плохо закрепленных бочонков с припасами, взмахнула напоследок лопастями своих рук и вразнобой, с плеском опустила их на воду.

Спустя мгновение нос лодьи стало разворачивать против течения, однако корма ее так и осталась задранной, навевая грустные мысли о бренности всего сущего на земле. В тридцати метрах от места происшествия, почти повторив судьбу своей напарницы, круто вздыбило свой нос другое судно. Оно словно попыталось взлететь в воздух, но его гигантская туша, не предназначенная для стремительного полета, застыла на полпути в воздухе и теперь медленно опускалась под своей тяжестью в водную стихию. А с боков, огибая покачивающиеся на волнах небольшие куски горбыля, стремительно подбирались хищные силуэты лодей противника. Они выгибали весла в неимоверном усилии, чтобы только успеть к месту столкновения пока не прошла вызванная им сумятица.

Юсуф медленно открыл глаза и попытался пошевелиться. Это получилось не сразу, сначала пришлось спихивать с себя чье-то разлегшееся на нем тело, пытающееся даже лягаться, однако грозный окрик купца свое дело сделал и мешающий движению живой груз шустро отпрянул в сторону. Вместо небольшого кусочка серого мглистого неба перед глазами встал мерянин, почти в полном одиночестве стоящий на ногах на одной из скамеек для гребцов и теребящий лук со сломанным предплечьем и порванной тетивой. Неожиданно его глаза расширились, и он уставился за борт с каким-то налетом обреченности, словно пытаясь своим взглядом остановить надвигающуюся беду. Наконец, бросив лук, мерянин на что-то решился и быстрым движением потащил из ножен клинок, больше похожий на длинный нож, чем меч.

- "О, Аллах! Вражеские лодьи!" - вернулись в голову купца мысли, выбитые перед этим одним хорошим ударом о деревянный брус обшивки. Юсуф вскинулся одним привычным движением к борту судна, но успел заметить только злобную гримасу однорогого чудовища и треск ломающихся весел и выбитых из борта уключин, после чего новый удар поверг его на палубный настил, а сверху упал выбитый из креплений щит, прежде установленный на носу его лодьи.

- А ну, не балуй! - разнесся громкий голос над водной гладью. Казалось, он исходил прямо из пасти однорогого змея. Одновременно со словами два раза щелкнула тетива, и раздались негромкие крики боли. - Прочь руки от оружия! А то тупые беличьи стрелы на каленые сменим, а от этого ваша шкурка попортится! Ишей, повтори для непонятливых! - Юсуф, уловив смысл предложения, сразу стал прокручивать в голове возможные варианты развития событий, пытаясь найти выход из совершенно безнадежной ситуации. Взять в руки меч и умереть в бою ему мешала глупая надежда на удачный исход и то обстоятельство, что враг не прыгает к ним и не пытается всех резать, пользуясь всеобщим замешательством. Тем временем раздались несколько фраз на булгарском и буртасском языках, призывавших сложить оружие и обещавших жизнь и даже свободу. Непонятливые все же нашлись - кто-то рядом потянул меч из ножен и резко вскочил на ноги, однако просвистевшая стрела сразу же расставила все по местам, а рядом с Юсуфом упал на колени ратник, держась за пробитое стрелой окольчуженное предплечье и разбрызгивая кровь в разные стороны. Только эта теплая жидкость, вытертая с лица, вывела купца из оцепенения и заставила действовать.

- Что обещаешь, если сопротивляться не будем? - слегка коверкая язык от долгого отсутствия навыка, вскричал он, отбрасывая упавший поломанный щит и вставая на ноги. Сделав успокаивающий жест своим воинам, уже частично оклемавшихся за выставленными щитами и готовившихся продать свои жизни подороже, но не обнажающих еще мечи, Юсуф бросил взгляд на говорящего. С соседнего ушкуя на него смотрел, слегка опустив щит и наморщив лоб, худощавый ульчиец с сединой в бороде, в глаза бросился даже небольшой шрам на одной из его бровей. Рядом с ним цепко облепили возвышенности в глубине судна около полутора десятка лучников, готовых спустить стрелы по одному только жесту своего командира. Чуть ниже и ближе к борту лодьи, под железными навершиями шлемов и щелями полумасок, закрывающих лица, виднелись края щитов, готовых подняться сразу после слитного выстрела уже начинающих нервничать стрелков. Сумрачно оценив свои шансы, Юсуф не стал дальше тянуть и сразу попытался выяснить, что у противника на уме. - Про жизнь и свободу я уже понял, а товар?

- Сразу видно купца по тому, как торговаться начал! - оскалился ульчиец. -Другой бы про брони и оружие заикнулся, а ты... Виру с вас возьмем, не без того, но отпустим вас с товаром и оружием! Дело у меня к тебе, поэтому я такой добрый! Но про это мы позже с тобой потолкуем и в другом месте. Там и вину свою сторговать можешь попробовать, а пока товарища своего образумь! Потопнет ведь! - Юсуф бросил взгляд на судно своего напарника в то время, пока вой продолжал вещать дальше. - Видать он днище пробил, да и мачта треснула - вон как парус повело... Однако все еще пытается отстреливаться, даже бочонок с джирской данью, брошенный с ушкуя полминуты назад его не образумил! Так что уговаривай теперь ты! Лодью свою мы туда не пошлем, осадка у нас поглубже вашего будет, так что еще больше чем вы можем поцарапаться. А застать соседа твоего как тебя врасплох одним плоскодонным ушкуем не получилось, как видишь... просто не успели. Ну, так что? Оставляем его тонуть? Под стрелами они такую пробоину не заделают, да еще и по колено в дерьме... Ха, не веришь, что обгадились они? Я тоже не верю до конца, однако ты потом можешь все подробно э... унюхать. Решай быстро! Как сложишь оружие, так их сразу к острову проводят! Со всем почтением, даже помогут выбраться, если тонуть будут... Ну?

Юсуф склонил набок голову, прищуриваясь и оценивая слова ульчийца.

- "Лодья Ильяса уже склонилась на один из бортов и слегка осела на нос. В бронях под обстрелом они только потонуть с честью могут, а засевшее судно... его еще можно спасти. Может врагу тоже дорог э... уже фактически его товар? Нет, не в этом дело... Да ну его, товар этот, про жизни думать надо! Если не сдаемся, то Ильясу почти сразу конец, а нам через мгновение-другое, хоть и продадим мы им нашу погибель не по дешевке. А если сдаемся, то сначала нас вырежут безоружных, а потом будут спокойно смотреть, как соседи наши топнут. И так и так - плохо. Это если подразумевать, что нас обманут. А чтобы этого не случилось..."

- Прими мое решение, ульчиец! - упрямо нагнул голову купец. - Как высадятся товарищи наши на остров, так мы сразу сложим оружие. Не хочешь на такое соглашаться - сразу стреляй!

- Вот ты какой, северный олень... Спасти товарищей хочешь? Добре, мне это нравится! Но согласен я на твой расклад только при одном условии. Безоружный переходишь ко мне на лодью, я тебя связываю, а если хоть один волос упадет с моих воинов по вине твоих людей или людей твоего товарища - лично перережу тебе горло. Как тебе это? Согласен? Тогда кричи своему напарнику обо всем этом громче, а потом прыгай сюда!

***

- Мыслишь, что посмеялся надо мной, ульчиец, и этим все кончится? - Ишей, пряча ухмылку, старательно переводил слова разгорячившегося Ильяса. - Да за такие дела тебя выпотрошить мало... Надо еще заставить бегать, придерживая свои волочащиеся кишки, вокруг этого костра! И так до самого конца твоей никчемной и, надеюсь, очень короткой жизни!

- Это ты про тот маленький бочонок с дерьмом, булгарец? - у Ивана в отличие от Ишея скрыть обуревающие его чувства получилось лучше и в глубине его глаз плескалось лишь скучающее равнодушие, несмотря на сверкающие бешенством взгляды Ильяса. - Который я назвал джирской данью? Сделать такое явно не в твоих интересах... Ах, да, вы не знаете этого слова. Говорю, позор на себя навлечь хочешь? Ты подумай, если сам над собой не посмеешься, то через пару месяцев над тобой будут потешаться по всей Волге. Так что советую тебе, Ильяс, самому рассказать во всеуслышанье обо всем при первой же возможности. Пусть знают, что тебя эта история забавляет... Ну и приври чуть для красного словца. К примеру, рассказывай, будто мы сами этот бочонок наполнили от страха, удирая от вас на полном ходу!

- Да зачем ты вообще придумал кинуть его, а? Почему на смех всех стараешься поднять? Не лучше ли все дело решить мечами, прямо тут? - вопросы стали сыпаться из Ильяса один за другим, однако вид его говорил, что о словах презренного ульчийца он все-таки серьезно задумался.

- Это ты вовремя, нет бы на тонущей лодье насчет мечей предложил, а теперь... Теперь ты слово дал, что не поднимешь на нас свое оружие в ближайший месяц. Да и зачем тебе рисковать своими воинами? У Юсуфа людишки все разоружены и нас теперь уже в два раза больше. Да успокойся ты! И так уже в нашу сторону вои твои подозрительно поглядывают от костров. Думают, раз раскричались, то ратиться начнем вскоре... А зачем бочонок кинул? Нет, не для смеха, и не для унижения кого-либо, скорее для эффективности, - перевел Иван взгляд на Юсуфа, предваряя его вопрос. - Опять не знаете такого слова? Вот, скажи, Ильяс, чем занимались твои воины, когда бочонок рассыпался, и его содержимое растеклось по воде, которая стала поступать из пробитого днища? Правильно, - полусотник не стал дожидаться ответного перевода Ишея. - Они все вскочили на лавки и храбро отстреливались от своего врага, то бишь от нас. А в это время вода продолжала хлестать, так? Однако воины твои предпочитали рисковать своими шкурами, чем лезть в воду заделывать пробоину, правильно? Ну да, это происходило пока ты на них не прикрикнул, но сколько времени между тем прошло, а? Вот это и называется эффективностью с нашей стороны, - заметив, что Ильяс впал уже в глубокую задумчивость, Иван решил немного выправить ситуацию с ухмылками, неодобрительно поглядев на прикрывающего рукой усы воеводу. - Только ты, купец, не пытайся повторить сей подвиг по бросанию бочонков на дальнее расстояние, у нас это случайно получилось...

- Кхм... да, - подтвердил Трофим, решив таким образом сгладить свою вину за неподобающее поведение. - Прошлись мы с одной стороны по брошенным веслам вашим, дабы не смогли вы далеко уйди, если из речной засеки все-таки освободитесь. А уж на близком расстоянии из-за щитов сам Бог ве... ну, само собой получилось бросить.

- К делу перейдем или как? - устало вопросил Юсуф, молча слушавший никчемную перепалку уже с четверть часа. Подняв взгляд на воеводу недавнего противника, он решил напрямую выяснить наболевшее. - Какую виру от нас потребуете? Вины на нас нет, мы свой долг исполняли, однако... однако сила на вашей стороне и слово вам мое дано.

- Это к полусотнику моему все вопросы, поскольку он все это шутовство и затеял, - устранился от ответа Трофим, оставляя купца в недоумении. - Я бы положил вас всех за нападение и не придумывал разные чудачества. Но раз его замысел без ущерба нам обошелся, то пусть развлекается с вами дальше.

Юсуф молча перевел вопросительный взгляд на вставшего и отошедшего от огня Ивана. Костры запалили на острове днем для того, чтобы перевязать булгарцев. Купцы попытались от помощи отказаться и хотели было дать указание наскоро перевязать раненых, из которых к тому времени уже извлекли стрелы, но ветлужский воевода сослался на свой богатый опыт по лечению и чудодейственные средства, будто бы данные ему лекарем в дорогу.

Заварив в походных котлах цветки ромашки для очищения ран, ветлужцы слегка погасили кипящие эмоции, особенно после того, как собственноручно стали промывать и перевязывать раны своих противников чистыми тряпицами. А пока булгарцы кидали заинтересованные взгляды на гладкие бока котелков, их недавние недруги даже успели заварить в них успокаивающий сбор трав, собранный в дорогу Вячеславом, не трубя, конечно, о его свойствах во все стороны. После того, как купцы и ветлужские воеводы сообща пригубили напиток и удалились, а остаток горячей жидкости нашел себе приют в желудках рассевшихся около костров булгарских воев, эмоции утихли уже совсем, и кто-то на ломаном языке даже пытался задавать какие-то вопросы спокойно расхаживающим по лагерю противника воинам с Ветлуги.

Нет, братания не было, люди всего лишь час назад противостояли друг другу. Более того, ситуацию контролировали ветлужцы, засевшие большей частью с луками в лодьях и лишь изредка посменно ходившие размяться на остров. Однако и наставленного оружия не было, как не было провоцирующих выкриков и ссор. Обе стороны получили четкие приказы не задирать друг друга и расположились лагерями по соседству, чтобы контролировать недавнего врага было легче. А начальство уединилось около костерка на небольшом мысе. При этом у всех на глазах и достаточно недалеко, поэтому спуску не даст, если кто-то решит устроить замятню, так что лучше уж совсем не баловать.

Поскольку вызволение из речной засеки прошло успешно, а ветлужцы даже помогали булгарским воям выбираться из начавшей тонуть лодьи Ильяса, то первые наслаждались своей бескровной победой, а последние не слишком огорчались из-за небольших потерь. Что же до остального, то... начальству виднее. Если договорятся - хорошо, если нет, то никогда не поздно схватить лежащий рядом щит и встать рядом с товарищем. А пока можно отдохнуть. Нет, не расслабляться, а просто походить около уреза воды и осмотреть массивные сооружения, подтащенные ветлужцами к берегу. В самом деле, не бросать же веревки и доски в воде, а на мелководье их распутать гораздо легче.

Засек, судя по выводам булгарцев, было две, что позволило охватить достаточно большее пространство на реке. Каждая состояла из четырех длинных двадцатиметровых бревен с торчащими острыми сучьями, на что ушли высокие строевые сосны, росшие по высокому берегу Оки. Они были связаны между собой и заякорены выше по течению. Кроме того, по сторонам у каждой сосны висело по внушительному валуну, а у некоторых с боков виднелись концы многочисленных веревок. Как рассудили булгарцы, для приведения в действие данного сооружения достаточно было перерезать у бревен, расположенных выше по течению, хотя бы один груз. Тогда этот край начнет всплывать, а идущая на скорости лодья взбирается по получившемуся настилу, как по горке, на верхушке которой она тормозится, а иной раз и натыкается на острые сучья.

Да, мудрено, но это не мелкая речка, а великая Ака-Идель. Это на каком-нибудь из ее небольших притоков можно воткнуть в дно заостренные бревна с распорками и делу конец, а тут надо все тщательно вымерять. Допустим, прошла своя лодья, перерезали груз. Насколько и за какое время всплывет бревно? Не утянет ли его течение вновь на глубину? Воткнется ли лодья со всего размаха в засеку или все-таки взберется по проложенному ряду бревен? Ох, муторно все это... Однако, судя по всему, действует.

- Для начала мену совершить хочу, - наконец вернулся Иван к костру с охапкой громыхающих посудин. - За лодью вашу обгаж... запачканную хочу добрым товаром вам отдариться. Вот этот товар с лихвой перекрывает ее нынешнюю стоимость.

- Хмм... Почему мы должны лодью свою менять на утварь сию? - озадаченно поглядел Юсуф на предлагающего обмен полусотника.

- А куда вам деваться? Во-первых, как виру мы и так можем ее потребовать...

- Так мы вам и отдадим... - перевел бурчание Ильяса ухмыляющийся Ишей, донельзя довольный происходящим действием.

- Ты лучше нашего кормчего поблагодари, купец! - укоризненно покачал головой ветлужский воевода в сторону ворчащего. - Если бы не просьбы его, то не знаю, как уж дело сие повернулось бы. Это он ведь уговорил полусотника моего малой кровью все решить. Пяток раненых у вас и только... да мы и не стреляли почти.

- Лучше не возражай, Ильяс, - добавил Иван. - Если надо, то силой отберем, хотя... Если будешь сильно отказываться, пусть так и будет. Тогда оставим себе оружие, что Юсуфовы молодцы к нам на судно побросали. И делу конец - на него десяток таких лодей купить можно!

- Э... Согласны мы на мену, а меж собой потом разберемся, - тут же встрял Юсуф и добавил по-булгарски. - Не так ли, Ильяс?

Уловив от того нерешительный кивок, Иван удовлетворенно добавил:

- А во-вторых, подумайте, как вы на такой лодье плавать потом будете, а? Вы ее, конечно, уже почти отчистили... даже запах выветрится вскоре. А вот как называть ее потом по всей Волге будут, а? "Дерьмом неверных" в лучшем случае, так? Вот то-то и оно... Лучше погляди на товар наш, Юсуф!

- Первый раз этакое вижу... - удивленно завертел котелок в руках купец, ловя начищенным днищем отблески костра. - Кто делал сию вещь? Как будто не ковали ее, а единым целым она на свет рождалась.

- Гхм... Из заморских стран эта утварь. Купцы наши ходили через Студеное море...

- Не ври дальше, ульчиец, - махнул рукой Юсуф. - Если бы вы пересекали Ак дингез, то молва о вас достигла бы наших ушей скорее, чем ты думаешь. Кроме того, в Садум или Альман гораздо опаснее плавать, чем ты даже можешь себе представить. И не только оттого, что путь туда и обратно занимает два года, но и потому, что садумцы или галиджийцы никогда не пропустят вас через артанский или чулманский путь.

- А почему ты уверен, что мы не воспользовались другим путем? - осторожно начал Иван, опасаясь попасть впросак.

- С вашей реки, Батлика, попасть можно только на артанский путь или верховья Кара-Идели, ульчиец... Это ни для кого не секрет, разве что для такого сухопутного существа, как ты. Как не секрет и все то, про что я говорил. К тому же, даже если твой путь и существует, то мне не нужны твои тайны, за которые можно поплатиться головой. Так что помолчи о том. Меня интересует лишь одно - как много такой утвари, и по какой цене ты можешь предложить мне? Однако для начала все-таки реши окончательно, какую виру ты с меня и Ильяса хочешь взять?

- Виру? Это немного зависит от причин вашего нападения. Ответишь честно, тогда...

- Мне врать ни к чему, ульчиец. Вы для нас словно тати, вне всяких законов Бохмита, потому что твои лодьи принадлежали ранее буртасским купцам, точнее - почтенному Ибраиму, бывшему сотнику курсыбаевцев.

- А то, что эти буртасцы напали на наши поселения, дабы увести в полон и продать на невольничьих рынках наших родичей, нас никак не оправдывает?

- Это всего лишь твои слова, ульчиец...

- А слова почтенного Ишея, который раньше служил у Ибраима, видимо тебе тоже не послужат оправданием? - Иван кивнул в сторону своего кормчего.

- Хм... нет. Я его не знаю, - отрицательно покачал головой Юсуф. - Хочешь сказать, что он теперь твой холоп?

- Пленником раньше был, холопом не был никогда. Ныне он свободный человек, - мотнул головой полусотник, задумавшись. - А десятника Алтыша знал ли ты у Ибраима?

- Немолодой уже? Вечно ворчащий по поводу старых буртасских традиций? - задумался Юсуф и неожиданно закончил. - Нет, не знал.

- Э... не проходил ли тут верблюд? А! Старый, хромой и косил на левый глаз? И навьюченный бурдюками с холодным, молодым вином? Ах, прелесть, что за вино! - подхватил от неожиданности Иван. - Нет, не проходил...

- Я слышал о нем, но не был знаком, - криво улыбнулся шутке полусотника Юсуф.

- Тогда привози в начале лета к нам на Ветлугу того человека, который знает его и доверяет ему. Но уж потом будь добр рассказать своим правителям, каков на самом деле был ваш Ибраим и как он грабил купцов на Волге.

- Что? Татьбу он вел на хорысданском пути? - задумался Юсуф. - Если это так, то случай сей достоин того, чтобы его разбирали на диване... Я заберу у тебя того десятника. Тебе за это выправят прощение, не беспокойся.

- А теперь ты меня послушай, купец, - тихий, шипящий голос полусотника ощутимо понизил температуру общения. - Если он сам захочет, то поедет, куда его глаза глядят. А если не захочет, то никому его отдавать я не собираюсь.

- С чего бы этот полоняник тебе так дорог стал? Или жизнь его не стоит всех ваших?

- Стоит, Юсуф, еще как стоит. Но мы дали ему свое слово. Если он честно отработает на нас год, то затем будет свободен. А словами мы не бросаемся. Если Алтыш захочет после срока своего к вам уйти, то скатертью дорога, а если нет... А к вам он не захочет, ведь казнь его лютая ждет за грехи Ибраима, так?

- Кто знает, - пожал плечами купец. - Законы ислама справедливы, так что если нет на нем вины...

- Ты сам знаешь, что после того, как из него вытрясут правду, от него уже ничего не останется, кроме поломанных костей и порванного мяса, так что... Пусть те, кто отвечает у вас за то, чтобы купцы плавали по торговым путям без опаски, пришлют с тобой своего человека. Я обеспечу ему с десятником разговор с глазу на глаз и вмешиваться не буду. Даже, может быть, разрешу Алтышу покинуть меня пораньше, если будет на то его желание. Все-таки он мой личный пленник.

- Лучше я передам твои слова сардару курсыбая Субашу, - помедлив, ответил Юсуф. - Кто знает, что за силы тут замешаны? А его я как раз знаю, честный воин... Буду у тебя в начале лета. Мнится мне, что к тому времени у десятника буртасского малый его срок в полоне закончится, так? У нас самих пленники лишь после шести лет свободу получают... Ну, так что с вирой нашей будем делать?

- Ну, раз мену мы с тобой провели... Расскажи еще, что ты слышал про отравление половецкого хана Аепы. Если по нраву рассказ нам твой придется, то и спрашивать с вас более ничего не будем.

- Аепой вы его называете. А мы звали ханом кипчаков Айюбаем и народ свой он водил около реки Шир... Не знаешь? Дон, по-вашему. Ты лучше привыкай к нашим именам, ульчиец, все-таки на вашем языке иному и названия нет. Так вот, стал хан этот некоторое время назад прорываться к Сувар-илю, а потом и вовсе перекрыл Бухарскую дорогу через Саксин. Торговля встала. А потом... Если коротко сказывать, то из Руси на булгарскую службу перешел сын нашего бывшего царя Ахада бек Колын Селим. Он еще Балын защищал, когда его сожгли...

- Суздаль защищал? От кого? - недоуменно переспросил ветлужский воевода.

- Да, Суздаль, по-вашему. От Йолыга караджарского... - Купец поправился, видя недоумение собеседников. - Олега, князя черниговского, два десятка лет тому назад. Вон он как раз и заманил Аепу в западню под Буляром, а там уже его уничтожили.

- И все? Не густо, только запутал нас всех. Булгарец от русского князя наш город защищал, надо же такое выдумать, - покачал головой Трофим. - Иван, может оставить нам себе доспехи бронные? Разбрасываешься ты таким богатством...

- Хорошо, слушайте, - сдался Юсуф. - Про Балын сами поспрашивайте, речь не о нем, а о Айюбае. О том вся Булгария говорит ныне, не смолкая. И опять дело касается той же джирской дани, кхм... Колын организовал свадьбу внука нашего нынешнего царя Адама на дочери предводителя кипчакского племени, подчиняющегося Айюбаю. Сумели договориться, что праздник состоится в Биляре, куда пригласили и самого великого хана. Тот на свадьбу взял с собой всего тьму отборных воинов и всех своих сыновей, хотя у него в степи оружных людей ходило в десять раз больше. В сам Булгар хан с собой привел две тысячи, а остальных разместил в окрестностях. Но когда Айюбай подходил к городу и проходил уры... засеки по-вашему, на их защиту вставали вои из племен, особо злых за татьбу кипчаков. Хан попался в ловушку. На свадьбе же всех степняков усердно угощали медовухой. Когда гости захмелели, Айюбаю свои же поднесли кубок с отравой, не подозревая об этом. Хан спокойно выпил за счастье молодых и рухнул кулем на пол. А когда он упал, наши воины набросились на кипчаков с обнаженными мечами и перебили многих. Из всех их воев вырвалась в степь только одна тысяча, и только один сын хана остался жив. Теперь дороги на Саксин, Хорезм, Киев и Дима-Тархан стали свободными.

- Хм... А что же так невесело ты об этом рассказываешь? Подумаешь, гостей перебили, хана отравили... Интересно, кто же дело теперь с вами будет иметь? Без опаски, что вы его потравите? Как, воевода, ты считаешь, - кивнул своему соратнику Иван. - Стоит ныне доверять слову булгарскому?

- Это были враги! - неожиданно вскипел Юсуф. - Они уничтожали наши села и мирных игенчеев. Мы могли так поступить с ними!

- Ага, - кивнул головой в знак согласия полусотник. - Они же варвары, зачем с ними поступать как с цивилизованными народами. Эх, как я выразился! - удовлетворенно хмыкнул Иван, глядя на озадаченного купца, не ожидавшего, что с ним согласятся, хотя и совсем непонятными словами. - Главное в этом деле определить, кто будет варваром...

- Да мы...

- Не надо слов, Юсуф, - поднял вверх кисти рук Иван. - Я не осуждаю и не одобряю ваши поступки. Просто констатирую факты... И не обращайте внимание на незнакомые слова, это я иногда начинаю говорить на родном языке. Скажите лучше, при чем тут джирская дань? Я слышал про нее, но думал, что Ростовское княжество платит ее вам, чтобы вы не нападали на окрестные земли.

- Так ты до сих пор не понял? - удивленно протянул Юсуф. - Именно чтобы не платить нам джирскую дань балынцы и натравили на нас кипчаков. Я тебе могу всю ночь рассказывать, как наши народы жили вместе, как рассорились и как поделили окрестные земли... Но пойми одно - эти места были раньше нашими и за их уступку вы нам дань ту и платите. А если не платите, то либо вы, либо мы умываемся кровью, потому что терпеть нарушение ряда никто не будет.

- То есть тут жили не вы, а ваши данники и за уступку самих земель вы хотите получать прежнюю дань. Так?

- Ты все правильно понял.

- А почему все-таки эти земли перешли к киевским князьям?

- За помощь в разгроме хазар, ульчиец, - чуть помедлил с ответом Юсуф.

- Я не ульчиец, купец, - потерянно кивнул Иван, пытаясь переварить услышанное и бросая взгляды на Трофима. Судя по всему, тот пребывал в таком же недоумении. Наконец, полусотник с собой совладал и повторил. - Я не ульчиец, я ветлужец. И к вашим разборкам мои сородичи не имеют никакого отношения. Ты хорошо заплатил свою виру, Юсуф, мне больше от тебя ничего не надо. Жду тебя в гости, а заодно и за товаром. Как будем отплывать - подойти к Лаймыру, он тебе подробно расскажет что почем. А загрузим столько, сколько тебе надобно будет, много утвари этой у нас... Воевода, ты вроде говорил, что на ночевку нам лучше подальше встать, чтобы не было недоразумений меж нами больше? Нашу новую лодью уже, наверное, кое-как залатали, так?

- Так, - подвел итоги беседы Трофим, поднимаясь от почти погасшего костра, чуть ранее согревавшего всех собравшихся на оконечности острова от осеннего стылого ветра. - Бери двух воев, Юсуф, пойдем выгружать твое оружие, а заодно и насчет товара с Лаймыром поговорим... Эх, надо же! Булгарец город наш защищал против князя Олега Святославича!

- Ну, не совсем защищал... и не только от него. С Йолыгом был сын нашего царя Адама Шамгун со своей ратью, а еще кипчаки хана Боняка. Они взяли Кисан, ну... Рязань, по-вашему, подошли к Балы... Суздалю, где эмир Колын сдался сыну царя. Потом Йолыг с Шамгуном стали делить город, но никто не хотел его уступать друг другу, поэтому город сожгли. А уж дальше двинулись к Джиру, то есть Ростову. Там опять разругались, потому что Шамгун обещал жителям не разорять город, если они сдадутся без боя, но князь Йо... Олег стал его грабить! Если рассказывать коротко, то эмир Шамгун договорился со Святополком Изяславичем насчет джирской дани, и Йолыга все-таки прогнали. Я же рассказывал, что история народов наших переплетена чудным образом...

- Я, конечно, половину не понял из того, что ты нам сказал, однако... Плевали мы три раза на такую историю, если все так, как ты говорил! - не выдержал ветлужский полусотник, тоже поднявшийся от костра. - То жили соседями, то стали расходиться по разным углам! Князья договориться не могут, а народ страдать должен?! А насчет Олега... Надо же такое учудить: чужие рати привести на наши земли и самому разорять свои же города! Меж собой люди одной крови бьются, сами себя уничтожая, и только для того, чтобы кто-то забрался повыше и пожрал послаще! Переписывать эту историю надо к едреной матери! Вот только как? Каленым железом в свою сторону переиначивать? Нет уж, упаси боже от того, чтобы стило в наших руках на оружие заменить! Везде люди живые - ненароком так рубануть можно, что история потом как Венера Милосская навечно с культями останется...

Глава 6

- Ну что, Иван, лепо раскинулось сие творение рук человеческих, осененное божьей благодатью? - Трофим, распрямив плечи, с умиротворением оглядывал собор Успения, возвышающийся в центре суздальского детинца. - Это хоть и не Киев, где самое малое полтыщи одних церквей и из плинфы многие построены, однако в окрестных землях каменного здания ты более не увидишь. Так что любуйся... Или такая краса в отечестве твоем на каждом шагу стояла?

- Стояла до поры... Да ты глазками на меня так хитро не стреляй, - прищурился Иван, оглядывая построенный по велению Владимира Мономаха большой шестистолпный храм, сложенный из тонкой плинфы. - Узнаешь все в свое время. А не узнаешь, так и не потеряешь ничего, уж поверь мне на слово. Во многих знаниях много печали... Кстати, во все времена было важно что за человек перед тобой, а не откуда он.

- Не скажи, Иван. Как ты говорил давеча? Житие наше определяет, насколько душа в нас светлая, так?

- Бытие определяет... Ну, в общем отчасти верно, но только отчасти.

- Раздумывал я над твоими словами и вот что скажу... Истина это! И даже не сомневайся! Возьми того же степняка: ему воля нужна, простор, потому что для его скота необходимы пастбища несметные. А вот руки на этом просторе ему прикладывать не к чему, сидит целый день в седле и стреляет из своего лука во все, что не по нраву ему. Даже дела домашние везет на себе его баба! И что получается? Получается, что кочевник к труду не приучен, а сладкой жизни хочется! А как этого добиться? Самый легкий путь - поживиться у соседа, который своим трудом живет! Первый раз скот увел, второй раз его самого зарезал, а полоненную семью в невольники продал... Куда дальше свернуть с натоптанной дорожки? Какая уж тут душа? А иудеи? Они же по всему свету разбросаны, да и живут большей частью торговлей. Правда, друг за дружку держатся, но зато других не признают вовсе, лишь собой кичатся. Потому совсем не брезгуют нашими христианскими людишками торговать... А от такой торговли какого цвета душа у них будет, я уж не говорю о ее спасении для нехристей? А те же булгарцы веры Бохмича? Для них мы все неверные, оттого им совсем незазорно полон с наших земель в полуденные страны продать через тех же иудеев. За грех им это не считается, как и то, что в веру свою они иные племена силой примучивают. И лишь наше исповедание спасение дает и к свету ведет души христианские... Как считаешь, не стоит ли и нам церковь каменную построить, а потом отяков наших крестить?

- Все у тебя какие-то плохие выходят... кроме нас, православных, - задумался над ответом Иван. - Единоверцев наших и правда церковь запрещает с Руси продавать, об этом я слышал. А остальных, выходит, можно? Разве мусульмане не так же со своими поступают? И чего ты иудеев всех одной черной краской мажешь? Или ты Христа к ним не причисляешь?

- Чего? - недоуменно наморщил лоб Трофим, пытаясь осмыслить вышесказанное.

- Того! Или у Иисуса из Назарета матери не было? Ладно, не горячись, я тоже православный, как и ты! - Иван примирительно положил руку на плечо Трофима, заметив, что в его глазах начинает разгораться огонек бешенства. - Ты просто пойми, что если мы будем искать соринки в чужих глазах... ну ладно, пусть бревна... то никогда отяков, черемисов и других людей в одно целое не соберем! Важно принять народ таким, какой он есть и в меру своих сил подтолкнуть в нужном направлении! Если это, конечно, вообще возможно... Кроме того, надо учитывать, что в этой гонке не мы одни участвуем, другие тоже будут влиять на эти племена своим примером или даже силой! Кстати, насчет примучивания у булгарцев... Тоже не вижу разницы с нашей верой. Меряне от чего бегут? От крещения насильного. А ты хочешь отяков через это провести!

- Упаси Боже! - Воевода все-таки отвлекся от богохульных, по его мнению, слов Ивана и вернулся на грешную землю. - На красоту такую посмотрят и сами к нашей светлой вере потянутся. А то, что иные бегут... Так то заблудшие души. Да и не все они от крещения скрываются. Тех мерян, что мы на землю осадить хотели, просто похолопили без справедливости!

- Вот и не принуждай никого, чтобы тоже не побежали от нас людишки! А церковь? Конечно, надо возводить, причем самую лучшую в округе! Но только когда рук на это хватать будет, да и священника еще найти надо. Кстати, один вопрос в связи с этим. Подчиняться он кому будет, ростовскому архиерею, как самому близкому в округе, так?

- Думаю, что суздальскому епископу Ефрему, постриженику Печерскому.

- Вот! А через него и князь Юрий Владимирович наших прихожан под себя подгребет, - перешел на еле слышный шепот Иван. - В этом деле только палец протяни, они всю руку себе в пасть засунут. Как бы без епископа в этом деле обойтись, а?

- Эх, связался я с тобой, малахольным! Князей тебе мало, теперь церковь нашу хулить начнешь. При чем тут архиерей? Он в дела мирские не лезет! А без него ни чин на основание храма, ни чины на поставление креста и благословление колокола не совершишь. Я уже не упоминаю про освящение церкви, для того чтобы литургию проводить. К чему тогда храм краше всех ставить, если такой возможности не будет? Да и антиминс освятить не мешало бы. А мощи святых наших где ты для престола возьмешь? Эх, да что с тебя взять, такого... - махнул рукой на своего полусотника воевода и продолжил. - Никак нам не обойтись без архиерея. А все свои страхи надуманные при себе оставь! Они не стоят того, чтобы храма лишаться. Каждый второй язычник, узрев такое великолепие, в лоно нашей церкви придет и поймет, что у нас вера особая, светлая. И к нам самим не с корыстью относиться будет, а с любовью! Ведь Христос заповедовал возлюбить ближнего своего...

- Думаешь, все так легко? Пришел в церковь, благодать на тебя снизошла, и сразу полюбил всех людей скопом? Все по изначальному естеству человеческому любят только себя и плюют на соседа... если он позволяет это делать. А возлюбить плюющего как-то не получается обычно. Да даже меж собой особой приязни у православных нет... Что от заповедей Господних изменилось, к примеру, в Суздале, а? Как сочетается великолепие этого кирпичного храма и его расписные фрески с полуземлянками на посаде всего-то в нескольких сотнях шагах отсюда? Что ж владыки местные свой люд не возлюбят по законам божьим? Не лучше ли было вместо собора людям дома возвести? Хотя бы после того, как булгарцы окрестности города пожгли десять лет назад?

- Ты перед воротами храма хоть не богохульствуй! - заскрипел сквозь зубы воевода, оглядываясь, не услышал ли кто их беседу.

- Во-первых, ты сам затеял этот разговор, а во-вторых, неужели ты еще не знаешь мое мнение по этому поводу? Законы божьи по-своему справедливы... наверное они даже более справедливы, чем прежние. Но претворяют их в нашей обыденной жизни люди, которые иной раз рвутся к своему могуществу, извращая все на своем пути, включая эти самые заповеди. Поэтому среди власть предержащих и слуг церковных встречаются такие типы, которые... не без греха. И в итоге между словами и делом возникает трещина, которая со временем может превратиться в пропасть! А начинается все обычно с таких вот мелочей, как забота о ближних. Вот тебе такой пример: был у нас правитель, Борис Годунов. Не самый плохой, хотя и не любили его подданные. Кто-то из-за того, что он был не царского... хм, не из рода великих князей. А иные из-за лютого голода, который при нем продолжался в течение трех лет. И такое ему в вину ставили...

- Вот уж напасть так напасть... - в глазах Трофима сначала промелькнуло недоверие, но почти сразу же оно сменилось суеверным страхом, от которого он тут же попытался избавиться, осенив себя крестом. - Спаси и сохрани!

- Цены на хлеб возросли в сто раз, хотя его и запрещали продавать выше определенной цены! Тогда этот князь стал раздавать деньги и открыл свои амбары, призывал других делать то же самое, но и это не помогло! И знаешь из-за чего?

- А что тут думать, даже у великого князя закрома не бездонные!

- Тем не менее, у многих бояр и в монастырях лежали запасы зерна. Не знаю, правда ли, но говорили, что их хватило бы всему населению на целых четыре года. Но что те, что другие прятали запасы, надеясь на дальнейшее повышение цен. Представляешь?! В монастырях! Прятали! Зерно! Чтобы продать его потом умирающим людям подороже! Люди ели сено и траву, доходило до людоедства! Не знаю, сколько всего умерло, но страна опустела!

- Я знаю, что такое голод, - содрогнулся Трофим, зябко поведя плечами.

- В моей стране были злодеяния гораздо хуже, уж поверь! Меня поразило именно отношение православной церкви! Во что она в тот момент выродилась?

- Не верю я, чтобы все так поступали, Иван! Не верю, и все тут!

- А я и не говорю про всех, но такое поведение не было чем-то из ряда вон выходящим! Это уже не служение Богу и людям, а... Не знаю, что это, но что-то очень страшное! Поэтому я и сказал, что надо сначала о народе позаботиться, а потом уже храм из плинфы строить! Да и с тем, что в головах у священников происходит, надо что-то делать... Так что давай сначала построим деревянную церковь! Ее ведь можно такой резьбой изукрасить, что не хуже этого собора будет.

- О людях, говоришь, сперва позаботимся?

- И самих их надо приучить, чтобы о ближнем думали в первую очередь. Природу человеческую ведь трудно переделать, люди всегда будут стараться нажиться на чужой беде. И принуждением тут ничего не сделаешь, только силой мысли и своим примером. Нужно "всего лишь" - Иван выделил голосом последние слова, - подсказать им, что сосед вовсе не чужак! А вовремя поданная хорошая идея - это великое дело. Взять те же народы, которые подняли на свое знамя учение Христа или того же Магомета. Именно они ныне правят миром! А ведь идею справедливости, ту же свободу от холопства и равенство среди людей тоже можно поднять перед собой и объявить путеводной звездой, за которой нужно всеми силами стремиться. Только вот с реализацией... Я про то, что так уже было у меня на родине, но достигали мы этих благих целей, проливая реки крови. А потом еще власть предержащие извратили сами идеи. Трудно было им пример подавать и довольствоваться малым, как их предшественники делали. И поэтому не получилось у нас ни-че-го!

- Зато у тебя да дружков твоих мыслей дельных много осталось, не все втуне пропало...

- Вот разве что... И тем не менее ты голову не вешай, не все так плохо, как кажется, Трофим.

- Не плохо, говоришь? Да ты приглядись к своим замыслам! Довольствоваться малым? Кто же согласится на такое?! Мы же не чернецы, чтобы на хлебе и воде сидеть!

- А чем пример Святослава плох? Кто спал в походах под открытым небом, возложив голову на седло, и ел ту же пищу, что и его воины?

- Да, это ты меня уел, Иван. Он даже в одеяниях своих ничем от них не отличался, разве что серьгой золотой...

- То-то же... Так что подумай насчет того, чтобы от местной епархии подальше держаться. Не на пользу нам ее близость выйдет... Ладно, давай церковь еще раз обойдем вокруг, надо запечатлеть ее в памяти на случай постройки своей. Да и когда я еще такую древность своими глазами увижу? Совсем новый храм, говоришь? Ну, ладно... свежий даже лучше, краска со стен еще не облупилась.

Строгий кирпичный собор с его обнаженными, расчлененными плоскими лопатками фасадами, заканчивающимися на востоке тремя алтарными апсидами с полукруглой крышей, выражал одним своим видом спокойную монументальность древности. А широкие полосы красного кирпича и белого раствора, состоящего из извести с примесью кирпичной крошки придавали собору нарядность и даже некую торжественность. Через открывающуюся временами дверь храма в западной четверти, около которой стояли ветлужцы, проглядывал притвор со стоящей внутри купелью и яркие краски фресок на побеленных стенах. Огромный по сравнению с окружающими его срубами собор, весь сияющий изнутри монументальной росписью, производил довольно сильное впечатление как на обитателей затейливых теремов, поставленных на территории детинца, так и на обитателей тесных закопченных полуземлянок на посаде. Это было видно по умиротворенным лицам выходящих из церкви прихожан, на которых явно подействовало благолепие величественного храма.

И все-таки полусотнику импонировало не внутреннее убранство собора, в который они заглянули в ожидании посещения тысяцкого. Он не смог долго любоваться его возвышенной красотой, вдыхая спертый воздух, насыщенный гарью от чадящих свечей и почти сразу выскочил наружу. Взор ему ласкала законченная строгость внешних храмовых форм, больше присущая северу, чем Киеву, мастеровые которого были заняты в свое время на строительстве церкви. Слух его радостно внимал глухому перезвону несовершенных колоколов, доносящихся с самой маковки. От храма веяло чем-то родным и давно забытым.

Однако далеко не все в Суздали разделяли радость и душевный подъем, глядя на крест, венчающий купол церкви. Это было подмечено Иваном еще на посадском торгу, где ветлужский полусотник по совету своего воеводы днем раньше решил проявить религиозное рвение, перекрестившись на виднеющийся оттуда собор, со стороны которого доносился колокольный звон. Торгующий рядом мерянин исподлобья зыркнул на сложенную в двуперстие руку и тут же отвернулся в сторону, всем своим видом показывая, что он не имеет и не хочет иметь к этому никакого отношения. А на дальнейшие попытки выяснить нравится ли ему храм - только молча кивнул и на всякий случай вытащил деревянный крестик из-под нательной рубахи, после чего так же молча продолжил заниматься своими делами, но уже чуть в стороне. И такое немного выбивающееся из колеи поведение никакого удивления у окружающих людей не вызвало.

Что уж говорить о суздальцах и о населяющих окрестности племенах, если даже столица ростовского княжества была поголовно окрещена Исаией менее трех десятков лет тому назад, а предыдущие епископы были либо изгнаны из города, либо погибли от рук язычников... И все-таки, несмотря на все сопротивление, православная церковь распростерла свое влияние на эти земли. А новый собор ей в этом деле всячески помогал, своей красотой роняя семена новой веры в языческие души мерян, и внушая простым людям мысль о могуществе нового бога, величии тех, кто создал подобный храм невиданной прежде красоты. Хорошо это было или плохо? Иван, никогда особо не верующий в Бога, долго не мог разобраться в своих чувствах, однако спустя некоторое время решил для себя придерживаться в вопросах религии определенного нейтралитета. Душа человека должна где-то находить свое отдохновение, главное чтобы ее в это место не загоняли силком. А остальные внушаемые чувства... в конце концов у каждого человека есть свои мозги, пусть сам разбирается в том, что ему на самом деле необходимо в этой жизни. Надо только ему дать возможность выбора. Или хотя бы свободу от неизбежности принятия оного под угрозой занесенного над ним меча.

- Здравы будьте, гости дорогие! - вывел из задумчивости умиротворенно застывших около храма ветлужцев молодой задорный голос. - Не вас ли тысяцкий наш согласился принять по малой вашей просьбице? Гостятой меня кличут, в детинце я службу несу...

- И ты здрав будь. Из отроков ли? - бесцеремонно оборвал его воевода.

- Не, - самодовольно мотнул головой курносый белобрысый юноша. - Из детских я. Георгий Симонович ждет вас. Повезло вам с тем, что он в Суздале ныне...

- Из детских... А может простой мечник, а?

- Ну... Все мы гридни на службе у князя, - обиженно засопел тот.

- И то верно, - поддержал на этот раз юношу воевода. - А почему именно тебя тысяцкий к нам послал? Своих людишек у него нет? Или ты просто под ногами у него путался, а?

- Да нет, меня со двора вои его кликнули, просили за вами сходить, - недоуменно пожал плечами Гостята. - Нешто мне трудно смотаться за пару сотен шагов? Не на службе я днесь...

- Ну, коли так... иди перед нами, показывай дорогу ко двору тысяцкого, - услал вперед молодого воина воевода и наклонился поближе к своему полусотнику, неспешным шагом тронувшись вместе с ним за мечником. - Слышь, Иван, готовься к потехе небольшой. Василия Григорьевича ныне нет в детинце, и нам он дорогу к Георгию Симоновичу своими плечами не прошибет, хоть и договорился обо всем...

- А что? - недоуменно пожал плечами Иван. - Без поместного сотника к тысяцкому не пробиться, что ли?

- Иной раз и не пробиться, - согласно кивнул Трофим. - Он ведь до этого года полновластным хозяином земли ростовской и суздальской был. А вокруг таких людей большая свара иной раз кипит. Так что держи в голове, что почти к князю идешь, да не к черемисскому, а к...

- Да понял, понял...

- Ни хрена ты не понял! - вскипел воевода, применив к полусотнику не раз слышанное от него же выражение. - Слухи, как ты обротал воев суздальских на Ветлуге, прибежали сюда еще седмицу назад. Меня-то со слов моих соратников знают тут, а ты... Раз отрока послали со стороны, то ответа за нас нет, пока мы в терем ногой не ступим. Или мыслишь, что пропустят тебя без проверки? И что тысяцкому до этого дело есть? Тут же дворня с тоски сходит, пытаясь светлые очи князя и старших дружинных намозолить, ты им как...

- Как красная тряпка для быка?

- Не знаю, не размахивал я тряпицей перед ним никогда... Эх, сбил ты меня с толку. Короче, заклинаю тебя именем Господа нашего, не ярись на них и не убей никого, ладно? А то не выпустят нас из города домой...

- Ага! Теперь понял... - дурашливо улыбнулся Иван, огибая вслед за воеводой стоящую около высокого частокола группу облаченных в бронь ратников. - А то я уж подумал, что ты обо мне беспокоишься. Ладно, буду ниже воды, тише травы... - и пояснил, глядя на недоумевающее лицо Трофима, не сразу понявшего, что же сказал его собеседник. - Нырну, говорю, под воду, зароюсь в тину как жаба болотная, и буду булькать со дна, чтобы совсем меня заметно не было.

- А вот этого не надо, а то как к жабе и относиться будут... Не отставай, - успел пробурчать воевода своему полусотнику, протискиваясь вслед за провожатым в низенькую массивную калитку. Иван в это время пытался разминуться с щербатым воином, перегородившим дорогу наклоненным копьем и показывающим что-то на его наконечнике своим собеседникам, лениво привалившимся к тыну. Однако когда отставший ветлужец все-таки обошел препятствие и нагнулся, чтобы протиснуться вовнутрь, калитка перед ним с треском захлопнулась, попав не ожидающему такой подлости полусотнику точно в лоб.

- Ох, вой, бдети на ходу надобно, а не гавранов по сторонам выглядывать, - донеслось со стороны стоящих неподалеку суздальских дружинников, развернувшихся в сторону ветлужца и со смешинками в глазах наблюдающих за тем, как тот вытирает с рассеченного лба выступившую кровь. Щербатый ратник, уже успевший прислонить копье и теперь вертящий в руках небольшую кованную гирьку на цепочке, пояснил высказанное пожелание. - Калитка чуток перекосилась намедни, так и норовит зазевавшихся путников по вые или в лоб приласкать. Бронь бы вздел, вой, глядишь, и защитил бы тебя шелом твой от сего грозного ворога.

- Да вот вежество хотел проявить к тысяцкому вашему, - через силу усмехнулся Иван в сторону суздальцев, попутно косясь одним глазом на забор. - Думал, что в детинце вашем не посмеет тронуть меня ни одна зараза, потому к боярину и в одной рубахе опоясанной не зазорно придти, а тут... тут даже калитка в драку лезет. Эхма! Да у вас она не с той стороны висит, братцы. Первый раз вижу, чтобы дверь, которую защищать надобно, внутрь открывалась, - негромко добавив пару выражений о мастере, который навесил деревянные петли с другой стороны, полусотник шагнул в сторону всё еще закрытой двери и вежливо постучал, пристально вслушиваясь в раздающиеся за ней шорохи.

- Да кого нам тут бояться, ветлужец? - ухмыльнулся щербатый, показывая, что прекрасно знает, кто перед ним стоит. - Последний раз булгарцев со свистом выпроводили из земель наших...

- Кого бояться, говоришь? - переспросил тот, чуть отступив назад. - Да обидевшихся на вашу дверь гостей, - с этими словами полусотник фигуристо присвистнул и с размаха саданул ногой в дверь, которая в ответ на удар почему-то не распахнулась настежь, а почти тут же вернулась на место, сопровождая свое возвратное движение грохотом железа, обрушившегося на деревянные доски, которыми был выстлан двор тысяцкого. - И вам не хворать, братцы! - в очередной раз нагнулся Иван и уже без помех проскользнул внутрь.

***

- При князе нашем крепостица лишь крепнет, а уж о воях своих он заботится неустанно! - оптимистично подвел итог импровизированной экскурсии Гостята, провожая ветлужцев за Ильинские ворота, ведущие в посад, и тут же нескладно поинтересовался результатом их разговора с тысяцким. - Видать Георгий Симонович благоволит к вам, раз разрешил детинец осмотреть. Помощи просили или собрались под руку князя нашего пойти? - долгий, угрюмый взгляд Трофима заставил мечника поперхнуться и торопливо распрощаться, однако слова суздальца явно показывали, что было на уме у местных дружинников по поводу встречи ветлужских гостей с местным воеводой. Потому и приняли их достаточно ласково, не задирая сверх меры. Кто знает, может через пару месяцев в одном строю придется стоять, прикрывая щитами друг друга? Да и без того ясно, что суздальские укрепления им не просто так показывали, любые слова и предложения прочнее осядут в голове, если подкрепить их зримой мощью крепостных стен и кольцом земляных валов детинца протяженностью почти полтора километра и высотой несколько метров.

Кивнув на прощанье провожатому, воевода с полусотником еще раз окинули взглядом покинутое ими сооружение, которое скрывало не только двор князя и его дружину, но также собор Успения вместе с местом обитания архиерея. Рядом с бревенчатыми стенами и башнями крепости, расположившейся на гребне вала, начинался сухой глубокий ров шириной в пару десятков метров и глубиной в три человеческих роста. Учитывая высоту самих стен, детинец в глазах большинства людей представал в виде несокрушимой твердыни, готовой встать на пути любого противника, который вздумал бы покуситься на суздальские земли.

Видимо этой мыслью и руководствовался тысяцкий, предложивший гостям оглядеться в суздальской цитадели в сопровождении одного из детских. Да и само пожелание перейти под крыло ростовского князя было высказано почти напрямую. Проводником ветлужцев опять оказался Гостята, крутившийся неподалеку. Приосанившийся от оказанной ему чести, он добрых полчаса водил экскурсантов по крепости, объясняя тем, где находится двор архиерея и где живет тот или иной из дружинного начальства. Потом повел их на стены, проигнорировав легкий намек на возможность осмотра помещений внутри башен и под деревянными настилами вдоль крепостных стен. Повторную просьбу, высказанную напрямую, он тоже отверг, сославшись на невозможность их осмотреть без ключника. Ветлужцам на это осталось только разочарованно пожать плечами. Вообще-то припасы и оружие, обычно хранящиеся в этих местах, их интересовали довольно мало, но вот посмотреть, как были сложены строителями деревянные стены укреплений... Осталось лишь строить догадки, учитывая немалый опыт служившего в Переяславле воеводы.

Зато на стене в юго-западном углу детинца, рядом с Димитриевскими воротами, выходящими на реку, Гостята не смолкал ни на минуту, показывая с высоты стен окрестности города и раскинувшийся за речкой неяркий пейзаж начала бабьего лета. Слегка подернутое желтизной зеленое пространство лесов изредка блестело в глаза синевой тонких водных артерий близлежащих земель. В пронзительно-голубом осеннем небе, расчерченным штрихами улетающих птичьих стай, проплывали небольшие облака. Их тени медленно бежали внизу по перелескам, оврагам, черным и желтым клочкам убранных полей и редким людским поселениям, крохотными кляксами расположившихся между равнин суздальского ополья.

Прямо напротив упомянутых ворот, за рекой Каменкой, в излучине которой и стояла Суздаль, обреталась колония Киево-Печерского монастыря, возвышаясь на высоком берегу своими постройками и небольшой шатровой деревянной церковью. Однако попасть посуху в монастырь, носящий имя святого Димитрия, можно было лишь через Никольские юго-восточные ворота, которые выводили путника к мосту через Каменку. Последняя проездная башня, через которую шли Ильинские ворота, прорезала восточный вал и выходила на посад, по-другому прозываемым окольным городом. Две дороги внутри посада сразу заворачивали на север и юг, а ведущий на восток тракт еще некоторое время ветвился между разбросанными небольшими поселениями внутри окольного города и уходил в направлении села Кидекши, стоящего в месте слияния Каменки и Нерли. Эти заселенные места начинались почти у самых Ильинских ворот и почти заполняли все пространство до реки Гремячка, которая огораживала их с востока, создавая видимость какой-то защиты.

Все эти подробности были тщательно запечатлены ветлужцами, несмотря на попытки провожатого обратить внимание лишь на красоты природы и монументальность деревянных сооружений.

- С севера посад надо бы рвом защитить, да и вал необходимо вести вдоль всего окольного городка, а потом стены ставить на нем, - резюмировал свое мнение Трофим. - Посад растет и ему защита требуется. Детинец скоро не вместит всех желающих укрыться, если ворог нежданно подойдет... А ты что скажешь, Иван?

- Что скажу? Ерунда, а не стены тут, - скептически хмыкнул полусотник. - По валу мы с ребятками моими на "кошках" залезем, которые нам Любим обещал отковать на пробу для лазанья по деревьям, а дальше крюк на стену и мы уже в детинце.

- А ров как под обстрелом преодолеешь? И с дозором на стене как совладаешь?

- Так я и не говорю, что легко это будет, - задумался на мгновение Иван. - Однако все преодолимо и на эти стены вполне можно забраться. Не так я себе представлял укрепления большого города. Все это, конечно, ночью, днем я не самоубийца сюда лезть.

- Так что ты хочешь? При походе Олега Святославовича... помнишь, булгарец рассказывал о нем? Так вот, город тогда сожгли дотла, а десяток лет назад еще и полки булгарские у стен его порезвились. Никаких сил не хватит, чтобы все за сей срок восстановить. Погоди чуть, пока князь в силу войдет, он и посад огородит и детинец обновит.

- Лучше бы он у того поселения, где Каменка в Нерль впадает, крепостицу поставил, - пробурчал Иван. - От булгарцев прикрылся бы, а тут... натаскаю я за зиму свой десяток, чтобы он с наскока такой детинец брал!

- Разве что в мирное время. Случись какой переполох, ты и на полет стрелы к нему не подойдешь. Ха... Зато теперь я понимаю как ты на Кострому реку воев себе отбирал! - покачал головой Трофим. - Тех, кто скрытен более всех, так?

- Не совсем. Брал в первую очередь тех, кто по-нашему немного понимать выучился. Я ведь к этому десятку еще черемисов набрал у Лаймыра. Выпросил самых молодых да способных, благо, что разрешение кугуза у нас есть...

- Как бы учение это против нас не обернулось, - тревожно покачал головой воевода.

- Это как взрастим... Кстати, я именно поэтому к каждому черемису приставил наставником отяка и запретил им друг от дружки даже на шаг отходить.

- Смотри, сцепятся твои вои и полетят у них клочки от такой близости! - добавил Трофим. - Как решать сей вопрос будешь?

- А уже решил, - усмехнулся Иван. - Наши отяки меня и так слушаются почему-то. А с черемисами... выстроил всех, показал каждому пальцем на его сородича и сказал, что за любой грешок буду спрашивать именно с соседа. Видел бы ты глаза одного молодца, когда я за драку, учиненную им, наказывал совсем другого. Он потом к Лаймыру целый день приставал, чтобы на себя этот урок перенести.

- А если они все разом замятню устроят? Наказание-то всем вместе принимать!

- Для того и распределил их по парам с нашими... А сильно драчливых обещал прогнать, доспехи отобрав. Представляешь, что такое отобрать оружие и бронь у молодого отрока? Представляешь, по глазам вижу... А уж в случае чего серьезного Лаймыр пригрозил из рода погнать. Так что пока держатся, хотя старая вражда и дает о себе знать. Хорошо еще, что набрали черемисов из нижних поселений, где торговлей промышляют, так что большинство хоть чуть-чуть, да по-нашему разумеет. Точнее, я их понимаю, а вот когда они начинают с удмуртами общаться, хоть плачь...

- Это ты отяков так называешь?

- Это они сами так себя называют, - возразил Иван. - А мне что? Хоть горшками пусть зовутся, лишь бы дело делали. Ничего, за зиму все притрутся друг к другу, а к весне у тебя будет два полноценных десятка вместо одного...

- Твоими бы устами... Кстати, что ты по поводу беловежцев мыслишь? Тех, про которых нам тысяцкий толковал днесь? Может к ним наведаться, да на земли наши переманить?

- Попробуй. Если там знакомцы твои остались, то почему бы и нет? Одно скажу, играл тысяцкий с нами, как кошка с мышками. А уж что он думал, когда про беловежцев говорил... Далеко нам до того, чтобы с ним в таких словесных баталиях тягаться. Смотри сам, если сгинешь ты на землях воронежских, то ему это за благо выйдет, а если уведешь тех людишек с собой, то с князем киевским поссоришься... Ну, как поссоришься? Возьмет он тебя на заметку, да мимоходом раздавит как букашку, чтобы ты ему под ногами не мешался. А с мерянами как вышло? Меньше чем за три гривны никак не отдает, да еще и зыркнул поначалу так, будто это мы сами тех людишек у него увели. Хорошо, что ты в итоге отказался от них совсем!

- С чего это ты помыслил так? - насмешливо ухмыльнулся воевода. - Погодь день-два, пришлет он ключника своего и договоримся мы с ним о цене... Так быстро такие дела не делаются.

- Ну-ну, тебе виднее... А насчет беловежцев могу дать тебе один совет, если хочешь, - Иван развернулся лицом к Трофиму и, получив от него кивок согласия, продолжил. - Возьми Вячеслава с собой, чтобы не допустить мор в земли наши.

- Думаешь, с собой принести беловежцы заразу могут?

- На торной тропе они сидели, торговцы из дальних стран через них шли, так что... Пусть заранее отсеет людишек, да и поближе познакомиться тебе с ним не мешало бы. Голова у него не в пример моей работает!

- Не пойму, с чего это ты себя стал так низковато ценить, а?

- Да не про то я... - задумался полусотник. - У меня что обычно получается? Если нужно решить какую-то задачу, то включаем нахрап, наглость и вперед! Голова все действия просчитывает только на короткий срок, не задумываясь, что там дальше в итоге получится. А получиться может разное! Вячеслав же гораздо дальше моего видит, однако может растеряться, если надо на что-то очень быстро отреагировать. Разные в нас качества природой заложены и ничего тут не поделаешь. Он вдумчивый, обстоятельный, а я непоседливый и напористый. Вот, к примеру, меня опять шальная мысль посетила...

- Что?

- Взбрело мне в голову окрестности Мурома навестить... - осторожно начал Иван. - Точнее посмотреть, где там земли сородичей Мокши расположены, эрзян.

- Только недавно посетила? А его самого ты совершенно случайно с собой потащил? - понимающе хмыкнул Трофим.

- Это он сам напросился, родных хотел навестить... Так вот, вспомнилось мне, что чуть выше Мурома по Оке железо доброе должно быть. У нас эти земли звались Выксой, а вот чьи они сейчас, мне никто толком сказать до сих пор не может. Вроде побила мордва князя муромского Ярослава Святославовича лет пятнадцать назад и власть свою на другом берегу Оки крепко держит, но... В общем, подарки для эрзян я уже отложил, так что дело за твоим разрешением. Отпустишь завтра?

- Успеешь ли до морозов за солью? Кха... Отойдем подальше от ворот, - огляделся по сторонам воевода. - Хоть и нет никого поблизости, да и стены иной раз уши отращивают. Так успеешь ли до морозов управиться с делом нашим?

- Не знаю, Трофим, но дело это никуда уже не уйдет. Если не я, так вы по весне туда поплывете. Терять же потом время на выяснение того, кто проживает на выксунских землях... ну, очень не хочется. Если там осесть сможем, то свои потребности в железе на десятки лет вперед решим. Да и Мокша обещался клич бросить по землям муромским и эрзянским...

- Какой клич?

- Ну, что есть такая земля на Ветлуге, где мастеровой народ с радостью принимают, землей наделяют, да и вообще... - оскалился Иван. - Свобода, равенство и братство.

- Ты не переусердствуй с этим, понял? - нахмурился воевода. - Не подзабыл ли, каким боком нам бегство холопов с окрестных земель выйти может?

- Не дурак, воевода, - склонил голову полусотник. - Разве что намеки делаю по темным углам, да сказками о лучшей жизни потчую. Да и братство это мне не со всяким человеком дорого.

- То-то же, - примерился Трофим ребром ладони к шее своего подчиненного. - А то мой меч - твоя голова с плеч. Точнее меч будет не мой, и головы полетят многие, - резко сменил шутливый тон ветлужский глава, повернув в сторону посадского торга и увлекая за собой полусотника. - Так что плыви, но помни, что ныне твоя главная задача на севере, а не в окрестных землях. А сей миг давай навестим Лаймыра, да Николаю твоему посмотрим разный э...

- Инструмент?

- Вот-вот, целый список написал он мне по кузнечному делу. Некогда, мол, ему выбираться сюда. Обещал я, но вот лист оный вашими письменами составлен, не разберу никак...

- Хмм... скажи лучше, что вообще в этих делах ничего не понимаешь, - заулыбался Иван. - Как впрочем, и я.... Дай-ка мне эту бересту. Так, ножницы по металлу, пробойники, кузнечные зубила, напильники... С этим все понятно. Тигельные клещи, волочильные доски, гвоздильни... Ха, губа не дура. Тесла, скобели, струги, рубанки, сверла. Это уже вроде инструмент для плотника!

- Древодела? Нет, скорее для тесляра...

- Да? Слушай, легче найти какого-нибудь специалиста и посоветоваться с ним, а то только все серебро просадим, что Лаймыр в первый день выручил. Эх ты... А ну, держи его!

Последний возглас относился к чумазому мальчишке лет девяти-десяти, явно примерявшемуся к мошне, висевшей на поясе воеводы. Не промедлив ни секунды, Трофим сначала захватил маленькую кисть в стальной капкан своей ладони, а уже потом оглянулся и подтянул пацана к себе за вихры. Очумело вертя головой, малец даже не пытался вырываться, а только заворожено переводил взгляд с одного воина на другого.

- Так, попался тать... - протянул Трофим, с сомнением поглядывая на ничего не выражающую юную физиономию.

- Да ты встряхни его посильнее, авось очнется, - посоветовал ему Иван, одновременно сопровождая свой совет действием.

- Ась? - грязный палец пацана наполовину залез в нос, выковыривая оттуда весь причитающийся своему возрасту набор.

- Чей ты? Холопом ли будешь? - грозный вопрос воеводы повис в воздухе, вызвав лишь короткие повороты голов торговцев, расположившихся в начале посадских торговых рядов. Лишь одна дебелая рыжая молодуха проворчала скорее себе под нос, чем для окружающих, что оный малец ужо который день крутится поблизости.

- Повторяю. Последний раз. Кто ты? - внушительный кулак Трофима застыл перед лицом мальчишки. - Иначе веду тебя к ближайшему мечнику! А то и спрошу вон у того мытника, где тут малолетних татей в поруб бросают...

- Дашь поглядеть? - детская рука потянулась к поясу воеводы, однако не к кошелю, а к оголовью меча.

- Почудилось тебе, Иван, - скорчил недовольную физиономию Трофим, брезгливо поглядывая на пацана. - Этот дурачок на меч загляделся, вот и распустил свои ручонки. Пошли, некогда нам.

- А ты уверен? - Иван присел около продолжающего ковырять недра своего сопливого носа мальчишки. - Что-то он переигрывает, тебе не кажется? Ну-ка, проведем эксперимент, - на ладони полусотника заблестела четвертинка серебряной монетки достоинством в куну. - Смотри, малец, эта чешуйка будет твоя если ты мне окажешь одну услугу... Хотя ты можешь и дальше продолжать прикидываться дурачком, выбор за тобой. В любом случае мы тебя не тронем за то, что ты на наше добро глаз положил, слово даю. А услуга очень простая. Нужны нам инструменты кузнечные, однако в них мы ничего не понимаем, потому посоветоваться нам хочется со знающим человеком. Вот к такому ты нас и отвел бы... Ну? Как хочешь! - Иван поднялся, развернулся к пацану спиной и вместе с Трофимом стал проталкиваться вдоль торговых рядов.

- И с чего это ты помыслил, что он умнее, чем кажется? - пробурчал воевода. - Может, он и вовсе по-нашему не понимает...

- Почему я так подумал? - хмыкнул Иван. - А потому что другие тут не выживают... Оглянись-ка назад, Трофим, - за спиной у них стоял тот же малолетний персонаж, дернувший секунду назад полусотника за рубаху, и манил их ладошкой за пределы торговых мест. Та же ладошка в укромном уголке требовательно вытянулась в их сторону.

- Давай свою куну, боярин. Отведу я тебя к знающему человеку. Не подведу.

- Ха, хлопчик! Я тебе слово давал и его исполнил, так что мне вера есть, а вот ты... рассказывай, что знаешь, и веди на место, - вальяжно присел на какую-то лавку ветлужский полусотник. - Потом рассчитаемся, даже больше дадим, если угодишь. Только скажи вначале, как зовут тебя?

- Микулка, - помялся малолетний актер, вытирая рукавом перемазанную грязью физиономию. - А меч ваш я лишь потрогать хотел...

- Ага, кому другому это рассказывай, - Иван растянул губы в насмешливой ухмылке. - Тем более за это тоже немало отгрести можно... Кем ты тут будешь и к кому нас хочешь вести?

Микулка шмыгнул носом и довольно коротко и внятно изложил свою историю. Мать его умерла в конце зимы от неведомой болезни, под самый свой конец сильно кашляя кровью. Сама же она была холопкой у княжеского тиуна в Кидекше, что навеки определяло судьбу самого Микулки. Отца у него не было никогда, также не имелось в наличии других братьев и сестер, поэтому присматривать за ним было совершенно некому, что, впрочем, освобождало его и от опеки за своими малолетними родичами. Холопом же он быть не хотел, вот и сбежал, как только стало припекать солнце. Вразумительно ответить, что он собирается делать, когда наступит зима, Микулка не смог, однако сбивчиво и туманно начал рассказывать о каких-то дальних родичах под Ростовом, куда он собирается пробираться в скором времени вместе с сопельниками.

Как ни странно, сбежавшего холопского ребенка в родном селе никто не искал. Может, подумали, что сгинул где-то по дурости своей, а может, просто никто не захотел напоминать занятому княжескими делами тиуну, что тот может лишиться в будущем одной пары рабочих рук. Кто его знает, как было на самом деле, и почему хозяин проявил такую безучастность к его судьбе? Однако про такое равнодушие Микулка вызнал точно, встретив на посадском торгу ремесленника из своего поселения. Вдобавок тот рассказал, что многих закупов из деревни тиун нынешним летом записал в обельные холопы за невозвращенные долги. Среди потерявших вольную жизнь людишек ходил слушок, будто бы княжеский ставленник в чем-то провинился перед своим владетелем и теперь пытается срочно достать где-то монеты, чтобы его задобрить. Да и слишком быстрый перевод в полные холопы говорил сам за себя, раньше тиун всегда давал достаточно времени, чтобы рассчитаться по взятым у него средствам.

А с того же мальца что взять? Его еще кормить несколько лет надо, прежде чем он начнет приносить прибыль. Так что Микулка на удивление свободно разгуливал рядом со своим бывшим селением, а порабощенные людишки трепетно ждали своей участи, рассчитывая все же, что хозяин оставит их жить на прежнем месте. Кидекша была расположена в стратегическом месте при впадении Каменки в Нерль. Кроме того, она пришлась по нраву князю Юрию и тот уже присматривался к этому селу, чтобы построить тут небольшую крепостицу, так что люди в этом месте когда-нибудь понадобятся. А среди новых невольников были и кузнецы, и плотники.

И все-таки мастеровые холопы стоили достаточно дорого, поэтому тиун мог рискнуть разом решить все свои проблемы, а будущую нехватку в рабочих руках восполнять постепенно, когда вернется благоволение князя. Именно из-за этого недобрые предчувствия гнали потерявших независимость людей на расположенный в пяти километрах суздальский торг. Там украдкой, через оставшихся вольными соседей они пытались продавать утаенный от хозяина немудреный скарб, в числе которого попадался плотницкий и кузнечный инструмент. На одного такого знакомого и нарвался Микулка, шныряя по торговым рядам. Тот угрюмо покачал головой, дивясь, что малец еще жив и до сих пор на свободе, однако поделился последними новостями и предложением тишком найти покупателей, рассчитывая на пронырливость мальчишки. Так что странное предложение степенных ратников пришлось как нельзя кстати для вольного хлопчика, живущего на торгу явно не подаянием и милостью окружающих.

Еще не дослушав до конца нового малолетнего знакомца, Иван положил ему руку на плечо и подтолкнул в требуемом направлении. Иди, мол, показывай своего односельчанина. А сам неторопливо отправился следом за ним, сопровождаемый беззлобным ворчанием воеводы, который начал сетовать, что полусотник опять втравил его в какую-то историю. И как оказалось, втравил таки, оставив воеводу торговаться с пожилым рыжим торговцем из Кидекши. Сам же пробормотал что-то про скрипку и как завороженный присел около соседнего прилавка, где были выставлены на продажу музыкальные инструменты.

Там Иван неверяще водил пальцами рук над натянутыми струнами, и что-то продолжал бормотать себе под нос. Рядом с ним замер Микулка со страдающими глазами, жадно пожирающими тот же торговый прилавок, и воеводе даже на мгновение показалось, что выражение лиц у обоих его спутников было совершенно одинаковым. Однако это продолжалось недолго, ровно до того момента, как торговец попытался отогнать чумазого пацаненка подальше. Микулка было отскочил с обиженной физиономией, но Иван так цыкнул на продавца, назвавшегося Одинцом, что тот сразу замахал руками, призывая мальчишку обратно. А потом еще с минуту многословно извинялся за свою непонятливость. Не подумал, мол, что покупатели пришли вместе.

- Это самые мои большие и звонкие гусли. А гляньте, какая роспись! - расхваливал свой товар Одинец, обрадованный нечастыми посетителями его прилавка и озадаченный, что ими являются суровый ратник и маленький оборвыш. - Или сопели для сынка своего возьмите, а? А вот варганы! Не знаете, как играют? На... как тебя? Микулка? Держи концами к зубам, а губами придерживай! А теперь вдувай и выдувай воздух... Так! И пальцами язычок варгана щипай, ага. А рот свой по-разному разевай, звук меняться от этого будет... А вот гудки! Попробуйте смычком по ним поводить! Три струны всего, а какой звук! Это все из-за выдолбленной полости... А струны из конского волоса или жил не нравятся, так на шелковые заменю, это я разом. Купи, мил человек... Ох, прости боярин, обмолвился.

- А металлических струн у тебя нет? Железных? - поинтересовался Иван, наблюдая, как Микулка терзает непонятный инструмент, пугая окружающих дребезжащими протяжными звуками.

- Нет, боярин, хоть и наслышан я, что толстые струны из железа витыми делают. Дорого они стоят, да и не видел тут никто такую диковинку.

- А ты сам инструменты свои изготавливаешь, так? - задумчиво поскреб себе бороду Иван. - И как продажа, идет?

- Сам, все сам! - торопливо закивал головой Одинец. - Издревле у нас в роду этим занимались. И продается хорошо, не жалуюсь...

- Как же, продает он, за три дня ничего не ушло, - вмешался стоящий по соседству рыжий торговец, к которому их привел Микулка, раздосадованный тем, что внимание покупателей направлено не на его товар.

- Цыть у меня! Встревать он будет! - пресек воевода его поползновения. - И до тебя очередь дойдет! Иван, надумал, что будешь покупать или как?

- Погодь чуть, Трофим, - внимание полусотника опять переключилось на продавца гуслей, и он вкрадчиво его переспросил. - Говоришь, хорошо продается? А если развалится что в руках?

- Отвечаю я за свой товар! И клей сам варю, и клепки сам ставлю! Все сам от начала до конца. И не только по гуслям и сопелкам мастерство мое. Я и прялку могу собрать с выдумкой, да и любую тонкую работу по дереву исполняю...

- Охо-хо-хо! - натужно засмеялся рыжий продавец кузнечного инструмента. - Прялку... Ох! Нашел, чем гордость свою тешить!

- А я колесо к ней приладил! И она сама прядет!

- Сама! Прядет! О-ха-ха! Кха... Ох! - издевательский хохот рыжего был прерван звонкой оплеухой воеводы. - За что?

- Тебе было сказано цыть! Или я для тебя пустое место?! - не на шутку рассердился Трофим.

- Прости, боярин, - побледнел тот. - Нечистый попутал, ведь сказки глаголит он...

- А это уж без тебя разберемся, - поддержал Иван соратника и обернулся к Одинцу. - Давай, продолжай.

- Да что там... - стушевался тот и обиженно просипел. - Проживаю я тут недалече, и всякий меня на этом торгу найдет, если мой товар ему чем-нибудь не угодил! А то, что продается не шатко, не валко... так я один живу, мне хватает.

- Вот как... - Иван просительно глянул на воеводу и опять обернулся к Одинцу. - А не пойдешь ли ты, мил человек, ко мне работать? Делать то, что умеешь, но по моим заказам? Точнее, в общину нашу, ветлужцы мы...

- Ветлужцы? Ваши лодьи надысь пришли? - озадаченно закрутил головой суздалец. - Слухи идут, что с булгарцами на Оке вы ратились...

- Да нет, повздорили немного и все, - махнул рукой Иван и в очередной раз переспросил Одинца. - Ну, так как? Есть у тебя условия какие-нибудь или держит тебя что здесь? Ночевать без тесноты будешь и в тепле, еда за счет общины... Правда, до весны побудешь со мной в другом месте, но условия у тебя там будут не хуже моих, обещаю.

- Хм... А монет за работу мою сколь положишь?

- Монет? Прибыток у нас на всех делится, по исполненной работе... Ты, конечно, можешь запросить себе какую-то плату, но тогда не обессудь, если заработок общины мимо тебя пройдет. Однако тебе такое в новинку будет, поэтому предложу тебе вначале по старине... Полторы гривны до весны тебе положим, а там сам решишь, будешь ли ты со всеми вместе или опять плату сходную потребуешь. Кормежка наша.

- Ну, весомая плата, - обхватил руками голову, что-то решая, Одинец. - А если мне еще куны понадобятся, дабы скотину завести, дадите? И какая реза будет?

- Куны тебе община выдаст, если в ней состоять будешь, другим такое богопротивное дело не дозволяется, - хмыкнул Иван, переглянувшись с Трофимом. - Разве что воевода сам тебе монеты выделит... И резы не будет.

- Это как? А в чем подвох? - недоуменно воззрился на ветлужцев Одинец. - Неужто себя в заклад пускать? Ну, уж нет, не заставите...

- Да нет, ряд заключишь на возврат и все, - вступил на скользкий для себя путь ветлужский полусотник и на всякий случай переспросил. - Так воевода? Пропишут только в нем, что если монетами не сумеешь отдать заем вовремя, то отработать на общину обяжешься до погашения долга. Но такая работа тоже оплачивается и все в том ряде прописано подробно... А закупов у нас нет, имей ввиду если тебя это так гнетет. И холопов тоже, не любо нам человеком как вещью распоряжаться. И еще... Думаю, что и без займа тебе монет хватит, чтобы прожить в достатке. Все видали, как железные котлы наши расходятся? Вот эти монеты на общину и делиться будут...

- Ой, да разве по чести такой прибыток разделишь, - опять встрял рыжий торговец, покосившись сначала на воеводу. - Кто торгует, тот себе все в мошну и кладет...

- По себе меряешь, рыжий? - посмотрел тому в глаза Иван. - У нас и воевода в общине состоит, так что на свое житье средства от нее получает. А монеты с торговли на благо общества имеет право потратить, на оружие для себя и воев, на хлебушек для всех ветлужцев... Короче говоря, на то, что может на пользу всем пойти, а вот на развлечения для себя не получится.

- А кто ему указ в таком случае будет? - изумился Одинец.

- Копное право у нас действует, община и спросит за сие непотребство. Ну, как, пойдешь к нам или другого мастерового искать?

- А! - махнул рукой суздалец. - Была не была, помыслю я над этим...

- Мыслить уже поздно, завтра поутру уходим, - засмеялся Иван. - Говори тотчас или проспишь свое счастье! Ну?

- Да как это так сразу? - заволновался Одинец. - Такое разве решишь в одночасье?

- Такое только так и решается! Если лежит у тебя душа своим делом заниматься, да еще и монеты с этого получать... Если не держит тебя ничто в городе, то почему бы и нет? Соседей попроси за домом присмотреть на тот случай, если вернешься потом и все. А если сердце тут к кому-нибудь прикипело, так и того с собой бери, места хватит! Ну?

- А! Согласен я! - неожиданно решился Одинец, вызвав удивление и пересуды у окружающих. - По рукам!

- Ну и славно! - одной рукой полусотник ударил по протянутой ладони суздальца, а другой достал из кармана несколько серебряных монет, передавая их Одинцу. - Вот, возьми себе на сборы, одежки теплой прикупи на зиму. Прокормить-то прокормим, а вот лишних вещей у нас нет. На рассвете ждем тебя у судов наших.

- А? - помедлил тот, удивленно смотря на монеты в своей руке. - Приду!

- А теперь, славные вои, не хотите ли глянуть, что есть у меня? - прохрипел рыжий торговец сиплым, придушенным голосом, раскладывая перед ними видавший виды кузнечный инструмент. - Коли нужда не заставила бы, ни в коем разе не стал продавать. Своими руками каждый делал...

- Ага, - синхронно кивнули головами ветлужцы, и воевода поманил пальцем из успевшей собраться вокруг них толпы Микулку. - Скажи-ка, малец, те холопы, про которых ты мне толковал... что за люди?

- Да... обычные, - озадаченно поскреб в вихрастой голове мальчишка.

- Как вот этот, рыжий?

- А! - наконец понял воеводу Микулка и засмеялся слегка щербатой улыбкой. - Да нет, не чета этому прощелыге! Кузнец так и вовсе меня подкармливал, как мамка моя померла...

- Слушай, Иван... - обернулся Трофим к своему полусотнику. - Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Мыслю, что мастеровых тех выкупить можно со всеми потрохами и этими... клещами. Как тебе такое? Николаю без помощи никак... Да и плотников наших на починку тех же насадов не хватило.

- Ха! А ведь мысль дельная. Я то и подумать даже не мог, что население наше прирастать таким образом может! - присвистнул Иван и нагнулся к уху мальца.- А ну-ка, Микулка, веди нас прямиком в Кидекшу... Или тебе туда нельзя?

- Да ничо, я спрячусь в зарослях и вас подожду...

- Ну-ну... А ты, рыжий, не вздумай что из их товара продать, понял? -положенная на оголовье меча рука полусотника заставила торговца затрясти изо всех сил своей окладистой бородой. Развернувшись, Иван стал прокладывать себе путь через разросшуюся около них толпу в сторону села, старательно придерживая рукой карман с позвякивающими там монетками. Выбравшись на торный путь, он обреченно вздохнул и склонился к воеводе. - Слушай, Трофим, будешь на реке Воронеж, поспрашивай у беловежцев, есть ли у них выход на каких-нибудь замиренных половцев, а?

- Зачем тебе степняки эти поганые? - вскинулся воевода.

- Поганые-то они поганые... только вот шерсть больше не у кого взять окрест нас.

- На что тебе она? Опять выдумал что?

- Так ты все слышал... Или нет? Про прялку?

- Ну?

- Вот те и ну! Чем слушал-то? Про прялку с колесом, а? Я такие в наших селениях еще не видел, а у меня на родине они были самым обычным делом. Понял? Мы тебе такие станки сварганим! Хм... А Николай нас поправит потом. Так что сделай милость, поспрашивай, несмотря на всю вражду твою к степнякам, ладно?

Трофим молча кивнул и надолго замолчал, погрузившись в свои мысли. Отвлек его только Микулка, забежавший через некоторое время по пыльной дороге вперед них и судорожно пытающийся что-то спросить.

- Что тебе?

- А что с холопами нашими будет, а? Если вы их выкупите?

- Что-что... Работать будут у нас.

- Так у вас на Ветлуге холопов нема. Сами о том толковали.

- Так и есть, - кивнул воевода.

- Так они вольными будут там?

- Конечно, только... тсс! - приложил палец к губам Иван. - Пусть это будет для них сюрприз, ага?

- А че это? - шмыгнул носом пацан.

- Ну... это когда они на место прибудут, - начала объяснять Иван, - а там им не только желанная свобода, но еще и кормежка, крыша над головой, работа. Свобода-то им нужна или как?

- А кому она не нужна, боярин? - жалостливо пропищал Микулка, семеня боком по краю наезженной колеи. - Может, и меня выкупите, а? Мне страсть как свободным хочется быть.

- Тебя? Ну, уж нет! - хмыкнул ветлужский полусотник и кивком головы переслал судьбу пацаненка в направлении воеводы. Однако Трофим только скривился, показывая, что данный вопрос обсуждению даже не подлежит, и уставился в сторону. Ивану пришлось перевести взгляд на Микулку и отвечать самому, заглядывая в его умоляющие, серо-зеленые глаза, постепенно наливающиеся влагой. - Руки тебе обрубить по локоть надо бы, чтобы ты к чужой мошне их не протягивал! Воевода наш даже и смотреть в твою сторону не хочет!

- Да вы свяжите их мне, и я так всю жизнь ходить буду, бояре! Только выкупите, а? Мне цена четверть гривны, не более!

- Вот артист! - закрутил головой Иван, ухмыляясь себе в усы и поддевая локтем воеводу. - Говорил я тебе, Трофим, пришей карманы как у меня! Тогда бы этот прыщ к тебе не полез, а мы не влипли бы в эту историю. Впрочем... чтоб мы с тобой и не влипли?

Глава 7

Микулка раскинул руки и попытался поймать ветер, треплющий его кудри, за шкирку. Это ему удалось с первого раза, но воздушный вихрь, бившийся в его ладонях, оказался норовистым и тут же сорвал его с вершины горы, подняв высоко над речным простором Оки. Солнце яркими лучами слепило ему глаза, а рубашка билась на ветру, хлопая по спине. Восторг переполнил Микулку до самых краев, и он закричал - "ого-го-го!". Возглас разлетелся в разные стороны, разбился о небесный свод мелким дробным эхом и вернулся назад в виде разноцветных стеклянных бусин, облепивших его с ног до головы. "Э-ге-ге-гей!" - на этот раз небеса отозвались шорохом птичьих крыльев около самого уха и неожиданно потемневшим небом. Молния ветвистым отблеском прошуршала справа от него к земле, ослепив на мгновение своим ярким сиянием. Не успел Микулка опомниться, как раскатистый гром заложил уши. "Перун громовержец! Сердится на меня за полет мой!" - промелькнуло у него в голове и тут же уздечка, которой он сдерживал своего воздушного коня, рванулась в сторону и забилась мелкой дрожью. Микулка повис на ней всем телом, но она все-таки вырвалась из его рук и стреноженный ветер унесся в помутневшее небо, а он сам стал падать вниз, в черную воду, из которой на него таращила свои зенки страшная разинутая пасть речного чудовища... "А-а-а-а!".

Ушкуй, стоявший бортом впритык к отвесному берегу, ходил ходуном. Топот сапог и поршней выбивал чечетку на скамьях гребцов, лязг оружия отдавался в ушах совсем немелодичным перезвоном, громкие команды на незнакомом языке перекрывали железный скрежет, вопли и тяжелое сиплое дыхание, звучащее где-то рядом.

- "Что за крики?! Ушкуй берут приступом?!" - остатки сна в мгновение ока соскочили с Микулки, и он подпрыгнул со своего места, больно ударившись головой о палубу, перекрывавшую нос судна.

- Куда вскочил, соня? - раздался напряженный голос Пельги, который сидел прямо перед ним, перегораживая выход наружу, и внимательно следил за бьющимися ратниками. - Затопчут.

Почесывая затылок, Микулка высунулся из-под палубы и уставился на ветлужского десятника, который растирал свое предплечье, наливающееся огромным иссиня-черным синяком.

- Опять полусотник ваш стравил оба десятка? - растерянно спросил он, круглыми глазами впитывая детали проходящего сражения.

- Не стравил, а обучает речному бою... Говорит, что не умеем мы ничего против тех же новгородцев. А ты бы мог и привыкнуть, не первый день с нами идешь, несмышленыш, - улыбнулся, скорчив гримасу, Пельга.

- Сам ты...! Рыба сухопутная! - запальчиво крикнул Микулка, на всякий случай отодвигаясь назад.

- Ну, ну... поершись у меня еще! Помнишь, что полусотник сказал? Любое опрометчивое слово или поступок с твоей стороны... и на веревке за борт! - отвесил в лоб мальчишке полноценный щелбан десятник. - А коли не по нраву тебе такое воспитание, то ты волен уйти, монеты на дорогу Иван тебе уже выдал.

- Как не утопили до сих пор, воспитатели хр... - проглотил последнее слово малолетняя жертва педагогического эксперимента и ушел в пучину своих воспоминаний, полных обиды и стыда. Перед глазами сразу встала поверхность воды, куда его без конца макал Иван, держа за ноги. Однако захлебываясь, Микулка все равно изо всей силы драл свое горло, понося ратников во главе с их полусотником.

***

- Еды пожалели?! Сами жрали в три горла, а мне голодать этим летом пришлось! Гады! А-а-а... хр-р-р. Тьфу! А монеты мои, не отдам вам! Х-р-р... Кха, кха... Сволочи, забира... кха! Забирайте все! Я вам еще всем покажу! - голова в очередной раз ушла под воду, но и там Микулка продолжал что-то доказывать, пуская пузыри. Наконец вынырнув, он сменил тональность и начал артистически давить на жалость. - Пожалели несколько кун для круглого сироты? Да посмотрите сами, обноски мои только на тряпки годятся!

На этих словах все и закончилось. Как только клиент дозрел, полусотник поставил отплевывающегося от воды и дрожащего от холода сироту на палубу и полез в карман за мошной. Достав из кармана завернутые кульком монеты, он, не глядя, отсыпал себе в ладонь половину и протянул Микулке.

- Хватит тебе этого? Тогда забирай и проваливай отсюда! - достаточно спокойным тоном произнес ветлужец и показал вверх по течению реки. - Сухую рубаху у меня в мешке возьми и ступай. До ближней деревни рукой подать, а там и до Мурома доберешься, одежку себе справишь вместо этого рванья. А татей нам на судне держать не резон.

Гул одобрения обступивших их ратников перекрыл первоначальные недовольные вскрики по поводу неразумной траты серебра. Монеты были насильно высыпаны в ладони Микулки, и тот с ошеломлением глядел на несметное богатство в своих руках. Уж две или три гривны там было точно... Ноги даже дернулись, чтобы соскочить с ушкуя и бежать, бежать прочь от этих не подозревающих о своем расточительстве людей. Однако в голове что-то щелкнуло, и мокрый, нахохлившийся как воробей маленький скиталец неожиданно понял, что перед ним сейчас стоит не просто выбор между нежданно свалившимся богатством и этими людьми. На кону стояла вся его, Микулкина, дальнейшая жизнь. Ноги неожиданно ослабели, и он уселся прямо на палубу, рассыпая монеты вокруг себя.

- "Его выкупили на волю? Да. Согласились взять с собой? Опять да. Он хотел странствий и приключений? А чем же они сейчас занимаются? Полусотник его даже не бил, хотя другие в этой ситуации если и не перерезали бы ему горло, то уж наверняка бросили за борт... Ну, макнули его несколько раз в ледяную воду из-за взбалмошных криков. Что тут страшного? Он ведь сам виноват, устроил истерику по привычке, приобретенной еще на торгу... И что теперь делать?"

Началось все с того, что кто-то в конце третьего дня похода обнаружил запрятанные под носовой палубой монеты, завернутые в холщовый мешочек. Кокша, совсем еще молодой худощавый черемис признал в этой мошне свою и чуть не схватился из-за этого на ножах с напарником, обвинив его почти во всех смертных грехах. Упомянул и то, что тот третьего дня посмотрел на него косо и то, что больше никто к его заплечному мешку не подходил. Ходящий в напарниках отяк в ответ лишь плюнул черемису под ноги, попав точно на носок поршня своему обвинителю.

- "Хорошо, что полусотник был всего в паре шагов, а иначе такая резня началась бы! - продолжили метаться мысли в голове у Микулки, пока глаза следили за раскатывающимися монетами. - Некоторые даже потащили оружие из ножен...А он тут же оголовьем меча оглушил одного, а второго куда-то ткнул ребром ладони и тот сразу осел на землю. Да еще потом как гаркнет на десятников, чтобы за порядком следили! Часть воев сразу присмирела, а вторая еще погорячилась, но полусотник вместе с десятниками их раскидал как щенков. Точно, именно как щенков молочных, одними руками! А потом... Потом полусотник полез под палубу и достал несколько зачерствелых кусков хлеба и ломти вяленого мяса, которые лежали почти там же, где и мошна. Стал бы напарник запасаться таким добром на черный день? Тут уже ни у кого сомнений не осталось, чьих это рук дело. Все поглядели на него, а он... Он закричал, что ничего не брал. Вот тогда то и началось его макание в осеннюю стылую воду..."

Микулка встрепенулся и огляделся. Окружающие его ратники стали расходиться по своим делам, старательно избегая его взглядом. Этого он уже не выдержал. С криком бросился под палубу и стал доставать оттуда еще не найденные запасы. Выхватив из них еще один ненайденный кулек с украденным серебром, он бросился в ноги Пельги, одному из ветлужских десятников и стал целовать ему сапоги, протягивая завернутые в тряпицу монеты. Потом перебежал к очнувшемуся черемису и стал ползать уже около него, униженно извиняясь за свои прегрешения. Спустя несколько секунд он, не обращая внимания на установившуюся тишину, бросился к полусотнику и стал слезно вымаливать себе прощение.

- Гнал бы ты его со стоянки подальше, Иван Михалыч! - раздались голоса из собравшейся вновь толпы.

- Гнать? - задумчиво ответил тот. - Это мысль... А с вами что мне делать? Тоже разогнать, а? Или порешить половину, чтобы другая половина не мучилась? Какого хрена вы друг на друга озлобились, а?! - неожиданно перешел на крик полусотник. - Хотите поубивать друг друга, так? Давайте режьте, пусть ваши матери и жены справляют тризну по вам, будто им мало других проблем! Вот что тебе сделал твой напарник, а? - подскочил он к ограбленному черемису. - Он что, твою родню резал? Ах, твоих родичей? И не он? И это было давно? А вот Лаймыр рассказывал, что ваше поселение три года назад пограбили и несколько девок в полон утащили. Кто это был? Так чего ж ты не на тех татей ополчился, а своего товарища по оружию поедом ешь, а? Он, может быть, на защиту твоей родни скоро встанет и жизнь за нее отдаст, а ты? Да ну вас... Завтра затемно всех подниму и будете скакать как козлы по горам, пока вся дурь из вас не выйдет! А потом на весла и до обеда! А ты, мелкий, - повернулся полусотник к Микулке, - монеты собери, они потом и кровью ветлужской заработаны, грех таким разбрасываться. В наказание за поступок свой будешь хранить это серебро, как зеницу ока. А не по пути тебе с нами будет, так проваливай вместе с ними! Но если останешься, то помни, что любой из воев моих сможет тебя так же водой воспитывать за слова твои поганые и проступки, уяснил? И нечего тут в ногах валяться, зазорно это для человека!

***

Прыжок рядом с его высунувшейся из-под палубы головой выдернул Микулку из воспоминаний о вчерашнем дне и переключил на день настоящий. Полусотник вместе с одним из черемисов противостоял трем ратникам, которые ожесточенно пытались достать их своими клинками или хотя бы выбить из ушкуя. Мечи у всех были деревянные, однако воины все равно были в полных доспехах, несмотря на то, что вероятность оказаться в воде, пусть даже не на очень большой глубине, была высокой. Наконец, один из наступающих связал черемиса чередой быстрых ударов, а двое других одновременно нанесли удар по своему командиру. Меч одного начал скольжение над щитом полусотника, вызвав его инстинктивное движение назад, упершееся в начало возвышающейся палубы, а имитация сабли присевшего второго полоснула по ногавицам не успевшего подпрыгнуть Ивана. Несмотря на то, что меч походного воеводы одновременно поразил нападавшего в открывшийся правый бок, битва защитниками ушкуя была проиграна.

- Усе, хлопцы! Перекур... тьфу, баста! Судно вами взято! - судорожно глотнул воздуха полусотник и сразу обрушился с места в карьер. - Десятник второго десятка! Эгра, едрить тебя в кочерыжку! Почему отошел от борта без команды? Ах, ты ее отдал?! А на каком языке, а? На кой ляд нужна такая команда, если половина из твоих людей ее не понимает! Вот и разрушился у тебя строй! Ах, ты заранее предупреждал всех своих? И почему у тебя тогда все рассыпалось? Узнать и доложить. Все! - раздосадованный полусотник повернулся в сторону носа ушкуя. - О, Пельга! Живой? Извини, не рассчитал с ударом... Деревяшка деревяшкой, да ты без брони.

- Я хотел со стороны воды вам за спину залезть, да в доспехе разве в реку пойдешь? - начал оправдываться десятник. - Однако почти вышло...

- Не знаю, получился бы твой маневр, если бы я шум стекающей с тебя воды не услышал? Вряд ли. Что ты с ножичком сможешь против ратников в доспехах сделать? Отмахнутся, не глядя, и ты труп. Надо было хватать первого попавшегося за шкирку, а то и двоих и падать с ними за борт. Улавливаешь? Давай еще подумаем, почему твой десяток так долго возился. Все-таки атаковали вы сверху, будто бы с борта заморской лодьи, все преимущества на вашей стороне... Погодь, чуть, Пельга, - полусотник повернулся к наблюдающему за ним из-под палубы Микулке. - Так, юнга. Чтобы через четверть часа все воины были напоены горячим взваром, понял? И поесть чего-нибудь собери, после такой потехи без мясного куска весла из рук вываливаться будут... Бегом!

Судорожное движение новоиспеченного юнги, еще в должной степени не прочувствовавшего свое звание, было прервано длинным переливчатым свистом дозорного.

- Все на борт! - зычно скомандовал полусотник, пару секунд размышлявший над доносящимися трелями. - Ишей и Мокша, по отплытию ко мне!

Ночная стоянка была организована на правом, невысоком в этом месте берегу Оки, в полудневном переходе от Мурома. Сам город прошли в середине прошедшего дня, точнее попытались в нем не задержаться. У ветлужской рати, не избалованной развлечениями, и мысли не было, что остановки в одном из старейших городов на Оке может не быть. Как же можно пропустить посещение городского торга и любование деревянным детинцем, вознесшимся на левом, высоком берегу реки, если почти все вои в эти места попали в первый раз? Пришлось полусотнику заплатить не только мыто за провоз товара, но и побережное. А еще бросить мытнику пару кун сверх положенного, чтобы разузнать обстановку в верховьях Оки.

Собственно, сами верховья ветлужцев не интересовали, конечная цель путешествия была всего лишь в нескольких десятках километрах от Мурома. Однако выдавать каждому встречному свои планы полусотнику совсем не хотелось, поэтому он и приврал немного про Рязань, Пронск и селища на Оке, куда будто бы они шли с товаром. И естественно показал любопытному мытнику котелки и сковородки, предназначенные для продажи.

Тем временем его рать под зорким присмотром десятников посменно удовлетворила свое любопытство на городском торжище, поглазев на муромских девок, обвешанных с ног до головы шумящими подвесками. Пришли немного разочарованные, бабы оказались совершенно такими же, как и везде. Ну, разве что многие имели не то головные уборы, не то украшения из дугообразных жгутов из конского волоса и шерстяных нитей, охватывающих голову ото лба к затылку, а в остальном... Еще местных женщин отличало наличие поясов, которые в других местах носили лишь мужчины, а их пряжки тоже были увешаны теми же звенящими украшениями. А так бабы как бабы, разве разрез глаз или овал лица имеет значение? Подробнее же можно было определить разве что на ощупь, но кто же такое успеет за пару часов, да еще под неусыпным надзором десятников?

Иван же, осознавая то, что он слишком выделяется из толпы своим поведением и ботинками на толстой подошве, ограничился лицезрением монастыря Святого Спаса с деревянной церквушкой. Там, как ему поведал Мокша, два десятка лет тому назад был погребен Изяслав, сын Владимира Мономаха, погибший во время княжеской усобицы в битве с Олегом Черниговским. Вернувшись и поняв, что больше здесь делать нечего, платить за ночевку не хочется, а время неумолимо приближается к зимним холодам, полусотник скомандовал на отплытие, покинув муромские берега под неусыпным взором местного мытника. Заверив Мокшу, что его родную деревню они обязательно посетят на обратном пути, ветлужцы отправились в путь вверх по реке.

И вот теперь, судя по поданному сигналу, с низовьев к ним приближались две ощетинившиеся ратниками лодьи. Учитывая, что время было очень раннее, так как полусотник поднял своих людей в полном соответствии с вчерашним обещанием затемно, появление нежданных гостей было очень подозрительным. Вчера на муромской пристани никто не собирался отплывать таким составом вверх по течению, а если идут напрямую с низовьев, то странно, что не задержались в городе.

- Пусть так, мало ли какие у них дела? - полусотник только сейчас заметил, что уже давно рассуждает вслух, однако продолжил это делать. Оба десятника, спешно одевающие брони, внимательно прислушивались к его словам, а Микулка, полезший было готовить нехитрую снедь для ратников, так и застыл, разинув рот, и внимательно ловил каждое слово ветлужского походного воеводы. - Но убраться с их пути надо. И вообще, мы вчера почти в самую темень вставали на ночевку, а ушкуй наш всяко быстроходнее чем лодьи... Неужто они до рассвета вышли, рискуя суда загубить? Или людишки местные, а потому все отмели и коряги знают? Может, еще и ночью шли? Так кого они догоняют, не нас ли? Ладно, пора... Все готовы? Ишей, что там у тебя?

- Нащечина на мачте лопнула, парус может на нас рухнуть!

- Крепи перекладину прямо к мачте кормовой растяжкой, после разберемся! Все, уходим!

Последнего запыхавшегося дозорного втащили в ушкуй уже на глубине, весла вспенили воду, и судно дернулось вперед, рассекая безмятежную черноту стылой воды, припорошенную около берегов первыми осыпающимися листьями. За кормой, в тающих утренних сумерках показались неясные изгибы лодей, рассекающих водную гладь точно посередине речного русла. Налетевший ветерок наполнил поставленный парус, добавляя хода ушкую, шедшему вдоль правого берега Оки, однако вместе со свежим дуновением воздушной стихии до ветлужцев донесся рев рога со стороны нежданных гостей. Даже издали было заметно, что силуэты лодей уменьшились, синхронно развернувшись в сторону уходящего от них судна, и ощутимо добавили в скорости.

- Мокша! - хотя из-под палубы, под которую вновь забился Микулка, погоню не было видно, зато слышимость оттуда была прекрасная. Даже негромкие слова полусотника, перебиваемые плеском воды от размеренных взмахов весел и тяжелым дыханием гребцов, ясно доносились до чуткого мальчишеского уха. - С тобой вначале... Что дальше нас по реке ждет? И когда речка та покажется, о которой мы с тобой толковали?

- До нее недалече осталось совсем, Иван. Не успеют гребцы запыхаться, как взгорок покажется по нашему берегу, за ним та ржавая речка будет, а уж дальше луга пойменные и Ока крутой поворот делает.

- В какую сторону?

- Одесную нам повернуть придется.

- Вправо? Так погоня тогда угол срежет и к нам на перестрел подойдет...

- Срезать они нам ничего не должны, - донесся растерянный голос Мокши. - Да и подойти, дабы прицельно стрелы метать не смогут без опаски.

- Я про то говорил, что напрямую они пройдут к повороту... - начал объяснять полусотник и неожиданно спохватился. - А почему не смогут это сделать?

- Так перекат на той стороне... Если людишки за нами увязались местные, то знают об этом. Иным летом до середины реки дойти можно, не замочив исподней рубахи. Ты не сомневайся, Иван, я Ишею про все мели, что знал, рассказал заранее.

- Ага, только я про это не ведаю ничего. Ну да ладно, сам виноват, что не выспросил. А дальше Ока как себя ведет?

- Петляет сильно, стариц много. Иной раз и заплутать можно в тех заводях.

- Угу... А у ржавой речки той какова глубина? Погоня, что за нами следует, сунется ли в нее?

- Ой, не скажу точно, Иван, один раз всего лишь я ее рассматривал, но по виду и мы там веслами берега задевать будем. Да я вроде ужо сказывал про это?

- Сказывал, сказывал... Сейчас любая мелочь важной оказаться может. Эх, придется нам все-таки уходить вниз по Оке, сколько дней на этом потеряем... Кстати, вот и взгорок твой вдали показался, отсюда устье речушки увидим?

- Не должны, темновато еще, вон как небо тучками обложило, хотя... Тю! Вроде парус из устья ее выходит!

- Ни черта не вижу! Если так, то взяли нас в оборот... Ишей, передай кормовое весло и ко мне! - грохот сапог по дощатому настилу, набросанному на кницы, возвестил о приближении кормчего. - Что скажешь, пройдем мимо той лодьи?

- Не разгляжу ничего, Иван, - откликнулся тот, встав на самый край судна и опершись на носовую балку.

Микулка не выдержал и выполз из своего убежища, стараясь не мешать напряженно вглядывающимся вдаль ратникам. Посадив себе занозу на выщербленных досках обшивки, он тихо ругнулся, подполз на четвереньках к борту и выставил голову наружу.

- "Как же можно не видеть? Ослепли они, что ли?" - промелькнуло в голове у Микулки и он тут же стал озвучивать все это вслух, перемежая свое недовольство с описанием того, что происходило выше по течению. - Ветер им в корму, под парусом ходко идут к нам... Неужто не видите? Да вы что? Спускают парус, разворачиваются поперек стремнины... Кормой на берег выбросились, а с носа что-то в воду бросили, никак якорь.

Крепкие руки дернули юнгу на носовую палубу и поставили впереди всех. Буркнув Микулке в ухо, чтобы тот докладывал обо всех изменениях на вражеском судне, полусотник повернулся к кормчему.

- Сможешь провести нас мимо них, Ишей, коли все так, как малец говорит?

- Не знаю... - покачал головой тот. - Весь серпень жара стояла, вода низкая ныне. Хоть у нас осадка и поменьше, чем у той же ладьи будет, но все одно судно у нас не маленькое... Разве что разогнаться под парусом, да пройти краешком.

- Ветер почти в лицо...

- Так и парус у нас косой, будто на морском ушкуе... Попробую, но к стычке готовься. Может и гостей незваных на судне придется принимать.

- А назад повернуть?

- Все уже, Иван. Допрыгались, как ты говоришь иной раз. Или с нижними или с верхними схватиться придется.

- Минут пять у нас будет?

- Считай медленно до трех сотен и нагонят нас те людишки, что за кормой воду веслами пенят. - Ишей немного понизил голос. - Может на берег выброситься? Воев сохранишь...

- Можно и выброситься, нет в этом ничего зазорного, Ишей. Вои мне дороже тех задач, что перед нами сейчас стоят. Просто не хочу приучать их показывать свои пятки при каждом удобном случае... даже сильному противнику. Однако, похоже, что выход у нас только такой. Дай-ка мне еще полминутки, - Микулка бросил взгляд назад и увидел, как полусотник стал оглядывать верхушку мачты, через которую проходила от носа судна длинная и толстая перекладина, несущая косой парус. - Ты ведь зигзагом пойдешь на лодью, Ишей? И обходить их будешь ближе к середине реки, так? На последнем вираже парус по какому борту будет, чтобы на перекат не вылететь? Справа?

- Вдоль ветра он будет, в нашем случае смотреть будет в низовья Оки. Разгонимся и вывернем весло, дабы нос их лодьи обогнуть. Если за него не зацепимся, то нас опять на стремнину к берегу выбросит. Однако имей в виду, что от паруса в этом деле лишь небольшая помощь. Только гребцы и крепкое кормовое весло нас из ловушки этой вытащить смогут.

- Хм... А давай прикинемся, что на ветер вся надежда наша, а сами... сами эту хреновину, которую я обычно называю реей... - палец полусотника показал на возвышающуюся над судном перекладину, - срежем в один прекрасный момент, а? Для этого тебе придется идти, будто обойти их с берега хочешь. Перед ними резко вывернешь весло и уйдешь поворотом направо. А точно к этому развороту роняем парус. Палуба у нас примерно на том же уровне... Юнга, на сколько борта того судна над водой торчат?

- Да как у нас, может на ладонь ниже, - тут же крикнул Микулка, внутренне содрогнувшись от нервной дрожи. В его висках уже давно стучали молоточки, а сейчас даже пробила испарина и появилась откуда-то извне испуганная мысль. - "Как могут они спокойно рассуждать обо всем, когда еще совсем чуть-чуть и поток стрел обрушится на их головы? Надо что-то делать уже сейчас! Но что?"

- Тогда уроним эту рею вместе с парусом вниз и левым бортом пройдемся вдоль вражеского судна, - продолжил тем временем неторопливо рассуждать полусотник. - Я тебя уверяю Ишей, что такой слегой наших ворогов по палубе просто раскатает... Может и не на всей, но на носу точно! И тогда в гости нам никого ждать не придется!

- Так без паруса останемся! Догонят и всех порешат!

- А мы в эту речушку на веслах сразу повернем. Туда ведь как раз и шли! А на мель сядем, так ушкуй бросим и в леса уйдем!

- А что, может и получиться! Эту хреновину, как ты выражаешься, можно заклинить между носовой палубой и мачтой. А лучше к скамье привязать с правого борта, дабы все это просто в воду не свалилось... Ха! А как ты перекладину опустишь? Мы же захомутали ее прямо на мачту!

- Залезу наверх, как только правым бортом к ним встанем, парус меня как раз немного прикроет...

- В полном доспехе? Тут речь о мгновениях пойдет... Не успеешь, да и скинет тебя ушкуй с мачты как надоедливую муху.

- С чего бы это?

- С того, что в притирку с лодьей пойдем, может и в нос ей придется ударить! Потопнешь в одно мгновение в кольчуге, если на стремнину отбросит. Да и не нужна мне лишняя тяжесть на верхушке мачты! На лишнюю пядь отклонимся из-за этого, и все прахом пойдет. Вот если...

Микулка, озадаченный наступившей тишиной, отвел взгляд от приближающегося вражеского судна, на котором уже были различимы выстраивающиеся за щитами фигурки ратников, и обернулся назад. На него смотрели несколько пар глаз, тревожно оценивающих его щуплую фигурку. Ладони сразу вспотели.

- Да нет... - произнес полусотник. - Нельзя на пацана такое сваливать. Я полезу!

- Я смогу... - сипло процедил Микулка и вновь повторил уже гораздо громче. - Я смогу! Я как белка по деревьям лазаю! А уж нож мне не впервой держать! В зубах зажму и вмиг вкарабкаюсь!

Оценивающая троица переглянулась меж собой, и полусотник потянул из своих поясных ножен длинный блестящий нож с двусторонней заточкой.

- Возьми, он любой канат как масло режет, только потренируйся сначала на кошках.

- Ась? - не понял его Микулка.

- Найди ненужную веревку и попробуй отрезать ее конец, - полусотник тут же отвернулся и стал раздавать окружающим короткие, режущие слух команды. - Ишей, покажешь ему, что и как резать! Мокша, накинь веревку потолще от правого конца реи на скамейку и жди команды, чтобы притянуть ее петлей к борту! Ишей покажет как! И поскольку ты без брони, то в бой не лезешь и следишь за мальчонкой! Я его подсажу на мачту, а ты потом достаешь из воды в случае чего! Одинец, под носовую палубу забейся и не высовывайся оттуда! Всем! К бою!

Дальше Микулка только слышал краем уха, как полусотник менял некоторых гребцов, выводя лучших бойцов на палубы, и объяснял что-то тем щитоносцам, в задачу которых входила защита кормчего. Самого его взял в оборот Ишей, объясняя раз за разом, где лучше резать пеньковые канаты и как лучше спрыгнуть на сложенный у кормовой палубы запасной парус, чтобы не висеть у врага на самом виду. Наконец все приготовления были сделаны и ратники замерли по местам, наблюдая поверх щитов проявляющиеся очертания лодьи противника. Слышно было лишь тяжелое дыхание гребцов, разгоняющихся под мерный счет кормчего. Чтобы обеспечить их защиту, полусотнику пришлось пожертвовать скоростью и снять четверых человек с весел. Теперь гребла только дюжина, ровно половина из всех одоспешенных ратников. Несколько лучников, набросив тетивы, разминали пальцы, одеревеневшие за время гребли. Микулка попытался высунуть свои вихры над самым бортом, чтобы оценить, сколько времени еще осталось до стычки, но был сразу же пригнут вниз латной рукавицей полусотника.

- Не торопись, парень! От тебя теперь многое зависит, так что зазря не подставляйся, - ровный тон походного воеводы немного успокоил сильно бьющееся сердце юнги. - Геройствовать не надо. Просто помни, что это трудная работа, которую тебе необходимо сделать. Ни больше, ни меньше. Если попытаешься сотворить что-то лишнее или полезешь в свалку, то из-за этого могут пострадать другие, тебя спасая! Щиты держать!

Первые залпы противника рассеялись вокруг ушкуя нечастым плеском о воду. Лишь одна стрела навесом упала на палубу, треснув при соприкосновении с настилом. Полусотник потянулся за наконечником, легко выдернул его из сердцевины сучка, который поразила стрела, и задумчиво пощелкал по нему пальцем.

- Хоть ветер и в нашу сторону, но поторопились они, - донеслось до Микулки его бормотание. - Да и стрелы у них...

Спустя полминуты, в течение которых ушкуй сменил курс, и щиты были перенесены на другой борт, точность вражеских лучников возросла, и уже несколько оперений украшали палубные доски. Наконец над судном раздалась команда одного из десятников.

- Прицельная дальность!

Первая стрела ушла в небо, почти растворив свой дымный шлейф на пасмурном небе. Однако дело свое сделала и шесть составных боевых луков, доставшихся ветлужцам от буртасов, вскинулись вверх и выпустили первую порцию смерти в сторону противника. Потянулись мучительные секунды, перемежаемые щелканьем тетив и руганью Пельги, стоящего в прикрытии лучников.

- На полпальца вверх тот, кто слева стоит! Чабей, ты что ли, раззява? Вторую стрелу в щит положил! Бей по... - глухое бряцанье прилетевшего подарка, сломавшегося о его шлем, известило всех о том, что десятник на несколько секунд замолчит, переживая звон в ушах. Однако их мечтам не суждено было сбыться. - Выбивай того петуха, что на корме красуется! Залпом! Готовсь! Пли! Еще!

Пользуясь тем, что полусотник немного отвлекся, приняв на щит хлесткие удары, один их которых высунулся изнутри тонким жалом бронебойного наконечника, Микулка выставил свой глаз в щель между щитами. С кормы лодьи в темную окскую воду заваливался воин в богатых доспехах и щитом, полностью обитым железными полосами. В расшитый красный плащ, который он даже не пожелал скинуть перед неминуемой стычкой, вцепилось несколько рук, тщась втащить пробитое в двух местах тело обратно на судно. Застежка на плече оторвалась, и поверженный вой выскользнул через борт, оставив яркую накидку в руках своих соратников. Те потерянно попытались восстановить плотную стену щитов, разошедшуюся в двух местах прогалами от излишне резких движений, но не успели. Промахом на полную катушку воспользовались ветлужцы, вогнавшие сразу несколько стрел в образовавшийся полуметровый промежуток. Два лучника из десятка, маячивших за спинами вражеских щитоносцев, тут же исчезли из поля зрения, слегка ослабив смертоносный ливень, поливающий ушкуй частым дробным дождем.

До сих пор ветлужцев спасало лишь то, что больше половины стрел, сыпавшихся навесом на их судно, не обладали узким граненым наконечником, предназначенным для пробивания воинских доспехов. Микулка смог это разглядеть на дне ушкуя, куда его загнала затрещина полусотника, заметившего вылезшего из укрытия мальчишку. Обломки срезней валялись везде, в отличие от глубоко впившихся в дерево немногочисленных граненых стрел.

- "А ведь точно!" - обрадовался Микулка, вызвав перед глазами запечатленную в мозгу картинку вражеской лодьи. - "На многих татях кожаный доспех был с бляшками и только!"

Однако радость его была тут же испорчена покатившимся по сланям ратником, зажимающим торчащую из плеча стрелу с обломанным оперением. Пытаясь подняться, тот схватился за мачту, оставляя на ней кровавый след, и тихо сполз обратно, уронив голову на упавший тут же щит. Сглотнув подступивший комок, Микулка пополз к нему, но тут же остановился, поняв, что ничем сейчас ему не поможет. Да и не умеет он сам ничего, если уж на то пошло. Оглядевшись, юнга поискал глазами помощи и понял, что придется ждать полной развязки, прежде чем кто-то сможет освободиться и перевязать раненого. На выпавшего из строя ратника никто даже не оглянулся, ветлужцы лишь сдвинули ряды на носу судна. Именно в том месте выстроилась большая часть лучников, прикрываемая щитоносцами, так как только впереди не мешал обзору и стрельбе косой парус, перекладываемый время от времени кормчим.

- Прямой выстрел! Выбивай лучников! - яростный голос Пельги заставил Микулку вздрогнуть и откинуться назад, под защиту надежной бортовой обшивки. Недалеко от него с гортанным возгласом дернулся, но остался стоять ратник, прикрывавший кормчего. Донесся еще один невнятный крик боли с кормы, но опять никто не обратил на него внимания, занятые последними мгновениями перед стычкой.

Казалось, хлопки тетив еще больше зачастили. Юнга заворожено глядел за плавными движениями лучников. Вот один из них завел руку за правое плечо, нащупал оперение, дернул из колчана стрелу, наложил ее на кибить... Микулка лишь на мгновение моргнул, а стрела, сопровождаемая хлопком, уже унеслась в сторону врага. И опять перед глазами плавные движения лучника, быстрый натяг, крошечная задержка дыхания и... хлесткий звук лопнувших жил! Все, уже некогда натягивать новую тетиву на выгнувшийся наружу лук, взгляд назад и оружие летит в сторону Микулки. "Убери", - шепчут губы ратника, пока одна его рука тащит меч из ножен, а вторая плавно перекидывает щит из-за плеча на место. Тут же раздается предостерегающий хриплый крик кормчего о последнем развороте и Микулка успевает лишь закинуть лук под носовую палубу, а затем...

Затем полусотник рывком ставит его на ноги, прикрывая щитом от случайной стрелы, и вручает нож, воткнутый им пару минут назад в щель между досками. Ну, лезвие в зубы... Вперед! Резкий толчок под пятую точку возносит его чуть ли не на середину мачты, ноги сразу привычно зажимают гладкий ствол, а тело привычно вскидывается вверх, но... идиллию нарушает яростный предостерегающий крик о ранении Ишея и судорожная дрожь, волной прокатившаяся по всему ушкую. Очень хочется оглянуться вниз, на полусотника, но тот словно предугадывает желание и кричит вдогонку что-то неразборчивое, но явно подбадривающее.

- "Так, на месте!" - левая рука Микулки хватается за обрывок каната, свисающий с лопнувшей нащечины, давая простор правой для того, чтобы начать кромсать узлы, небрежно завязанные вокруг мачты. Однако лезвие просто рассекает их, проходя сквозь многочисленные веревки, словно через толщу воды. Остается лишь выпрямить ноги, чтобы пропустить падающую с другой стороны рею. - "Ох! И носовую растяжку порезал нечаянно! Ну и ляд с ней, все равно уже не нужна!"

После смачного удара реи о левый борт и треска проломившихся досок, мачта заходила ходуном, и Микулка еле успел вцепиться всеми конечностями в ее гладкую, отполированную парусами поверхность.

- "Ну, уж нет! Я отсюда не слезу и не просите!" - пальцы левой руки побелели, судорожно сжимая веревку, а правой покраснели, окрасившись кровью из глубокой царапины, оставленной чем-то на ладони. Однако она еще продолжала сжимать оружие, так ловко рассекшее все канаты. Микулка торопливо зажал нож зубами и ухватился за мачту обстоятельнее. - "Вот, лишь бы губы себе не разрезать до самых ушей! Теперь и осмотреться можно! Что там внизу?"

Внизу хрипел и ругался Мокша, пытаясь затянуть петлю на оконечности лавки, а рядом, прикрывая его щитом, который весь был утыкан светлыми оперениями стрел, возился полусотник, пытаясь одной рукой сдвинуть рею в нужном направлении.

- "И не подумаю слезать! Я им только мешаться буду!" - продолжил уговаривать себя Микулка и выглянул из-за мачты. До лодьи оставалось не более двух десятков шагов, вражеские лучники даже перестали стрелять и взялись за мечи, перебегая к остальным ратникам на носу судна явно не для того, чтобы приветствовать ушкуй радостными возгласами. А тот стремительно несся к судну противника навстречу, пытаясь обойти его справа. Однако по какой-то причине он метил немного не туда и должен был неминуемо зацепить нос вражеской лодьи. Весла на ушкуе втаскивались внутрь, а гребцы прикрывались щитами, не сходя пока со своих мест. Микулка оглянулся назад, на корму. Там Ишей пытался, навалившись грудью на рулевое весло, выпачканное кровью, выправить движение судна, хрипя, брызжа слюной и ругаясь на чем свет стоит, однако явно не успевал. Когда до противника дистанция сократилась наполовину, кормчий бросил это бесполезное дело и проорал, чтобы все держались, а потом начал обратный отсчет до момента столкновения. Однако одновременно с его возгласом по ушкую прокатилась команда полусотника.

- Берем лодью приступом! После столкновения лучники залпом по моей команде! Выбиваем тех, кто стоит на ногах! Остальным в этот момент пригнуться и выставить сулицы, а потом прыгать к ним и добивать лежащих!

- "Каких лежащих? О чем он? Их же там десятка два с половиной скопилось!" - только и успел подумать Микулка до слов кормчего, известившего о скором ударе. Сразу после них он еще сильнее вжался в мачту и стал ждать столкновения, вперившись взглядом в разворачивающееся действие. Однако сильного удара, который мог бы скинуть Микулку в реку, не последовало. Лишившись паруса и поддержки гребцов, ушкуй немного потерял свой былой разгон и лишь вскользь прошелся почти вдоль борта лодьи, с жутким скрипом дойдя своей средней частью до носа вражеского судна и протолкнув при этом его на несколько метров выше по течению. Однако не отсутствие движущих сил оказалось главным тормозом "речного коня". Его роль приняла на себя скинутая с мачты и уложенная поперек левого борта рея, ударившая в сгрудившуюся на носу толпу воев. Коснувшись своим дальним концом мачты лодьи, она спружинила и прошлась метлой по сплошной палубе вражеского судна, ломая ноги попавшим под ее удар ратникам. Завязнув в тесной стене переломанных костей и железа, рея сломалась, вывернув напоследок со страшным треском скамейку, за которую крепилась на ушкуе. Первые ряды противника были практически сметены с палубы в разные стороны. Разлетевшиеся тела сталкивали своих соседей в воду, где ратники в железных кольчугах практически сразу шли на дно, забиваясь течением под обшивку ушкуя, а обладатели кожаных доспехов с неистовым рвением били руками по воде, стремясь добраться до столь желанного и близкого берега.

- Залп! - команда полусотника прозвучала еще до того, как ушкуй окончательно остановился, застряв между лодьей и перекатом. Рея вызвала страшное опустошение в первых рядах противника, но оставшихся ратников еще оставалось достаточно, чтобы попытаться продержаться до прибытия подмоги. Однако оторопь, вызванная нелепой гибелью соратников, криками ужаса и боли, раздававшихся отовсюду, заставила врага действовать вразнобой. Небольшая часть стала отходить на спасительную корму лодьи, стараясь закрепиться там и ждать остальных поднимающихся по Оке воев. Однако другая группа с ревом кинулась на штурм ветлужского судна, прыгая через водный провал шириной до полутора-двух метров. Наиболее прыгучие попадали на корму, где их встречали всего лишь два ратника и кормчий, а остальные сыпались в центральную часть ушкуя, где отсутствовала палуба. На носовую часть, ощетинившуюся сулицами, не рискнул прыгать никто, да и проскочить туда было можно лишь через достаточно узкий нос лодьи.

Однако именно из-за этого оттуда смог без помех прозвучать слитный залп ветлужцев, выкосивший часть бросившегося на ушкуй врага. Острые каленые стрелы с шорохом вылетели из луков, сопровождаемые прощальными хлопками тетив, и впились в незащищенные щитами левые бока прыгающих ратников. Промахнуться по таким недалеким целям бывшие таежные охотники не имели права, а противостоять бронебойной стреле с такого расстояния кольчуга просто не могла, не говоря уже о простом кожаном доспехе. Четверо человек рухнули, не долетев до цели, а еще один не успел даже оттолкнуться. Однако пятеро успели приземлиться на дощатый настил ушкуя.

- Бить стрелами тех, кто из воды вылазит! Пельга и Кокша на помощь Ишею! Лучникам поддержать! Готовь сулицы для метания! - донесся яростный глас полусотника уже с палубы лодьи. Поймав на щит стрелу от одного вновь вооружившегося луком вражеского ратника, он подпустил злости в свои речи. - Этого мерзавца снять, забить ему каленого железа в глотку! - После чего пропустил рядом с собой выдвинувшуюся четверку ветлужцев, одновременно метнувших сулицы в выстроившиеся на корме лодьи остатки вражеской рати. За первыми метателями, сразу же ставшими на колено, последовала вторая четверка...

Звон железа прямо под ногами у Микулки отвлек его от вражеской лодьи. Из двоих бородатых чужеземцев, попавших на корму ушкуя, один уже корчился на палубе, зажимая горло, из которого хлестала мелкими струйками кровь ему на кольчужную рубашку, а второму успешно противостояли ратники, поставленные на защиту кормчего. Далеко от Ишея они не отдалялись, помня наказ полусотника не оставлять того ни на секунду. Поэтому, сознавая свою вину за его ранение, они встали перед кормчим стеной, чтобы не дать и шанса прорваться себе за спину огромному громиле, ловко размахивающему топором. Была ли у того цель пройти сквозь этот заслон или им уже овладела всепоглощающая ярость, но он раз за разом обрушивал свою секиру на щиты ветлужцев и отражал их удары, не оглядываясь себе за спину. А там дела шли неважно. Около мачты без сознания валялись Мокша и раненый ратник. Пельга пока бился на равных с двумя своими противниками, ужом вертясь между носовой палубой и мачтой. Остальным помочь он был явно не в силах, себя бы сохранить. А вот щуплого Кокшу более мощный ратник загнал в угол к кормовому настилу и уже почти дорубил его измочаленный щит. Микулка даже вскипел, оглянувшись на носовую палубу.

- "Где же подмога? А-а-а..." - четверо лучников уже перебрались на лодью, методично выцеливая выбирающихся из воды ратников и уже не обращали внимания на свои тылы, а пятый, оставленный в помощь на ушкуе, судорожно пытался дотянуться до упавшего лука, зажимая черенок ножа, торчащий у него в ноге. Микулка вернул свой взор на Кокшу. Тот уже из последних сил отбивался от однотонных, но методичных ударов противника, не пытаясь наносить ответные выпады. Юнге даже показалось, что черемис бросил в сторону умоляющий взгляд о помощи, но ни одного возгласа так и не донеслось из его уст.

- "Да что это деется-то, а?" - в голове у Микулки молнией пронеслась мысль о том, что когда Кокшу убьют, тот уже не сможет бросать ему в спину презрительных, уничижительных взглядов. Да и остальные спустя некоторое время затихнут и забудут все его прегрешения. Вот тогда-то он сможет начать все заново, не заботясь о том, что ему каждый раз будут ими пенять. Потешив себя этими замыслами и успокоившись, Микулка оперся босыми ногами на округлый ствол мачты, повиснув руками на веревке, зажал посильнее нож зубами и прыгнул как можно ближе к корме ушкуя, оттолкнувшись изо всех сил. В ту самую точку, где в этот момент доживал последние секунды жизни ненавистный Кокша. Развернувшись в воздухе подобно дикой рыси, с которой он сталкивался в детстве не раз, и чью хищную грацию опасались в их селении даже самые опытные охотники, Микулка раскинул руки и попытался поймать ветер...

Десять сороков - 400 шкурок.

Вага - приток Сев.Двины, рядом с Сухоной.

Послух - в древнерусском судебном праве свидетель, который говорил о том, что слышал о деле.

Ряд - договор

Иваново ста - купцы золотой сотни Новгорода, делающие вклад в казну церкви Ивана Предтечи на Опоках (устройство Иванского купечества завершилось грамотой Всеволода Мстиславовича от 1130г.)

Скорлат - сорт дорогого сукна.

Водмол - грубое немецкое сукно.

Локоть - штука полотна по длине была обычно не меньше 50 локтей.

Готланд - остров в Балтийском море.

Вклад в Ивановское общество - составлял 50 серебряных гривен (~200 гривен кун).

Стреха - старинное название перекладины, поддерживающей кровлю избы.

Днесь - теперь, сегодня.

Однорядка - верхняя широкая, долгополая до щиколотки одежда, без воротника, с длинными рукавами, под которыми делались прорехи для рук, играла роль плаща. Её носили осенью и в ненастную погоду, в рукава и внакидку.

Епанча (др.-русск. япончица) - широкий, безрукавный, круглый плащ с капюшоном. Епанчу носили во время дождя. Изготавливали из сукна или войлока и пропитывали олифой.

Умбон - железная серединная бляха щита, служившая для защиты руки воина.

Венец - край щита, обычно окованный.

Засечный -- удар рубящей кромкой оружия, наносимый сверху вниз.

Подплужный отножной удар -- диагональный удар снизу.

поряд, ряд - договор.

светец - подставка для лучины.

Пяти?на -- единица (одна из пяти) территориального деления Новгородской земли до XVIII века.

Кадь - мера объема, для ржи вес составляет примерно 230 кг.

Коробь - в кади 4 коробьи или старых четверти.

Русское - Черное море.

Сурожское - Азовское море.

Белая Вежа - крепость Саркел на Дону, построенная еще хазарами.

Посконная рубаха - рубаха из конопли.

Насад - небольшая лодья, для увеличения вместимости которой к долбленому из целого дерева корпусу по бокам наращивались (насаживались) борта из досок. Суда с дощатой обшивкой внахлест называли набойнами, суда с обшивкой вгладь - насадами. Суда же, собранные полностью из досок, назывались дощаниками (досчаниками).

Итиль - Волга.

Мыто - провозная пошлина.

Инязор - эрзянский великий князь.

Побережное - пошлина с пристававших судов и лодок.

Вере Чипаз (Инешкипаз) - бог солнца, творец Света и Мира (эрз.)

Ведява -- эрзянская языческая богиня, обитавшая, по верованиям древних, в ручьях и речках.

Чапан - верхний кафтан, который также шился из сукна, с прямой спинкой и большим запахом на левую или правую сторону, длинными рукавами и воротником шалью. Его одевали в дорогу поверх другой одежды и обычно подпоясывали широким кушаком.

Обран Ош - Абрамов городок (эрз.)

Панок - выборный эрзянский голова.

Джуннэ-Кала - булгарское название Абрамова (Ибрагимова) городка на месте Нижнего Новгорода.

Джир - Ростов, Балын - Суздаль, Кисан - Рязань, Кан - Муром (булг.)

Учель - Казань, она же Ошель, Газан или Комола (марийск.), основанная в 1103 году на месте существовавшего поселения Биш-Балтавар.

под 1151 г. Ипатьевская летопись помещает рассказ о речном сражении на Днепре между князем Юрием Долгоруким и Изяславом Мстиславичем, князем киевским. В этом сражении на стороне киевлян действовали суда нового типа.

"Бе бо исхитрил Изяслав лодьи дивно: беша бо в них гребци невидимо, токмо весла видити, а человек бяшеть не видити; бяхуть бо лодьи покрыты досками, и борци стояще горе в бронях и стреляюще, а кормьника два беста, един на носе, а другый на корме, аможе хотяхуть, тамо поидяхуть, не обращаюше лодий". "Лодьи" Изяслава Мстиславича были устроены так, что гребцы были укрыты дощатой палубой, которая одноґвременно служила помостом для облеченных в броню и обстреливающих неприятеля воинов. "Лодьи" имели по два руля-весла, одно на корме, и одно на носу, что давало им возможность, не поворачиваясь, идти по желанию и передним и задним ходом. Это было первое собственно военное русское судно.

Однодеревка - челнок, маленькая лодка, выдолбленная из дерева.

Ульчиец - славянин, русский (булг.).

Джирская дань - дань, которую Русь платила Волжской Булгарии за переуступку ростовских земель.

Ака-Идель - Ока (булг.)

Ак дингез - Белое море (булг.)

Садум - скандинавский полуостров (булг.)

Альман - Германия (булг.)

Галиджийцы - новгородцы (булг.)

Артанский путь - путь в Артан (Прибалтику) через Вятку вдоль Моломы к Устюгу (Гледену), еще не существующему.

Чуманский путь - путь в Артан через верховья Чепцы и Камы к Печоре.

Батлик - Ветлуга (булг.)

Кара - Идель - Волга от истока до устья Камы (булг.)

Бохмит (Бохмич) - Магомет (древне-русск.)

Курсыбай - профессиональное войско булгар, набранное в самом начале из добровольцев мусульман (булг.)

Хорысданский путь - путь из Волжской Булгарии в Сурож (Судак) через Путивль (Хорысдан) (булг.)

Диван - царская канцелярия, правительство (булг.)

Сардар - командующий (булг.)

Шир - Дон (булг.)

Сувар-иль - провинция Сувар (булг.)

Саксин - большой торговый город, находившийся в устье Волги.

Тьма - 10 тысяч (по легенде было 11 тысяч и 11 сыновей Айюбая).

Дима-Тархан - Тмуторокань (булг.)

Игенчей - крестьянин (булг.)

Святополк Изяславич - великий киевский князь (1093-1113 гг.)

Стило - металлическая палочка, использовавшаяся для письма.

Антиминс - в православии плат с зашитыми частицами мощей христианских святых и надписанием епископа.

Апсида - выступ здания, полукруглый, гранёный или прямоугольный в плане, перекрытый полукуполом или сомкнутым полусводом.

Притвор (нартекс) - составляет самую западную часть храма и обыкновенно отделяется от средней части храма глухой стеной. В древности в притворе устраивалась купель для крещения.

Детинец - одно из названий внутренней городской крепости (слово "кремль" появляется только в XIII-XIV вв.)

Отроки - принадлежат, как и детские, к младшей дружине, лично зависимые воины. Иногда могут являться вооруженными слугами бояр (после XIII-XIV вв. их именем называли вооруженных холопов).

Детские - воины, служащие в гарнизоне города - детинца.

Мечник - в грамотах "детские" часто упоминаются, как судебные исполнители. Мечники выполняли при них функции помощников, охранников и, соответственно, получали меньшую плату.

Гридни - "гридити" - стоять на военной службе, служить в войске. Понятие "гридни" включает в себя все

множество детских, мечников, отроков, кметей и прочих профессиональных воинов.

Бдети - бодрствовать, не спать.

Гавран - ворон.

Выя - шея.

Суздальское ополье - простирается примерно на 30 км с юга на север и на 70 км с запада на восток.

Оно простиралось по р. Клязьме, с его равнинной, сравнительно малолесистой местностью и плодородной почвой. Ростов и Суздаль, богатые древнерусские города Северо-Восточной Руси, своим ростом и значением обязаны именно плодородным опольям, в центре которых они были расположены.

Древодел - плотник.

Тесляр - столяр (от глагола "тесать").

Тиун - в Киевской Руси название княжеского или боярского чиновника, управителя, распорядителя имуществом.

Сопельник, плясец, игрец - так называли скоморохов в Киевской Руси.

Сопели - духовой инструмент типа флейты или рожка.

Варганы - самозвучащие железные подковообразные инструменты.

Гудок - струнный смычковый безгрифовый музыкальный инструмент.

Реза - проценты при займе денег (серебра). При займе, например, хлеба взятое возвращалось с надбавкой в виде "присопа" (присыпки).

Эгра - эгыр `уголь' (удм.)

Одесную - справа.

Перестрел - мера расстояния, равная полету стрелы.

Перекат - мелководный участок русла реки.

Кница - угольник для жесткого соединения элементов набора корпуса судна, примыкающих друг к другу под углом.

Серпень - август.

Морской ушкуй - в отличие от речного имел плоскую палубу только на носу и корме. Чаще всего морские суда имели косой парус, который позволял кораблю идти против ветра. На практике это выглядит следующим образом: корабль движется вперед зигзагом, подставляя встречному ветру то один, то другой борт.

Слань - настил из досок в трюме судна.

Кибить - деревянная основа лука в Древней Руси.

Архипов Андрей Михайлович: другие произведения.

Ветлужцы (Волжане 2)